Сергей Шаповалов
Русский город Севастополь. Книга третья

Новый год

– Кречен! Кречен! Хватит дрыхнуть, – тряс Павла за плечо Константинов.

Павел вскочил с кровати.

– Штурм? Где Самылин? – встревожился он. Бросил взгляд в окно – непроглядная ночь.

– Нет, не штурм. Просто – вставайте, – требовал Константинов. Лицо довольное. Ухмылка от уха до уха. От него исходил аромат хорошего вина.

– Что случилось? – не мог понять Павел, втискивая ноги в сапоги.

– Случился Новый год, дорогой мой. Немедля спускайтесь в ресторан.

В зале было полно офицеров. Горело множество свечей. Все шумели. Раздавались взрывы смеха. Играл рояль, и звякали бокалы. В дверях ресторана их остановил юнкер с ватной бородой и в смешной меховой шапке.

– Господа, сдайте часы. Приказ Деда Мороза! Не бойтесь, после праздника всем вернём.

– Зачем? – не понял Павел.

– А чтобы вы не глазели на циферблат через каждую минуту, – объяснил юнкер.

Ярко пылал камин. В ресторане тепло и уютно. Огромный самовар стоял на круглом столе. Вокруг самовара в тарелочках всевозможные закуски. По потолку развешаны бумажные флажки, снежинки. Действительно – атмосфера новогоднего праздника. Ёлки не хватало.

– Господа, вам чаю или водки? – предложил юнкер, дежуривший у самовара.

– Начнём с чая, – решил Константинов. Спросил: – А где же ёлка?

– Экий вы маленький, ёлочку вам подавай, – засмеялись вокруг. – Где же тут её взять? На дрова порубили все ёлки.

Взяв по стакану, сели за длинный стол в общую компанию. Все по кругу рассказывали какую-нибудь забавную историю, случившуюся с ним в Новогоднюю ночь. После очередного рассказа сосед рассказчика должен был отгадать: правда это или вымысел. Если не угадал, то должен был встать и исполнить куплет или продекламировать стих. А коль угадал, фант должен был исполнить сам рассказчик.

За окнами иногда взрывалась бомба, и тогда от вспышки было видно, как на улице валит снег. После каждого близкого взрыва, все дружно восклицали: «Пропади ты пропадом!»

– Господа, очень странно встречать праздник без женского общества, – пожаловался кто-то.

– Увы, мой дорогой, – ответили ему. – На эту ночь ваша подружка – бутылка.

Все вокруг засмеялись. Вдруг двери распахнулись. Торжественно вошёл юнкер с ватной бородой, а за ним два солдата с подносами, на которых теснились бокалы с шампанским.

– С Новым годом, господа! – громко объявил юнкер. – С новым счастьем!

Все разобрали бокалы и прокричали Ура! Появились песенники и тут же грянули гимн:

С Новым годом, Белый царь,

С Новым годом, Государь!

– На победу нам и на погибель врагам! – Громко воскликнул Константинов, и все грянули протяжное «Ура!»

Лишь только осушили бокалы, как на бастионах всё загрохотало. Офицеры выбежали на улицу. Шёл густой снег. Канонада гремела, словно днём, озаряю линию от третьего до пятого бастиона. Бомбы кометами летели в одну и в другую сторону.

– Вот, вам и салют! – усмехнулся Павел.

– Ура государю нашему императору, Николаю Павловичу! – закричал Константинов, и все под грохот артиллерийской перестрелки затянули «Многая Лета».

Гимн закончили, и тут же канонада стихла. Внизу на бульваре грянул оркестр. Офицеры, не сговариваясь, ринулись на музыку. Навстречу с залихватской песней шёл батальон Волынского полка. Вёл солдат капитан на гнедой казацкой лошади. Впереди песенники громко оглашали ночную улицу:

Взвейтесь, соколы, орлами,

Полно горе горевать!

– Кто там шумел? – спросили офицеры у капитана.

– Так, мы и шумели, – ответил тот. – Надоели, черти! Новый год, а они всё бомбами швыряются. Вот мы им пушки и заклепали. Разве не слышите, как тихо? С праздником вас, господа!

Вылазка

Павел осматривал мины, когда его нашёл ефрейтор Козлов.

– Ваше благородие, дозвольте на вылазку? – попросил он.

– На какую?

– Лейтенант Бирюлёв охотников набирает. С нашего бастиона двинут на французские траншеи, – объяснял Козлов, а у самого глаза так и горели от нетерпения.

– Чего это ты так рвёшься на вылазку? – удивился Павел.

– Так, то же – лейтенант Бирюлёв – гроза французов. У него, что не вылазка – всё с разгромом.

– Надо же! Я тоже хочу! – решил Павел.

Они с Козловым нашли Бирюлёва на левом фасе бастиона. Он беседовал с офицерами, собравшимися вокруг. Бирюлёв был молод, красив. Говорил горячо, отрывисто. Ему едва исполнилось двадцать шесть. Ходил в солдатской шинели, подвёртывая спереди полы к поясу.

– Нахимов нынче позвал меня к себе, – объяснял лейтенант. – Предложил вылазку сделать.

– Мы с вами! Возьмите нас, – тут же оживились офицеры.

– Всех взять не смогу, – возразил Бирюлёв. – Кто-то с бастиона должен нас прикрыть. Но у меня возникли опасение, что нам месяц помешает. Глядите, какой яркий, – указал Бирюлёв на светящийся рог, показавшийся из-за гор. – Весь день снег шёл, а под вечер – на тебе – на небе ни облачка, и этот, рогатый объявился.

– Бросьте вы, Николай Алексеевич, – упрашивали его офицеры. – Может тучки найдут. Час назад пасмурно было.

– Было, то оно, было, а сейчас, глядите, как распогодилось, – недовольно качал головой Бирюлёв. – Ладно, Бог милостив, – махнул он рукой. – К десяти вечера собираем отряд.

Ровно к десяти триста пятьдесят охотников стояли во рву четвёртого бастиона, готовые идти на вылазку. Но, как назло месяц на небе весело отливал серебром, будто насмехался. На белом снегу можно было различить каждый кустик, каждый бугорок. Даже пластуны в секретах старались зря не высовываться.

– Ждём! – сделал вывод Бирюлёв.

Офицеры отправились в землянку. Пили чай, курили. После Бирюлёв подробно объяснил, куда направлена вылазка. Где, кто обязан находиться. Как должны идти нападающие шеренги, чтобы друг на друга не напирать и своих не переколоть.

– Поручик Токарев, – обратился он к высокому, крепкому пехотному офицеру. – Коль увидите, что я упал, пресечь всякую панику и принять командование.

– Будет исполнено! – кивнул тот.

– Назначьте себе заместителя. Мало ли что, – потребовал Бирюлёв.

– Прапорщик Семченко, – указал тот на молодого офицера. – Он в подобных вылазках бывал. Сдюжит.

– Хорошо. Поручик Константинов, за вами левый фланг, поручик Каверин – вы на правом. Поручик Кречен, вы с сапёрами прямо за мной. – Он взглянул на часы. – Полночь уже, господа. Что там у нас с рогатым?

В землянке появился фельдфебель.

– Светит, проклятый! – доложил он. – И – ни облачка.

– Ну, что ты будешь делать! – с досадой воскликнул Бирюлёв. Обратился к офицерам: – Опасно идти, вот так, открыто. Придётся ещё подождать.

Павел присел на дощатые узкие нары, прислонился к холодной земляной стенке и тут же задремал. Его растолкал Константинов. Из блиндажа все уже вышли.

– Пора, – сказал Константинов.

Месяц всё ещё светил, но тучи наплывали с моря, постепенно затягивая небо.

– Далее отлагать некогда, – решил Бирюлёв. – Нам предстоит около двух вёрст прошагать, в траншеях поработать штыками, да обратно вернуться до рассвета. Начинаем!

Охотники вышли за бастион, преодолели завалы. Построились в поле.

– Фронт не нарушать! Идти локоть к локтю, – строго приказал Бирюлёв. – Фуражки долой!

Все сняли шапки, прочитали кратко молитву, перекрестились.

– С богом! За мной!

Шли тихо. Ноги утопали в мокром снегу чуть ли не по колено. С английской траншеи раздался выстрел. Кто-то в цепи ойкнул и упал. Но все продолжали идти. Над вражеской позицией взвилась в небо красная ракета.

– Заметили всё же, – прорычал ефрейтор Козлов, идущий рядом с Павлом. – Тревогу подняли.

– Прибавить шаг! – прозвучала команда по цепи.

– Ваше благородие! Ваше благородие!

Бирюлёва догнал унтер офицер.

– Тихо! – приказал ему лейтенант. – Вы откуда?

– Адмирал Нахимов послал. Велел передать, что вас заметили. Павел Степанович предлагает воротиться.

– Сам вижу, что заметили. – Бирюлёв подумал, ответил: – Передай Нахимову: у нас пока всё идёт хорошо. А воротить я молодцов не могу. Видишь сам – в бой рвутся. Верно я говорю? – обернулся он к солдатом.

– Так точно, ваше благородие, – тихо, но дружно ответили солдаты.

Отряд поравнялся с возвышенностью, именуемой «Сахарная голова». Под её прикрытием подкрались к французским позициям. Впереди горнисты играли тревогу. Перекликались часовые. Стрелки били куда попало. Но пули пролетали высоко над головой и шмякались в снег где-то позади отряда.

– Шаг шире! – раздалось по цепи.

Вдруг перестрелка стихла. Наступила тишина. Только слышно, как снег скрипит под сапогами. Французы затаились. Охотники Бирюлёва подошли к склону. Остановились. Шагах в пятидесяти впереди темнела полоса вражеских окопов. Сняли фуражки. Перекрестились. Вновь надели. Взяли ружья на руку. Всё делали дружно, будто подчиняясь единой команде. Двинулась вверх, выставив штыки.

– Кто идёт? – окликнул часовой по-французски.

В ответ – молчание.

– Кто идёт? – крикнул громче часовой.

– Русские! – ответил Бирюлёва. – В штыки!

«Урррааа!» – взорвалась тишина.

Павел вместе со всеми взлетел к траншее, прыгнул, свалив какого-то француза. Козлов рядом орудовал штыком. Траншею очистили вмиг. Вдруг справа бабахнуло. Несколько человек свалилось замертво.

– Кречен! Батарея у вас с фланга! – крикнул ему Бирюлёв.

Павел бросился к батарее, увлекая за собой свой отряд сапёров. Французы пытались перезарядить две небольшие горные пушки. Артиллеристов тут же перебили. Стрелки разбежались. В запальные отверстия пушек вбили ерши, а кокоры с зарядами распороли штыками, снаряды повыкидывали за вал.

Накинулись на мортирную батарею, что не давала покоя сегодня днём. Выгнали штыками охранение, загвоздили пушки и сбросили с лафетов.

Поступил приказ отходить. Солдаты спустились с пригорка, захватив раненых и брошенные французские ружья. Вдруг Бирюлёв остановил отряд.

– Странная тишина, – сказал он. И вправду, опять кругом всё затихло. – Никак, замышляют что-то. Всем быть настороже!

Невесть откуда появился пластун. Весь в снегу.

– Как ты здесь оказался? – удивился Бирюлёв.

– Лёжка у меня недалеча, у хранцузов под самым носом. Да не в том дело, ваше благородие, – сказал он. – Обходят вас.

– Где?

– Так, вон, с горы спускаются.

– Много их?

– Сотня, мож более, – пожал плечами пластун.

– Тихо! За мной! – приказал Бирюлев.

Вскоре охотники оказался на склоне «Сахарной головы». Отряд французов, ничего не подозревая, крался внизу, надеясь зайти в тыл и отрезать охотникам путь к отступлению. На их головы обрушились русские солдаты. Половину тут же перебили, остальные бросали ружья и сдавались в плен.

Стали отходить. Вдруг Павла нагнал Козлов.

– Ваше благородие, кажись в траншее кого-то из наших оставили. Слышал, ругались по-русски.

Павел бросился к Бирюлёву. Что делать?

– Выручать! – коротко ответил он и громко приказал: – Налево, кру-гом! Строиться повзводно! Ружье на руку! Вперёд марш!

В траншее задержалось несколько матросов. Их окружили французы и пытались обезоружить. Но матросы ни в какую не хотели сдаваться. Их бы прибили, но в это время в траншею влетели охотники Бирюлёва, и бой закипел по-новому. Французы бежали. Со стороны Сапун-горы послышался бой барабанов. К противнику из лагеря спешила подмога.

Шли обратно быстро, без шума. Французы преследовали. Несколько раз пришлось развернуться и отгонять преследователей штыками. Вскоре с бастионов загрохотали пушки, прикрывая отряд. Адмирал Нахимов с нетерпением и тревогой ждал доклада, стоя на банкете в полный рост.

– Ох и добавил ты мне седины! – упрекнул он лейтенанта Бирюлёва. Но потом, горячо пожал руку. – Молодец!

Штурм Евпатории

Князь Меньшиков с адъютантом Панаевым объезжали резервную линию на высотах за Севастополем. Вечер выдался хмурый и морозный. Иногда начинал моросить ледяной дождь. Копыта коней скользили на каменистой, обледенелой дороге. Шинели на плечах покрылась корочкой льда.

– Пушки надо замаскировать, – давал указания Меньшиков, проезжая мимо двух орудий, стоявших открыто на склоне. – Ниже необходимо оборудовать ложемент для стрелков. А почему костёр горит на посту?

– Часовые греются.

– Так, почему часовые без полушубков?

– Не подвезли ещё. Разрешили греться возле костров, – объяснил адъютант Панаев.

– Кто разрешил? С ума сошли? Противнику все наши посты видны, – возмущался Меньшиков. – Никаких костров. Пусть по две шинели надевают.

Кругом виднелись норы землянок. Рота солдат ужинала, сидя прямо на земле. Ружья стояли в козлах. Дневальный хотел подать команду к построению, но Меньшиков жестом остановил его. Солдаты продолжили ужин.

– Что они такое едят? – удивился Меньшиков. – Кофе, что ли? Почему ложками? А жуют что, зёрна? Ничего не понимаю. Потрудитесь, пожалуйста, разузнать, что у них в котелках? – приказал он адъютанту Панаеву.

Панаев слез с коня, подошёл к солдатам. Поприветствовал их, попросил дать отведать кофе. Ему протянули котелок с бурой жижей. Панаев попробовал, поблагодарил и вернулся к князю. На ходу отплёвывался и вытирал губы платком.

– Они едят тюрю из сухарей, – доложил он.

– Из одних сухарей? Без мяса?

– Больше им ничего не выдавали. Последний подвоз довольствия был две недели назад.

– А почему вода тёмная?

– В последнюю приёмку прислали гнилые сухари, так солдаты их на углях прокаливают, а потом варят с солью.

– Это, случаем, не те сухари, которые в Южной армии забраковали?

– Они самые.

– Хорош Горчаков, ловко он мне гнильё сбагрил.

– Может не Горчаков вовсе, а его интендантство? – несмело поправил Панаев.

– Он, не он! Теперь-то какая разница? Чем мне армию кормить?

Подъехали к штабу генерала Горчакова. Бревенчатая изба под соломенной крышей с крохотными окошками.

– Пётр Дмитриевич, – обратился Меньшиков к Горчакову, слезая с коня. – Вы видели, что ваш брат прислал нам?

– Вы что имеете в виду?

– Гнилье под видом сухарей.

– Но, Александр Сергеевич, дорога сюда не из лёгких, – развёл руками Горчаков. – Дожди чуть ли не каждый день. Промежуточных магазинов у нас нет. Пока добрались до нас эти сухари – подгнили немного. Что делать?

– Немного? – негодовал Меньшиков.

– Транспорта мало, – пытался защитить брата Горчаков. – В этом-то вопросе Михаил Дмитриевич никак не виноват. Весь транспорт задействован на доставку пороха и снарядов. До сухарей ли тут?

– Хорошее оправдание, – иронически заметил Меньшиков, заходя в избу. Увидел генерала Липранди, обратился к нему: – Павел Петрович, ну хоть вы научите, как целую армию гнилыми сухарями накормить? Вы человек бывалый, практичный.

– Видел я эти сухари, – хмуро ответил Липранди. – Что теперь сделаешь? Съедят. Очень прошу: вы, только, шум не поднимайте. Другой еды нет. На нет и суда нет.

– Да как с этого сыт будешь? – не понимал Меньшиков. – Какие же из них вояки, коль на одних гнилых сухарях да на воде сидят?

– Солдаты не жалуются. Знают, скольких трудов стоило хоть эти гнилушки привести. Не надо показывать, что вы их жалеете. Солдаты не любят этого.

– Вот как, – немного успокоился Меньшиков. – Но делать что-то ведь надо. Ну, неделю они эти сухари будут есть, ну – две…. А потом начнут с голодухи пухнуть.

– Хорошо бы денег раздобыть, да в роты выдать, – посоветовал Липранди. – А там они сами у маркитантов купят все, что им понадобится. А чем больше солдата голод одолевает, тем он злее становится. Нам того и нужно.

– Думаете, лучше драться будет? – усомнился главнокомандующий.

– Лучше! – поддержал Горчаков. – Вот, только пороху бы нам, да новых ружей.

– В самое больное место бьёте: деньги, порох, ружья…. – Меньшиков порылся в кармане шинели, достал платок, нервно вытер лицо. – Денег отпускается достаточно, только где они? Ворует вся эта интендантская сволочь. А что я могу поделать? Как проследить? Каждого интенданта за руку не поймаешь.

– Но порох! Неужели военный министр не знает, каково наше положение? – не понимал генерал Липранди.

– Вы о князе Долгоруком? – Меньшиков криво усмехнулся. – Военный министр имеет к пороху тройное отношение: он пороху не нюхал, пороху не изобретал и пороху к нам не посылал. И вообще, не до нас министру. Петербург в ожидании весенней навигации. Адмирала Нейпира сместили за неудачно проведённую прошлогоднюю компанию. Крутился возле Кронштадта, да так и не сунулся. Разнёс Бомарзунд никому не нужный. Аландские острова передали шведам, но те не хотят их вновь занимать. Над адмиралом Нейпиром все теперь насмехаются, мол, обещал в Петербурге пир закатить, а сам ушёл несолоно хлебавши. Парламент требует тщательного расследования его неудачной экспедиции. В то время Англия готовит новый поход в Балтийское море. На этот раз экспедицию возглавит сэр Ричард Дандас. Герой битвы при Чуэнпи. Если Англия заставит весной Австрию с Пруссией вступить в войну, а следом и Швецию …., – какой к черту Севастополь? Столицу надо будет спасать.

– Что ж, будем стоять, – сказал на это Липранди.

– И не просто стоять, – поддержал Меньшиков. – Государь от меня требуют не только обороняться, но предпринять штурм Евпатории.

– Но зачем нам Евпатория? – удивился Горчаков. – В данной ситуации она не имеет никакого стратегического значения. Сейчас в городе нет складов. Магазины почти пусты. Всё напрямую отправляют в Балаклаву или в Камышовую бухту.

– Вы мне это говорите? – усмехнулся Меньшиков. – Я прекрасно понимаю положение дел. Но в Петербурге думают иначе. Каково ваше мнение, Павел Петрович? – спросил Меньшиков у Липранди. – Какое будет наше преимущество, коль возьмём Евпаторию?

– Лишим противника одной из баз, – ответил Липранди. – Но, думаю, для них потеря Евпатории не столь большой проигрыш в стратегическом плане. Трудности возникнут потом у нас, когда закрепимся в городе. Евпатория стоит на берегу, открытая с моря. Корабельная артиллерия не оставит камня на камне, а нам негде будет даже батареи развернуть.

– Но, видите ли, в чем дело, господа, – сказал Меньшиков. – Поступили сведения, что со дня на день с Дунайского фронта в Евпаторию перебрасывают Омер-пашу. А вместе с ним три дивизии, с двумя эскадронами и двумя батареями. Как только Омер-паша высадится, так сразу возникнет угроза прорыва турок к Перекопу.

– Рискованное дело для Омер-паши, – заметил Липранди. – Ему предстоит сто сорок вёрст пройти с боями по голой степи. Туркам надо иметь огромный обоз. А большой обоз будет сильно сдерживать передвижение армии. Либо необходимы надёжные пути снабжения. Но наши казаки этого не позволят.

– Согласен с вами, генерал, – кивнул Меньшиков. – Но военный министр убеждает царя в обратном. Якобы турки любой ценой готовятся отрезать нашу армию от материка. Поэтому от меня требуют захвата Евпатории. С минуты на минуту должен прибыть генерал Врангель, который нынче следит за Евпаторией. Он нам поведает положение дел.

Как и говорил Меньшиков, вскоре прискакал генерал Врангель командующий Евпаторийским корпусом. Высокий, худой. Голова седая. Седые бакенбарды переходили в такие же густые седые усы.

– Карл Егорович, государь от меня требует совершить попытку захвата Евпатории, – объявил ему Меньшиков.

– Считаю долгом донести вашей светлости, – сказал генерал Врангель неуверенно. – Я не смею отвечать за успех и за последствия этого предприятия.

– Вот как? И почему же? – холодно взглянул на седого генерала Меньшиков.

– Считаю вам доложить, что город хорошо укреплён. Гарнизон вместе с прибывающими войсками Омер-паши превысит по численности мой отряд. Любой тактик вам подтвердит, что штурмующие должны превосходить обороняющихся, а не наоборот. Если не сможем достичь успеха, войска будут расстроены и деморализованы, в то время неприятель, ободрённый нашей неудачей, может выйти из Евпатории в больших силах и двинуться на наши сообщения по Симферопольской дороге. Чтобы начать штурм, я должен быть уверен в успехе. А в случае неудачи, опираться на надёжный резерв.

– И как бы вы поступили на моём месте? – спросил Меньшиков.

– Запер противника в городе и не давал ему свободы действий.

– Согласен с вами, – подумав, сказал князь. – Запереть и держать в бездействии более тридцати тысяч – был бы лучший выход в стратегическом плане, и вполне нам по силам.…. Но, – он развёл руками, – государь требует штурма.

***

Павла вызвали в штаб на Северную сторону. Главная квартира разместилась в каменном одноэтажном доме на берегу бухты между Куриной и Панеотовой балками. В бараке рядом со штабом находилась типография, а за нею писарская кухня. За кухней госпитальный барак, белый длинный. У берега на склоне лепились землянки. Раньше здесь жили с семьями бедные горожане. Нынче они вынуждены покинуть город. В их землянки вселились штабные офицеры.

Павел решил заглянуть в одну из землянок к знакомому штабисту. Его нора ютилась у самого обрыва. Берег крутой. Справа и слева – такие же норы, вросшие в откос, больше похожие на деревенские погреба, – одни островерхие крыши торчали над землёй. Проходы между крышами напоминали улицы. Кругом натянуты верёвки, на которых сушилось бельё. По пути Павлу попалась землянка с провалившейся крышей. Казаки из неё устроили ясли с сеном. Рядом стояли кони и задумчиво жевали. Поселение заканчивалось почти у воды. На той стороне бухты были видны пологие горы, изрытые жёлтыми полосками траншей и валов.

Павел нашёл нужную землянку, отворил дверцу, грубо сколоченную из необструганных досок, на скрипучих петлях. В землянке имелось две комнаты. В первой, похожей на сени, были свалены седла, какие-то мешки. Прямо на земляном полу лежала постель денщика из тонкого тюфяка, набитого соломой. Дверь в офицерскую комнату заменяла занавесь из мешковины. Вторая комната более просторная. В ней разместились два офицера. У одного железная кровать, у другого топчан из досок, укрытый толстым, грубым сукном. Половину комнаты занимала печь, кое-как сложенная из старого кирпича на глине. К печи прислонены два походных бездонных чемодана. Чемоданы стояли открытыми.

Павел поздоровался со знакомым офицером, спросил, почему чемоданы нараспашку?

– Потому, как надо постоянно из них что-нибудь доставать или укладывать обратно, – объяснил ему знакомый. – Тут же у нас ни шкафа, ни тумбочек.

Единственное крошечное окошко располагалось под самым потолком, наполовину заклеенное кусками газет. Свет едва пробивался. Под окошком столик. На столике стояла тарелка, а в ней покоился круг белого сыра, прикрытого промасленной бумагой. Рядом, увёрнутый в чистую холстину, каравай белого хлеба. У выхода несколько пар сапог. На печке стопка старых, потрёпанных книг. Павел разглядел в стопке голубоватую обложку «Современника», томик с золотым теснением Жоржа Саида и серый справочник по артиллерийскому делу.

– У вас всё лежит так открыто, – удивился Павел.

– А кому оно нужно? – беспечно махнул рукой офицер. – Другое дело – водка. Водку надо прятать. Тут по соседству, в Пантеоновой балке отличную анисовку продают. Вот, её бережём, иначе она каким-то образом испаряется.

– Денщики? – догадался Павел.

– Так, разве признаются? – усмехнулся офицер. – Глаза преданный, как у собаки…. «Как же я посмею, ваше благородие», – твердит, а от самого так и несёт сивухой.

Вдруг ворвался второй хозяин, штабс-капитан в старом сюртуке без эполетов, перешагнул через чемодан к своей железной кровати, достал из тайника под матрацем бутылку, только что обсуждаемой, анисовки.

– Ко мне гость из Дуванки, – объяснил он. – Лекарь местный. Подскажет, чем лечиться. У наших коновалов пилюли не допросишься.

Вошёл невысокий, полный человек в гражданском пальто из хорошего сукна. Вежливо поздоровался, приподняв чёрную шляпу-котелок. Не знал, куда поставить трость с набалдашником из слоновой кости. Наконец пристроил её у печи.

– А конь у вас совсем исхудал, – сказал он, ища место, чтобы присесть.

– Так, трое суток мне ему дать нечего, – вздохнул офицер, указывая местечко на железной кровати. – Сено – три рубля серебром за пуд. Овёс – вообще не достать.

Водка оказалась отвратительной и мутной. От неё отдавало керосином. Сыр чересчур солёный, зато хлеб был свежий, хоть и грубого помола.

Офицер жаловался доктору на ломоту в коленях. Тот удивлялся, как в такой сырости он вообще ещё ходит. Так и до чахотки недалеко, а то и тиф подхватишь. Мазь он изготовит, но стоить она будет не дёшево. Посоветовал подштанники носить тёплые, да на ночь ноги хорошенько укутывать.

Поблагодарив хозяев за гостеприимство, Павел выбрался из землянки и направился в штаб. Казаки, устроившись на брёвнышке перед штабом, держа лошадей в поводу, глядели через бухту на бастионы, укрытые облаками порохового дыма. У крыльца сидело и лежало десятка два солдат из караула Дежурства. Ружья составлены в козлах.

В доме, где располагалась главная квартира, было восемь комнат. В двух средних находилось Главное дежурство. Стоял деревянный стол, покрытый зелёным сукном. За столом сидели офицеры на низеньких табуретках и занимались бумагами. На полу и на импровизированных полках лежали кипы папок. Во второй комнате находился кассовый ящик с деньгами. Возле ящика дежурил часовой. Тут же в углу в кучу свалены ружья и штуцеры, принесённые охотниками из вылазок. У стены друг на друге громоздились ящики с посылками. Два офицера штыками вскрывали ящики и проверяли содержимое: нет ли чего недозволенного. В соседней комнате за стеной работали топографы. На большом столе разложены листы бумаги, линейки, карандаши…. Временами постукивал маленький станок походной литографии. Против входной двери, в небольших сенях лежали штабеля мешков с казёнными поставками: рубашки, корпия, бинты, сапоги, рукавицы, а так же тёплые вещи, пожертвованные купечеством. В дверях вечно толкалось несколько казаков, готовых в любой момент сорваться куда-нибудь с приказом. Их лошади были привязаны у крыльца.

Главнокомандующий сразу же вызвал Павла, кратко объяснил задачу. Он был немногословен. Снова в разведку. На этот раз – в Евпаторию. Узнать, выведать, запомнить, вернуться.

На следующее утро, обрядившись в караимского торговца, Павел ожидал деда Михо на дороге из Севастополя. Круглая баранья шапка, длинная холщовая рубаха, подпоясанная широким суконным кушаком, шерстяной кафтан без пуговиц, с вышивкой по краю, короткие сапоги с загнутыми носами.

Вскоре появилась на дороге телега, доверху нагруженная тюками и высокими корзинами. Понурая лошадка медленно тянула воз. Дед Михо сидел впереди, держа вожжи. А рядом с ним …. У Павла перехватило дыхание. Мария?! Девушка куталась в салоп, отделанный лисьим мехом. На голове красная круглая татарская шапочка, расшитая серебряной нитью, поверх тонкая шерстяная шаль.

– А вот и наш попутчик! – весело сказал дед Михо и полез за трубкой.

– Мария? – только и смог произнести Павел. – А вы куда же?

– В Евпаторию, с вами.

– У Марии в Гёзлёве живёт бабушка по матери. Да и родственников много из караимов, – объяснил дед Михо.

– Но в городе турки. Почти все жители выехали, – возразил Павел.

– Ну, кто-то да остался, – пожал плечами дед Михо. – Татары, так те вообще не выезжали. И караимы многие остались. Куда им убегать?

– И отец отпустил?

– Под мою ответственность. Слышал, в Евпатории французский комендант нынче строгие порядки навёл. Мародёров и грабителей вешают безжалостно.

Павел взобрался в телегу.

– Дозвольте сидеть с вами? – спросил он Марию.

– Отчего же – нет? – согласилась девушка, слегка порозовев. – Только я неразговорчивая. Это дедушка у нас любит дорогой поболтать.

– И я неразговорчив, – тут же нашёлся Павел.

– А вы, Павел Аркадьевич – вылитый крымчак, – сказала девушка, и озорная улыбка будто осветила её лицо.

Неразговорчивые Павел и Мария всю дорогу болтали без умолку, а дед Михо только курил, помалкивал, иногда усмехался про себя. Мария рассказывала о своём детстве, о том, как привольно жили в Балаклаве, как дедушка брал её в море на ялике ловить рыбу, как они однажды ездили в Одессу к дальней родне…. А Павел описывал ей, как мог, красоты Петербурга. Перебрал все смешные истории, произошедшие с ним в училище….

Иногда у Павла возникала мысль, что нет между ними никакой разницы. Ну и в чем его дворянское превосходство? Подумаешь: из Петербурга, из хорошей семьи, получил отличное воспитание…. А Мария ничем не хуже. Она говорила складно, грамотно. И слушала внимательно, не перебивала. Она понимала его, – чувствовал Павел. Да хоть о чем с ней говори – всё понимала. И он её понимал. Зачем все эти условности между людьми? Порой казалось, что они знакомы уже много, много лет. А как она задорно смеялась….

Так незаметно подъехали к косе между солёным озером и морем.

– Гляди-ка! – удивлённо воскликнул дед Михо. – А лебеди не улетели.

На темной воде у самого берега белыми пятнышками покачивалось несколько птиц.

– Надо же, ни война, ни буря их не спугнули. Надо угостить божьих созданий.

Дед Михо остановил лошадь, слез с телеги, порылся в одном из мешков. Кинул в подол епанчи несколько горстей овса и отправился к воде. Лебеди отплыли на безопасное расстояние. Но когда дед Михо высыпал на камни зерно и отошёл, птицы поспешили к угощению.

Мария очень осторожно подошла, присела на корточки, совсем рядом с птицами. Когда Павел решил тоже подойти, лебеди тут же уплыли.

– Почему они тебя не боятся? – удивился он. – А меня испугались?

– От вас пахнет порохом, как от охотника.

– Но я надел другую одежду.

– Все равно. Копоть надолго впиталась в вашу кожу, – объяснила Мария.

Перед городом их встретил секрет из пяти всадников-татар.

– Дед Михо пожаловал! – узнал грека пожилой татарин. – Что везёшь?

– Салам аллейку, Ахмад. Вот, везу кожу воловью для сапог, сукна немного и овёс. Правда, овса хорошего раздобыть сейчас очень трудно. Но, что смог, то достал.

– Гумушу товар везёшь?

– Да, ему. Вон и внучка его со мной.

– Что ж, проезжай. Пусть старик внучке порадуется. Нынче мало светлых дней выпадает на долю честных людей. Только попрошу тебя, Михо, дай нам немного овса. Лошадей совсем кормить нечем. Я заплачу тебе французскими монетами. Других у меня нет.

– Хорошо. Бери, – согласился дед Михо и спросил: – А что в городе, совсем плохо?

– Я в город не суюсь, – недовольно скривил губы татарин. – Там холера. Но знаю, что горожанам не до жиру. Дома топить нечем. Лошадей кормить нечем. Всю живность давно съели. Даже голубей переловили. Иногда кораблями хлеб завозят, но очень мало. Зато солдат привезли из Константинополя видимо-невидимо. Так, тех и разместить негде.

Подъезжая к городу, путники увидели свежий возведённый вал выше человеческого роста. Перед валом глубокий ров. Во рву копошились рабочие, выкидывая лопатами землю. Развалины городской стены крепили: где турами, где насыпью. Оборудовали орудийные гнезда.

У ворот в квадратной башне дровяного рынка стоял караул из турецких солдат, но с французским офицером. Телегу тщательно смотрели. Офицер долго выяснял: по каким делам едут в город? Откуда сами? Дед Михо все подробно объяснил: едут из дальнего аула к родне. Везут товар торговцу Гумушу. Его каждый в Гёзлёве знает. Лавку держит в нижней части города. Товар привёз нужный для армии: кожа, сукно, овёс…. Выслушав, офицер разрешил проехать.

На узких улочках стоял резкий запах нечистот. Он мешался с горьковатым ароматом кофе и крепкого табака. Даже морской ветер не в силах был освежить город. Кругом сидели или стояли бородатые солдаты в широких шальварах и красных фесках. Тут же на улочках жгли костры из мусора и варили кофе. Дымили длинными трубками. Зло озирались на телегу деда Михо. Иногда спрашивали: «Что везёшь?» или недовольно: «Эй, старик, куда прёшь? Ближе к стене держись!» Мария закрыла лицо шалью. «Девчонку тоже на продажу?» – спрашивали у деда Михо и злобно хохотали. Но никто не смел преградить путь телеге: по улочкам ходили патрули из английских матросов с офицерами, строго следя за порядком. В порту с кораблей сгружали полевые пушки на высоких колёсах, у пирсов лежали груды мешков, пирамиды ядер, множество бочек и ящиков. Павел заметил невдалеке от берега на якорях два военных корабля, превращённых в плавучие батареи. Тут же пыхтели пароходы. На рейде ждали разгрузки несколько торговых судов.

Павел внимательным взглядом окинул береговую линию. Габионы, батарейные гнезда, ложементы для стрелков. Складывалось впечатление, что город готовится к долгой осаде.

Дед Михо свернул в проулок с кривыми каменными стенами без окон. Остановился возле высоких нешироких ворот.

– Хозяева, мир вам! – громко крикнул он.

В щели ворот появился чей-то глаз. Загрохотал засов, и створки с натужным скрипом распахнулись, открывая небольшой аккуратный дворик. Дед Михо заехал во двор, и тут же высокий, сгорбленный старик быстро затворили ворота.

– Ох, Михо, Михо, вовремя ты приехал, – обнял его старик. На нем была надета длинная до колен восточной рубахе, подпоясанная кушаком. Лицо обрамляла чёрная крашеная борода. – О, счастье моё! – нежно произнес он, помогая спуститься Марии на землю. – Иди скорее в дом, обними бабушку.

Девушка тут же упорхнула в открытую дверь. Старик с насторожённостью взглянул на Павла.

– Помощник мой, – ответил на немой вопрос караима дед Михо.

– Из греков?

– Из татар, но не из крымских.

– Проходите в дом, – пригласил старик, – указывая на низкую боковую дверь.

– А почему сюда? – удивился дед Михо.

– Теперь я живу в комнатах для приказчиков, – стыдясь, объяснил караим, пропуская гостей в тёмные сени. – В доме расположились английские офицеры, – так спокойнее. Никто не смеет меня обидеть или за товар не заплатить.

– А остальные домашние твои где?

– Семью отправил в Симферополь, ещё до высадки. Одна мать осталась. Она старая, ни в какую не желает уезжать.

– А где твои приказчики живут? С тобой?

– Нет, в коровнике.

– Корову зарезал?

– Нет, Тенгри милостивый уберёг. Корова осталась. Офицеры желают каждое утро свежие сливки. Даже помогают с сеном. Без сена – какое молоко? Но приказчиков сейчас нет. Обоих забрали на рытье рва. Тут даже офицеры ничем не помогли. Всех мужчин сгоняют на работы. Видел, что с городом сотворили? Как будто ожидаем нападение всей русской армии.

Они оказались в небольшой комнатке с низким потолком. Обстановка бедная: грубый деревянный стол с такими же грубыми стульями; узкая кровать у стены; в углу на тумбочке тазик с кувшином для умывания. За плотной занавеской находилась другая комната. Оттуда доносилось нежное, ласковое щебетание Марии и тихий, надтреснутый старушечий голос. Говорили на языке, которого Павел не понимал.

Мужчина принёс крынку с молоком и лепёшку пресного хлеба.

– Простите, за скромное угощение, но сейчас и это – роскошь.

– И на том спасибо, – кивнул дед Михо, доставая из своего дорожного мешка круг конской колбасы и несколько луковиц.

– Ох, пир устроим! – пошутил хозяин дома, скупо улыбнувшись.

Когда мужчины перекусили, караим спросил:

– Что привёз, Михо?

– Всего по мелочи. Много не смог собрать, но на недельку торговли тебе хватит.

– Как же ты вовремя. Я все распродал. Все закрома пусты, а нового товара взять неоткуда, – жаловался караим. – Заедешь ещё?

– Сам понимаешь – война. Коль смогу, подвезу тебе что-нибудь, – уклончиво пообещал дед Михо.

Караим усмехнулся:

– А помнишь – молодыми были? Ты мне контрабанду из Турции привозил.

– Помню, помню, – закивал дед Михо.

– Ох, и бесстрашным ты был, Михо! Через всё море на ялике….

– Сам, как вспоминаю, – жуть берет. Отправляешься в путь и не знаешь: доплывёшь или нет. Бывало, в бурю попадал – одними молитвами спасался.

– У меня просьба к тебе, – перешёл на шёпот старик. – Вывези отсюда мои деньги. Боюсь, что случится: уйдут англичане, тут же ограбят меня мои же соседи.

– Вывезу. Не беспокойся. Сохраню, – пообещал дед Михо.

***

После полуночи Павел открыл один из мешков с овсом. Под зерном был спрятан другой мешок, из которого он извлёк форму французского офицера. Переодевшись, осторожно вышел на улицу.

Порт шумел даже ночью, но в переулках – ни души. Павел пробрался узкими проходами между кривых стенок к оборонительным веркам. Здесь кипела работа. Горели костры. Возвышались горы свежей вынутой земли из рва. Кучи фашин и туров. Караульные не задерживали Павла. Патрули из английских матросов отдавали ему честь.

Осмотрев батареи, Павел возвращался к дому караима другим путём, через нижнюю часть города. Попал в оживлённую улицу. Здесь на постой остановились турецкие солдаты. Многие спали прямо на земле, невзирая на холод, увернувшись в войлочные плащи. Другие были заняты какой-то настольной игрой. Курили. Варили свой вечный кофе. На Павла никто не обращал внимания.

Проходя мимо богатого дома, он заметил высокого плотного человека в проёме широких ворот. Когда Павел поравнялся с ним, услышал знакомый голос:

– Я-то думаю, где мог видеть этого молодого офицера? Ох, мальчишка, ты и сюда пробрался!

Павел не мог в темноте разглядеть лица, но голос узнал. В воротах стоял Мусса. Павел весь похолодел: деваться было некуда. Он же не побежит. Улица узкая. Кругом турецкие солдаты.

– Заходи, дорогой, чаем угощу, – дружелюбно, но настойчиво пригласил Мусса. Посторонился, пропуская Павла в дом.

В просторной комнате на коврах сидели татары, человек десять, пили чай и вели неторопливую беседу. У всех за поясом длинные ножи. У стены стояли ружья. Мусса провёл Павла на деревянную веранду, выходившую в тёмный двор. На полу веранды лежали подушки. Мусса приказал слуге принести чай и фонарь.

– Все укрепления осмотрел? – спросил Мусса, когда они уселись.

– Ты меня выдашь? – напрямую спросил Павел.

– Зачем? Если надо было тебя выдать, я бы это сделал ещё днём. Мне доложили, что дед Михо приехал в город, а с ним какой-то юноша. Я сразу понял, что это ты, сын Теккея. То, что Меньшиков задумал брать Евпаторию, уже давно известно каждой вороне. Ты же видел, что сотворили с городом? Не город – камень!

– Видел.

Слуга принёс поднос с высоким медным чайником и маленькими стеклянными чашечками. Подвесил масляный фонарик на столб веранды.

– Отговори своего крёстного брать город. Зря вся эта затея, – продолжал Мусса. – Не видать вам Гёзлёва. А коль даже возьмёте, английские корабли пушками сотрут его в песок. Жалко. Да не вас жалко, а город.

– Так ты меня отпустишь? – осторожно спросил Павел.

– Отпущу.

– Почему?

– Много вопросов.

– И ни одного ответа.

– Ох и настырный ты! – Мусса молча пил чай. Через минуту мрачно сказал: – Обманули нас. Ты был прав: хотят отнять наши земли. Многих местных крымчаков заставляют уезжать в Турцию. Особенно тех, у кого земли было много. Почти все мои родственники уехали. Меня самого хотели отправить в Варну. Обещали большое поместье в Бабадаге.

– А ты?

– Ни за что! – зло рыкнул Мусса. – Здесь моя земля. Никто у меня её не отнимет!

– Но ты до сих пор на их стороне, – упрекнул его Павел.

– А куда мне деваться? Идти на поклон к Меньшикову? Нет! Для меня, что турецкий султан, что русский царь, что английская королева – все едины, все хотят отнять у меня родину. Ты молод, и не поймёшь, что значит встретить старость на чужбине, где нет могил твоих предков, где всё чужое; где ты сам для всех – чужой…. Уж лучше умереть на родине в нищете, чем в роскоши, но в ином краю. Выкопай вольную сосну с горной вершины, посади в свой сад, поливай её, ублажай – всё равно засохнет. Так и я не вынесу чужого сада.

– Что же ты будешь делать?

– Не знаю. – Мусса поднял голову к звёздам. – Всевышний подскажет. Всевышний направит. Он мудрей меня, – ему решать, – как-то обречённо произнес он.

***

Меншиков очень внимательно слушал Павла. Иногда прерывал, прося уточнений:

– Сколько, говорите английских матросов?

– Приблизительно шесть сотен. С ними около пятисот французских солдат и офицеров, – отвечал Павел.

– Много военных кораблей на рейде?

– Насчитал восемь паровых.

– Подробнее уточните, как укрепили город?

– Все входы в город защищают каменные стены. Правда, стены кладут насухо, внутри подпирают турами. На дорогах к Перекопу и Севастополю возведены батареи. По границам города везде идут земляные работы. Насыпают вал. Перед валом глубокий ров. Здание карантина обнесено бруствером. С севера у мельницы возводят кронверк. На Сакской косе прорыли ров от озера до самого моря. Там же, напротив сидит на мели английский фрегат. Его артиллерия простреливают всю косу. В самом городе я насчитал тридцать четыре морских орудия. Видел ракетные установки.

– Кавалерии много?

– Всадники Искандер-бея – две сотни. Есть татарский эскадрон. Но татары разбегаются. Фуража нет, с поставками хлеба перебои, да ещё холера разгулялась.

Выслушав Павла, Меньшиков приказал вызвать генерала Хрулёва.

– Такое дело, Александр Петрович, – начал главнокомандующий мрачно. – От государя поступил настойчивый совет – взять Евпаторию. Сами знаете, совет государя равнозначен приказу. Генерал Врангель грозиться выйти в отставку, ежели я прикажу ему возглавить штурм. Он считает: взять город – затея невозможная и бесполезная. Мне не на кого положиться, кроме, как на вас.

– Осмелюсь согласиться с генералом Врангелем: задача сложная, – сказал Хрулёв.

– Но выполнять её придётся. Посмотрите, – Меньшиков пригласил генерала взглянуть на план города, начерченный Павлом. – Стена восстановлена. Вот обозначены батареи. А здесь турки выкопали глубокий ров. С флангов город не взять, – берег простреливается с моря кораблями. В самом городе на улицах устроены баррикады, а у карнитина вторая линия обороны.

– Нужно не меньше двух дивизий, – высказался генерал. – И усиленная артиллерия. Иначе силами нашего корпуса даже первую линию не прорвём.

– Две дивизии? – Меньшиков недовольно хмыкнул. – Две дивизии! Знаете что, Александр Петрович, – строго сказал Меньшиков. – Хочу, чтобы наш разговор остался в тайне. Поступим следующим образом: вы сделаете вид, что хотите взять город.

– Сделать вид? – не понял Хрулёв.

– Да. Сделаете вид. Проведёте пару атак, постреляете…. Кстати, сколько у вас зарядов на каждое орудие?

– Мало. И сорока выстрелов нет.

– Вот, и я – про то же. Пошумите и отойдёте.

– Но как же? – замялся генерал, – это же – равносильно поражению.

– Придумайте что-нибудь. Предположим, штурмовые мосты оказались короче рва…. Или лестниц не хватило….

Хрулёв ещё раз внимательно посмотрел на карту.

– Ваша светлость, но дадите в помощь хотя бы ещё одну дивизию, я возьму город, – попросил он.

– Предположим, возьмёте, – устало произнес князь. Упрямство Хрулёв его начинало раздражать. – Предположим, вам удастся закрепиться в верхней части, положив половину своего корпуса. Дальше что? Подойдёт флот и перемелет вас, а потом высадит десант и добьёт. У вас к тому времени не останется ни патронов, ни выстрелов к орудиям. Дальше – остатки вашего корпуса погонят к Симферополю…. Прикажете для вашего спасения снимать ещё пару дивизий из-под Севастополя?

***

Павлу поступил приказ взять двух унтер-офицеров из шестого сапёрного и ехать к Евпатории. Вместе с ним откомандировали двух прапорщиков из восьмой артиллерийской бригады. Артиллеристам дана задача: на местности обозначить линии под батареи.

Февральский ветер лютовал. Пробирал до самых костей. Павел в Петербурге так не мёрз, как здесь, на берегу южного моря. Снег был твёрдым, с ледяной коркой. Дорога затвердела, но в низинах попадались огромные незамерзающие лужи, а порой – сугробы нанесённые ветром с равнины.

Выехали к небольшой речке. Текла себе спокойно среди равнины. Вода не затянулась льдом. Надо было найти мост. И вдруг Павел увидел множество бугров с покосившимися деревянными крестами. Он с ужасом узнал то самое Альминское поле. Луна освещала заснеженные виноградники. А вон склон, где стояла батарея. Ещё возвышалась насыпь эполемента, за который шёл жестокий бой. Внизу тот самый мост у сгоревшего аула Бурлюк. А вон камень, за которым он прятался. И там же увидел первую смерть поручика Мазина. У Павла на душе стало как-то тоскливо и горько.

Они подъехали к мосту. Он оказался целым. На том берегу остатки домов. Полуразрушенные закопчённые стены, присыпанные снегом. До сих пор стоял запах гари.

– Господа, кажется, дом есть один целый. Может, передохнем? – предложил его товарищ. – Ночь всё же, да ветер проклятущий.

Они остановились у невысокого каменного заборчика. Дом, действительно, не сгорел. Он стоял на самом краю аула. Возможно, его просто не успели поджечь. Даже дверь была целой и ставни на окнах закрыты. Запалили фонарь, вошли в сени, и тут Павел почувствовал до жути знакомый дух смерти.

Его спутник потянулся, чтобы открыть дверь в горницу.

– Не делайте этого! – пытался остановить его Павел. – Давайте выйдем отсюда.

Ему казалось, что за дверью их ждёт что-то жуткое, мерзкое….

– Да что с вами, Кречен? – удивился офицер и толкнул дверь.

Он вошёл первым с фонарём.

– Господи! – прозвучал его голос с какой-то надрывной хрипотцой.

Павел заглянул в горницу. Фонарь слабо освещал небольшую комнатку с белёными стенами. Потолок нависал низко. Кругом на полу лежали останки английских солдат. Почерневшие кости в полуистлевших красных мундирах. Черепа с ввалившимися глазницами и остатками волос. Их было не меньше десятка.

– Что это? – с дрожью спросил один из спутников.

– Видать, сюда сносили раненых, да потом про них забыли, – спокойно ответил пожилой, бывалый унтер-офицер.

– Не дом, склеп какой-то, – поёжился офицер с фонарём и попятился. – Знаете, что, господа, давайте-ка уберёмся отсюда поскорее.

***

Штаб генерала Хрулёва располагался в небольшом, чудом уцелевшим ауле Хаджи-Тархан. Аул находился в миле от Севастопольской дороги, поэтому сюда не добрались зуавы и не разграбили.

Степан Александрович, сорока восьми лет, крепкий, живой. Стригся коротко. Носил густые усы. Всеми манерами и видом своим подражал казакам. Предпочитал носить бурку с папахой и короткие сапоги.

Хрулёв внимательно выслушал Павла. Потом опрашивал других разведчиков. Остался неудовлетворённым.

– Мало сведений, – решил он. – Надо раздобыть пленных из города.

– Казаки давеча сообщили, что возле Гнилого озера турки скот пасут. А не наведаться ли к ним? – предложил генерал-адъютант Радзивил.

– Как же они пасут? – удивился Хрулёв. – Снег кругом.

– В озере вода не замерзает, потому, как солёная. Берега топкие. Множество прогалин.

– Добро! – согласился Хрулёв.

Ранним утром отряд из трёх десятков казаков, и нескольких уланов выехали к Гнилому озеру, или как его называют местные: Мойнак голю. С отрядом отправили Павла и ещё двух разведчиков. Отряд проехал русские аванпосты. Незамеченными обошли татарские пикеты. Над озером поднималась слабая дымка. Ветер донёс запах тухлой воды. Евпатория была где-то неподалёку. В тишине зимнего утра послышался призыв муэдзина.

– Вон, они! – показал урядник.

На берегу озера что-то темнело. Отряд перешёл на рысь, разворачиваясь в лаву. Всадники взяли пики на руку. Павел вынул саблю. Пришпорил коня. Вскоре тёмная полоска на берегу выросла в большое стадо волов и верблюдов. Стадо охраняли башибузуки, больше пятидесяти всадников, кутаясь в длинные верблюжьи плащи. Завидев казаков, они подняли шум, часть всадников смело рванули навстречу. Две лавы сшиблись. Павел отбил саблей пику, нацеленную ему в голову, и полосонул в ответ, прямо по шее турка.

Башибузуки не выдержали схватки. Казаки перебили половину турецкого отряда. Пятерых скрутили. Оставшиеся бросили стадо и помчали коней в сторону города.

– Гони стадо к нам, – отрядил урядник пару хлопцев.

Те с посвистом и гиканьем погнали волов. Казаки готовы были отправиться обратно, но тут Павел заметил, что уланы втроём увлеклись погоней. Турки уходили по топкому берегу озера. Вдруг резко обернулись, и уланы оказались окружённые башибузуками.

– Урядник! – крикнул Павел и показал в сторону схватки. Сам не раздумывая, бросился на выручку.

Уланы отбивались от десятка турок. Их быстро сбросили на землю, но не убили, а принялись раздевать и разувать. Павел выхватил из седельного чехла карабин. Выстрелил. Промазал, но башибузуки заметили новую угрозу и быстренько запрыгнули в седла.

– Сюртук мой забрал и сапоги! – крикнул ему ротмистр, когда Павел промчался мимо.

Башибузуки кинулись врассыпную. Павел загнал двоих прямо в озеро. Под копытами захлюпала жижа. Вонь ударила в нос. Лошадь шла все тяжелее и тяжелее. Вдруг у башибузуков кони провалились в грязь по самое брюхо. Всадники спрыгнули и попытались уйти от погони по воде. Но вскоре над озером раздался отчаянный крик, и обоих турок поглотил топь.

Павел вовремя остановил лошадь, повернул назад. Кони башибузуков жалобно ржали, пытались вырваться из трясины, но их все больше и больше засасывало.

– Поручик, куда вы полезли! – ругал его с берега урядник. – Не видите разве, в топь угодили?

Лошадь под Павлом сделал несколько шагов, встал и отказывался идти.

– Давайте быстрее, поручик! – кричал урядник. – Сейчас из города турки нагрянут.

Павел соскочил из седла. Ноги увязли в липкой грязи по щиколотку. Он понукал лошадь идти вперёд. Но животное храпело, упиралось, вдруг вообще завалилось на бок.

– Что делать? – в отчаянье закричал Павел. У самого сапоги проваливалась всё глубже и глубже.

Урядник разразился страшным проклятьем. Подозвал казака. Спрыгнул на землю. Передал ему поводья. Сам с двумя пиками зашлёпал к Павлу.

– Суй под брюхо! – сказал он.

Пики тупыми концами подсунули под круп лошади и принялись поднимать животное. Древки трещали. А с берега казаки кричали, что из города виден отряд всадников.

– Поднажми, поручик! – требовал урядник. – Пропадём!

Наконец лошадь, из последних сил поднялся. Вдвоём её вывели на твёрдую землю. Урядник и Павел были все мокрые, в грязи. Но всё же успели уйти от погони. Когда они догоняли основной отряд, пули жужжали вокруг, но никого не задели.

***

Вернувшись обратно, у штаба встретили странный отряд. Люди в расшитых диковинных куртках, разных расцветок. Под куртками белые короткие юбки. Широкие пояса. За поясами заткнут пистолеты, кинжалы, кривые ножи…. Обувь из каких-то ремешков и перевязей. У иных армейские сапоги. Одни носили поверх курток короткие овчинные шубы с прорезными рукавами, другие в русских полушубках. Сбоку висели ятаганы, кортики, шпаги, сабли. На головах фески, вроде турецких, но с нашитыми спереди медными крестами.

– Что это за пираты? Наши или нет? – удивился Павел.

– Греческий легион, – объяснили ему урядник. – Недавно прибыли. Рвутся защищать православную веру.

Павла с сапёрами отправили в Алексопольский полк. Подъехали в расположение, когда батальоны выстроились прямо в заснеженном поле на вечерний молебен. Генерал Хрулёв показался на своей казацкой лошади. Сорвал папаху и громко поздоровался:

– Молодцы алексопольцы!

– Здравие желаем!– гаркнули батальоны.

– Надо, ребята, завтра взять Евпаторию. Царь-батюшка на вас надеется. И я верю, что охулки на руки не положим.

– Рады стараться! – ответили батальоны.

Солдатам приказали заготовить жгуты соломы для поджога города. Мастеровые принялись сколачивать лестницы из длинных жердей.

Павел доложил о себе командиру полка, генерал-майору фон Буссау, маленькому круглолицему немцу. У генерала одно плечо было ниже другого. Голова немного набок. Павел слышал, что он контужен в спину, из-за этого одно плечо генерала всегда опущено.

– Прапорщика Зарубаева вам надо найти, – сказал ему генерал Буссау. – Он командует карабинерной ротой. Я отдам ему первый батальон. Вам нужно будет подготовить ложементы для стрелков и орудийной прислуги. Батареи поставим, как можно ближе к городу.

Прапорщик Зарубаев оказался уже не молодой, крепкий, с рябым широким лицом и жёсткими рыжеватыми усами. Он вылез из старой открытой пролётки. Пожал руки офицерам.

– Рад знакомству, господа, – пробасил прапорщик. – В вашем распоряжении.

– Так, я отъеду в обоз, ваше благородие? – спросил у него кучер, молодой солдат, видать только из рекрутов. Выражение лица глуповатое, растерянное.

– Езжай, Иван. Для лошадок овса найди. Они от сена уже отощали. Ноги еле волокут.

– Ой, ваше благородие, – вдруг всплакнул кучер. – Прощевайте! Уж не увидимся более.

– Чего ты причитаешь, как старуха на паперти? – удивился Прапорщик.

– Так давеча во сне я видел, что мазал повозку, да подоска отломилась.

– И что с того?

– Да то, ваше благородие, что вы не вернётесь. Убьют вас.

– Ой, Иван, езжай к чертям! – прикрикнул на кучера прапорщик. – Без тебя тошно, так ты тут ещё ныть вздумал, дурак! – И обратился к офицерам. – Не обращайте внимания, господа. Ванька мой из староверов. Набожный, как согрешивший поп. Всё ему какая-то ерунда снится. Под Дебичином не убили, под Силистрией даже не ранили, авось и тут выживу.

Зарубаев выстроил батальон ротными колоннами и двинул вперёд. Опустилась непроглядная холодная ночь. Шли тихо. Приказано не говорить, не звякать оружием, не кашлять и не сморкаться.

– Всадники, – предупредили из цепи стрелков, идущих впереди.

Подъехало несколько верховых.

– Кто идёт? – спросил один из всадников.

– Первый батальон Алексопольского, – ответил Зарубаев. – А вы кто?

– Князь Урусов.

– Здравие желаю, ваша светлость, – обрадовался Зубарев. – Выдвигаемся на позицию.

– Вы не туда идёте, – сказал князь. – Видите, вон тот огонёк в море? Это неприятельский корабль в порту. Держите его за ориентир.

Батальон перестроился и двинулся в нужном направлении. Вскоре опять наткнулись на всадников, на этот раз – казаки.

– Всё, хлопцы, дальше носа не суй, – объявил хорунжий из дозорных. – В ста шагах отсюда турецкие секреты.

Батальон остановился. Павел с офицерами от артиллерии, как смогли, определились на месте. Солдаты принялись рыть землю, ставить туры и крепить их мешками. Вскоре подвезли орудия.

Ближе к рассвету, Павел, утомлённый, присел у колеса пушки и задремал. Костров разводить не разрешали. Согреться негде и нечем. Даже чай никто не мог приготовить. Павел уже привык мёрзнуть. Поплотнее увернулся в шинель. Подтянул колени к груди, а кисти рук спрятал в подмышки.

На рассвете его разбудил прапорщик Зарубаев.

– Вставайте, поручик! Горит восток зарею новой. Гляньте, какой красивый приморский город прямо у нас под носом.

Павел стряхнул остатки дремоты, поднялся и посмотрел туда, куда указывал прапорщик. Красное холодное солнце поднималось над спокойным морем. Пароходы чадили трубами. Спящий город, окружённый невысокой стеной, казался выплывающим из тумана. За серым земляным валом белые домики. Кое-где над рыжими черепичными крышами поднимался дымок.

– Красота! – выдохнул Зарубаев. – Даже не верится, что сейчас начнётся.

– Кавалерия! – предупредили из секрета. Грохнуло несколько ружейных выстрелов.

– Играть тревогу! – приказал Зарубаев.

Трубы загудели. Барабаны забили частую дробь. Батальон строился в колонны к атаке.

По дороги из города показались всадники, около сотни, в пёстрых нарядах башибузуков. Заметив колонны солдат, они остановились, постояли с минуту и повернули обратно. Над стеной взвилось облачко. Ядро с шуршанием пролетело над головами. В ответ наши орудия разразились бранью. Вал окутало дымом от разрывов бомб.

Подскакал князь Урусов на белой лошади, в белой бурке, в такой же белой папахе. Махнул обнажённой саблей, отдавая команду на штурм.

Турки стреляли плохо. Картечь летело высоко. Солдаты подошли на прямой ружейный выстрел. Впереди показался широкий ров, наполненный мутной водой. Запели пули. Молодые солдаты невольно вжимали головы в плечи.

– Не кланяться, ребята! – строго крикнул князь Урусов. – Стыдно должно быть туркам поклоны класть! Готовь лестницы и фашины!

Сапёры с лестницами и мостками двинулись ко рву. Их огнём прикрывали стрелки. Пушки за спиной и впереди гремели без передыху. Ядра гудели над головой, проносясь то в одну, то в другую сторону.

Вдруг к князю Урусову подскакал адъютант генерала Хрулёва. Переда приказ.

– Как? – гневно воскликнул князь.

Адъютант пожал плечами.

– Это что значит? Генерал Хрулёв так и приказал, лично? – вопрошал громко князь.

– Так точно, ваше превосходительство, – ответил адъютант. – Слово в слово.

– Бедлам какой-то! Разве так можно? – вспыхнул князь. Далее отдал команду: – Отставить атаку! Левое плечо, кругом, марш!

– Ваша светлость! – невольно воскликнул прапорщик Зарубаев. – Куда?

– Не спорить! – раздражённо крикнул князь.

Солдаты не хотели отступать. Один натиск – и они в городе.

– Вертайся ребята, – требовал прапорщик Зубарев. – Слышали приказ? Левое плечо, кругом, марш!

Батальон отступал неохотно. Старики недовольно бурчали. Вслед летели ядра. Чугунные шары скакали, оставляя на заиндевелой земле тёмные штрихи.

– Ваша светлость! – вновь окликнул князя Урусова Зарубаев. – Как же это? Почему отступаем?

– А я почём знаю? – раздражённо ответил тот. Обернулся к артиллеристам. – Вали, всё, что есть! Не зря же сюда гостинцы тащили.

Турки подумали, что русские бежали в панике, и решили контратаковать. Из ворот рысцой вытекла кавалерия. С улюлюканьем, размахивая саблями, конница бросилась в атаку. Артиллерия влепила несколько картечных зарядов в самую гущу. Улюлюканье сразу стихло, и конница быстренько убралась обратно в город. На поле остались лежать тела всадников и лошадей.

Князь Урусов ещё долго стоял на пригорке. В руках обнажённая шашка. Огненный взгляд его был обращён к Евпатории.

– Ваше превосходительство, войска уже отошли, – окликнул его адъютант.

– Какой позор! – в сердцах воскликнул князь и повернул коня.

***

Возвращаясь в Севастополь, Павел дорогой нагнал госпитальный обоз. Пять закрытых фургонов и штук двадцать телег растянулись длинной цепочкой по дороге к Бахчисараю. В крытых фургонах лежали раненые офицеры, в телегах – солдаты. Нагнав последнюю телегу, Павел удивился, узнав знакомую лошадку, а погонщиком сидел дед Михо. В кузове лежали два раненых грека, укрытых рогожей, а один сидел, кутаясь в полушубок, и о чем-то болтал на своём языке с дедом Михо. Этот грек был чем-то схож с дедом Михо: такой же высокий, с худым лицом. Борода седая. Глаза черные. Левая голень у него была перебинтована.

– Здравствуй дед Михо! – поприветствовал его Павел и поехал рядом.

– День добрый, Павел Аркадьевич, – ответил радостно старик.

– Как ты здесь оказался?

– Князь Меньшиков попросил греческий батальон встретить у Перекопа, да к Евпатории проводить. А теперь везу в госпиталь раненых. А это Христос, – представил он грека, сидевшего рядом.

– Здравие желаю, – еле выговорил грек, сняв красную феску с медным крестом.

– И откуда он?

– Родился в Афинах, говорит. Рыбачил. А потом воевал с турками всю жизнь. Их восемьсот человек Арестид Христовери собрал и направился на Дунай к князю Горчакову. Повоевали там славно. Южная армия отступила, так они теперь в Крым попросились.

Грек что-то громко и убедительно произнёс.

– Говорит, против России все страны ополчились, и только маленькая Греция не побоялась поддержать русского царя. Они верят в Россию. Он рассказывал, в прошлом году, в день Святого Николая, в греческих церквях вместе с иконами ставили портрет русского императора и украшали лаврами.

Грек опять жарко заговорил, помогая себе жестами.

– Когда узнали о победе в Синопе, самым лучшим пожеланием было: встретить Новый год в освобождённом Константинополе.

– Слышал из греков отличные солдаты, – сказал Павел.

– Это с какой стороны посмотреть, – не согласился дед Михо. – Воюют они отважно, но понятия не имеют, что такое дисциплина. Народ горячий. Пока привёл их к Евпатории, замучился. Как увидят татар, так вспыхивают гневом, будто солома. Объясняешь им, что это не турки, это такие же подданные русского царя. А здесь под Евпаторией они хорошо потрудились. Вон, Христос пятерых подстрелил, из них одного офицера.

– Да, да! – закивал грек. – Офицер!

– Правда, у них у самих человек сорок побило. Арестида ранило тяжело, командира их.

– Что ж, бывай, дед Михо! – Павел подстегнул коня

– Ага! И вам – Бог в помощь! – пожелал старик.

Отставка Меншикова

Тотлебен застал Меньшикова за сборами. Ординарец укладывал в огромный дорожный кофр книги. Чемоданы с вещами стояли в готовности у двери. Сам князь застыл у небольшого окошка, заложив руки за спину, и угрюмо взирал на гавань.

– Позвольте, Александр Сергеевич? – спросил Тотлебен.

Меньшиков обернулся, нехотя ответил:

– Проходите, Эдуард Иванович. У вас есть ко мне вопросы?

– Есть, Александр Сергеевич.

– Простите, но я уже не главнокомандующий.

– Я поэтому и пришёл к вам.

– Ах, вот оно что? В таком случае, я полон внимания. Простите, не могу вам предложить чаю. Выезжаю через пять минут.

– Я узнал, что вы сами попросились в отставку. Как же так?

Меньшиков жестом приказал ординарцу удалиться. Тот вышел, плотно прикрыв дверь.

– Даже если и так, – спокойно сказал князь. – Вы, наверное, подумали, что я испугался после поражения под Евпаторией и решил позорно бежать, как это сделал Паскевич из-под Силистрии?

– Простите, но такие мысли вполне могут возникнуть, – согласился Тотлебен.

– Видите ли, Эдуард Иванович, я не гожусь на роль великого полководца. Я всего лишь – чиновник, выполняющий определённые функции. На данный момент моя миссия выполнена. Дальнейшее моё присутствие здесь – бесполезно. А вам пришлют настоящего боевого генерала, князя Горчакова. Чем не герой?

– Я вас не понимаю. Что за функция? Какая миссия? О чем вы? – растерялся Тотлебен.

– Как бы вам всё объяснить кратко и доступно? – задумался Меньшиков. – Вы, Эдуард Иванович, не глупый человек. Я бы даже сказал: один из немногих высших офицеров, которые трезво оценивают события. Мир вскоре рухнет. Не мир – вообще, а наш с вами, привычный, осознанный. Нынче монархии не главенствуют в Европе. Священный Союз остался лишь на бумаге. Старинный дворянский род нынче – так, просто красивая фамилия. А, вот, если у вас акции торговой или промышленной компании, тогда вы в почёте. Миром правит капитал. Понимаете о чем я?

– Простите, я военный…. Капитал…. Вы о деньгах?

– О деньгах, мой дорогой, только не о тех, что вы имеете в виду. Не мелочь в кошельке и не стопка ассигнаций в шкатулке. Капитал – это нечто более глобальное, необъятное и неосязаемое.

– Простите…., – помотал головой Тотлебен.

– Представьте: у вас есть деньги, но деньги не в виде монет, а в виде производства. Капитал – это и есть ваше имущество, которое приносит вам доход. Заводы, мануфактуры, прииски, торговые компании, банки…..

– Ну, предположим…., – несмело согласился Тотлебен.

– Дело в том, что капитал должен постоянно развиваться и расти, иначе он погибнет. Не могу вам доступней объяснить, но такова новая система государств, зарождающихся в Европе. Так вот, развитию этой новой системе мешают империи. Да, да – старые, замшелые, патриархальные империи со своими патриархальными сводами законов и устаревшими традициями.

– Хотите сказать – Россия?

– Россия, Австрия, Турция, – вскоре все они будут перекроены, переработаны и подчинены общему порядку. Взгляните на Англию. Разве в ней правит королева? Нет. Власть давно перешла к кучке богатейших семейств, владеющих заводами и банками. Одна Ост-Индийская компания завладела половиной мира. У неё даже есть своя армия, свой боевой флот. Крупные акционеры Ост-Индийской компании сажают своих представителей в парламенты. По их наказам принимаются законы. Они заказывают войны, они решают: с кем и когда заключать мир ….

– Почему именно Россия подверглась нападению?

– Австрия слишком слаба, что с неё взять? Без того сама развалится. Турция – сами знаете, скоро ей карачун. А Россия большая, сильная и ещё способна огрызаться. Подавление польского и венгерского восстания дало понять новой Европе, что с Россией пора заканчивать. Англия давно хотела из России сделать северную Индию. Ещё в те времена, после смерти императрицы Екатерины, английские негоцианты пытались полностью взять под контроль Петербург, Архангельск, Одессу и Николаев – основные торговые порты России. Император Павел им не позволил. Мало того, он вошёл в союз с Наполеоном. В итоге – убит. Знаете, какой первый указ подписал Александр Благословенный, как только заместил на престоле убитого отца? Он отменил разведывательный поход казаков в Индию. Потеря Индии для Великобритании – почти смерть. Интересная страна эта – Индия, не правда ли? – усмехнулся князь. – Сколько её не грабь, сколько из неё не вывози, а она – живёт. Александр Павлович, царство ему Небесное, хотел дружить с Великобританией. Вроде не глупый был монарх. Как вы считаете?

Тотлебен ничего не успел сказать, а Меншиков продолжал:

– Ему открыли объятия, а потом стравили с Наполеоном, как стравливают боевых петухов. И эта безумная разорительная война велась на деньги английских олигархов. После гибели Наполеона Франция уже никогда не была самостоятельной. Вспомните, как только император Карл укрепил политический фронт и даже сунулся в Алжир, так тут же получил революцию. У власти оказался этот никчёмный Луи-Филипп, вернее, его к власти поставил Лондонский кабинет. Пока он вёл себя тихо и послушно – никому не мешал, но как только посмел сблизиться с Россией и вступить в Священный Союз, тут же был сметён очередной революцией, проведённой на деньги всё того же Лондонского кабинета. Что касается нашего царя, – Александр Павлович вовремя одумался, пока Россия совсем не попала в сети английских банкиров, и сорвался с крючка или подумал, что сорвался. Пытался укреприть Священный Союз и стал угрозой новой Европе. В итоге – его устранили.

– Хотите сказать, что Александра Павловича убили? Нет, этого не может быть!

– Я вас ни в чем не хочу убеждать. Говорю открыто, потому как, ничего не боюсь. К тому же, я знаю немного больше других. Подумайте сами: здоровый мужчина, в полном рассвете сил, никогда не болел, вдруг умирает от какой-то банальной простуды…. По плану Англии, в России должен был возникнуть хаос и безвластие. А после можно было всё прибрать к рукам. Вы не видели тех событий по малости лет, а я прекрасно помню декабрь двадцать пятого. Россия стояла в шаге от пропасти. Мало кто знает: в планы европейских дельцов входило физическое устранение всех Романовых. Да, вы не ослышались – всех, включая малолетних детей. Слава Богу, катастрофы удалось избежать, хотя и цена оказалась огромная, – Россия потеряла гвардию. Однако, медведь ещё силен. Николай Павлович, встав у власти, показал, кто хозяин в Европе. Страх олигархов, как гнойник должен был рано или поздно прорваться. Война была неизбежна. Но где она начнётся? В Польше? В Прибалтике? На наше счастье во Франции занял престол этот пройдохи и интриган – Луи Наполеон. Он хитёр. Английский кабинет хотел его заставить войти в Польшу, воссоединиться в военном союзе с Австрией, Пруссией и окончательно разгромить Россию. Но Наполеон прекрасно разбирается в азартных играх, и сразу понял у кого карты меченные. Он сам ещё тот шулер. Франции не нужна Австрия, не нужна Польша. Республике интересней захватить Северную Африку. Однако его всё же заставили выступить против России, пообещав кусок этой вожделенной Северной Африки в награду.

– Так, всё было рассчитано? – начал соображать Тотлебен.

– Именно! Любое развитие ситуации неизбежно должно было закончиться войной. И её необходимо было отвести подальше от жизненных центров России. Представляете, что бы произошло, если бы французский и английский десант высадился где-нибудь в Риге? Или Наполеон, как и его незабвенный дядя, попёр бы через Пруссию в Польшу? Любая война – это огромные затраты. В ту войну с Наполеоном нам помогал деньгами английский промышленный капитал. На этот раз, он поддерживает наших противников. А за нашей спиной – никого.

Я был направлен в Константинополь и успешно обвёл вокруг пальца болвана Пальмерстона. Союзники готовы были вторгнуться в Придунайские княжества, а оттуда идти вглубь России. В то же время рассчитывали ударить по Кавказу. Мощная военно-морская группировка должна была атаковать Петербург. Но в это время Нахимов, под носом у англичан сжёг турецкий флот, не потеряв ни одного корабля. А на Кавказе Бебутов показал, что Анатолийская армия ни на что не способна. Вот тут Великобритания и клюнула на приманку. Решили, что надо обязательно уничтожить нашу военно-морскую базу на Чёрном море.

– Погодите, погодите…. Севастополь – это приманка?

Меньшиков ненадолго замолчал. Не дав ответа, сказал:

– Вы, Эдуард Иванович, останетесь в памяти народной героем, как и Корнилов, Истомин, Хрулёв, Нахимов, да много ещё кто. А представьте, каково мне было принимать решения, заранее зная, что потомки будут меня проклинать, как труса и предателя?

– Однако мне не понятны ваши действия. Можно же было разгромить армию союзников при высадке. Но вы позволили им закрепиться. А после – это странное поражение на Альме. Мы могли выстоять. Осенью нам ничего не стоило разгромить базу в Балаклаве. И после бури, когда позиции противника были залиты водой, а их флот потрепало….. Много раз могли хотя бы снять осаду с Севастополя….

– Дорогой мой Эдуард Иванович. Я заманил армию союзников сюда, в Богом забытый уголок, чтобы удержать её здесь как можно дольше. Заставить зимовать, а лондонских толстосумов тратить побольше денег на эту безумную войну. Как думаете, кто устроил пожар военных складов в Варне? Недовольные болгары? Как бы ни так! Я эту операцию готовил больше месяца. Знаете, сколько Европа потратила денег на войну? Все улицы Севастополя можно выстелить ковром из золотых гиней. В Лондоне не дураки сидят. Если бы я сразу нанёс поражение противнику, денежные мешки решили бы, что воевать в Крыму невыгодно.

– И тогда?

– Тогда они обрушились бы всей силой на Кронштадт. А уж если бои начались бы под Петербургом, уверяю вас, Австрия с Пруссией тут же захотели бы урвать и себе кусок России. Фердинанд через месяц оказался бы под Витебском. Обиженная Персия сразу бы захотела вернуть потерянные земли. Кавказскую армию изолировали, и она не продержалась и месяца. Как не жаль мне Севастополь, но он стал жертвой. Героической жертвой, приняв удар на себя. Скажу вам больше: это я приказал не уничтожать магазины с хлебов в Евпатории, чтобы захватчики почувствовали себя победителями. Они были уверенны, что легко разобьют меня за две недели. Видите, я вам объяснил, в чём заключалась моя миссия: заманить лучшие армии мира на этот покинутый богом клочок земли и удерживать, пока не истощатся кошельки их хозяев.

– Но сколько продлиться война?

– Недолго. Не забывайте, что мы воюем не с монархиями, не с государствами, а с кошельками. И как только владельцы этих кошельков убедятся, что данное предприятие приносит невосполнимые убытки, а перспективы невыгодны, я вас уверяю, – войне сразу настанет конец.

– Так ли это? – усомнился Тотлебен.

– Поставьте себя на место рачительного хозяина. Подсчитайте убытки, и прикиньте прибыль. Я вам подскажу кое-какие цифры. Перевозка морем из английского порта одного солдата, предположим, в Австралию – в другой конец света, стоит порядка сорока пяти – пятидесяти фунтов стерлингов; сюда, в Крым – обходится более двадцати пяти. Но сравните путь до Сиднея и до Балаклавы: раза в три короче. Ядро отлитое в Англии доставить к Севастополю стоит в восемьдесят раз дороже, чем к Кронштадту. При каких условиях вы бы ввязались в эту авантюру? Да только в том случае, если она принесёт колоссальную прибыль. Деньги! Я повторяю вам: на войну нужны огромные средства. Но эти средства должны потом окупиться. А мы с вами сделали всё, чтобы они не окупились.

– С их кошельками понятно. А мы? У нас у самих скоро закончатся средства?

– А наш капитал – это солдаты. Другого у нас нет, – с сожалением развёл руками Меньшиков. – Наш солдат голодный, в рваной шинельке, в стоптанных сапогах. Но пока он жив – он непобедим. И стойкость его не измеришь никакой монетой.

– Сколько же нам ещё предстоит держаться? Как понять, что скоро всё закончится?

– Пока не будет взят Карс, – уверенно ответил Меньшиков. – Как только возникнет угроза удара на Константинополь со стороны Кавказа, война окончательно потеряет смысл. Не думайте, что я озвучиваю фантазии, в которые хочу верить. У меня повсюду свои люди. Даже среди высших чинов турецкой армии.

– Но почему вы не хотите дождаться конца здесь? Я прекрасно знаю князя Горчакова. Он не выдержит. Он сдаст Севастополь.

– Невозможно мне здесь остаться. Я получаю тревожные письма из Петербурга. Краббе пишет, что у меня в столице появилось много противников: Нессельроде, Киселёв, Ливен и прочие; к ним присоединился военный министр. Многие офицеры нынче приезжают в Севастополь не воевать, а побыв, получить награды – и вновь в Петербург хвастаться орденами. С такими я обхожусь жёстко и немедля отсылаю обратно. Так они прбывают в Петербург и поносят меня последними словами. Придумывают небылицы. Ден и Попов распустили сплетни по всем салонам, что я не умею обращаться с войсками. Передо мной враг замёрзший, голодный и ни на что не способный, а я не могу его взять голыми руками. Старый дурень Паскевич требует, собрать комиссию для расследования моих преступных действий. Вот так-то. Опасаюсь, чтобы эти полудурки не развязали какой-нибудь новой военной компании. Им же из Петербурга виднее. Один неверный шаг – и Россия погибла. И уверяю вас, с Горчаковым или без него, Севастополь, в любом случае, падёт.

– Но как вы можете это утверждать?

– Расскажу вам один странный случай, о котором мне написал тот же Краббе. В Инженерном училище под десятью замками, в секретном зале был сооружён подробный макет севастопольских укреплений по вашим описаниям, дорогой Тотлебен. И вдруг царю доносят, что при попустительстве коменданта замка, генерала фон Фельдмана, двое неизвестных лиц легко проникли в секретную комнату за десятью печатями и сделали зарисовки с макета. Понимаете, что это? В генеральном штабе завелись предатели. Нас с вами предали! Отечество предали! И даже сам государь не в силах их найти и наказать. Так что, никакой разницы, кто будет командовать фронтом: я или князь Горчаков. Мы уже проиграли, но проиграли малой кровью. Севастополь – это далеко не Петербург и даже не Москва. А далее всё будет завесить не от нас, а от Кавказской армии и от наших дипломатов. А моя карта уже отыграна здесь, но я нужен в другом месте.

– Спасибо за откровения, – сказал Тотлебен.

– Да, и прошу вас, Эдуард Иванович, – сказал напоследок Меньшиков. – Не распространяйтесь о том, что я вам здесь наговорил. Меньше слухов – крепче оборона.

– Ещё один вопрос, – попросил Тотлебен.

– Да, конечно, – устало произнес Меньшиков.

– Я хорошо знаю государя. И вы прекрасно его знаете. Он упрям и честолюбив. Уверен: Николай Павлович не позволит сдать Севастополь.

– Не хочу вас разочаровывать, а, тем более, пугать, Эдуард Иванович, но мир будет заключён другим государем.

– Простите, не совсем уверен, что понял вас правильно. Вернее, совсем не понял…. Каким, другим?

– Мне пора, извините! – решительно сказал князь, дав понять, что он больше не намерен продолжать беседу.

– Но погодите…..

– Додумывайте сами. Больше я вам ничего сказать не могу. Прощайте. Береги вас Бог, Эдуард Иванович.

Редуты

Нахимов через адъютанта передал просьбу Тотлебену утром посетить Малахов курган. Адмирал и полковник встретились у Корниловского бастиона на рассвете. Нахимов повёл Тотлебена к оборонительной башне. Погода стояла морозная и облачная. Ночью прошёл сильный снегопад. Матросы очищали орудийные дворики. Солдаты укрепляли бруствер. Вражеские батареи стреляли редко и не точно.

– Что-то заметили неладное, Павел Степанович? – спросил полковник.

– После полуночи ко мне привели троих перебежчиков, – начал рассказывать Нахимов. – Они оказались офицерами из венгров. Нанялись в иностранный легион. Их обещали отправить в Алжир, но прислали сюда. Бедняги помёрзли здесь недельку, поголодали, да решили покончить с войной. Но не в том суть. Перебежчики рассказали мне кое-что интересное.

Они прошли к батарее Жерве, откуда открывался вид на вражеские позиции. Хмурое небо низко нависло над Сапун-горой. Временами небесная пелена разрывалась, и выглядывало зимнее неяркое солнце. Впереди лежала глубокая Килен-балка. На возвышенностях среди снежного покрова виднелись грязно-жёлтые полосы взрытой земли. Островками темнели батареи с черными амбразурами. Иногда какая-нибудь амбразура озарялась вспышкой. Островок батареи окутывало дымом.

– Так, что вам рассказали эти венгры? – напомнил Тотлебен.

– В начале февраля проходил военный совет. Обсуждалась очень важная тема: нашим друзьям не терпится взять Севастополь.

– Так, это и понятно. Что они ещё могут обсуждать? – не удивился Тотлебен.

– В Лондоне и в Париже поднимается волна недовольства. Обещали закончить войну за две недели и победоносно промаршировать до Петербурга, а застряли уже на полгода. Банкиры пригрозили прекратить финансирование армии.

– Ну, хоть одна хорошая новость!

– Наполеон приказал своему генерал-адъютанту Ниелю срочно прибыть в Крым и навести порядок. Ниель возглавил французский осадный корпус и поддержал новый план вашего давнего знакомого генерала-инженера Бергойна.

– В чем он заключается?

– Первоначально союзники хотели захватить четвёртый и третий бастионы, а оттуда продвигаться в город. Нынче они разработали новую стратегию. Им нужен курган, на котором мы с вами стоим. Вон, посмотрите: они открыли от Сапун-горы параллель. Соорудили уже две батареи. Их огонь будет направлен на Корниловский бастион. Под их прикрытием рассчитывают подвести сюда траншеи.

Нахимов предложил Тотлебену свою оптическую трубу. Полковник приник к окуляру. Увидел, как на той стороне рабочие ставят туры, готовя гнезда под орудия. На белом снегу к траншеям чёрной извилистой цепочкой ползли турецкие солдаты, несли мешки с землёй, доски, фашины…..

– Как быстро они продвинутся? И можно ли их остановить? – задал вопрос Нахимов. – Если французы поставят брешь-батарею за Килен-балкой против кургана, то нам придётся туго. Да и гавань попадёт в зону обстрела. Что думаете, Эдуард Иванович?

Тотлебен внимательно оглядел лощину перед курганом, холмы, овраги.

– А если нам самим вынести на ту сторону Килен-балки батареи? – предложил он. – Построить редут или лучше – два. И вон, правее холм. Надо и там закрепиться.

– Смело, но рискованно, – неодобрительно покачал головой Нахимов. – Позиция будет под постоянным обстрелом.

– Так, у нас вся линия под постоянным обстрелом, – возразил Тотлебен. – Но иного выхода я не вижу. Вылазки в этом направлении делать бесполезно. Местность открытая, простреливается. Туда охотники смогут пройти ночью скрытно, а как обратно пойдут через Килен-балку, половину перебьют. Надо закрепляться на той стороне. А как вы иначе вражеским работам помешаете?

– Согласен с вами, – подумав, сказал Нахимов. – Что ж, предлагаю доложить о нашем решении заместителю командующего.

Штаб генерала Остен-Сакена находился в Николаевской батарее. Низкие кирпичные своды. Большие круглые чугунные печи в ряд. Маленькие оконца по одну стену, по другую – полукруглые амбразуры, закрытые деревянными щитами. Адъютант доложил, что генерал Остен-Сакен совершает утреннюю молитву, и просил какое-то время его не беспокоить.

– Подождём, – согласился Нахимов.

– Не желаете чаю? – предложил адъютант. – Самовар только закипел.

– Не откажемся, – поблагодарил Тотлебен.

Вскоре появился сам генерал. Остен–Сакену перевалило за шестьдесят, и он выглядел на все свои годы. По-стариковски медлительный, с рассеянным взглядом. Под глазами мешки. Седые волосы на висках зачёсаны вперёд. Небольшие усы. Круглые очки в медной оправе. Он выслушал Тотлебена и Нахимова молча, не перебивая, после нерешительно сказал:

– Я не могу отдать приказ на столь опасное дело. Давайте дождёмся приезда главнокомандующего, князя Горчакова.

– Поймите, Дмитрий Ерофеевич, – втолковывал ему Тотлебен. – Нам нельзя ждать. Скоро противник начнёт закладывать вторую параллель и устанавливать демонтирные батареи.

– Но как же без командующего? – растерянно отвечал Остен-Сакен. – Вы хотите, чтобы я взял на себя ответственность? А если дело не выйдет?

– У нас нет иного решения, – настаивал Нахимов. – Если вы не отдадите приказ, я готов брать ответственность на себя. Потеря Корниловского бастиона равносильна потери города.

– Но, дайте, хотя бы, я напишу Меньшикову в Симферополь, – начал выдумывать генерал.

– Меньшиков отстранён, – напомнил Тотлебен.

– Всё равно, он подскажет мудрое решение. Хотя бы – так, – упрямился Остен-Сакен.

– Хорошо, пишите, – вынужден был согласиться Нахимов, – Только, большая просьба, Дмитрий Ерофеевич: о нашем плане никто не должен знать. Не дай бог противник хоть как-то пронюхает, – успеха не ждите.

Тотлебен и Нахимов вышли из штаба злые и расстроенные.

– Будем ждать ответа Меньшикова? – безнадёжно спросил Тотлебен.

– Не намерен! – твёрдо ответил Нахимов. – Меньшиков! Где он? В Симферополе? В тёплой постели? Наслаждается жизнью? А нам с вами здесь умирать! Готовьте всё необходимое.

***

Штабс-капитан Тидебель полз впереди, вжимаясь в камни. Павел следом. Мокрый снег вперемежку с глиной налипал комьями на шинель. Руки закоченели. Колени и локти промокли. Наконец преодолели крутой склон Килен-балки и выбрались на плато. Здесь произрастал низкий колючий кустарник, в котором прятались пластуны.

– Ну, шо, вашбродие, осваивайтесь, – сказал тихо пластун. – Токмо головы шибко не высовывайте. Стрелки, они вон, тут рядом, саженей четыреста будет.

– Спасибо, – коротко кивнул штабс-капитан. Поманил Павла. – Как настроение, поручик?

– Как будто вывалялся в грязной луже, – ответил Павел, доставая из-за пазухи тактический блокнот в толстой кожаной обложке и пару карандашей.

– Погодите, – остановил его Тидебель. – Сперва покурим. – Он достал металлическую папиросницу. – Не желаете? – протянул Павлу.

– Спасибо! – поблагодарил Павел, пытаясь удержать папироску в дрожащих, окоченевших пальцах. – Ка они у вас ещё сухие?

– Смекалка, – добродушно усмехнулся капитан.

Табак у капитана был крепким, аж горло драл. Дымок от него сизый. Тут же по кустам зашуршали пули.

– Вашбродие, – недовольно покачал головой пластун. – Слезайте ниже. Дыму от вас, как с печной трубы.

Павел с капитаном тут же сползли в овражек.

Павлу очень нравился Тидебель. Высокий, подтянутый, добродушный. Узнав, что Павел, заканчивал Инженерное училище, сразу же объявил, что видит в нем товарища. Сам учился в Инженерном, потом год преподавал там же. Генерала Кречена? Конечно помнил, но только полковником. Смелости Тидебелю не занимать. Служил адъютантом у самого Шиндлера. Потом под началом генерала Хрущёва. За храбрость награждён золотым оружием, но нисколько этим не кичился. Павла принимал, как равного, нет, скорее, как младшего брата.

Покурив, принялись осматривать местность, все так же, ползая на брюхе или прячась в кустах. Потом за камнями штабс-капитан Тидебель чертил планы в блокноте, а Павел ему подсказывал. Нередко вражеские стрелки замечали их и пытались подстрелить. Тут же пластуны сбивали им прицел.

К полудню съёмки местности были закончены, и Павел со штабс-капитаном вернулись в город.

***

К вечеру с Северной стороны на баржах подвезли туры, мешки и инструмент. Сгрузили все в Троицкой балке. Пустые баржи поставили в Килен-бухту и через них соорудили мост для удобного сообщения с Корабельной стороной. Пароходы «Владимир», Херсонес» и «Громоносец» встали в Килен-бухте для прикрытия работ артиллерийским огнём.

Как только начало темнеть, и перестрелка на линии поутихла, генерал Хрущёв двинул в ротных колоннах Волынский полк по сапёрной дороге. Дойдя до места за Килен-балкой, первый батальон рассыпался в цепь и затаился. Остальные два батальона встали за цепью в атакующих колоннах.

Следом двинулись через Килен-балку три батальона Селенгинского полка, неся с собой туры и инструмент. Все происходило тихо, быстро и в полном молчании. У четвёртого бастиона в это время завязалась перестрелка. Охотники Волынского полка устроил отвлекающую вылазку.

Поднявшись на место будущего редута, солдаты приступили к работам. Штабс-капитан Тидебель указывал, где надо вкапываться, а где возводить бруствер. Павел помогал ему. Слой земли оказался тонким, а под ним скальный грунт. Пришлось усиленно поработать кирками. Шесть рот копали ров, две роты ставили габионы, ещё две роты заложили траншею. Остальные подносили туры, фашины, мешки. Старались не шуметь и не разговаривать. С вражеской параллели постреливали на стук кирок. Как только пули начинали жужжать и петь вокруг рабочих, тут же все затихали и ложились на землю. Вскоре вновь брались за инструмент. Со стороны противника пытались подкрасться разведчики, но натыкались на пластунов. В темноте вспыхивали короткие схватки, лязг металла, вскрики, несколько выстрелов – и вновь всё тихо.

К утру поставили туры на контрэскарпе и наполнили их землёй. Перед редутом выкопали ложементы для стрелков. Утром Павел отвёл рабочих на второй бастион. В это время за спиной разгоралась жаркая перестрелка. Враг поздно заметил новые укрепления. На смену по мосту через Килен-балку спешили солдаты Селингинского полка.

В следующую ночь Павел вновь привёл солдат на работы. Туры уже стояли в два ряда, присыпанные землёй. Надо было оборудовать площадки под орудия, устроить банкеты для стрелков и вырыть пороховой погреб. Вражеские штуцерные неистовствовали. Но рабочие были прикрыты, а наши пластуны отвечали метко из ложементов.

Вскоре подошёл штабс-капитан Тидебель с ещё одной ротой. Ночь выдалась безлунная. Приходилось работать в полной темноте. Вдруг впереди подняли тревогу. Участилась ружейная стрельба. Неожиданно справа зазвучали французские команды и шум боя. Зуавы прорвались к работам, их тут же встретили в штыки. Генерал Хрущёв вовремя подоспел с резервом. Французов погнали обратно к траншеям. Павел с двумя солдатами подполз почти вплотную к французским окопам и подпалил фальшфейеры. Тут же из Килен-бухты начали бить пароходы по позициям противника. Сражение вспыхнуло нешуточное. Французы наседали. Их отбивали, гнали обратно, потом сами отступали под напором свежих вражеских сил. С нашей стороны подходило подкрепление. Опять кидались на французов, сходились с ними в штыки. Расцеплялись. Устраивали перестрелку и опять – в штыки.

***

Среди ночи затрещала частая ружейная пальба. Александр выбежал на палубу. На баке собрались все офицеры во главе с капитаном Бутаковым. Влево от Сапун-горы, между Георгиевской и Килен-балкой полыхала огненная линия.

– Никак, работы наши штурмуют перед Малаховым, – сказал Бутаков. – Боцман! Боевая тревога!

Александр спустился к машине. По телеграфу получил команду «Малый вперёд!» Вновь высунулся на палубу. «Владимир» шёл к Корабельной стороне, шипя и шлёпая по воде лопастями. Бутаков пытался подобраться, как можно ближе к берегу. Комендоры заряжали орудия. Пальба впереди стихала, вновь разгоралась. Слышалось «Урррааа!»

Подойдя к удобному месту, застопорили машину и сбросили якоря. Сквозь разорванные облака проглянула луна, озаряя поле боя. Кровавыми огоньками вспыхнули фальшфейеры, обозначая цель. Две серые стенки напирали друг на друга, сталкивались, смешивались, расходились. Слышались крики, стоны, лязг металла, и опять частая дробь ружейных выстрелов. Фальшфейеры разгорелись ярче. В их свете был различим строй синих французских мундиров и строй наших серых шинелей. Две живые стены редели, колебались, кидались друг на друга.

Пароход вздрогнул, посылая заряд в неприятеля. Рядом заговорили орудия «Херсонеса» и «Громоносца». Описывая огненные дуги, бомбы точно падали во французские колонны. Вспышки разрывов озарили сражение. Раздалось протяжное «Урррааа!». Синие мундиры отхлынули назад, а серые шинели стали на них напирать.

Вскоре всё смолкло, лишь иногда трещали выстрелы. Вдруг ожили батареи на Зелёной горке, засыпая наши новый редут снарядами. Им тут же ответили с бастионов.

– Пошла потеха! – весело крикнул с мостика Бутаков. – Заряжай ядрами по Зелёной горке!

***

К рассвету канонада замолкла. Туман нехотя растворялся, открывая поле, усеянное телами. Слышались стоны раненых. Двое пластунов змеями ползли средь низкого голого кустарника, волоча за собой офицера в окровавленной шинели. Скатились с ним в ров. Офицер вскрикнул. Павел со своим отделением сапёров подобрали раненых из редута и понесли их ко второму бастиону. Сам он вёл пехотного юнкера. Его саданули штыком в бок. Юнкер лёгкий, худой. Лицо мальчишеское, бледное. Иногда у него срывался стон, но он крепился. Всё повторял:

– Жив ведь! Выдержал! – и улыбка играла на его обескровленных губах.

– Молчите, – требовал от него Павел. – Силы зря теряете.

На бастионе юнкера уложили на носилки.

– Спасибо вам огромное, поручик, – сказал он, перед тем, как его унесли. – Я обязательно напишу матушке, как вы меня спасали.

– С Богом. Выздоравливайте, – пожелал ему Павел.

– Да, уж, – натужно вздохнул рядом ефрейтор Козлов. – Вряд ли он выживет. Эх, жаль мальчишку.

– Ну, зачем ты так? – воскликнул в отчаянье Павел. Ему очень хотелось, чтобы хоть этот юнкер остался жив. Без того народу полегло без счёта. Хотя бы у этого мальчишки была бы надежда. Выписался бы из госпиталя, приехал на родину героем, встретился с матушкой….. У Павла всё в душе заныло. Неужели и он умрёт?

– А я что? – обиделся Козлов. – На то Бог есть.

Над вражескими позициями показался белый флаг, требуя перемирие. В ответ над нашим редутом подняли такой же. Солдаты встали в цепь. Появились носилки.

Павел поднялся на банкету. Смотрел, как собирают тела.

– Чего, братцы, мож сходим, с французами потолкуем? – предложил один из стрелков.

– Брось, – отмахнулся другой. – Что с ними нонче толковать – они злые, по зубам получили.

– Смирно! – раздался звонкий голос сигнальщика. И тут же у дальних орудий грохнуло: «Урррааа!».

Все повскакивали, принялись поправлять одежду. Павел соскочил с банкеты посмотреть, что там твориться? Мимо орудий, в окружении многочисленной свиты, на бастион шли великие князья Михаил и Николай. На мундирах ни пылинки. Шнуры золочённые. Сапоги блестели. Как-то не вписывались их новенькие приталенные мундиры с золочёными висюльками в грязную, кровавую картину бастиона. Унтеры тут же выстроили солдат.

– От имени батюшки-царя, огромное вам спасибо! – воскликнул великий князь Михаил.

Тут же весь бастион гаркнул «Рады стараться!» и трижды – ура! ура! урраааа!

Почему-то у Павла не возникло никакой радости в душе при виде царских детей. Зачем они здесь? – подумал он. – Толку от них? Вон, какие холёные, чистенькие. И свита такая же. А нет! Среди свиты выделялись местные офицеры: серые лица, серые шинели, стоптанные сапоги….

Великий князь Михаил, осматривая бойцов, внимательно взглянул на Павла. Чем-то он его заинтересовал. Они не раз с ним встречались на военных смотрах в училище. Сейчас Михаил его не узнал. Лицо Павла огрубело, взгляд потерял юношеский задор. Кожа потемнела. Самому великому князю Михаилу исполнилось двадцать два. Статью он напоминал своего отца: прямая осанка, вечно вздёрнутый подбородок. Движения резкие. И взгляд такой же холодный и унылый, как у государя.

– Поручик, мне кажется, я вас где-то видел. Вы из Петербурга? – спросил Михаил.

– Никак нет, ваше высочество. Я из Воронежской губернии. Поручик Жернов, – зачем-то соврал Павел. Зачем – сам не понял.

Михаил Николаевич обернулся к адъютанту.

– Обязательно занесите в наградной список поручика Жернова. – И все направились дальше.

Павел встретился с суровым, осуждающим взглядом полковника Тотлебена. Да пошло оно всё, – махнул рукой Павел и отвернулся. Перед глазами стояло бледное лицо раненого юнкера, который никогда уже не повзрослеет.

***

Тотлебен дал Павлу день отдыха. После трёх суток, проведённых в редутах перед Малаховым курганом почти без сна, его качало от усталости. Иногда он проваливался куда-то в забытьё. Однажды даже заснул на ходу, ведя солдат через Килен-балку. Упал, скатился по склону, чуть шею себе не свернул. Солдаты подумали, что его подстрелили. Пытались на руках донести до бастиона. Но Павел пришёл в себя. Ему стало стыдно за свою слабость. Тотлебен приказал выспаться и помыться.

Павел еле добрел к своей квартире. Замёрз до чёртиков. Самылин помог ему стянуть промокшие сапоги с распухших ног. Обмотки протёрлись до дыр, и смрад от них исходил невозможный.

– Ох, не знаю, что с шинелькой делать, – недовольно сказал Самылин. Шинель была вся в грязи, прожжённая пулями, в нескольких местах изодрана штыками.

– Где же другую взять? – пожал плечами Павел.

– Попробую залатать, – вздохнул Самылин. Повертел шинель в руках. – Попробую.

Матрос принёс тазик с тёплой водой. Павел опустил с блаженством в него ноги. Тут же язвы на пальцах защипало, зажгло. Самылин вышел чистить шинель, а Павел, сидя на кровати, опершись спиной о холодную стену, сразу же потонул в сладкой дрёме.

Вдруг он почувствовал, как в комнату кто-то вошёл. Это не Константинов. Шаги лёгкие, словно вплыло облачко. Он действительно, где-то в грёзах увидел белое пушистое облачко. Ему показалось, или на самом деле пахнуло ароматом весенних цветов. Разноцветные искорки разбегались во все стороны. Павел делал усилие открыть глаза, но никак не получалось. Чувствовал спиной и затылком холодную стену, тёплую воду в ногах, треснутое стекло в окне дребезжало от выстрелов, сквозняк шевелил волосы на голове, но тело ему не подчинялось. И сознание никак не хотело всплывать. Ну и ладно! – сдался Павел. Кто бы там ни был, я сплю. Вдруг он почувствовал нежное прикосновение горячих пальчиков к его небритой щеке. Такое нежное, что в душе все сжалось и захотелось заплакать. Ему что-то снилось, но сон мешался с явью. Кто это? Лили? Маленькая Лили? Нет, это не она. Кто-то в белом. Ангел? Неужели? Тёплые губы коснулись его лба. Да, это именно губы. Он хотел позвать Лили, но только что-то слабо промычал и окончательно утонул в неге.

***

Проснулся поздно. Заставил себя вылезти из-под одеяла. В комнате холодно. Изо рта шёл пар. Константинов сидел за столом с перебинтованной головой и жадно ел похлёбку. Пахло кислыми щами и горелой шерстью.

– Платон Павлович, что у вас с головой? – спросил Павел.

– Да, так, – нехотя ответил Константинов.

– Осколком или пулей?

– Бревном. – Он отложил ложку. – В блиндаже сидели, да бомба к нам в гости пожаловала. Двадцать человек наповал, я один живой остался. Вот, такое случается. А вы куда пропали?

– Редуты перед Корниловским бастионом строю.

– Видел, какая там бойня была, – кивнул Константинов. И вдруг вспомнил: – К вам тут вчера мадмуазель приходила.

– Кто, простите? – не понял Павел.

– Барышня. Милая такая. Черноглазая. Она не представилась, а вы уже спали. Принесла вам пироги и вино. Вы уж извините, но я немного попробовал и того, и другого.

– Ничего страшного, конечно угощайтесь…, – Павел подскочил на ноги. – Но что за девушка?

– Кажется, я её видел на Северной. Дочь какого-то торговца.

Торговца? Голова загорелась. Неужели Мария? Быть не может!

– Вот, вы какой шустрый, Кречен. – усмехнулся Константинов. – Вам уже пироги носят!

– Ну что вы, всего лишь – пироги и вино, – смутился Павел. – Наверное, Самылин заказал у Томаша.

– Да нет, вот вам и белье чистое принесла, и жилетку тёплую на овчине. В такой не замёрзнешь. Гляди-ка, и чулки вязанные! Да вы теперь, Кречен, в полном обмундировании.

Господи! – подумал Павел и чуть не задохнулся от нахлынувшего счастья. – Мария! Она! Да что там жилет и чулки! Вдруг вспомнил вчерашнее видение, горячие прикосновения и тайный поцелуй….. Нет, не может быть! Ему привиделось! А если не привиделось?

Появился Самылин с заштопанной, вычищенной шинелью.

– Скажи-ка братец, как то бишь, звать ту мадмуазель? – спросил у него Константинов.

– Так, это же дочь Фёдора Ивановича, грека, у которого балаган на Северной. Она как-то приходила, вас искала, Павел Аркадьевич. На бастион бегала, спрашивала. Я ей сказал, что вы в редутах. Туда не пробраться. Попросила, коль вы появитесь, мальчонку прислать к ней с весточкой. Того мальца, у которого дед на ялике переправщиком. Я так и сделал.

– Как вы думаете, Константинов, где можно достать цветы? – очень серьёзно спросил Павел.

– Вы с ума сошли, Кречен! – засмеялся товарищ. – Какие цветы? Хлеб с трудом достают. Вам – цветы подавай среди зимы!

Заглянул капитан из соседней квартиры.

– Вы слышали, господа, ночью грохот? Весь дом вздрогнул.

Павел и Константинов вслед за офицером прошли по коридору к дальнему номеру. Оказалось, ракета пробила крышу, прошила каменную перегородку наискось, снесла стол и уткнулась в мешок с овсом, что хозяин берег для своей лошади. В головной части ракеты находилась граната, которая взорвалась, выбив стекла в номере и разметав овёс по всей комнате. Хорошо, кроме денщика, никого не было. Он сладко спал прямо возле стола на диванчике. Но денщика Бог миловал, – даже усы не опалило.

– Сильно напужался? – спросили его.

– Никак нет! – бодро ответил тот. – Проснулся только, да понять ничего не могу. Всё в дыму – дышать не можно…. Глядь, а тут эта дура торчит.

Павел осмотрел ракету. Железная гильза в аршин длинной, с деревянным хвостом.

– Эдак скоро нам житья не будет от таких подарков, – сделал вывод Константинов.

***

В коридоре послышались голоса, топот множества ног. Барабанили в двери, что-то спрашивали. Дошла очередь до номера, где жил Павел с поручиком Константиновым. Они пили утренний чай с хлебом, когда в их дверь настойчиво постучали.

– Входите! – крикнул Константинов.

Дверь отворилась. На пороге стояли знакомые офицеры из Углицкого полка.

– Приятного аппетита!

– Проходите, присоединяйтесь, господа, – предложил Константинов. – Правда, стол у нас скудный.

– Благодарствуем, но мы по делу.

– Так говорите.

– Слышали сегодня ночью канонаду?

– Как не слыхать! Стекла в окнах потрескались.

– С английских позиций по городу палили. Нехристи новые орудия на батареи поставили. Наши квартиры сгорели. Вот, ищем, где бы устроиться, – объяснили они.

Константинов поглядел на Павла, тот пожал плечами: – само собой!

– Что ж, располагайтесь. Только кроватей у нас всего две.

– А мы со своими тюфяками.

– Отлично! Сколько вас?

– Троих примите?

– Стол мешать будет.

– Ничего, кто-нибудь будет спать прямо под столом!

Офицеры принялись раскладывать узлы и кофры по углам.

– Мы сегодня ночевать не будем, на дело идём, – объяснил один из офицеров.

– Дело? Что за дело? – поинтересовался Павел.

– А вы не слыхали? Такая свалка намечается – только держись! Весь Севастополь уже знает.

– Но мы-то, право, не в курсе! – тоже заинтересовался Константинов.

– С Камчатки вылазка. Сам генерал Хрулёв поведёт.

Павел поспешил к Камчатскому люнету в надежде разыскать капитана Тидебеля. Люнет весь заволокло дымом. Перестрелка шла в самом разгаре. Павел старался быстрее пройти по траншее. Штуцерные пули пели и визжали со всех сторон. Навстречу несли раненых. Приходилось сторониться. Наткнулся на подстреленного солдата. Тот был мёртв. Нёс два корабельных жестяных кокора с пушечными зарядами. Пуля пробила ему голову. Павел поднял кокоры, взвалил на плечо и двинулся дальше.

Штабс-капитан Тидебель командовал сапёрами, которые под жестоким огнём восстанавливали траверз. Два орудия перекосило на разбитых станках. Одно было засыпано.

– Вот, вы не во время, Кречен! – посетовал капитан. – На нас все силы ада обрушились. У меня уже треть состава перебило.

Как будто в подтверждение его слов, в люнет влетело ядро и разбросало рабочих.

– Французы за ночь траншеей подошли на сорок саженей к ложементам, – объяснял капитан. Он сорвал голос. Павел едва его мог расслышать. Кругом рвались снаряды и грохотали ружья. – Скорее всего, этой ночью попробуют атаковать.

– Сегодня же вылазка, – сказал Павел.

– Я знаю. Будем первыми нападать. Надо разрушить их траншею. Вы, Кречен, уходите отсюда. Ненароком подстрелят. А вечером – милости прошу!

Павел выбрался с люнета и тут же пошёл искать Тотлебена, проситься на вылазку.

***

Тотлебен с Хрулёвым появились на Малаховом кургане после заката. Туда же подходили батальоны Днепровского, Углицкого и Волынского полков.

– Еле втолковал генералу Остен-Сакену необходимость вылазки, – злился Тотлебен. – Говорю, что мы вскоре потеряем ложементы, а за ними и люнет, а он всё твердит, мол, надо главнокомандующего дождаться.

– И как он вас отпустил?

– Я взял всю ответственность на себя, – объявил Тотлебен.

– Постараюсь вас не подвести, – пообещал Хрулёв и осторожно произнес: – Между нами говоря, мне иногда кажется, что наше командование уже строит планы о сдаче Севастополя.

Тотлебен нехотя произнес:

– И мне иногда такие мысли приходят.

– Посмотрите, какая луна, – недовольно сказал Хрулёв. – Придётся ждать, пока она скроется.

Прибыл посыльный с третьего бастиона от контр-адмирала Панфилова. Доложил, что готов отряд для отвлекающего удара на Зелёную горку.

Ожидание длилось долго. Солдаты переговаривались в полголоса, курили. Подошли матросы из флотского экипажа с абордажными тесаками и пиками. Вид у них был грозный, как у разбойников.

– Эдак вы всех хранцузов распугаете, – шутили солдаты.

– Не боись, москва, оставим вам немного, – отвечали матросы.

С экипажем пришёл корабельный священник. Принялся благословлять воинов.

– Это ваш? – спрашивали солдаты.

– Наш, – с гордостью отвечали матросы. – Аник.

– Что за Аник?

– Иоаникий Савинов, москва. Не знаешь разве такого?

– Не. Он что, с нами пойдёт в бой?

– А то как? На корабле поп всегда с нами. И сейчас нас не бросит.

Наконец луна сползла за горизонт, и колонны двинулись на вылазку, соблюдая строжайшую тишину. Килен-балку прошли быстро. Везде стояли секреты пластунов и указывали, куда идти. Павел с рабочими замыкал колонну. Вдруг впереди все озарилось от ружейных выстрелов. Французы открыли плотный огонь. Но вскоре стрельбу заглушило громкое «Уррра!». Лязг штыков.

– Кречен, вы? Сюда, скорее! – позвал его капитан Тидебель.

Сапёры попали в отнятую у французов траншею, принялись выворачивать туры и разрушать насыпь. Впереди кипел бой. По всей линии выстрелы, крики, лязг штыков. Мимо протопала колонна из резервов.

– А наши где? – громко прозвучало над головами рабочих.

Павел увидел иеромонаха с крестом в руках. Словно чёрный ангел возвышался он на фоне звёздного неба.

– Кого вы ищите, батюшка? – спросил Павел.

– Моряков моих. Отстал я.

– Впереди они. Но, батюшка, вам там не место. Лучше бы шли назад. В перевязочном пункте от вас больше толку, – посоветовал Павел.

– Моё место среди тех, кто умирает за веру, – ответил священник и смело зашагал на выстрелы.

Двое солдат принесли раненого капитана.

– Поручик, помощь нужна, – еле выдавил он из себя. – Мы их ложементы взяли. До батарей надо добраться.

– Ваше благородие! – тут же оживились сапёры. – Мы тут почти все разворошили. Дозвольте?

– У кого ружья, штыки примкнуть! На руку! За мной! – скомандовал Павел.

Они двинулись на шум боя. Попали в следующую траншею. Везде лежали тела, но сражение шло далеко впереди. Не заблудиться бы, – подумал Павел. Так можно и в плен угодить.

И вдруг он услышал, как сильный голос пропел: «Спаси Господи люди Твоя и благослови достояние Твоя, победы благоверному императору нашему…»

Павел повёл солдат на голос. Увидел тёмный силуэт священника. Тот стоял на бугре, а вокруг кишел штыковой бой. Вспышки от выстрелов озаряли высокую фигуру в епитрахили, крест в руке. На него налетел француз, хотел ударить штыком, промахнулся, изодрал рясу.

– Что творишь, безбожник? – громогласно воззвал к нему Аник и левой рукой отвесил оплеуху, да с такой силой, что француз отлетел в сторону.

А бой покатился дальше. Французы беспорядочно отступали. Павел с сапёрами подоспел, когда взяли вторую параллель. Наши стрелки засели и били по батареям, не давая заряжать орудия.

– Погодите братцы! – громко говорил рядом унтер-офицер. – Сейчас передохнем малость, и до Парижу дотопаем! А ну, заражай двумя пулями!

Сзади раздался сигнал горна.

– Никак отступление трубят, – несмело сказал ему один из стрелков.

– Чего брешешь? Какое отступление? – накинулся на него унтер-офицер. – Не таков наш генерал, чтобы отступать.

– Точно, назад трубят, – подтвердил другой солдат.

– Да быть такого не может! – разом загалдели солдаты. – Где офицеры? Пусть ведут нас вперёд! – Тут же заметили Павла. – Ваше благородие, ведите!

– Вперёд, так вперёд, – согласился Павел. – А ну, давай, после залпа – в штыки!

– Детушки! – сзади возникла фигура священника Аника. Камилавка на нем не было. По лбу струилась кровь. В правой руке обломок креста. Ряса вся в прорехах. За левым плечом висели два штуцера – Детушки! – громко повторил он. – Генерал меня к вам послал. Резервов у него больше нет. Отходить надо. Во имя Господа, давайте назад.

– Что делать будем? – заволновались солдаты.

– Если батюшка говорит, знать – так и приказано, – рассудил унтер-офицер.

Все поглядели на Павла.

– Приказ, – пожал он плечами.

Отходил неохотно, часто останавливались и вновь бросались в штыки на преследовавших французов. Уносили раненых и уводили пленных. Павел приказал искать в траншеях инструмент.

В это же время на Зелёной горке у английских позиций ещё шёл бой. Бабахнул пороховой погреб. Вспыхнули штабеля досок. С бастионов открыли частую пальбу, по спешащим на помощь, вражеским колоннам.

Павел отводил солдат к третьему бастиону. Туда же несли раненых. Флотский экипаж оттянулся последним. Вместе с матросами шёл священник Аник Савинов. Обломанный крест в поднятой руке. На плече два штуцера. Кровь запеклась на лбу и в спутанных волосах.

– Куда же вы, батюшка, в самое пекло? – всё упрекал его Павел.

– Богом велено, – просто ответил священник. – Разве же я могу ослушаться Господа нашего. Дети мои на смерть идут, – обвёл он рукой с поломанным крестом матросов. – Негоже отцу деток бросать.

– Но вы же без оружия.

– Не велено мне кровь проливать. Оружие моё – молитва. Небесный защитник меня оберегает. Я по воле его живу, по его воле и умру.

***

Павлу поступил приказ срочно явиться на квартиру к Тотлебену. Эдуард Иванович занимал небольшой закуток в Николаевской батарее. В соседней просторной комнате располагался инженерный штаб. Когда Павел прибыл, то увидел, что в штабной комнате собрались чуть ли не все траншей-офицеры. Теснились вокруг большого стола, на котором стояли стопки с водкой, тарелки с хлебом и салом. Офицеры переговаривались в полголоса, будто шумел пчелиный рой. Многих оторвали с работ: в нечищеных сапогах, в грязных шинелях, небритые.

– По какому поводу собрание? – спросил Павел у капитана Мельникова. – Может празднование у кого?

– Чего всех собрали? – спросил капитан Тидебель, появившись следом за Павлом. – Эдуард Иванович угощает? Может ему генерала присвоили?

– Сам понять не могу, – пожал плечами Мельников.

Вошёл Тотлебен. Все стихли. Выражение лица у полковника было мрачное. Явно не для веселья собрал подчинённых.

– Вот, что, господа, – сказал он, разворачивая лист бумаги. – Я вам прочту послание. – Он сделал паузу. Все замерли. Тотлебен принялся громко читать: – В общей глубокой горести о кончине нашего благодетеля, да будет нам утешением истинно русской храбрости, с которой вверенные вам войска встретили неприятеля и противодействуют его покушениям…, – Тотлебен остановился, горестно вздохнул.

– Не объясните, от кого послание? – спросил штабс-капитан Тидебель.

– От государя, – ответил Тотлебен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.