# Возвращение Орла

Владимир Алексеевич Фадеев

В селе Дединово, родине первого русского военного корабля "Орёл", построенного царём Алексеем Михайловичем Тишайшим, существует легенда, что за несколько лет до национальной трагедии или смуты мистический корабль в виде некоего архетипа континентального русского духа возвращается в нашу реальность за командой, забрав которую во вневременные слои бытия, раз за разом уберегает русскую государственность от гибели в длительной перспективе. В 1988 году такой командой стали много раз приезжающие в Дединово на сельхозработы физики-атомщики из одного подмосковного НИИ…

Содержит нецензурную брань.

Не потому ли на Оке

Иные бытия расценки…

Б. Ахмадулина

«Небываемое бывает»

Надпись на медали 1703 г.

## 13 мая 1988 года, пятница

Бухгалтер – Отъезд – Приезд – Флягина коса – Катенька – На берегу – Вечер

Все свои важнейшие дела я начинал в пятницу, 13-го, это больше, чем суеверие, это одно из неотъемлемых составляющих успеха. Сегодня именно такой день.

Н.Тесла

### Бухгалтер

Сон в руку – зачатье – десант

Начало всегда есть тайна.

А. Зиновьев

#### Сон в руку

И вот два года тому назад начались в квартире необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать».

М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Пятница. Тринадцатое. Май. Что называется – три в одном. Может ли быть что-нибудь хорошее в таком денёчке?

Дурное настроение у главного бухгалтера дединовского совхоза «Ока» Ивана Прокоповича Сутейкина началось ещё в последнем утреннем сне – небывалый паводок (это в середине-то мая?), опять смыло паром, на поля с Оки зашли щуки, судаки и стали пожирать только что высаженную капустную рассаду. Он плавал полями на дырявом челне и глушил судаков веслом, гонял по грядкам обнаглевших щурят, но те уворачивались и пожирали, пожирали будущую капусту. Бог бы с ней, с капустой, не его это, по большому счёту, забота – что он, агроном или бригадир? – но, когда он всё-таки ухватил одного за жабры и вытащил у того из пасти капустный росток, тот оказался свернутым в маленький кулёчек трояком. Иван Прохорович свесился через борт тонущего челна и рассмотрел под метровой глубиной ровно рассаженные трёшницы, быстро исчезающие в зубастых мордах. А это уже его печаль! Мало того, что деньги зарыты в землю, так они ещё залиты водой и неучтённо пожираются хищниками! Денежки, денежки…

«А ведь щуки траву не едят, ладно бы заплыли сазаны, караси на худой конец, – расстроенный, рассуждал он во сне, – так ведь это и не трава была, а деньги; а деньги хищникам только дай, оттого-то щуки и зелёные, в разводах, как в водяных знаках… конечно, конечно, у щуки не шкура, а купюра, чисто трёшница, да и у судака, только у того какая-то не советская, хоть и зелёная, да больно бледная, не яркая, как будто несвежая, труповатая… недаром тухнет быстро. Может быть и директора заглотил какой-нибудь речной охотник? Левиафан, сом-убийца? А-а! – поразился во сне открытию Прокопыч, – наверное, и парторга он в прошлом году утащил, и старого директора, а если так, то вот все загадки и разгаданы: Ока-матушка специально выродила монстра, и он теперь регулярно – уже три года! – подъедает всех новоявленных зачудившим русским духом начальников. И огромный же должен быть сомяра, живот-то у директора на пять вёдер… как бы он сам сома не сожрал».

С этой несуразной полумыслью-полусном – кого больше жалко, сомяру или директора – и пришло окончательное пробуждение.

Сон был в руку. С утра выплачивали зарплату отъезжающим москвичам – по ведомости на сорок семь человек девятьсот шесть рублей, три с лишним пачки трёхрублёвок – вот они, трёшки! Ограбили совхоз. За что им платить? До двух позагорают и к магазину. А своим теперь в июне. Директору только б отчитаться за командировочных. Хотел было с ним поскандалить – москвичам за одно безделье два раза платят, и в Москве по полной, и ещё тут, а своим… – да тот со вчерашнего обеда как в воду канул: и вечерняя оперативка, и зарплата, и ещё сто дел – нету директора. Позавчера из последних дотационных (говорят, отменяют дотации, всё, крутитесь сами…) перевели их в какое-то МэПэ «Трилобит» – откуда в МэПэ «Трилобит» запчасти к «Кировцам»? – а вслед за деньгами двинул и директор. Нет! Совхоз ему по боку, главное – райком по мелочам не дразнить, намылился. А может он и не за денежками вслед? Может, что-то знает или чует… Чует! Иван Прохорович тоже чуял, пред-чуял, но все его пред-чуянья, в силу профессиональной зашоренности, сводились к деньгам, дебетам-кредитам, лимитам остатка кассы, всякую мелочь какой-то головной арифмометр пересчитывал в рубли, точнее в их недостачу. Не в жадности было дело – чего жалеть не своё, а в порядке. Деньги в его воображении должны были точно соответствовать некоему их, денег, собственному духу, правильное количество которого иначе, как дензнаками, не выразишь. Не тоннами, километрами, трудоднями – эти т.н. «показатели» к деньгам имели отношение опосредованное, то есть могли соответствовать не точно, а вот качество их, наполненность пользой и ещё какое-то неуловимое и невыразимое словами свойство – точно. Вот выданные до обеда девятьсот шесть рублей сорока семи залётным работникам в его головной бухгалтерии не соответствовали. Особенно не соответствовала последняя, едва початая. Тоже горестная причуда – за початую или просто неполную пачку денег он переживал, как за ущербного человека, хуже – как за семью, потерявшую единокровного, лишившуюся целостности, а с ней вместе и покровительства денежного бога. Никому не признавался (хотя, конечно, бухгалтерские женщины эту мистическую способность своего шефа знали), но он мог бы выступать в цирке с неповторимым номером: из двух одинаковых пачек он стопроцентно определял неполную, и даже насколько неполную – без одной, без двух, без трёх купюр (не больше). Неполная пачка лежала именно горестно, она как бы не была уже сама собой, а ещё более горестно вился вокруг неё фантом недостающей денежки-сироты, вот её-то тоску и сиротский страх Прокопыч, сам сирота, видел особенно ясно. И откуда это у него?.. Даже банальная фраза о том, что копейка рубль бережёт, была полна для него совсем иным смыслом, не количественным, банальным – ну, нет копейки без рубля! – а почти мистическим, где копейка, малая часть этого целого во столько же раз важнее целого, во сколько целое больше этой малой копейки. Она, копейка, не просто дополняет его до целого, а именно бережёт эту целостность, превращает его из бумажки или железки в один из образов самого человека, и в этом-то его (и её, копейки!) настоящая ценность. Такая вот бухгалтерская голография. Где это уразуметь директору…

«Странно, – снова вернулся к директору мыслями, – уехал, кабинет заперт, а телефон то и дело занят… и шаги… Может он и не уехал, спрятался? Ну, если прятаться, то не у себя же в кабинете! А если по нужде – как? Непонятно».

Директор, директор… В прошлом году, в это же майское время, едва зачерёмушило да засоловьило, исчез партийный секретарь, так исчез, что не нашёлся по сей день. Два года назад пропал предыдущий директор, тоже накануне Победы, только подсохли после половодья поля, так что мог пойти трактор – нет директора. Про этого были хоть какие-то слухи, правда, настолько разные, что и как верить? Одни говорили, что экстренно пошёл на повышение, теперь не в Дединово капусту сажает, а управляет капустой всесоюзной, другие – что, как капусту, посадили его самого, третьи – самое неправдоподобное: что утонул на пляже в Болгарии, только как он туда попал в начале посадочной?.. А если всё-таки попал, то наш сомяра за ним мог и туда сплавать… по Волго-Дону, через Азовское море и прямиком на солнечный болгарский бряг…

Трилобит, часом, не рыба? Что-то же водное… не то что твои щуки – не трёшки, сразу тысячами жрёт, даже если не рыба, то ещё та рыбина.

А началось в аккурат со стартом перестройки – три года тому, на партсобрание, посвящённое только что закончившемуся апрельскому пленуму, разродившемуся этой недоношенной перестройкой, не явился докладчик – начальник отделения «Бор», он же парткомовский идеолог. Коммунисты подумали простейшее – запил (был за ним грех), потому что если бы, скажем, умер, то на партсобрание за новую жизнь всё одно бы пришёл, и в следующие дни, хотя бы и в смертном виде, но объявился, а раз не объявился – запил. Наверное, учуял – идеолог! – что через пару недель провозгласят трезвость, и просто так уже не попьёшь, вот и поспешил. Но, оказалось, учуял идеолог что-то другое: ближе к осени, когда уже давно всем стало ясно, что не запил и не умер, а пропал, промелькнула его физиономия в «600 секундах» у Невзорова, как-то странно промелькнула – одни, видевшие передачу, говорили, что его стыдили, и – позавидовали, другие утверждали, что хвалили, и, конечно, негодовали.

Да, так началось, хотя тогда никто и не подумал, что что-то началось; правды ради надо сказать, что и сейчас никто ни о чём таком не думал, у одного Прокопыча, в его счётном мозгу, и то только вот-вот, сцепились эти исчезновения в цепочку, весьма даже затейливую: парторг-директор-парторг-директор. А если цепочка, то становилось очевидным, что, во-первых, директора уже ждать не стоит, а во-вторых, в следующем году пропадёт кто-то из партийных.

Да бог бы с ними, ведь не о них наша речь и забота…

#### Зачатье

Жили-были старик со старухой и не было у них детей

Народная сказка

Вслед за рыбой вспомнился и Лёха, беспутный рыбачок с Малеевского, жених… не дай бог. Чуть лёд с реки – начинает носить эту рыбу, повод ему. Рыжий, лохматый, руки красные, глаза красные, а сам – тщедушный, гусиная кожа! Катя, Катенька-котёнок, ну что ей в этом пьянице? Как объяснить, что его судьба – чёлн и бутылка, у него, говорят, даже прозвище Бутлер, это только кажется, что на реке колеи не бывает, её просто не видно, но речная колея – всем колеям колея, из рыбацкого челна только на кладбище. «Ты, пап, ничего не знаешь!..» Он-то как раз и знал, и понимал: поймал – продал – пропил. И то – с мая по октябрь. А с октября по май? Катя, Катя, умница ты моя бестолковая, да минует тебя эта судьба – худой чёлн да рваные сети!

Однажды, возмущённый рыбной подачкой, высказался о Лёхе:

– Он же… он же… нищий!

Катя не обиделась, а наоборот, на секунду задумавшись, улыбнулась:

– Нищий!

– Чему ты радуешься?

– Так… А ты знаешь, что означает это слово?

– Только то, что означает – нищий! Бездельник, наверняка – пьяница, в амбаре мышь повесилась, хоть откуда у него амбар, живёт на подачки… ну, что ты смеёшься?

– Так ведь не ты ему, а он тебе подаёт, – кивнула на рыбу.

– Это… это совсем другое! – Не хотелось вслух говорить, что так Лёха пытается женихаться, думать даже об этом не хотелось, не то что вслух произносить такую версию.

– Не переживай, пап. Он настоящий нищий, «ништьяс», то есть нездешний, вот ему ничего здешнего и не надо.

«Начиталась», – подумал бухгалтер.

– Духом святым жив?

– Он сам – дух.

– Всё смеешься надо мной… – сказал, скорее, чтобы закрыть тему – разговор подошёл к черте, которую он определил для себя запретной: Лёха был с Малеевского… уж не лунный ли братец выискался у нашей дочушки?

Как же она была им дорога!.. Защемило сердце. Восемь лет не могли зачать, впустую и врачи, и знахари местные и неместные, чего только кто не советовал! Одна орловская родственница – «Верное дело!..» – купить у рыбаков живую щуку, словленную в заветном месте, запустить в корыто и не меньше двух часов смотреть не отрываясь в злые щучьи глаза, – смотрели, без толку, может, место не заветное… Рыбинская родственница, наоборот, советовала найти дерево с орлиным гнездом и с предрассветья до первого вылета орла из гнезда просить помощи – и у дерева, и у орла, орёл на абы каком дереве жить не станет, только на чудесном, да и сама птица не простая… Стал интересоваться про орлов, и сначала вдохновился, прочитав где-то, что самая большая в стране популяция орлов как раз у них, в бассейне реки Оки, да и как же могло быть иначе, ведь не просто так и город Орёл на Оке, но потом выяснилось, что в бассейне не их Оки, а сибирской, на западном побережье самого Байкала, и особенно на острове Ольхон, потому что тамошний белоголовый орёл приходится родным сыном хозяина острова Ута Сагана и его жены Саксага Саган Хатан – самых грозных байкальских божеств, обитающих в шаманской пещере на мысе Бурхан, и его, орла, личность там считается священной и неприкосновенной, вот и расплодились… хорошо бурятским жёнам! А на нашей Оке, знающие люди рассказали, если где и можно было бы теперь вдруг увидеть орла, то самое близкое – за двести вёрст, в старых цнинских борах, и то… а из жалких остатков дединовских дубрав последний орёл слетел ещё до войны, матери наши ещё могли бы ему помолиться, а нам одни вороны остались…

Потом караулил, когда в конце августа зацветёт гусиная трава, спорыш, собирал в полдень, сушил, мельчил, медовые тампоны, банки – не получалось… По травам бухгалтер вообще стал знатоком, собирал шалфей, ромашку, мать-и-мачеху, барвинок, багульник болотный, горицвет, адамов корень… эк, сколько, словно бог и придумал травы лишь для того, чтобы от женского бесплодия лечиться.

Даже колдунью какую-то, древнюю Прасковью, привозил (выпросил парткомовский «газик») из лесоболотной Белоомутской глубинки, о которой ещё полвека назад писал местный гений, что здесь нету дорог. Здесь кричат дикие утки. Здесь пахнет тиной, торфом, болотным газом. Здесь живет тринадцать сестер-трясовиц-лихорадок. Здесь на песчаных островках буйно растут сосны, – у трясин тесно сошлись ольшаники, землю заткал вереск, – и по ночам, когда бродят тринадцать сестер-лихорадок, на болотцах, по воде бегают бесшумны, нежгущие, зеленые болотные огни, страшные огни, и тогда воздух пахнет серой, и безумеют в крике утки. Здесь нет ни троп, ни дорог, – здесь бродят волки, охотники да беспутники. Здесь можно завязнуть в трясине… Едва в лес въехали уже и пожалел о предприятии: дорогу преградила как будто только что упавшая елка, объезжали по кустам и здорово царапнули крыло, шофёр матерился, лес, как в отместку, продолжал баловать с колеей – канавы с водой чуть не по фары, валежины помельче – дважды выходили разбирать, а главная напасть развилки – куда ехать? Когда объясняли (дед Егор, в бытность паромщик, пока, бывало, с одного берега Оки на другой перетянет, хоть без надобности, а повыспросит у шоферов – куда да откуда, да как проехать собираются, потому и знал, что если не за Каданком на Рязановский сворачивать, а дальше через Белоомут, только не по хорошей дороге вправо, по ней дальше Слёмских Борков пути нет, а влево и через лесную глухомань, то до колдуньи Прасковьи добраться и можно, если по «разбежкам», так и брать всё время левее. Мимо не проехать, потому что во всём этом дремучье кроме неё никого и нет. Прокопыч ещё спросил, куда ж ведут те, которые правее, коли во всём лесу, кроме колдуньи никого нет, на что дед Егор ответил просто – «в никуда»). В никуда не хотелось, очередной раз ушли влево, попали совсем уж в западню – с десяток сосен поперёк пути, с одной стороны мшистые в буреломах и мухоморах холмы, с другой овраг, не объехать, вернулись с километр и двинулись по правой, медленно, но упрямо спускающейся всё ниже и ниже, и когда уж отчаянье, перемешанное с какой-то утробной жутью-тоской и шофёрскими матюками, толкнуло было на команду к отступлению, выскочили вдруг на в полгектара поляну на берегу живописного озерца, весьма добротная избушка на берегу, на заборе кот, по двору куры. Подходил и побаивался – ведь считай, к самой Бабе-Яге в гости, так и ожидал увидеть – маленькая, сгорбленная, узкогубая, коварная, с носом, похожим на клюв, со злыми слезящимися глазами, клюкой машет, слюной брызжет, в ногах чёрная кошка-оборотень, на плече говорящая сова. Сошлось не совсем, даже – совсем не сошлось: сухая, как щепа, высокая прямая старуха, неприветливая – так это в ответ на его мысли, ведь как-то прочитала их, потому и встретила так, будто он, Прокопыч, виноват перед ней со всеми сродниками до седьмого колена, прятался, прятался, да вот явился. Не хотела ехать, спросила, что ж, к своим старикам не хотите? «Какие у нас старики! Нету!» – «Это в Дедново-то нету? – назвала село старым именем – Дедново, и сухо, не разжимая тонких губ, засмеялась в лицо поражённому Прокопычу… А ведь не говорил он, что приехал из Дединова… – так и нету? И ты ни одного и не помнишь?». Смотрела то ли жалеючи, то ли насмешливо. Да многих он стариков помнит, и знает, но это какие старики? Пенсионеры, тихие, а то и беспутные, сами думают, к кому за помощью обратиться, по хозяйству если ещё могут – хорошо, а так – протирают лавки перед палисадами. Один только был иным, так это ещё из детства, лет уж тридцать назад… а лицо его с бородой и запах запомнились накрепко… не на него ли карга намекает? Сначала тот старик изъял его, малого, из холода и какого-то страха, где все кричали и плакали, а потом, утешив, привёл к Кирилловым, у тех уже был приёмыш, но старику не отказали. Запах запомнился потому, что его тулуп пах не горькой овчиной, как положено, а свежескошенным сеном – и это зимой!

И опять с вопросом: «Что ж ты бабу свою с собой не взял?» – «Привезу, если скажешь», – послушно, как зачарованный согласился Прокопыч и собрался уж гнать обратно – не признаваясь самому себе, что не столько за Валентиной, а как удачный повод удрать от зловещей старухи (и откуда страх?), но Прасковья и эту, от самого себя тайную мысль угадала, остановила. «Не скажу. Поедем, поедем в Дедново, не родить – что умереть, поедем, поедем, сто лет в Дедново не была».

Тряску по лесным колеям сносила спокойно, а вот на асфальте от Белоомута до Дединова с нарочитым недовольством поохала, непривычна, видно, была к быстрой езде. В дороге Прокопыч отметил, что вопреки его опасениям насчёт запаха – ожидал старческой моче-плесенной вони – дух от ведьмы исходил приятный, как будто даже цветочный, кипрейный – когда его лист разомнёшь да придавишь перед тем как на чай крошить, точно такой же тугой сладостью веет… чудно: другая трава сгорит да завоняет, а кипрей вот благоуханит.

Странную гостью потчевали запечённым диковинным угрём, в Оке его не поймать, да зря, не притронулась старуха к вилке, часа два, как та щука в корыте, сидела напротив Валентины истуканшей, шум в своём ухе слушала, а когда бесцветный глаз поднимала (к тому же странно косила – вверх, не в глаза смотрела, даже не на волосы – выше), то будто спрашивала: «И зачем тебе это надо?», или кряхтела, словно недовольство выражала: «Эх, а ведь не твоё это дело – рожать!», забыв, видно, что часом всего раньше бубнила обратное – не родить, что умереть… Прокопычу казалось, что они молча о чём-то спорят, и бабка спорщицей оказалось поматёрей, словом, Валю чуть родимчик от этого «сидения на угре» не хватил, страшно, но вытерпела. Вслух Прасковья за вечер только два вопроса и задала, оба глупые, не по делу: «Не прядёшь сама-то?». Какое «прядёшь»? Сто лет никто в селе не прядёт. А через полчаса опять: «Не ткёшь сама-то?». Сумасшедшая. Шевелила губами, покачивала головой, иногда даже как будто усмехалась, от этих полуусмешек Прокопычу становилось особенно не по себе – над ним, над ним насмехалась! «Вот карга!» – в сердцах про себя выругался Прокопыч, но как только выругался, старуха тут же подняла на него свои оловянные глаза, согласно качнула головой и тихо повторила: «карга, карга…», только с ударением на первой слоге – кАрга. Полная спина мурашек, и отчего-то вдруг стали вспоминаться из своей жизни давние закоулочные моменты – чередой.

Насиделась так и пошла. «Что? Что?» – Иван за ней, а та бросила на ходу, как бы и не их заботу: «Что ж, лопоты, молитесь…». Это колдунья-то – молитесь!? «Как молиться? Кому?» – «Пятнице, Божьей матери и молитесь». Иван ещё переспросил с испугу, не расслышав: «В пятницу молиться?». Старуха только рукой махнула – «а ну вас!», однако с порога как будто пояснила: «Пятнице, пятой боженьке, Матери Сырой Богородице». Легче не стало. Приплела каких-то обидных лопот, от лаптей что ли, мол, лапоти вы, лапоти… Денег не взяла («Не за что!»), назад везти не велела, хоть этим порадовала, какие-то у неё вдруг тут «свои» оказались, – «Зайду проведать», – бухгалтер даже подумал, что она не к Вале совсем и приезжала, а просто оказией воспользовалась в Дединово (в Дедново) попасть, к этим «своим», к которым можно без приглашения и без весточки даже через сто лет.

Они без Прасковьи потом ещё два часа просидели, отходили. Валентина словно спала с открытыми глазами, и сон был, похоже, не из простых – испарина на лбу, вздрагивала без причины… не будил. Молитесь! Хорошо сказать, молитесь, а где? Полно село церквей, а все мёртвые, не церкви, а склады с хламом, а Троицкая, за Ройкой, даже с ядами, привезли как удобрения, оказалось – перепутали (или брак, передозировали гадости), крутая отрава, куда? В склад, куда ж ещё, то бишь в церковь, до сих пор лежат, трава вокруг храма не растёт… Но… с той поры Валя, как выходной, будто к сестре в Озёры, а сама в Коломну, на службу… или ещё куда? Да и сам Иван, вроде как в огороде сорняк дерёт, а незаметно с корточек на колени да в сторону ржавого воскресенского купола склонится и приговаривает: помоги, Господи, помоги, родимый… не бездетный Иосиф в пустыне, но всё же… Про Пятницу, конечно, забыл.

Ан не было тогда в церкви Бога, не помог, а помог один мужик, рыбак с Малеевского, Иваныч. Слышали они про него и раньше, даже наверняка знакомы были, Малеевское – это же отделение совхоза, «Овощное», но как глубоко сидит: нет пророка… Славны, конечно, бубны за горами, а, оказалось, все могутники – дома. Как он и объявился, не вспомнить, бог послал, сам помочь не смог, и послал… то есть, всё-таки, помог? Или впрямь намолили? Или всё же это ведьма лесная, Яга болотная устроила? – приплыву, сказал, за вами на челну в мае, на восходе полной луны, будьте готовы. «Переночуете в одном месте на берегу, на заходе отвезу обратно. Чистое с собой возьмите». «Скажи – куда, сами подъедем, что ж чёлн-то гонять!» «Нет, туда только по реке надо, от реки сила». Четыре месяца с зимы ждали это полнолуние, календари мусолили, чтоб не просчитаться, чем ближе был срок, тем больше сомневались, а не глупость ли всё это? Да и помнит ли сам этот речной дух обещанное? Да ещё поди, определи это полнолуние, она, луна, бывает и три дня в полноте, и пять, и всходит не пойми, когда…

Но ведь сподобилось!

После школы ездила дочь, умничка, поступать в историко-архивный, да где! Теперь якорь – дединовский краеведческий музей, одно название – музей, тоже не столбовая дорога, да не в доярки же! Можно было б и в Луховицы на авиационный, на швейную «Белоомутскую», в Коломну, в Москву – не за тридевять же земель, но всё в чужие люди, нет, упёрлась – в музей… Копается в бумажках, книжками обложилась, витрины протирает, гнилые челны из ила выкапывает, макетики строит. Пусть бы и музей, только кого в музее для жизни встретишь? Кому сейчас эти музеи? Что было, то было, жить надо сегодня и – завтра, а вчерашнюю икру на бутерброд не намажешь.

Вздохнул. «Что было, что было… закат заалел, – вспомнил песню, – сама полюбила, никто не велел…». У-у, забрал бы этого Лёху какой-нибудь летучий голландец, что ли, вместе с челном! Катя-Катенька-котёнок…

#### Десант

Учитесь плавать, учитесь плавать,

Учитесь водку пить из горла,

И рано-рано из Мопассана

Читайте только рассказ «Орла».

Е. Головин

Как только выдали деньги москвичам, на душе совсем стало паскудно. У него и без москвичей, как деньги выдавать – гадко на душе, бухгалтерская экзема, а тут… «Второму Часовому» и НИИПу, во «Втором Часовом» по ведомости – одни женщины, а в этом непонятном НИИПе – одни мужики. Вот «Часовому» он бы ещё выдал, а НИИ – ни-и! В поле не ходи, и так ясно – не за что. Хотя бы в половину меньше этим пьяницам, так нет – всем поровну, по дням пребывания. Бубнил: «Уравниловка, вот она, мать разрухи, за равенством погнались? Дураки! Фальшивое это равенство, придёт, придёт час, рванёт таким неравенством, что мало не покажется! По труду надо, а не по пребыванию, что там, наверху, не знают основного социалистического принципа? Какие твари только эту уравниловку придумали… хуже Гитлера, тот, как ни рвался, не смог, а эти, пожалуй, смогут. И ведь как хитро – вроде бы маленький винтик вынули, незаметный почти, а машине трындец, и ведь будут потом диссертации писать, отчего трындец, глобальные причины, нефть, буржуи, золото, да мало ли… а про винтик и не вспомнят… э-эх! Твари!» Мелькнула в подсознаньи лысая голова и даже как будто попыталась что-то возразить, но оживленье около окон замутило картинку.

В этот раз селят НИИП в корпусе, что стык в стык с правлением, а его бы воля – отправил на Бор, или в то же Малеевское, там два корпуса, да ещё «Хилтон», так нет, самую пьянь – под самый нос! В два часа дня у них уже шабАш и до двух часов ночи – шАбаш. Мимо проходить страшно. А ещё НИИ называется. НИИ приборов. Столовых, наверное. Или НИИ переборов, так точнее.

Вот и гадкость на душе…

У бухгалтерии окна с лица, первый этаж, но всё равно высоко, бывшая толстовская усадьба (всё бы расспросить Катюшку, какие это Толстые?), и хорошо было видно, как приехала НИИПовская смена – львовский автобус, две легковушки и «Урал» с коляской. Встреча на Эльбе. Как будто все – родня и десять лет не виделись. Не поймёшь, кто больше ликовал, кто – с неволи, кто – в неволю? Где для них что? Автобус встал через дорогу, отгородив от проезжающих небольшой спускающийся к зарослям по берегу Оки лужок – с дороги не видно, а из бухгалтерии – как на ладошке. Сначала угощали приехавшие, плескали из блестящих плоских фляжек. Иван Прокопович торопил своих: быстрей выдать – быстрей уедут. А когда выдали, тогда, собственно, и начался праздник – теперь угощали разбогатевшие уезжающие. Магазин был через два дома, заветные два часа наступили, ящики с бормотухой подносились к автобусу, как снаряды к хорошему бою.

Бухгалтерских тёток от окон было не отогнать.

– Гляди-ко, гляди-ко! Вырвались, как серный дух на волю…

– Насодют они нам капусты! Виктор Олегович, сильное у тебя пополнение.

Начальник отделения, при любой оказии старавшийся заглянуть в бухгалтерию, на глаза Ивану Прокопычу, которого столько лет уже видел своим тестем, сплюнул в сердцах. Этих московских хлыщей он не просто не любил – ненавидел. Он и без Кати их ненавидел. Приехали, как на курорт. Из сытой, разжиревшей за счёт дединовских баб Москвы, на машинах, с гитарами, пьяные, самодовольные, в поле не вытащишь, и ещё Катя… Как она, умничка, может с ними вообще разговаривать? Уничтожил бы!..

– Смотри, смотри, и Евсеич уже там!

– А я его жду! Погоди он у меня!..

– Побежала…

– Ведёт… Евсеич, совесть у тебя есть?

– А что? Праздник люди приехали праздновать. Вот, водитель их, позвонить ему… по делу, давай Селифон, они добрые, – увидел Прокопыча, примолк, только кивнул два раза – один раз на телефон, другой на коренастого в кепочке Селифона-водителя – «Позвонить, мол».

– Праздник? А мы думали – капусту сажать.

– Какой тебе, Евсеич, ещё после девятого праздник?

– Причём тут девятое? Они во вторник будут праздновать, 17 мая, три года антиалкогольной кампании. Это ж учёные, они всё знают. С ними и председатель общества.

– Трезвости?

– Не пьяности же!

– Гляди-ко, гляди-ко! А ведь это прошлогодние артисты!

– Ну?

– Вон же, мордатый с гитарой, я запомнила – рожа, как бурак, а пел так жалостливо.

– Да, да! И этот, что блюёт-то у колеса, очкарик – про Чернобыль нам рассказывал, я ничего не поняла.

– Блюёт? – удивился Евсеич, – молодой, знать, ышшо.

– Смотри, смотри, не успели приехать, одного орла уже несут… что ж они его так, бедного!.. Точно он и не живой, ну, чисто куль с мусором на свалку.

– А может он и впрямь не живой?

– Типун тебе, не хватало… Насодют они нам капусты!

Сам Иван Прокопыч почти не пил, но пьющему сословию последнее время откровенно сочувствовал: пьяницы, эти безвольные гордые дети растерявшейся матери, чертовски хитро древком от лозунга спасения спихивались в пропасть всё глубже и глубже.

Удивлялся иезуитству борцов с пьянством: знали ведь, как не знать, что эффект будет обратный, и при этом никто в этих борцов не бросит камень – дело же правое… Вот Евсеич после каждого нравоучения и угрозы увольнения напивается обязательно – у него нет другого способа выразить своё презрение к морализаторам, а само презрение – есть, потому как что, кроме презрения, мог он испытывать к не понимающим его душу? Пьяницы Ивану Прокопьевичу были противны, но новоявленные борцы с пьянством гораздо противнее, как недостающую трёшку в пачке он чувствовал в них что-то недостающее до человеческого, до русского человеческого, а у пьяниц, возьми хоть Евсеича, всё было, как ни странно ему такое представление, в целости, только лежало не ровненькой банковской пачечкой, а кучей помятых, засаленных надорванных бумажек. Дунет ветер – сразу всю кучу и сметёт…

Не утерпел, подошёл к окну. Год назад – небывалое дело! – приезжала к ним с этого непонятного НИИПа агитбригада, по отделениям, в правлении концерт на гитарах давали, про Чернобыль рассказывали, ещё не затёрлось, всего год как бабахнуло, про мировую политику, сеанс в шахматы на десяти досках – у них, правда, во всём правлении только три шахматиста, семь досок так и пролежали стопкой нераскрытые – Иван Прокопыч получил мат на тринадцатом ходу, два раза пытался отыграться и получил на двадцать седьмом и опять на тринадцатом – от этого чернобыльского рассказчика, который блевал сейчас у колеса. Ну, точно, он, белобрысый очкарик, не мог не узнать. Не терпел проигрывать (проигрыш в его бухгалтерском мозгу ассоциировался с невосполнимыми убытками и дырами в балансе), особенно пижонам, как его не узнать. Узнал – и стало муторно, как будто только что опять проиграл, и от общей несуразицы: весна проходит, капуста не высажена, директора нет, деньги на запчасти в непонятном «Трилобите», а у этих праздник на всю ивановскую.

Просил даже дочь, может, где и вычитает в клубных подшивках про этот «Трилобит», что за зверь такой? Надо напомнить…

– Эх, запели!

– Насодют они нам капусты.

– Иван Прокопыч, а нам когда заплатят?

«Вот! А чего у него спрашивать? У директора спрашивайте».

«Только пуля казака-а во степи догонит…»

А на душе – брр-р… Что-то будет. Что-то будет… И погода как-то неожиданно изменилась, распогодилось, а с чего? Ни ветерка – а хмарь разошлась, и по радио ведь ничего хорошего не обещали.

– Смотри, смотри, а этого, орла, мёртвого, уже обратно тащат!

– Среди белого дня…

Селифон-водитель с третьего раза дозвонился, куда ему было нужно, и сказал всего-то одно слово: «Привёз». Стоило из-за этого!

– Вот те и москвичи!.. Евсеич, куда?!

Нет, не удержать было Евсеича – во дворе гульба, и он не просто так, он при Селифоне, значит, ещё раз – с отъезжающих стакан бормоты, с приехавших – полтешок спиртика… дело!

Увидел, как подошёл к полянке милиционер, Серёжка Рыбаков, сын его детского друга-родственника и его, Ивана Прокопыча крестник, но связываться не стал – не дерутся и слава Богу.

Прокопыч уже собрался отойти от окна (глаза бы не глядели!), но вдруг краем глаза увидел поверх всей этой вакханалии, поверх черемух и вётел, за ними, там, аккурат около паромной стрелки корабельные мачты. Ну, мачты и мачты, мало ли по Оке плавает разных судов, бывает, и редкий парус, как длинношеий лебедь в эскорте моторных уток порадует глаз, что ж, но… отсюда, из бухгалтерского окна даже трёхпалубный теплоход только трубу из-за вётел покажет, а эти мачты были видны почти целиком – не только брам-стеньги, но и стеньги и даже верхи мачтовых колонн. Прямые паруса довольно резво тянули корабль слева направо, вверх по течению, хотя, как Прокопыч отметил совсем недавно, не было ни ветерка, лист черёмуховый не шевелился. По всему выходило, что он не плыл, а… летел, летел над водой, над землёй.

Зажмурился. Проклятый НИИП, чёртов директор… ладно ещё сны дурацкие снятся, так теперь и наяву начало мерещиться. Уверенный, что мираж растает, открыл глаза – корабль не исчез, но остановился, развернулся и, уже видимый весь, в обе палубы, медленными галсами шёл по-над вётлами прямо на совхозное правление. Прокопыч ждал, что завизжат около других окон его бухгалтерши, но те продолжали обсуждать только наглую пьянку и примкнувшего к ней Евсеича.

Страха не было, другие чувства спешили взять верх: досада – «доработался до глюков, а ведь и не такой старый… ну, пропади, пропади, исчезни, милый ты мой кораблик!» – и восторг: «Надо же, летит, летит! Не исчезай, лети, лети…Как же имя тебе?»

Корабль встал на линию солнца, смотреть стало больно, яркие лучи пробивались то тут, то там, слепили, пока, наконец, не обняли, как горящими ладонями, золотого двуглавого орла на носу…

### Отъезд

Французская горка – Орликов – Тимофеич-наблюдатель – вылет Орла – в гараже у Африки – Аркадий – орден Орла – труба.

Выехать маем из Москвы…

Б.Пильняк, «Машины и волки»

#### Французская горка

Французы… пьют все, но никто не запьёт с тоски на неделю.

И. Эренбург

Неправильная пьянка перед совхозным правлением закончилась довольно скоро – отъезжающих загрузили в автобус, водитель, Василий Сергеевич Селифонов, по-простому – Селифон, с горькой скукой наблюдавший эту процедуру перегнулся на полкорпуса в салон, зычно, перекрывая пьяный гвалт, крикнул: «Не блевать!» и порулил на паром, благо до него всего-то ничего.

Приехавшим же, какие бы они не были, а были они тоже уже никакие, надо было селиться.

А всего несколько часов назад они, свеженькие и всего лишь слегка возбуждённые предвкушением дороги и сменой – на целые две недели! – жизненного уклада с полуподвального на полувольный, толпились на небольшой площади у подножья знаменитой в Лыткарино Французской горки, откуда по многолетней традиции закрытый непризнанный наукоград посылал своих великоумных питомцев поддерживать перманентно загибающееся родное сельское хозяйство. Больше было некому, всех повыбили проклятые буржуины, дедов, отцов, старших братьев, мальчишей и даже своих плохишей, больше было некому, никого не осталось на полях родины… Зато полно по подвалам пряталось физиков-ядерщиков.

То есть, если в колхоз, то сбор только тут, у подножья Французской горки.

Старший этого десанта, Валентин Тимофеевич Янченко, Тимофеич, начальник импульсного реактора на быстрых нейтронах «БАРС-2», сидел со списком под растущим у самого края горки толстенным дубом, ровесником самого Наполеона, и был страшно недоволен собой: вот на самую йоточку себе изменишь, и ты уже не ты. В кои веки из какой-то дурацкой прихоти согласился поехать в колхоз, а тебя тут же загрузили – старшим… и ты уже не ты.

По самодеятельной лыткаринской легенде Французскую горку насыпали, ясное дело, шапками французы, завернувшие ради этого со смоленской дороги на рязанскую, видно, грунт тут для таскания шапками был более подходяшим, сюда же перенесли и всех своих за эту кампанию погибших, сто вёрст не крюк, тем более, что прецеденты в истории были, и ещё какие – перенесли же русские после Куликова сражения своих погибших в Донской монастырь да в Старое Симоново в Москву, а это не сто километров. Горка вышла размером с десяти подъездный трёхэтажный дом и за полтора века заросла берёзами и дубами, берёзы вырастили уже внуков, а дубы были те же самые, наполеоновские – что двести лет дубу? Ещё недавно на южном склоне стоял обелиск из песчаника с надписями, которые прочитать было невозможно, но завалился – французов, буржуинов, чтобы ухаживать за памятником, знамо дело, в закрытый город пустить не могли, да они про такую горку, конечно, и не слыхивали, а у лыткаринцев и до своих-то горок руки не всегда доходили…

Впрочем, Французская горка – отличный пример исторического творчества малых народов (50 тысяч лыткаринцев – не народ?). Наполеоновские французы в Лыткарино были? Были. Лыткари их били? Били. Горка есть? Есть. Даже с памятником. Всё для легенды готово, вот и получите её – огромная братская могила разбитого неприятеля, и мы, лыткари, их победители. Потом народное творчество образ закрепило и тиражнуло. Например, почти во всех песнях о своём городе, на которые лыткаринцы ох как горазды – выпить да попеть они, наверное, чемпионы области – французская горка упоминается обязательно. Вот из городского гимна:

Ты (г. Лыткарино) славен прямотой своих людей и улиц

Кипением садов весеннею порой,

Известен как магнит в лазурном пляжной гуле,

И вовсе знаменит французскою горой.

А городской КСП – клуб самодеятельной песни, кто забыл, – даже так и назывался «Французкая горка», и главная их песня, понятное дело, одноимённа – в ней сорок восемь куплетов, но смысл вот тут:

Она (гора) для нас на много лет гора раздумий и побед,

И щит, и меч, и место встреч, и место сборов,

Здесь наш Кавказ и наши Альпы, и Тибет,

И наш Синай, и наши Ленинские горы.

Ну и, как говорится, т. д.

То есть любой первоклассник в городе знает, что Французская горка – братская могила отступающих из Москвы французов, побеждённых славными лыткарями. И никому не интересно, как было на самом деле, а на самом деле было так: когда Мюрат преследовал отступающую по рязанской дороге русскую армию, один из его отрядов решил заодно немного пограбить деревеньки камнетёсов, богатеньких лыткарей да мячковцев, свернули с рязанки налево, в смысле направо, чтоб, значит, через лес да в Лыткарино, пограбить, а там бережком, бережком да за своими (Кутузова-то уже было не догнать, он, хитрован, свернул за Боровским курганом прямиком на Тарутино), а в лесу ничего не подозревавшие мирные лыткари рубили в поте лица своими лытками для Москвы белый камень, что б та не очень горела. Они этим уже лет триста занимались и очень этими лытками орудовать поднаторели. А бездельники французы им помешали. Вот камнетёсы – а было их может, человек пять, а то и семь, даже всё-таки семь, лытками им и накостыляли – одиннадцать человек убили, остальных сорок шесть взяли в плен, песок да глину в отвалы вместо лошадей таскать – война, с гужевым беда. И это уже никакая не легенда – почитайте местные газеты от 22 сентября 1812 года. Потом этот отвал из Алешкинского карьера Французской горкой и назвали – французы же натаскали.

То есть Лыткарино – истинно русский город, и не только потому, что как в небезызвестном Прославле, в нём имелось всё, кроме справедливости, но и по этой героической легенде, упрощённой по обыкновенному русскому небрежению к своему героическому до чисто домашней байки.

А какова легенда!? Братская могила всей французской армии, не больше, не меньше. Хотя… хотя в каком смысле так оно и есть. Другое дело – лыткари, не вольные каменщики, народ не особо гордый, да ещё и занятой, камни рубить не в рог трубить, фонтанировать на весь мир не станут, а вот случись бы такое дело в какой-нибудь голландско-люксембургской неметчине, то те бы непременно воткнули байку в учебники и через пяток-другой поколений весь остальной мир убедили, что так оно и было, да ещё бы и дань им, бумажным победителям, заставили платить. Хотя временами и отечественные пострелы за ними поспевают – как фантазийно отправили поляков в лесное болото меж двух глухих костромских деревень, якобы за царём, которого ещё царём и не избирали, поэтому полякам и вовсе не надобного…и такого Сусанина сочинили, что и оперу, и памятники, и целый город с его именем, А про наших семерых лыткарей кто и где слышал? Где они в истории? Где они?..

Впрочем, где они?

Тимофеич сидел под наполеоновским дубом на рюкзаке, на коленях лежала струнами вниз гитара, на гитаре список ядерного десанта, в котором не хватало пока семи галочек. Два десятка ребят вокруг своих рюкзаков кучками стояли на площадке перед горкой, балагурили, посматривали на часы – как обычно перед отъездом… Хотя Тимофеич и без списка знал, кого ещё нет, он с нервной размеренностью тыкал остриём карандаша в неотмеченные фамилии: Алексеев, Волков, Жданов, Ненадышин, Ощепков, Паринов, Скурихин…и снова – Алексеев, Волков, Жданов, Ненадышин, Ощепков, Паринов, Скурихин… и опять – Алексеев, Волков, Жданов, Ненадышин, Ощепков, Паринов, Скурихин…

«И оно мне было надо?»

#### Орликов

Но в это утро демон жажды схватил его за горло, – демон утренней жажды привычного пьяницы, требующей утоления на каждой станции по пути в геенну огненную.

О. Генри, «Короли и капуста»

Застонал и, похоже, вынырнул из пьяного сна – глотнуть живого воздуха, лежащий с другой стороны дуба предобтр Орликов.

– Явился, – брезгливо вздохнул Тимофеич.

Какой-никакой, но Орликов понял, что это о нём, и, подняв из кучи с вещами голову, приоткрыл (разлепил) по-птичьему правый глаз – медленно, но чрезвычайно выразительно:

«Что-что?»

– Что-что…– обречённо качнул головой Тимофеич, – явился… нам во всей красе через двести лет русский человек. Эх!..

– Ч-через ск-колько? – переспросил уже голосом трясущийся Орликов.

– Через сто восемьдесят девять, – уточнил после секундной паузы, чтобы сосчитать точно, Тимофеич, и продолжил нервно тыкать карандашом в фамилии.

– То-то!.. – как будто успокоился Орликов и сделал попытку подняться на ноги, покачнулся, но, держась за дуб, всё-таки встал и даже сделал два шага.

– Да, время у тебя Михал Васильич ещё есть… Где же их носит?

Орликов мысли Тимофеича, конечно, не понял, но от дробного стука грифеля, сморщился, видно резонировало в пожижевших мозгах.

– Ч-ч-что ты, били-мыли, тычешь, больно же! – Орликов, начальник рентгено-импульсного ускорителя РИУС-5, с трудом (его ломало, ох как его ломало!) через силу полуулыбнулся, то есть улыбнулся как бы не до конца, чтобы можно было съехать с улыбки в любую сторону, – больно, били-мыли, больно! – подтвердил в ответ на удивлённый взгляд Тимофеича, – не т-тычь, били-мыли, не тычь! – и задышал, как после стометровки.

«И этот ещё!.. О, господи…»

– А как их ещё пошевелить? – только чтоб отстал и не вонял (и пахло от Орликова… ох, как пахло!..)

– Л-ластиком потри, – посоветовал трясущийся Орликов, – п-п-пе-ереверни карандашик-то.

– Может на них ещё и мёдом покапать? Время уже… хорошо автобуса ещё нет.

– Х-х-хо-орошо, били-мыли, секретаря парткома нет с «папой», – теперь предобтр Орликов заставил себя улыбнуться во весь рот, удобная позиция для перехода на необходимое сейчас Орликову панибратство, если бы не жуткий запах, которого, впрочем, сам Орликов не чувствовал, – налил бы грамм п-п-пя-пятьдесят, а то ведь сдохну. Знал, кто-кто, а непьющий Тимофеич всегда со спиртом, тем более на пути в колхоз.


Предобтра раньше всех других подвёз к Горке на мотоцикле Женька Паринов, прямо из гаража, где Михаил Васильевич три недели как жил-пил-погибал, но, похоже, запасы горючего кончились, а то, как же, вытащили бы его оттуда, хоть в колхоз, хоть в райком, хоть в баню, хоть в царствие небесное.

Тимофеич поморщился – и от вони, и от дурацкого этого «били-мыли», индикатора орликовского состояния, и от очередного своего не менее дурацкого положения: налить нельзя – вокруг столько подчинённых, которыми ему теперь, видишь, рулить в колхозе, причём из-за этого алкаша, вместо него едет старшим, как тут сразу начинать с налива ему же? И не налить нельзя, мучается, сдохнуть, положим, и не сдохнет, видно же, что с утра похмелён, хотя… но не к молодым его отпускать просить, нальют, ещё нальют, и потешаться будут над пьяным начальником ускорителя. «Ластиком, больно… вот хитрованец!». Вздохнул, отложил в сторону гитару, достал из рюкзака кулёк.

– На, там всё есть, только уйди куда-нибудь… – «как знала про Орла, – подумал непьющий Тимофеич о жене, – фляжку в пакет с снедью сунула, не вынимать же, ещё подумает чего».

– Ти-тимофеич, Тимо-мофеич!.. – захлебнулся в благодарности предобтр и неровно затрусил к ближайшим кустам.

Они с Орликовым были из той славной когорты физиков 60-годов, которых можно было бы назвать первыми – первыми, кто начал работать на промышленных отечественных ядерных аппаратах, сначала в Семипалатинске, потом уже на стационарной базе в Лыткарино, вернее в Тураево, промзоне рядом с городом, где в середине букета секретных «ящиков» торчала труба-тычинка ядерного центра НИИПа. Не друзья, но друзья. Вернее – друзья, но не друзья. Орликов был с самого начала везунчиком, блестящий специалист, золотая, хвалился, медаль в школе, дипломант-стипендиат с харизмой победителя, всё ему давалось на ура – и семипалатинские полёты на легендарном атомном самолёте, ядерной жар-птице «Аисте», и первый ускоритель, РИУС, сразу доверили ему, а Тимофеич шёл ту же дорогу без блеска, именно шёл, а не летел. Орликов – летел, потому ещё с Семипалатинска за ним и осталась так подходившее ему во всех отношениях прозвище – Орёл, иногда Орлик, ибо – Орликов. Потом с Орлом что-то случилось… нет, опять не так… потом что-то случилось с Тимофеичем, и он в середине второго десятка ядерной карьеры не запил, как Орёл, как все, и, белая ворона, практически не пил до сих пор. И это при самой большой норме расхода ректификата на его «БАРСе» по сравнению с другими аппаратами и установками.

#### Тимофеич-наблюдатель

Вселенная существует лишь потому, что существует наблюдающий её.

Вульгарная формулировка антропного принципа

Когда волна обязательных выездов в подшефные совхозы под эгидой славной КПСС накрыла и оборонку, Тимофеич занял позицию принципиальную: «Без меня!». Товарищи учёные, доценты с кандидатами, кончали свои опыты, гидрит и ангидрит, и нестройными рядами шествовали на поля родины мимо него. Но прошло от песни Высоцкого, точнее от 72 года, когда она спелась, лет, может быть, десять, и Тимофеич услышал в себе кроме ярого неприятия колхозного движения ядерщиков, и некую тягу «туда, в поля», которую сначала классифицировал как желание убежать от разрастающейся тоски во чреве самой науки, потом почувствовал и «родство с полем», в том смысле, что родная его наука начала болеть болезнью, которая в полях уже бушевала вовсю, отчего они и обезлюдели, ощутил какую-то глубинную родственность перманентно загибающемуся сельскому хозяйству, потянуло сильнее, как только что заболевшего человека тянет навестить умирающего родственника: каково это – умирать? И мне ведь, время придёт, туда… Со стартом перестройки, когда чуть не чепчики в воздух бросали – ура, свобода! – его, наоборот, придавило: какая детскость, думал он, делить – колхоз, наука… беда выше – обозначился вектор на умаление (он тогда даже в мыслях выражался осторожно) общего и верховенствующего над всеми этими колхозами и науками собственно народа, почувствовал силы, разрывающие его структуру, плоть, как почувствовал и сопротивление ей, выражавшееся неявно, коряво и губительно – взять хоть ту же эпидемию пьянства… И ему уже самому захотелось вылезти из одинокого подвального кабинета в поле, « в люди», где можно получше увидеть, что же происходит… Только увидеть. Понаблюдать.

А уж когда собралась и эта молодая команда, каждый год рвущаяся – против течения – в колхоз, он не выдержал и в первый раз согласился… Понаблюдать.

«Товарищи учёные, доценты с кандидатами…»

Наблюдатель должен находиться в стороне, потому-то он никогда никуда не вступал и старался ни в чём показательно-массовом не участвовать. Делал своё дело и был уверен, что движитель всего и вся – деланье каждым своего дела. Не вступал даже не из нравственной брезгливости, не из-за непереносимости лицемерия, которым ткётся ткань власти абсолютно любого уровня, а больше из убеждения, что из человека, находящегося внутри системы, наблюдатель, а, значит, и пониматель, никакой. Несколько раз его из уважения выбирали в президиум профсоюзных собраний, и он начинал чувствовать себя препогано, как леоновский Матвей-банщик, которого словно втихомолку ограбили, выбрав в Совет – не на кого становилось жаловаться. Поэтому ли? Нет, Тимофеич просто сразу переставал понимать происходящее, плывя вместе со всеми. А куда? Это можно увидеть только со стороны, будучи наблюдателем. По большому счёту, без наблюдателя, льстил себе Тимофеич, и корабль не корабль, во всяком случае – не плывец. Тем более, что он, физик, кое-что знал и про антропные принципы. Немного смущало его, что таких, «сторонних», с каждым годом становится больше и больше, все обочины в наблюдателях, но потом отделил себя и от этих обочинных – никакие они не наблюдатели, у них просто уже свой корабль, только плывущий в другую сторону, и за ними самими нужно было приглядывать.

Физик чувствовал (наблюдатель видел), как система «народ» год за годом теряла энергию. Нет, он не читал статотчётов и газет, тем более, что ракет запускают как никогда много и успешно, один «буран» чего стоит, молодой петушок из кремля кукарекает задорно, не то, что до него старые каплуны; не особенно его раздражали пустеющие магазины – глупо, конечно, не уметь накормить страну, сидя на самых жирных и обширных чернозёмах, но когда и ели-то от пуза? и нужно ли?.. и даже сообщение о проведённой четыре месяца назад американскими экспертами во главе с каким-то Бейкером, госсекретарём, контрольной инспекции – где? – на их родном ядерном полигоне в Семипалатинске! – только обидно царапнуло по сердцу старого нестарого ещё ядерщика, но не много добавило к ниспадающей кривой – он-то, наблюдатель, смотрел на составляющие систему первоэлементы, элементарные частицы, на людей вокруг себя, и вот тут-то грустнел капитально.

Молодые физики не хотели становиться Эйнштейнами.

Был у Тимофеича знакомый литератор, зябко диссидентствовавший в брежневскую эпоху и совсем загрустивший в последнее время, так он на вопрос, как пишется, жаловался:

– Совершенно не пишется, воздуху нет!

– Это сейчас-то?

– Сейчас, сейчас…

– Родной, вам же, когда воздуха нет, самое раздолье!

– Так нет того воздуха, которого нет. Апостасия затерзала.

Каламбур Тимофеичу понравился – тем, что он сразу не понял смысл (настоящий физик, непонятное притягивает), но перевёл его на логический язык (отсутствие отсутствия означает наличие) и удовлетворённо убедился в справедливости своей оценки литературного приятеля и иже с ним всех диссиденствующих: анаэробные бактерии, существуют только в тёмном безвоздушном пространстве, то есть, как писатель, он комфортно чувствует себя только тогда, когда в стране дерьмово. А что он будет делать, когда вдруг да наладится? Сдохнет? Наверное, помельче микробы и перемрут, но особенно стойкие потратят жизнь на поиски нового дерьма, и чем чище и светлее будет (а вдруг?) становиться жизнь, тем с большим рвением они будут это дерьмо выискивать и – очень вероятно! – гадить сами, воссоздавать, так сказать, среду обитания.

Энтузиазм – экое неуместное нынче слово! Как будто взяли и обесточили могучий агрегат: всё, налетай, ржа, сдаёмся. Да здравствует энтропия! …и апостасия заодно, знать бы, что это такое. Как-то легко все поверили, что они – никто, и не только сейчас, но и всегда были никем, даже наоборот – всегда были никем, попыжились, попыжились стать всем и сдались, поэтому и сейчас – вполне себе законно никто. А может быть в этом и фокус, и ключик, точнее выключатель: поверили, что всегда были? Как будто это не народ, а детская машинка: переключили тумблерок – и покатилась назад.

И он опять – то жалел: мог ведь и не ехать, не пацан, не член партии, не надавишь; то оправдывался: двадцать с лишним подвально-бункерных зим, весны хочется, то есть солнца и воздуха, потом – кому-то же надо было и в колхоз, почему не ему? То придумывал совсем уж несерьёзную причину именно этого выезда – хотелось понаблюдать за странной командой молодых физиков (хотя, каких, к чёрту, молодых – 35 лет? Ландау в тридцать лет теорию ядра создал. Или взять их с тем же Орликовым, тоже в тридцать лет… но, правда, не было заградотряда из стариков – откуда в 60-е старики? – а перспектива была), из тех самых пока отсутствующих Алексеева, Волкова, Жданова, Ненадышина, Ощепкова, Паринова, Скурихина… Всех остальных в колхоз уговаривали, а от этих отбивались. Мёдом им в Луховицах намазано. Что за мёд? Неплохой, похоже, мёд – возвращаются всегда как с курорта, на котором с утра до ночи научные симпозиумы, Дубулты… Отпустили и на этот раз. Всех. Отпустили и… вот уж полчаса после запланированного времени отъезда их никого нет. Паринов, правда, когда ещё привёз на «Урале» Орла, выгрузил его из коляски вместе с гитарой и какими-то сумками, да и умчался назад. И куда?

А полумёртвый Орликов с гитарой и в мотоциклетной коляске был хорош! Тимофеич надеялся, что, если Орликов не едет теперь старшим, то не поедет и совсем, не вылезет из ямы, ан нет – явился. Явили.

Здоровяк Паринов изъял предобтра из коляски, как спящего ребёнка, обнявшего во сне любимую игрушку, и положил с другой стороны наполеоновского дуба, и пока тот ещё, можно сказать, спал – мучительным, страшным, прекрасным (по сравнению с явью) сном, в одну последнюю минуту которого может насниться на сутки, а то и на неделю, Тимофеичу было более-менее спокойно, но, гад, проснулся, началось: «Налил бы!…» Э-эх!..

Понятно было, когда на выезд в колхоз сбивались в стаю совсем молодые, – у них это входило в ритуал добрачного роения. Добрачного, брачного и сразу послебрачного – крови нужно время, чтобы успокоиться и вместиться в равнинные берега. Но эти? Мужикам по тридцать пять лет, у них уже дети в этой самой поре роения, Ландау уже… тьфу, бес бы с ним, с этим Ландау!.. Странный рецидив комсомольскости на фоне общенационального опускания рук и пофигизма. А может быть, именно потому… Известно ведь, что когда уже ничего нет, не за что бороться и нечего терять, жизнь становится легка и весела, наверное, поэтому жить в России при любых раскладах лучше, чем в счастливейшем из раёв – рая же можно лишиться, и какой лоханью тогда вычерпывать горе этой утраты? Вот так и ребята: сзади потухшие любови, уже бывшие жёны и подросшие дети, впереди стена из нестарых ещё, то есть, вечных начальников, ни забот, ни перспектив – живи себе! Отсюда и причудливая эта деменция – коллективное впадение в юность. В футбол, в походы ходят, даже и зимой, слёты, стихи, стенгазеты, фотомонтажи какие-то… и всё на спиртовом растворе, а, значит, следом телеги, проблемы. И особенно в колхоз… ладно бы летом!.. А с другой стороны – ну, не захотели от беспросветности спиваться просто так, и дуркуют по-своему, спиваясь в разнообразии…

Но однажды увидел одного из этой семёрки – матерщинника, бабника и самогонщика Паринова Женьку, которого меж собой они почему-то звали Африкой, выходящим из – ! – церкви в Жилино, куда он, Тимофеич, заехал проведать заболевшего (или запившего? Два дня не выходил на работу и не звонил) механика Васильева, и все его ленивые предыдущие версии посыпались. Здесь было что-то другое.

Наблюдатель Тимофеич водки не пил, дачи, машины и гаража у него не было, хобби, однолюб, из-за безраздельного и безответного чувства к одной душевной привязанности – физике, не завёл В самой физике дотеоретизировался до самой черепной кости, доэкспериментировался до предельных на их старушках полутора десятка МэВ и упёрся в известную всем физикам развилку: налево – фило-теософия (левая теория), направо – математика (правая теория), прямо – эксперимент, и вперёд можно двигаться только если уж не по трём сразу, то, как минимум, одновременно по двум, а где тут по двум – с устаревшим-то железом и без постоянной практики в серьёзной математике? Недаром же у Ландау… прости господи… в его теорминимуме было целых два экзамена по математике. Два! То есть по всем направлениям – незаполненные валентные связи, на жаргоне физиков – дырки проводимости: динамические свойства у системы есть, а самой динамики нет, да, что уж лукавить, и системы-то уже нет, осталась только одна вот эта фило-тео, и та не в микро, не в макро, а в самом что ни на есть скучном для физика среднем масштабе – масштабе окружающего социума. Дырки. То есть теперь он только наблюдал за людьми, но, честно говоря, делать это ему становилось всё интереснее и интереснее.

Паринов – в церковь, а его, Тимофеича, подчинённый, начальник смены на реакторе Ненадышин, тоже один из этих – в странные околонаучные галсы…


Тимофеич считал Николая Николаевича весьма умным парнем, достаточно умным для того, чтобы суметь заглянуть туда, где пока ещё никому ничего не видно. Но Коля, упёршись, как все его сверстники, в карьерную стену – судьба поколения «не первых»! – начал, опять же, как и все его сверстники, попивать, благо спирта – залейся, и уже после нескольких лет работы на реакторе вести с ним теоретические разговоры не было никакого смысла. Из интеллектуального тот оставил себе только шахматы, и то не творческие, а технические, и всё больше погружался в стакан. Технические – это головой, логически, чтобы обыграть почти весь НИИП, хватало и такого подхода, а ведь бывала у Николаича и вдохновенная игра, в которой, попадись хоть Фишер, хоть Каспаров, пропали бы, потому что в этих редких случаях не он играл в шахматы, а шахматы брали его в свою игру, и тогда уже был безразличен статус соперника – можно было выиграть и у сборной команды чемпионов мира или… проиграть новичку.

Коля был не первый, Коля был не одинок, а Тимофеич – одинок и совсем не борец за погибающие души. Он уже к тому времени превратился в наблюдателя и профессионально старался блюсти чистоту эксперимента, тем более, что, не дурак, понимал – погибелью этих мальчишек и страны в целом руководят силы несколько иного порядка по сравнению с воспитательно-нравоучительными подпрыгиваниями, и махать шашкой на поток быстрых нейтронов не собирался.

Но с какого-то времени (какого? Да не с того же самого, когда и Африку у церкви увидел?) у Коли стали снова появляться – не из стакана же? – идеи и мысли… не то что не физические… хотя именно физические! – и наблюдательский интерес у Тимофеича совсем распалился.

Говорили как-то о радиоактивных превращениях, и Николай Николаевич неожиданно вставил:

– Не такие уж они и самопроизвольные, – сказал так, как будто точно знал причину причин.

Другой раз Коля спросил, слышал ли Тимофеич про преобразование Бренделя, прямое и, бог даст, обратное?

Тимофеич не слышал. Не знал. Преобразование Лоренца знал. Преобразование Галилея, в которое при маленьких скоростях переходят преобразования того же Лоренца, знал, преобразования Фурье, Хартли, наконец…

Перетряхнул память и физические справочники – никакого Бренделя, конечно, не нашёл. Не поленился залезть в энциклопедии, появились Брендели музыканты, всё австрийцы да немцы, Брендели художники, тоже по большей части нерусские, неприятно открыл Иоахима Бренделя, тоже немца, аса люфтваффе, он, гад, сбил наших самолётов больше, чем Кожедуб с Покрышкиным фашистских вместе взятые, но ни к каким преобразованиям, во всяком случае, таким, какие могли бы заинтересовать физиков, никто отношения не имел.

Отчаявшись, поискал похожих по звучанию – вдруг не расслышал первую букву – Кренделей, Френделей… По смыслу (интонация Николаича намекала на преобразование капитальное) на роль автора больше подходил не Брендель, не Крендель и не Френдель, а найденный в какой-то литературном справочнике Грендель, потомок Каина, этакое живущее в болоте человекообразное чудовище, которое приходило каждую ночь в выстроенный датским королем Хротгаром банкетный зал, похищало нескольких до смерти упившихся воинов и пожирало их в своем логове (чем не преобразование?), пока не подавилось Беовульфом.

Когда, улучив минуту, переспросил Колю, и тот пустился в совсем уж непонятные рассуждения с явно неклассической терминологией, таинственное преобразование Бренделя стало ещё более таинственным. Всю галиматью он не запомнил, но суть была такова: гаввах (?) – это химия. Страдания, переживания – это для мелких чертей, точнее, для их мелких нужд, бытовуха: подогреть, подсветить, прокатиться. А вот преобразование Бренделя – это уже серьёзно, это уже физика, именно радиоактивное превращение, другие порядки энергий. Гавваха при этом тоже хватает, куда без него, он вроде как пожар после атомного взрыва, вреда и дыма от него может быть даже больше, чем от самого взрыва, но настоящая энергия освобождается при преобразовании, а не при насморке. Правда, чертям слаще триста лет питаться мертвечиной, Пушкина-то они не читают, выращивай себе биомассу, дави с него гаввах, кормись и плодись.

Потом Тимофеич спросил про гаввах. Коля был с похмелья и сначала отмахнулся, а когда соточка принялась, разговорился, объяснил: «У тебя, Тимофеич, была, например, голубая мечта? Была, была… Так вот когда твоя голубая мечта горит синим пламенем, то тепло и свет от него, от этого пламени, и есть гаввах» – «Так мне-то от этого ни тепло, ни светло!» – «Ты здесь уже ни при чём».

Ещё как-то сразу по возвращении их из непонятного этого колхоза-совхоза Дединово заспорили, кто всё-таки автор теории Большого Взрыва. Гамов и Алфер? Хойл? Леметр, Робертсон? И Коля обширно прокомментировал, что хоть Гамов с Алфером и изобрели свою модель, предварительно надравшись в вашингтонском баре «Маленькая Вена», что позволяет говорить о серьёзности прозрения, теория, тем не менее, бестолковая. Уж если и говорить о чём-то Большом, то не о Взрыве, а о Разрыве. Нет у него, Коли, времени (а на что же тогда есть, о боже!), а то бы он изложил письменно, но вкратце так: не сингулярность вдруг ни с того ни с сего взорвалась, а – что совсем не то же самое! – великая стабильность, альтер эго пресловутой сингулярности, лопнула, потеряла эту самую стабильность, невинность свою мирозданческую, и мир, как по кочкам на болоте пустоты, запрыгал по островкам упрощающихся разномерных стабильностей к какой-то умопомрачительно блистающей простой истине. И время его надо мерить не от хаббловских скоростей, а периодами полураспада той изначальной стабильно-нестабильной субстанции. Где вы, физики, наблюдаете нуклеосинтез? Вот она, главная ирония Бога: на фундаментальном уровне синтеза уже нет, есть только распад. За первую секунду создал нейтроны-протоны, за минуту легкие ядра, за год – всё остальное, а последующие двадцать миллиардов лет (!) – пожалуйте с горки, в мою равнину. Нету нуклеосинтеза в нашей теплой природе. А нуклеораспад всюду – с созданием нестабильных же миров и временно стабильных субмиров с веером активных продуктов распада, которые в определённых условиях реализуют творческие потенции к синтезу на примитивных уровнях, например, жизнь.

Коля проговорил всё это между стаканом и звонком, то есть буквально, пока пил и брал долго уже трезвонивший телефон, как бы походя, а Тимофеич три ночи не спал, пытаясь осмыслить. Когда же, пытаясь хоть как-то апеллировать, упомянул старика Эйнштейна, Николаич криво сморщился и беседы не поддержал.

В другом году «колхозник» Коля, правда, опять не совсем трезвый, начал ему вдохновенно рассказывать об одиннадцатимерном пространстве, о каких-то каркасных альфа-пентаструктурах, об альфа-каскадах масс элементарный частиц, про очарованные барионы, фракталы и аттракторы – словно вернулся он не с посадки капусты, а с очень уж продвинутого симпозиума теоретиков. Когда Тимофеич на следующий день попытался кое-что выяснить из рассказанного у уже протрезвевшего Николаича, тот опять только грустно отмахнулся: этого ещё нет, это всё завтра…

А лет пять назад Коля вдруг ни с того ни с сего занялся физическим моделированием истории. Даже пить прекратил, затеял громадную переписку с университетскими математиками, то ругал их за глаза на чём свет стоит, то восхищался.

Тимофеич, понимавший уже, что – особенно после Чернобыля – появится поколение потерянных физиков (а не затем ли, в том числе, катастрофу и попустили?), которые будут заниматься чем угодно, только не физикой, к таким потерянным Николаича причислить никак не мог, и не только потому, что «тюкнуло» его задолго до Чернобыля, отнёсся к этой идее двояко. С одной стороны он знал высказывание своего любимого Ландау о том, что у нас есть науки естественные, неестественные и противоестественные, и соглашался с неестественностью, а часто и противоестественностью официальной истории, но, с другой стороны, он, трудяга, на дух не переносил непрофессионалов, тех кавалеристов, которые, не имея ни базового образования, ни мозолей на лбу, ни геморроя от многочасового сидения в библиотеках, пытаются кукарекать в диссонанс хору геморроидальных лобастых умников, слава богу – физика не история, особенно не раскукарекуешься, хотя как сказать, как сказать… Но была ещё и третья сторона, отрицать которую Тимофеич, как честный учёный, тоже не мог: интуиция, озарение, получение информации напрямую от… кого?.. неважно – от первоисточника. Один может до дыр истереть себе лоб и штаны, а другому приходит само. Когда ещё русский психолог Петр Карпов заметил, что гений похож на сумасшедшего: оба делают выводы на основе недостаточных данных. Другое дело – на какую почву это откровение попадает! Перед гением, другом парадоксов, должен идти опыт, сын ошибок, а тот сам только за просвещеньем – иначе и гению цена грош. Периодическая таблица во всей своей красе могла присниться – и наверняка тысячи раз снилась! – и кухарке, только в какую кастрюлю положить ей эту картинку? А Николаич – не кухарка, что-то же его тюкнуло.

Но умом понимал – никакую «физическую историю» создать невозможно, будь ты хоть трижды физик (тем более, что это уже не физика, а собирание марок, как говорил Резерфорд) и четырежды историк – это же турбулентность второго порядка, неимоверное количество влияющих факторов! Для однородного газа в идеально круглой и гладкой трубе – и то сколько неопределённых коэффициентов, Тимофеич с институтской скамьи их помнил и уже от одного воспоминания голову трясло, как соплю Лаваля, от всех этих нуссельтов, рейнольдсов, прандтлей и грасгофов, а тут ведь не труба, не вода и не воздух, хотя…

Хотя что ж такого – система замкнута, на достаточно большом временном отрезке данных предостаточно, введут свои коэффициенты вместо «нуссельтов» и «пекле» – каких-нибудь «мальтусов», «вернадских», «тойнби» и нынешний этот, как же он… «гумилев»… вот уж будет газодинамика! Эх, Николаич, Николаич! Занимался бы делом…

– Мы не историки, мы физики, – пробовал он увещевать его, перефразировав какую-то застрявшую в памяти максиму, – у нас единицы времени не век, а секунда… и вообще – это не научно.

– Не научно за деревьями не видеть леса. Наука наша изучит дерево до последнего капиллярчика на листке и корешке, но всё равно не поймёт, почему в лесу в сумерках страшно.

– Ну, знаешь… не это задача науки!

– А жалко…

Но что-то же Колю тюкнуло!

И продолжали спорить.

– Ты же понимаешь, что никакой теории нельзя создать без постановки научного эксперимента, имеющего повторяющиеся результаты, а с историей такие опыты невозможны, она даже сослагательного наклонения не терпит.

– Она его не не терпит, она из него состоит, а вот чтобы вывести её из этого сослагательного ступора и нужен совершенно другой подход.

– Ненаучный?

– Да почему ненаучный?

– Потому что наука, повторяю, начинается с постановки эксперимента, имеющего повторяющиеся результаты, потом только предположения, гипотезы, потом обязательно повторный опыт, потом уже, если повезёт – озарение, потом опять опыты, озарение, бог даст, подтверждающие, и только потом, по-то-о-ом теория. Нельзя же начинать с озарения, куда его приклеивать?

– Есть два возражения. – Коля поправил очки (жест очень характерный для уверенных в себе умников), убрал свалившийся на лоб чуб, и Тимофеич в который раз про себя отметил, как похож нестарый ещё Николай Николаевич на зрелого Дмитрия Дмитриевича, не просто внешне, хотя внешне был похож очень, а ещё манерой мэтра, которой у самого Дмитрия Дмитриевича, может быть и не было, – первое: если с историей опыты невозможны, то откуда же взялись научные теории, которые без опыта не родятся, однако «их у меня есть»? То есть мы с вами должны признать эти безопытные теории заведомо ложными. Признаём?

– Допустим…

– А если признаём, то, скажите, чем моя безопытная теория будет хуже других безопытных теорий? И второе: в истории эксперимент ставит не учёный, а она сама. Революция разве не эксперимент? А наши войны, отечественные и мировые – не эксперименты? И они имеют – да-да, имеют! – требуемые повторяющиеся результаты, только, к сожалению, работа с этими повторяющимися результатами проводится не самим экспериментатором, а ангажированной сворой вражеских интерпретаторов. Как будто вы, безупречный физик, провели блестящий эксперимент, а результаты начала комментировать недолюбливающая всех физиков уборщица Вера Ивановна. Я считаю, что история, особенно наша русская история, вообще есть один великий эксперимент с постоянно, из века в век повторяющимся результатом – всех всегда били и били, в Америку раньше всех колумбов приплыли, Антарктиду открыли, в космос слетали, первую АЭС и первый атомоход построили, а вывод из этих опытов сами видите какой – дураки, лентяи и пьяницы.

– Но это уже не история!

– Вот и я тоже самое говорю – это не история, это физика, ядерная физика, именно – ядерная, потому что тут не только взаимодействие и сохранение, но взаимодействия и превращения.

– Обман?

– Почему же обман? Был уран, стал свинец плюс гелиевый шарик да всякий бета-мусор. Какой же обман? Физика. Просто мы её ограничили, спеленали её, как ножку у гейши, что б не росла, и из неё со временем образуется копыто. А надо бы услышать, как там, в ядерной глубине этот уран вопиёт: «караул, в свинец превращают! Газы из меня пускают! Энергию тырят!». Он же понимает трагедию – обратно из свинца, газа и электронов урана уже не собрать… одно слабенькое утешение, что по количеству свинца можно определить возраст горы. Но природного 235-го чуда не будет! Мы же изучаем процесс превращения урана в свинец, но почему-то игнорируем аналогичный – превращение богов в людей, мол, не наука, не физика… Своего рода энтропия.

– В истории тоже энтропия?

– И в истории, и в биологии… вместо осётра тысяча ершей.

– А по ершам возраст реки определить можно?

– Можно, только при этом не забыть заняться сохранением осетров. Пока они есть.

«Да-а… только перед свинцом придётся хлебнуть радия с полонием», – грустно подумал тогда Тимофеич, а вслух спросил:

– То есть империи обречены по определению?

– По определению, дорогой Валентин Тимофеич, обречено всё. Вопрос времени. Уран, вы же лучше меня знаете, если его не трогать, живёт миллиарды лет – вам мало? А вот если его побомбить, тут уж процесс пойдёт, сами знаете, какой.

– Но это уже вмешательство извне.

– Конечно, уран видит только летящий на него нейтрон, пустившего его человека ему не узреть.

– Хочешь сказать, боги рушат империи из научного интереса?

– Беда с нами, учёными. Боги империи создают, а рушат черти, чтобы от выделяемой энергии в аду было достаточно жарко. Бог растит дерево, а чёрт подкладывает под котёл дрова из этого дерева.

– Ладно, ладно, бог с ним, с чёртом, ты скажи, чего хочешь получить на выходе?

– Хочу рассмотреть реальные процессы, не электронную пыль от них, а невидимую за пылью ядерную суть, простую ядерную суть.

– Думаешь, такая есть?

– А вы, физик-ядерщик, – в особых местах дискуссий Николаич обращался к начальнику на «вы», – разве не знаете, что творящий реальные изменения в веществе нейтрон практически не взаимодействует электронными оболочками и атомные характеристики среды – склоки, войны, перевороты – не играют тут решающей роли, во всяком случае, они вторичны. Реальная история – чисто ядерный процесс, только у историков, как у физиков в 19-м веке, нет пока инструментария для его исследования.

– А у тебя есть?

– Нету. Ищу.

– Почему ты вообще предположил, что физические инструменты к истории применимы?

– Разве человечество не часть физического мира? Да, в сложном агрегатном состоянии – жидко-газо-твёрдом, но моделировать можно. Например, государства дружат с дальним против ближнего, и так пока хватает географии. Ничего из конденсаторов не напоминает? Или империя – большой целый магнит, со всеми его свойствами. Отколется кусочек – враг.

– Хочешь сказать, отделится, допустим… ясно, что бред, но – допустим, отделится Украина и что, сразу станет врагом?

– Сразу. Кусочек от большого магнита. Физика! Потом банальное сопротивление среды, проводимость: по воде передвигаться проще, чем по суше, что корабль проплывёт за сутки, дружина по земле за неделю. Итог – конфликты морских и сухопутных цивилизаций. И далее – спектры каст, кластеры сект, акустика СМИ, диффузия ассимиляции, излучение просвещения. Но интереснее всего аналогии на атомном уровне – синтез, распад, поглощения, фотонные эмиссии… да мало ли, само строение атома любую человеческую структуру объяснит, и семью, и бандитскую шайку, и само государство: ядро -политбюро ЦК, два приближённых электрона – партия и правительство, и дальше слоями сословия вплоть до последних – валентных! – беглых и бродяг, то бишь эмигрантов и диссидентов, которые замучивают всякую, и благостную, и гнилостную химию. Меня, правда, интересует физика глобального процесса, как эта человеческая вселенная последней модификации возникла и развивалась в до- и в исторический период, начиная с загрузки этого реактора, выхода на мощность. Спектры, продукты, вероятность отравления…

Тимофеич после этих разговоров даже просмотрел последнюю литературу – может Николаич не один такой сдвинутый? Или у кого-то нахватался? Отыскал статью какого-то математика с длинным названием «Новые экспериментально-статистические методики датирования древних событий и приложения к глобальной хронологии древнего и средневекового мира». Оказалось, Коля с ними-то и был в переписке, но от их выкладок не в восторге и как-то даже объяснил, почему.

– Мои друзья-математики тоже говорят, что центром была Русь, Русь-Орда, но доводы, – он пожимал плечами, как экзаменатор, услышавший доказательство математической теоремы художественными средствами, – доводы! Здесь, говорят они, сосредоточена значительная часть богатств и ресурсов всей планеты. Нефть и газ что ли имеют в виду? Никель и алмазы, фосфориты-апатиты? Какая, право, чушь. Есть у этой земли богатства и кроме нефти. Что нефть? Сто лет назад никому была не нужна, знать про неё никто не знал, кроме разве что Менделеева, и через сто лет не нужна будет.

– Чем же ты их заменишь? ВВЭРами?

– Той силой, которая эту нефть произвела. Двести лет – боженька моргнуть не успеет. Скорее уж – поймы, пашни, леса, реки, так сказать сытый ландшафт, но это же не повод, что б в мир выплёскиваться, хотя, как стартовое условие…

– Что же тогда?

– Настоящие ресурсы, которые в печке не сожжёшь и в сундук не запрёшь…

– И руками не потрогаешь?

– Не потрогаешь. Поэтому-то и отнять их нельзя, с какой армией ни приходи.

– Что же?

– Тут – тайна… Они, математики, объясняют расположение мировых столиц слоями на расстоянии от центра во Владимире, вроде, опять же, строения атома… Первое кольцо – Ярославль, Москва, Рязань и Нижний, второе – Стамбул, София, Белград, Прага, Берлин, Осло…

– А почему именно так? Чем определялся?

– Конным переходом армии… – и тут выпустил свой сарказм, – тоже мне Будённые! Конный переход в две тысячи вёрст! Особенно хорошо в Осло – в обход через Хибины? Так это в два раза дальше. Через Балтику – так это только зимой по льду. А в Стамбул как? Чёрное море не замерзает. В Берлин ещё можно доскакать, более-менее по равнине, но в тот же Белград – через горы надо лезть, Суворов-то ещё не родился. – Вздохнул. – Да… Для физики, что меня и подкупило, идея неплоха, а для конной географии – чушь.

– У Батыя, наверное, во Владимире авиационный полк стоял, а у самолётов ресурс на две тысячи, – подыграл ему Тимофеич, чтоб вместе посмеяться, но Николаич вдруг посерьёзнел.

– Они, конечно, не физики, но, хоть и плохонькую, но последнюю кальку с настоящего доисторического исторического реактора сняли. И по времени они мелко плавают, Орда для них самый глубокий омут, копошатся в писаной истории, как подёнки на поверхности реки, а мне интересна вся толща и в движении, откуда и куда река эта течёт. А идея, что цивилизации расходились кругами из одного центра, верная. Просто эти их концентрические слои накладывались на давно уже существующую матрицу. Су-щес-тву-ю-щу-ю помимо всех орд и завоеваний, задолго до князей, царей и ханов, воевод и полководцев.

– Помимо? Какая же ещё могла быть сила, кроме княжеской да воеводской?

– Почему – могла быть? Была! И, похоже, до сих пор есть.

– Жреческая?

– Назовём её протожреческой, не путать с церковной. Это она установила законы и порядки на планете, установила и поддерживает их до сих пор. И когда этот порядок нарушится, человечество уйдёт в небыль, земля его скинет. Когда временные власти совмещали свои усилия с этой протожреческой матрицей, возникали империи. Начинались смещения – гибли.

– А что за матрица? Опять тайна? Это человеческое? Если человеческое, то чем отличается от княжеской и ханской?

– Всё – человеческое. Не отличается ничем и – всем.

– Как?

– Как графит и алмаз. Вся эта историческая броуниада, князья, цари, полководцы – графит, слой за слоем стирается временем, след остаётся, но недолгий – так, угольная пыль. А есть ещё кристаллические человеки, им не до войн, и уж не до славы и богатства, у них серьёзные дела, и алмазная борозда сквозь череду эпох.

– Святые, что ли?

– Типа того.

– Кто же и когда твой реактор загрузил? Бог?

– Ну, может и не сам…

Потом удивил дозиметрист Алексеев. То есть удивил-то Коля, влетел как-то в пультовую и, словно новость о запуске человека на Марс, выпалил:

– А Семён-то, Семён издал всё-таки книгу! Стихов!

– Какой Семён? – удивился Тимофеич, и, пока Коля вытаскивал из кармана халата застрявший там томик, перебирал известных поэтов с этим именем, – Липкин? Надсон, Гудзенко?

– Ещё скажите – Кац! Какой Семён – наш Семён, Юрка Алексеев! – и положил на пульт перед Тимофеичем сборник в твёрдом сером переплёте.

– «Нас поздно хватятся…», – Тимофеич хмыкнул, вздохнул – пытка плохими поэтами бывает покруче пытки железом, но отложил в сторону свой наркотик, ЖТФ (журнал технической физики), – если вообще хватятся… А почему Юрка Алексеев – Семён?

– К делу не относится.

Тимофеич слышал уже от Коли, что Алексеев, дозиметрист, футболист и, конечно, пьяница, ловко вдруг начал сочинять командные гимны, разные капустные вирши, песни, даже про циклы «Космониады» слышал, которые после каждой новой акции «Космоса» – так называлась их шайка-лейка – появлялись в им же, Алексеевым, издаваемой стенной газете «Квант». Кроме «капустных» – опять же со слов Коли – Алексеев, этот новонаречённый Семён, начал писать и серьёзные стихи, и не только стихи – рассказы, даже какую-то пьесу умудрился выжать… а из каких фибр? Ну, не помнил Тимофеич, чтобы кто-то из подвальных физиков когда-нибудь в чём-то раскрылся… спиться, опуститься, заилиться в буднятине – это на каждом шагу, это пожалуйста. А этот…

Открывать книжицу не спешил, чтобы не вляпаться в неловкость, как в банной раздевалке, когда приличный человек снимает свой дорогой элегантный костюм и остаётся перед всеми с рыхлым пузиком на тонких тромбофлебитных ножках с корявыми от грибка ногтями и спрятавшимся под этим пузиком жалким удом, который правильней было бы назвать «неудом» – стыдно…

А Коля открыл и ткнул:

– Вот! – мол, знай наших! – «Николаю Николаевичу Ненадышину, другу и соавтору».

– Ты тут тоже приложился?

– Душой, душой! – похоже было, что первый обмыв уже произошёл, – это же наше общее, только мы сказать не умеем. Да ты, Тимофеич, почитай, не бойся, – Коля угадал опасение начальника, – если понравится, я для тебя возьму из авторских, ещё есть, – и ушёл.

«Издательство «Скорпион», 3000 экземпляров, ого!» – пробубнил про себя и наугад открыл, попал на середину длинного стихотворения, видимо, про Лыткарино: «Мой тихий город Лыть. Над башней лёт стрижа. Здесь я любимым быть себя не утруждал, здесь у любви печи нас смехом замело. У мотылька свечи горит одно крыло. Другое – воска плеть, я мну его и гну, на нём не улететь в другдружнюю страну, на нём не переплыть остуженный ручей. Мой тихий город Лыть, ты мой, а я – ничей…» Вздохнул, чуть затеплилось в груди, да ещё царапнуло по тёплому, открыл в другом месте… пробежал глазами, улыбнулся: конечно, физик лирику так просто не сдастся.

Нейтрино, наделённое умом,

(Ум – дока до различного экстрима),

Промчится, не задев крылом

Ни кварка – мимо, мимо, мимо

Всех плазм и ядр земных,

Сквозь тьмы и тьмы фотонов,

Сквозь лес, сквозь завсегдатаев пивных,Сквозь нас с тобой, сквозь наших дум фантомы,

Сквозь наши размышления о нём,

Сквозь всё, что размышленьям этим – пища,

И так подумает нейтриновым умом:

«Бог мой! Какая пустотища!»


И лишь на вылете – волной по жилам дрожь,

И непонятный страх холодным потом:

«Умом пуст о ты эти не поймёшь,

Должно быть, есть невидимое что-то…»

Попробовал вспомнить, были где прецеденты, чтоб если не подвальный физик, то футболист, у которого мозги в ногах, становился поэтом? Не вспомнил, и отложил ЖТФ в дальний ящик.

Это было года два назад, а в прошлом году Алексеев со своими друзьями-писателями… ох-хо-хо… зарегистрировали свое малое издательство со странным названием «Ликус» и даже издали брошюру «Первые шаги в Православном храме». И всё это – что и было недоступно пониманию Тимофеича, умнейшего во всём НИИПе человека – не выпуская из рук стакана! Чудны дела твои…

А однажды он даже пришёл на какой-то их праздник в лесу, ах, да – 60 лет Окуджаве! Не только для НИИПа, приглашали, как обычно, всех, даже в городе развесили объявления, но раньше гостей пришли дружинники с милицией, всех зачем-то разогнали (виноват Окуджава, что родился в День Победы?), правда, никого это не обескуражило, ушли к Африке в гараж, напелись (что характерно – в основном песен военных, чего было разгонять?), потом, напились, конечно, как змеи (когда начали пить, он ушёл, но напились все наверняка)… ничего особенного.

Да, нынешние молодые физики с пахнущими типографской краской дипломами в карманах, приходили уже стариками. Для них заканчивалась пора активного поглощения знаний, тот полёт по вершинкам, над зияющими пустотами незнания, которые должны бы со временем заполняться сами собой, да только вместе с инерцией полёта отчего-то вдруг пропадала и сама тяга к знаниям, и, вопреки тезису о заполняемости пустот, стирались и сами вершинки, превращающиеся в унылые холмики на безрадостной равнине жизни, скудно освещаемые заходящим солнцем памяти… Это, к сожалению, было уже почти правилом для поколения, и тем более странным было неожиданное второе дыхание у этих «колхозников», которые под несмолкающий аккомпанемент звона стаканов и булек (по булькам они наливали) открывали в себе неожиданные таланты и откуда-то всасывали требуемую этим талантам совсем неакадемическую информацию… Футболист Алексеев – поэт? А физика истории? Чуднее может быть только воцерквление балбеса Паринова…

Ещё, глядя на эту команду, иногда казалось ему, что два каких-то демиурга, как толстовские ямщики на кнутовище, конаются на ней, на команде – чья возьмёт: или утопит в стакане, вместе со всем их поколением, Тёмный, или возвратит к собственному прообразу Светлый.

«А ведь мы не склонны искать причин хорошему. Иное дело – плохое: неудачи, болезни, проблемы. Тут мы, знатоки судеб и ищейки времени, враз указываем на причины, большие и малые, общие и частные. Заболел потому что… а денег нет потому что… а кирпич на голову свалился, потому что… Но вот перемены к лучшему мы без всякого объяснения, без намёка на внешнее влияние приписываем самим себе, по сути-то оно верно, хорошее – в нас, то есть присуще нам изначально, вот только почему-то спят порой наши спящие почки и зиму, и весну, и лето… осенью, бывает, мы о них спохватимся: вот же они, наши таланты и дарования, лежат себе под полувековым нафталином, целёхонькие (в смысле – нетронутые), сдавит нездешняя печаль душу, да тут же и отпустит – главное, что есть… были… нет – есть, есть и таланты и дарования, и пусть те, у кого их нет, пыжатся и выёживаются в своём развитии, мы-то от Бога даровитые, нам и поспать можно… И – спим. Случись же какому таланту проснуться (отчего?), мы причину тому не спрашиваем. А зря. Да, сила – наша, но для пробуждения её нужны причины куда большие, чем для умирания, и живут те причины уже не внутри нас, а снаружи: как дождичек, как солнышко для зёрнышка, как земля, земля родимая с накопленными веками в ней соками и силами. То есть, сколько б ни сидели наши физики в каменном НИИПовском мешке, сколько бы они там ректификата не испили, чего бы там не ускоряли и не расщепляли, ничего бы из них, кроме тихих (в лучшем случае) алкоголиков не получилось, надо – на волю, на простор, где дождичек, солнышко… земля!»

Вот он и подумал тогда – может они только в колхозе, от грядок этакую эманацию и ловят? Каменные лишаи обесточены, а где-то на воле можно подключиться к автономному питанию? В этом была ещё и надежда воспрепятствовать своей личной энтропии, бурный рост которой вдруг стал в себе обнаруживать.

Старость начинается с окончанием перемен и этим кому-то даже может напоминать счастье, но Тимофеич не давал себя обманывать, он, кроме внешней успокоенности, слышал куда более явное внутреннее безразличие, так что дело было не столько в показавшей плесневелый лоб старости – какая старость в полтинник? – а именно в парализующей душу усталости ни от чего, самого скверного вида усталости, он даже придумал для этого химерического симбиоза фантомов подходящий термин – устарость, то есть ни то, ни другое, но в то же время хуже каждого в отдельности.

С чего началось? Может с того, что начал получать пенсию – неоспоримый факт начала излёта? Или закрыли его проект модернизации реактора в связи с грядущим разоружением и всемирным примирением, которому могут верить разве что только продавшиеся партийные бонзы? Или – уехала, выйдя замуж, дочь? Или постарела жена? Что, что? Отчего тупая хандра потянула в грядущую пустоту свой липкий хобот? Устарость… Привыкший с младых ногтей искать причины неудач и падения настроения в себе самом и, в чуть меньшей степени, но всё же являющимся им самим ближайшем окружении из родных и коллег, и всегда поэтому преодолевавший трудности собственным внутренним усилием и терпением, он чуть ли не впервые в жизни почувствовал неподвластность этой новой, растянувшейся уже на несколько лет хандры, его личной воле. Не так уж и безоблачна была прежняя жизнь, но если прежде он как бы сам находился внутри этого облака, и была хотя бы иллюзия, что он, размахивающий руками (крыльями?), может его разогнать и организовать просвет (и не только ли иллюзия?), то теперь облако, уплотнившись и потемнев, как бы отлипло от него, поднялось мрачным сизым пятном на недоступную высоту – маши, кричи, всё едино. Устарость? Бессилие. И – что ещё хуже – рождённое этим бессилием растущее безразличие к происходящему – в мире, в стране, в семье, коллективе, наконец – в нём самом. И солнца не видно, и постоянное ощущение какой-то небесной провокации, и непонимание, как этому можно воспрепятствовать.

Но ведь нужно воспрепятствовать, эти же в колхозе что-то черпают… И наблюдателю нужна подпитка.

Вот так Тимофеич, принципиальный противник всех партийных барщин для беспартийных, согласился поехать в колхоз, и теперь даже старшим, старшим вместо бедолаги Орликова.


Орёл же, семипалатинский ветеран, член, ударник, победитель и Председатель институтского общества трезвости (Пред. Об. Тр. – предобтр) шёл от куста с пакетом обратно. Да, пролетарская весна, начиная с ленинского субботника и далее со всеми остановками, для него была тяжёлым временем – ППЗ, планово-профилактический запой, в отличие от всех остальных, неплановых. Конечно, выпил не пятьдесят. Жадный, жадный до халявы. Но – совсем другой человек. На полчаса…

– Ну что, были-мыли, не припёрлись ещё? – речь у Орликова почти нормализовалась, если не считать паразитов «были-мыли», издалека, без акцента на лице, его можно было бы принять и за трезвого.

– Кто?

– Кто-кто… адроны (элементарные частицы, участвующие в сильных взаимодействиях) наши, – мало того, что речь, он уже и соображал.

– Тогда уж – партоны… (гипотетические частицы, элементы адронов).

– А может и не приедут?

– Приедут. Список же надо в партком завести. Партоны-то приедут, где вот эти черти! – и с этим словом Тимофеич проткнул-таки бумагу на Жданове – в барабане старой париновской гитары были неровности.

#### Вылет Орла

…по всем правилам русского классического запоя…

Л. Леонов, «Вор»

В этот самый момент Гена Жданов, Виночерпий, попросту (сокращённо) – Винч, поперхнулся.

– Не пошла, зараза.

Что б у Виночерпия и не пошла? Недоумённо посмотрел на стакан – был бы позорче, увидел бы торчащий из него тимофеичев карандаш.

– Крепкая, градусов семьдесят пять, – как бы оправдался за него, а заодно и похвалив свою самогонку, Женька Паринов, он же Африка, улыбаясь при этом всей своей грушеобразной физиономией. Из-за квадратности тела, он казался невысоким, хотя роста был вполне приличного, и лицо его было слеплено крупно, при взгляде на него возникало чувство, что ваятель налепил на железную основу комья глины да работу не закончил… впрочем, как говорил Чехов, русскому человеку, чтобы показаться прекрасным, нет надобности в строгой правильности черт – Африка, как все русские геркулесы, был прост и добр, и это перевешивало все недоработки скульптора.

– После третьего перегона было девяносто два и чуть распустил дистиллятом, – и, довольный, словно отгоняя чих, потеребил свой широкий, слегка приплюснутый, как у старого Льва Толстого, нос. Сам он пока не пил, ему было гнать до Дединова «Урал», купленный командой в складчину через институтский ДОСААФ специально для таких вот общих выездов, тем более, что мотоциклист он был никакой, и вместо прав только энтузиазм и воля к победе.

Он был на ногах раньше всех – вчера в подкупающе-доверительной форме сам ядерный папа Анатолий Григорьевич Зотов попросил его об одолжении: вытащить утром из гаража находящегося уже в трёхнедельном запое Орликова и доставить его на сборный пункт к Французской горке. В прошлом году Женька уже имел опыт вытаскивания Орликова из гаража, правда, тогда тот пил уже целый месяц, и они с Валеркой Ощепковым, по командному сленгу – Аркадием, работавшим у Орликова на РИУСе оператором, возили превратившегося в тупую вонючую тень начальника сначала в «трёшку», в Третью поликлинику Минздрава, ведомственную Средмашевскую, на Пролетарке, где все физики, пьющие, непьющие и малопьющие наблюдались, а после того, как тамошние наркологи от Орликова отказались («мы тени из запоев выводить не умеем!», но, во избежание летального исхода прямо в храме здоровья, налили ему грамм сорок медицинского), повезли его на выделенной «скорой» в Электросталь, в известнейший на шестой части планеты ЛТП. Так вот, самым трудным и оказалось вызволить Орликова из гаража: полчаса они тогда с Аркадием просто безответно стучали, потом, когда с той стороны ворот послышались звуки, ещё полчаса уговаривали открыть, и ещё полчаса убеждали припавшую к дверному косяку вонючую тень поехать с ними. Поэтому сегодня Женька за час до сбора команды уже бил сапогом в орликовский гараж. На удивление, Орёл открыл быстро, минут через десять. Из двери пахнуло парашей, Женька даже отпрянул, ожидая, что вместе с запахами в щель вылетят вполне осязаемые мерзкие сущности, вроде летучих крыс, но летучим крысам, похоже, и в гараже было неплохо, не вылетели. Зато сам Михаил Васильевич Орликов был страшен, Вий отдыхает. Волосы, великолепные его каштановые волосы клоками торчали вверх и в стороны, из двух глаз открывалась одна восьмая правого, лицо – смятая пятирублёвка с мёртвыми валиками фиолетовых губ и нечистым носом… Спилбергу можно было бы не гримировать. В одну восьмую правого глаза сочилась, пополам с мутной конъюнктивитной слезой и холодным абстинентным потом, мировая скорбь. Но Африку он узнал.

– Ж-же-женя, с-с-спас-сай, – даже на автоматические «били-мыли» сил не было.

«Кончилось всё, – понял Женя. Обычно Орликов на запой запасал себе в гараже литров десять спирта, а тут не хватило, – не мудрено, столько праздников, к нему же сюда, как к Ленину… – И ещё подумал, что такого он его до Французской не довезёт, только сразу на Петровскую горку (ещё одна знаменитая лыткаринская горка, кладбище), надо поправлять.

Вернулся к себе, благо недалеко, в другом коридоре гаражного кооператива, налил из приготовленной для дегустации трёхлитровой банки в майонезную баночку коронные орликовские писят, вспомнил синюю рожу, зачем-то перекрестился и плеснул ещё грамм тридцать.

Вообще-то, Орликовых было три, три в одном, два главных – трезвый и пьяный, и один переходный. Трезвый был – субъективная гнусь, так себе, прямой и унылый, как стрелка на четверть четвёртого, серый карандаш, зато пьяный Орликов становился крутой параболой, а это уже кривая второго порядка, разрез головы накось, притча, иносказание, русская народная сказка наоборот – с блистающим началом и блюющим концом. Как он запивал? А так: случалось, что в один прекрасный день он, трезвый и весь правильный, как будто вдруг что-то вспоминал о себе, спал, спал – и пробудился. А пробудился и вспомнил: да ведь он же… да ведь в нём же… Что? Что? Кровь начинала пробно стучать – то в сердце, то в голову, то вдруг весь живот захолодит-загорится – искала, пришедшая в сознание в своей темнице пленница, на ощупь выход, лазейку, хоть щёлочку взглянуть на волю, но все пути к свету были запечатаны сургучами морального кодекса и устава партии, завалены камнями быта, затянуты толстыми (что там сталь!) паутинами притерпелости и трусливой лени. У крови появлялся голос и ухо: она всё явственней слышала зов и откликалась на него из узилища, она вспоминала своё родство с Зовущим её и требовала если не свободы и слияния, то хотя бы свидания с Ним. То есть сам Орликов (он ведь как-то понимал свою отъединённость от бунтующей внутри сущности, и в то же время догадывался – пока только догадывался – что и сущность эта ему не чужая) мог бы и перетерпеть эту весну в требухе – тысячам и тысячам это узурпаторство было же по силам! – но то ли Орликов в отличие от этих тысяч был слаб, то ли, наоборот, его внутренняя сущность была сильнее и живее, чем у тех омертвелых тысяч, – свидание он разрешал. То есть запивал.

Начиналось «преобразование Бренделя», дважды непонятное превращение бабочки в куколку (или все же наоборот?): гладкая речь золотого медалиста вдруг спотыкается, появляются паразиты – «так сказать» и коронное его «били-мыли», которое с каждой дозой занимает всё больше и больше места, пока не прилепляется почти к каждому слову.

А пьющий коллектив РИУСа, прекрасно понимающий стартовавшую в начальнике метаморфозу, только этого и ждёт. Не из желания зла – конец-то известен – ближнему, упаси бог, а из корыстного предпочтения пьяного Орликова-человека Орликову-субъективной гнуси, трезвому.

Подъём в зияющую бездну по параболе был стремителен, поэтому само свидание бывало мимолётным, в том прямом смысле, что, едва оно начиналось, всё остальное уже летело мимо. Всего на какие-то несколько часов он становился исходным человеком, стоящим с Зовущим одесную, то есть вдруг понимал, кто он сам и зачем на этом свете, и что всё ещё возможно. Но Зовущий оказывался непрост: с каждым шагом навстречу, он отдалялся и приходилось догонять, т.е. – догонять.

Стакан в руке алкоголика – как зеркало, в котором отражается стоящий за спиной Бог. Алкаш идёт не к себе, не вперёд, а назад, к Богу за спиной, и с каждым шагом уходит от настоящего себя и Бога в себе всё дальше и дальше.

«Не гляди назад, не гляди…»

Догонял по стадиям: человек-душа (1-2 дня), сверхчеловек (1 день), бог (минут 15), человек философский (это уже вниз, 2-3 дня), человек-ум (1-2 дня), опять просто человек (минут 15), тут, в силу мощнейшей инерции падения, ниспадающим плечом параболы пробивалась стартовая человеческая отметка, пробивалась и лежащая под ней прямая на четверть четвертого и следовали две постстадии – животного (неделя) и растения (до полного изнеможения и приезда санитаров). Что творилось в душе страдальца за этой – трезвой чертой субъективной гнуси в четверть четвёртого – особенная тема. А когда, после капельниц и страданий подорожника, выросшего-таки сквозь асфальт посреди тротуара, он возвращался (поднимался) на свою слабо нисходящую (четверть четвёртого!) гнусную линию, то наскоро замуровывал поспешными зароками все прораны в расхристанной душе, все входы и выходы из неё к привидевшимся богам, потом цементировал клятвами на партбюро и обещаниями жене, и бывал при этом так гнусно счастлив и настолько гнусно горд собою, что считал себя вправе сразу же начинать учить жить не только славный коллектив звездоносного РИУСа, НИИП, но и всё человечество. Человечеству-то повезло – Орликов, ядерщик, был невыездной, под подпиской, под колпаком и под легендой, а вот НИИП был обречён: более ярого и одновременно послушного председателя Общества Трезвости трудно было и представить…

В растительной же постстадии бывали краткие ренессансы, когда, после нарушения режима капельного орошения (глоток в полчаса), смерть под чёрным сапогом глумящегося божества казалась неизбежной, вдруг появлялся ангел и спасал. И откуда-то притекали немыслимые для растения силы, за краткие минуты, от силы за час-два – зимнее цветение! – в миниатюре воспроизводился параболический кульбит, но чем выше была его амплитуда, тем вероятней приземление уже в ином измерении.

Сейчас ангелом явился Африка, и амплитуда рецидива-ренессанса обещала быть высочайшей.

– В-в-вот э-т-то т-ты, Ж-же-женя, м-м-молодец…

Африка даже умилился – греют добрые дела душу, что и говорить, да и Орёл вдруг увиделся былинным страстотерпцем, этаким новым столпником, гаражником (гараж-то, с учетом стоящей в ней старых жигулей второй модели, потесней любой кельи будет, ведь седан, стакан на багажник не поставишь, и сам – бочком, бочком…), самовольно взвалившим на себя муку битвы с чертями, врагами русского человека, ведь и прошлые святые старцы-иноки ратились со своими бесами в келейках да землянках в одиночку, вызывали их на себя со всех округ, облегчая тем самым другим трудовое житие (и чертей на всех не хватает)… чем не борец?

Умом Африка понимал, что сравненьице не работает, хромовато, но душой полностью принимал равность мученичества, и себя видел, каким-никаким, но участником подвига нового русского страстотерпца, это грело.

– Давай, давай, лечись, – и незаметно перекрестил баночку.

Пока Орликов «поправлялся», Африка рассказал ему про Зотова и про колхоз. Через пятнадцать минут Орликов, разделивший баночку на две дозы, уже не трясся и чуть порозовел.

– В колхоз, в колхоз, правильно, поедем, били-мыли, там воздух.

Было у Женьки опасение, что захочет гаражный узник завернуть за вещами домой, а там могла бы начаться затяжная курвская битва с женой, но Орликов сам замахал руками:

– Ни-и!.. у меня всё тут. – Жены он боялся больше парткома.

Поснимали с гвоздей какие-то шмотки, помог забраться разбалансированному бедолаге в люльку, сверху на него навалил сумки, свой рюкзак, старую гитару.

«До автобуса дотянет, а там уж умереть не дадут…»

– Полетели, били-мыли! – скомандовал из-под бутора ненадолго оживший Орёл.

#### В гараже у Африки

Тут собрались славные ребята, все любят отечество, искусство, науку и водку – больше ничего не любят!.. Пейте. Господа!..

Г. Помяловский

Вместе с Африкой не пили с утра и два командных красавца, Волков со Скурихиным – Поручик и Капитан. Оба выше среднего, стройные, правильнее бы сказать – ладные, но если красота Поручика как бы фокусировалась в его густых гусарских усах, то безусый Скурихин, Капитан, магнитил женские взгляды в первую очередь шикарными русыми кудрями, а уже как приложение к ним шли и голубые глаза, и исключительно правильные, но при этом живые, не картиночные черты лица. Маркиз Кюстин как будто о нём писал, путешествуя по России ещё сто пятьдесят лед назад: «…Мужчины чисто славянской расы отличаются светлым цветом волос и яркой краской лиц, в особенности же совершенством своего профиля, напоминающего греческие статуи. Их миндалевидные глаза имеют азиатскую форму с северной голубоватой окраской и своеобразное выражение мягкости, грации и лукавства…» (Кюстин, «Россия в 1839 г.»)

Оба выдвигались на своих «антилопах» – Поручик на белой «копейке», раритете семидесятого, первого года выпуска, отец ещё покупал, фронтовик-льготник, а Капитан на 968-м «ушастом», едва подсиненном белом, как глазное яблоко у индийского младенца, семьдесят второго года и после четырёх хозяев «запоре». Машины стояли около париновского гаража, вернее, его отца, старого механика Анисимыча, где проходил сбор команды, а заодно и дегустация, и задницы обоих автомобилистов, как и должно, торчали из-под капота «запора». Поручик, кулибин, кино-фото-вело-мото, ревнитель точности и механического порядка, что-то втолковывал Капитану про отношение к технике, Капитан же, такой фанатичной любовью к технике не отличавшийся, отвечал ему философски-уклончиво:

– Что – машина? Человека Бог создал, и то он постоянно ломается, сбоит, дребезжит и из строя выходит, что ты хочешь от железа? – зная, что этим Поручика только подзадорит и тем самым – по проверенной стройотрядовской комиссарской привычке «инициировать человека» – подтвердит его авторитет в технических вопросах.

Комиссар Скурихин стал Капитаном ещё лет десять назад, когда футбольная команда ядерного отдела выиграла институтский кубок, хотя в футбол, сказать по правде, он играл… ну, не лучше остальных. Просто за ним чувствовалась сила. И он был свой, ядерная кость. Чужого бы не призвали. Вообще, это из серии сказок, в которые не верят даже дети, чтобы в капитаны призвали чужого. Ни-когда. Только своего. Бедный Рюрик! Дети не верят, а целую страну взрослых дядей заставили. Народ, как правило, сам никогда не призовёт и не выберет чужого, потому что ему присущ сильнейший инстинкт свойства, который, собственно, и делает его народом. Правда, есть из этого правила три исключения, одно хуже другого: народ не спросили, народ одурачили и – народ не имеет этого инстинкта, т.е. он уже не народ. В прежние времена работал случай первый, в нынешние демократические – второй, и, так дело пойдёт, не за горами третий.

Но в маленьких командах, до которых никому нет дела, капитан всегда свой.

Капитан окончил МЭИ по специальности «Атомные станции и установки», но главным его институтским опытом было стройотрядовское комиссарство. Он восемь раз ездил в отряды – дважды уже после института, сначала в свой отпуск, который у атомщиков достаточно велик, а потом и вовсе по вызову из МГК ВЛКСМ – и инерция этой увлекательной игры в строителя страны была столь мощна, что и в НИИП он влетел, как на стройплощадку Саянки, сразу присматриваясь, где тут носилки потяжелее. Из комиссара стал Капитаном, с привычными функциями организации вокруг себя активного и справедливого человеческого пространства.


– У Бога забот слишком много, – конечно, Поручик подзадорился и теперь рассуждал с лёгкой менторской ноткой, протирая при этом тряпкой масляный щуп, – ему и за человеком, а их пять миллиардов уже, и за какой-нибудь ящерицей рогатой следить надо, простительно и не поспеть, а у тебя-то всего одна машина, одна, и всё – под рукой – вот тебе карбюратор, вот тебе движок, вот тебе коробка, два десятка гаек и пять шлангов – чему ломаться? Ты, Шура, с этим железом подружись один раз, потому что они железом только прикидываются, это такие маленькие человечки, с которыми надо водиться, будешь с ними водиться – и они будут с тобой водиться, тогда любая машина – вечная. А так и до Дединова сто тридцать километров за тысячу покажутся… Масло! Посмотри, какой низкий уровень… – он покачал головой.

– Низкий, – с рассеянной улыбкой согласился Капитан – нехитрый приём в очередной раз сработал, – главное, что оно есть, – мыслями он сильно впереди всех машин летел туда, на окскую косу, хотя было заметно – что-то полёт этот если и не тормозило, то омрачало.

– Нет, Шура, главное, чтобы оно было в норме, – Поручик зря не говорил – его «копейка» была старше капитанского запора, но и выглядела новее и работала, как часы. Поручиком он, конечно, не был, но в одной из «Космониад» у Семёна пелось: «А у дворца – иль показалось мне – пронзая взглядом всех красавиц света, сидит поручик Волков на коне, усами поправляя эполеты». Вот и стал Серёга Поручиком. К тому же он был всегда достойно спокоен, как и подобает настоящему мастеровому человеку, но женщинам, конечно, в этом виделось достоинство другого рода, и поэтому они его любили сильнее, чем он их (он их тоже очень любил, но они – сильнее), и всё это здорово работало на образ бравого ловеласа-поручика из народного эпоса. Но больше, чем ловеласом он всё же был технарём. Железки свои он одушевлял, любую гайку, мгновенно представляя в её генезисе от шахтёрского отбойника, отколовшего кусок руды в душном забое, до гаечного ключа слесаря, закрепившего её в агрегате. Гайка за это ему открывалась, сочувствовала и слушалась. И сейчас пытался передать свой опыт металлообщения Капитану:

– Ты её не молотком, ты её сначала обхвати…

– Пассатижами? – Капитан был уже «где-то».

– Да что с тобой сегодня? Ведь едем! – Поручик знал, с каким рвением Капитан собирался в этот колхозный заезд, и теперешняя его рассеянность смущала. Внешне, как и все в команде, Поручик вроде бы и не придавал значения фантастическому капитанскому ожиданию, но в глубине души и сам надеялся на так лелеемое и приближаемое Капитаном чудо, тем более, что основания на такие надежды были и у него, как, впрочем, и у каждого из команды – не в такой уж и глубине жила эта надежда…


По правде, настроение у Капитана с утра было паршивенькое – угадал встретиться минут двадцать назад с дозиметристом Крючниковым, тот тоже ехал в колхоз. Жили они в соседних подъездах, надо же было выйти в одну минуту и столкнуться: Крючников с рюкзаком в сторону горки, Капитан с рюкзаком и байдаркой, чисто верблюд, в гараж, то есть навстречу. Не поздоровались – это ладно, плеснули друг на друга брезгливой ненавистью; и жалко, что свою растратил на урода, и крючниковскую отлепить от себя пока не получалось, вот и скручивает.

Позавчера чёрт их свёл в курилке около санпропускника. Все – а было в курилке человек шесть – вспоминали только что прошедший в городе День Победы, митинг, гулянья, пьянку, конечно, как без неё, салют, на который городская власть беспримерно раскошелилась, хоть и не круглая дата… ну, было, что вспомнить – Праздник. И тут с привычной ироничной ехидцей встрял этот Крючников.

– А чего праздновали? это ж день траура: двадцать миллионов бедолаг сдуло, а мы шапки вверх бросаем, тьфу! Кому такая победа? Еще раз победим, и некому будет с цветочками вокруг памятников бегать. Что празднуем-то, что? Вон немцы проиграли и живут как сыр в масле, а мы без штанов, но – празднуем, идиоты. Заперли людей в Ленинграде, а теперь надуваемся – блокада, герои, отдали бы – и миллион людей жив остался… Победи-ители, – и захихикал.

Слушать его было противно, но ещё противней было то, что и остальные, кому было так же противно, с гаденькой соглашательской улыбочкой кивали и молчали. И ветеран-танкист Иван Павлович Репин, и желторотый молодой специалист Лёшка Чашин. «Что ж вы, псы, киваете?» – злился Капитан, собирался уж умнику ответить, но, прежде чем открыть рот, сообразил: что ни скажи, прозвучит, словно он какой-нибудь партийный агитатор, и все, кто думает и чувствует, как и он, вообще пересядут на другую скамью, такая уж любовь к нынешним коммунистам, всякое дерьмо готовы слушать, лишь б с этими партийными прохиндеями не соглашаться. Злость душила.

– Заткнись! – только и выдавил он из себя.

– Что? Возразить даже нечего? – понесло Крючникова дальше, – залепили вам мозги кумачом да на работу разрешили два дня не приходить, вы и рады.

Тут он ему и вмазал. Сопатку разбил, кровь на белом халате зачем-то напомнила ему красные гвоздики, не букетом, а россыпью, как вчера перед памятником неизвестному солдату, единственному в городе, во дворе 37-й школы, в которой большинство из команды в своё время учились и собирали на этот памятник «пирожковые» деньги.

А ведь точно – чёрт свёл. Пожаловался бы Крючников начальству – рукоприкладство на работе, на режимном-то предприятии! – тормознули бы его с колхозом и – все наполеоно-мюнхаузенские планы рухнули. Но Крючников не пожаловался – у него был свой набор очков, только опять хихикнул из-под ладони, зажимавшей нос… провоцировал, чёрт. Ещё миг и Капитана бы переклинило, тогда ему хоть дюжину Крючниковых выставляй – когда переклинивало, в нём просыпался какой-то дикий дух, при этом, вопреки логике одержимости, приходило удивительное спокойствие, прояснялась голова, и, что самому бывало удивительно – время замедлялось, мгновения хватало, чтобы разглядеть тысячу нюансов, причём, как казалось, и те, которые случатся только в следующее мгновение, и – конечно же – непонятно откуда приливала к мышцам сила. Сам он называл это яростью благородной, и в редких, больше в доинститутской молодости, драках с этой яростью один стоил троих, если не пятерых, хоть никаким единоборствам никогда не обучался.

На счастье, проходил мимо курилки Николаич, обнял, увёл.

В пультовой разбавили соточку, успокоился.

– Ты прямо какой-то Махно – красных трясёшь, белых бьёшь, – увещевал друга Николаич, напомнив, как перед самым праздником Капитан – вообще неслыханное дело! – так тряхнул за лацкан второго секретаря парткома Гаркова, что, то ли шов на пиджаке у того разошёлся и затрещал, то ли шейные позвонки запели. Теперь вот Крючников

– Одинаковые мразины, дерьмоносцы, только один гадит из парткома, а у другой в курилке воняет.

– Чем этот-то не угодил?

– Да-а.. – отмахнулся Капитан.

– Надо было говорить с ним, что ж кулаками? – Николаич всё-таки был интеллигент.

– Говорить? Договоримся скоро… – Капитан хрустнул кулаком, выпуская через него остатки агрессии, – ведь русский же человек, не поляк, не западенец какой-нибудь.

– Считаешь, что русские какие-то особенные? – посмотрел из-под очков, явно провоцируя Капитана на эмоциональную аргументацию, которой ему для своей физико-исторической теории явно не доставало.

– Конечно! – на эту тему Капитан провоцировался легко.

– Вот и лопнем скоро от своей особенности! Я тоже помню, как в детстве распирало – я родился в СССР, я живу в СССР… Такая гордость, ну, просто счастье… – подливал Николаич.

– Разве плохо?

– Погоди… что гордость – не плохо, плохо, что она оказалась не обеспеченна некоей правдой, как деньги золотом. Была бы обеспечена – не расходилась бы сейчас по всем швам. Представь, всего за одно поколение: мы гордились, наши дети плюются.

– Мои не плюются.

– Это хорошо, но, во-первых, в стране не только твой… твои дети, есть и крючниковские…

– А во-вторых, – перебил Капитан, – сами-то крючниковы – не дети! Мне кажется, он, как только родился, сразу начал хихикать.

– Над чем?

– Ну, не знаю… сиськи мамкины не понравились. Представляешь, собака – сосёт, заливается молоком и тут же хихикает: сиськи у тебя неправильные, жилки кривые, вот в Америке сиськи правильные, и жилки ровненькие, в полосочку, со звёздочками. Бог ошибся, родив его здесь, потому и уютно ему в чужих идеях. Да только ли ему…

– Мы будем истинно свободны от влияния чужеземных идей лишь с того дня, когда вполне уразумеем пройденный нами путь… – процитировал Николаич, с недавнего времени собиравший всяческие мудрости о пройденном нами пути.

– Пока уразумеем, они страну до смерти захихикают, сволочи.

Николаич откровенно любовался другом – большим бы мог стать лидером, когда б не сразу бил в морду… хотя, если б не бил, а всё время сдерживался, то стал бы другим человеком, человеком-нелидером… парадокс! Грустно рассмеялся.

– Я бы тоже посмеялся, если б плакать не хотелось.

– Тебе? Плакать? – в представлении Николаича его друг Шура Скурихин был парень железный, но сейчас услышал нотку… нет, не бессилия – растерянности?

«Или всё-таки бессилия, если опять дошло до кулаков?»

– Ладно бы ещё по молодости… – вздыхал Николаич, имея ввиду историю, когда Шуру едва не отчислили с последнего курса за похожую историю, в Абакане, где он, будучи комиссаром факультетского стройотряда, тоже разбил сопатку начальнику краевого штаба. Обошлось, начальник штаба официального хода делу не дал, ибо блюститель стройотрядовского сухого закона сам был пьян, но биографию Шуре подкорректировали, и, похоже, не первый раз.

Поспешил подбодрить:

– Да пусть себе хихикает, что тебе-то?

– Нет, не пусть. Он же не просто хихикает, он ведь и живёт так, чтоб всё вокруг было хуже и хуже – хихиканья его должны же быть оправданы, у него же чуть не припадок от каждого нашего успеха, он, крыса, у любого плюса вертикальную палочку отгрызёт, чтоб только минус остался… ты бы слышал, сколько в его «хи-хи» было ненависти – и к чему?!

– Может, это та ненависть, от которой и до любви – шаг?

– До могилы ему будет шаг, – опять хрустнул кулаком.

– Не заводись, я серьёзно: уж если мы чем и особенные, так это тем, что можем с утра родину любить, а к вечеру ненавидеть.

– Не наговаривай… и не путай никогда родину и государство, – соточка принялась.

– Как это?

– Как – мать и председателя профкома, Бога и генерального секретаря КПСС. Не этим мы особенные. Но то, что особенные – это правда, и это здорово… только при чём здесь русские? Все особенные, и именно поэтому они существуют. Понимаешь, особенные – существуют, перестал быть особенным – перестал быть. Мы и живы, покуда особенные

– Да! – неожиданно согласился Николаич, даже обрадовался: выудил, что хотел. – Да, да – дискретность, взаимодействия, – в его физическом мозгу сработала релюшка, и он уже привычно начал было рассуждать в других категориях, подводя частное человеческое под общефизическое, – да, без особенности – тепловая каша, энтропия, смерть. Если бы в природе существовало хотя бы два абсолютно одинаковых, скажем, электрона, то…

– Заметь, – успел остановить его Капитан, – не лучшие, не самые правильные, это в самом деле уродство, но этим-то мы как раз и не грешны, а – особенные.

– А – чем?

– Самим бы узнать… хотя, конечно, всё и так ясно.

– Наливать?..

– Наливай… а как ты сказал про пройденный путь?

– Это не я, это Чаадаев. Мы будем истинно свободны от влияния чужеземных идей лишь с того дня…

– Да-да, когда уразумеем пройденный нами путь.

– Вполне.

– Не надо полней, тридцать капель… хватит, – остановил Капитан наклон канистры.

– Уразумеем вполне, – вернул Николаич друга к Чаадаеву, – не от сих до сих уразумеем, то есть не от царя до генсека, и даже не от Рюрика до Петра, а вполне. А Крючников… что ж, нужна и альтернатива. Вот шестидесятники…

– Шестидесятники… – брезгливо перебил Капитан, – до кучи прибавь к ним и восьмидесятников. Права человека! Знаю я, какие права и какому человеку их не хватает! Жизнь им не нравится, тошно им, демократии нет, а ведь по сути, онтологически, это всё те самые пидоры, которые эту жизнь нам и устроили, кислород перекрыли, а теперь, когда мы и в этом удушье пытаемся выжить, они перебежали с левого тротуара на правый и снова начали визжать: долой! Понимаешь им плохо всё, где мы сумели дышать… уразумеешь тут, – вздохнул Капитан и, как говорится, немедленно выпил.

Крючников у Капитана вызывал горькую душевную изжогу, особенно тем, что обхихикивал как будто то же самое, чего не принимал в этой жизни и сам Капитан – а предметов и поводов было предостаточно, перечислять можно сутки, но скучно. Сначала он, по не самой лучшей русской привычке во всем сразу винить себя, думал, что это у него просто такая противненькая смесь ревности и зависти, почти детская, мол, этим я недоволен, я, а ты не лезь! Потом разрешил себе разобраться, почему же Крючникова он презирает сильнее, чем те самые пороки, которыми они вместе с ним одинаково недовольны – оказалось, что как раз неодинаково, с равной силой, это да, но с разными, противоположными знаками. Оказалось, что ненависть – не скаляр, а вектор. Он, Александр Скурихин, тоже был не в восторге от гекатомбы русских жертв в Великую войну и ненавидел бездарных генералов, трусов, предателей и вообще всё, что к этим жертвам привело, то есть его ненависть была против врага и всего, что мешало его победить с наименьшими жертвами, хотя ради победы (и свободы) оправдал бы и большие, да и сам бы – не задумываясь! – встал в этот скорбный ряд, а крючниковская – против всего, что этому врагу сопротивлялось: идиоты блокадники, траншеи рыли, ежи ворочали, расслабились бы да и жили себе спокойно… И Москву нечего было держать, и… Им бы, на сладкое перманентную японскую войну с Цусимой и Мукденом, чтобы радоваться и телеграммы японцам поздравительные слать. Правильно он ему врезал!

Сейчас, вспомнив этот случай в курилке и неприятную встречу около подъезда, эта разнонаправленность открылась ему с такой очевидностью, что он – ей богу! – обрадовался. Как же просто: ненавидеть всё, что препятствует процветанию Родины и при этом любить её, и – ненавидеть это же самое, но только как повод ненавидеть и саму Родину. Несчастные люди, эти крючниковы – жить в стране, которую ненавидишь… Это какой же дискомфорт нужно постоянно испытывать, и откуда брать силы для самой жизни? Или ненависть тоже мощный генератор энергии? Не сохнет ведь Крючников от бессилия, а довольно-таки упитан, и чем хуже дела на одной шестой, тем заливистей его «хи-хи». Ведь русский, говорит по-русски, думает по-русски…Нет, русскость не в языке только. А в чём? Интересно, на семейных застольях он русские песни поёт, или на уголке стола прыскает в кулачок: «Хаз булат из-за острова в степи замерз… ха-ха-ха-хи-хи-хи»?

– Так чем её обхватить?

– Душой… ну, если не душой, всеми своими мозгами.

– Всеми не могу, – Капитан, явно повеселевший от маленького открытия, сейчас слесарской магии учиться не хотел, ему вполне было довольно, что маг – его товарищ, но так как за помощь был благодарен, то просто отшутился, – тебе разве не известно, что человеческие мозги работают пока только на пять процентов?

– Не пока, а уже только на пять. Бог не дурак.

– То есть?

– Шура, ты бы поставил на пятитысячную машину движок за сто и с ресурсом в миллион километров, когда подвеска у неё рассыпается через пятьдесят? И если бы такой движок вдруг с неба свалился, то только как часть тачки, у которой когда-то и общий ресурс был миллион. Ресурс!!! Нет, мозги впрок не даются, бог, конечно, не скупердяй, но и не идиот.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что если я на складе найду движок с ресурсом в миллион, – постучал Поручик пальцем по капитанскому лбу, – то это будет означать только то, что была и вся тачка, которая шла этот миллион – и резина, и коробка, и подвеска… всё!

– Значит, были мы всё-таки богами!?

– Были… да сплыли.

Поручик снова залез под капот, а Капитан теперь счастливо потянулся, крючниковская слизь, наконец, слетела окончательно, тряхнул кудрями, и, сложив руки рупором, крикнул в тёмный туннель гаражного коридора:

– Были!..

Всё – для него и команды – складывалось пока очень удачно, предчувствия распирали грудь – какие тут гайки!

«На Оку! На косу! На «Орёл» и – обратно к богам! Ехать, ехать!.. Где этот Аркадий…»

А у Ненадышина и Алексеева очень даже пошла.

– Зело! – крякнув и хрустнув огурчиком, сказал Алексеев, в командном обиходе – Семён, хотя и был Юрием Евгеньевичем. Они трое разложились на узеньком верстачке, три огурчика и хлеб выложили прямо на раскрытый журнал, который перед этим читал пришедший вторым за Париновым Семён. Стёкший с огурцов рассол безжалостно промочил бумагу, как специально, абзацы, только что помеченные по полю Семёном огрызком карандаша, которых у него было по штуке в каждом кармане – вдруг мысль или рифма, или вот так пометить в журнале. Под его огурцом было: «Память – понятие само по себе скрепляющее и охранительное. Нет более удобрительной силы для раскрытия и расцвета народных возможностей, нет почвы более плодоносной, чем национальная память, ощутительная, непрерывная связь поколений, живущих с поколениями прошлого и будущего». – Зело!

– Взяло! – поддержал его Николай Николаевич, похожий на Шостаковича очкарик, которого из уважения к его таланту физика так и звали Николай Николаевич, единственного из всей команды своим именем, сказал и сразу начал чихать, без перерыва пять раз. После первой кружки пива он чихал один раз. После первого стакана вина – три. После водки и самогона – пять. После чистого спирта, если приходилось в безводье пить и такой, только хихикал и говорил: чох – сдох. Отчихавшись и вытерев заслезившиеся под очками глаза, подвинул к себе журнал, – Что мы тут промочили? – поднял свой огурчик с другого абзаца, похрустел и прочитал вслух: «Эпоха беспамятства не прошла даром…», конечно, не прошла, никуда она не прошла, по мне, так она только начинается, «мы воспитали поколение людей, которые не восприимчивы к культурно-историческому наследию…» – это про нас что ли? – догматически не только мыслят, но и чувствуют, с начисто отмершим органом, который позволял бы отличить временное от вечного…» Что за журнальчик? – приподнял, – «Наш современник», январь. Кто это так про нас?

– Распутин. «Жертвовать собою ради правды», – Семён был читатель, точнее, с недавнего времени стал («Когда ты, Сеня, читателем стал?» – «Как только стал писателем, сразу»).

– Давай, давай, давай-ка теперь моей, попробуем отличить временное от вечного… я с утра пробовал… не отличил, но понравилась, – полез за своей баклагой Николаич.

– Нам Тимофеич сейчас попробует! – охладил порыв Николая Николаича Жданов, Виночерпий, Винч по-простому. Он справился с прочищающим второе горло кашлем, но быстрый повтор был не в жилу, пить он не стал, но свой огурчик доел, – где этот Аркадий?

– Во, – читал подмоченное и помеченное под своим огурцом Николаич: «Ошибку кормчих, чуть не сбившихся с нужного курса, надо искать не в личных качествах и не в слабой их профессионализации, а в короткой памяти…». Гм… Так, не пойму, кто у него с отмершим органом – мы или кормчие? Запутался твой Распутин. И потом, короткая память – это что, не личное качество? – и захрустел. – Все-таки писатели народ легкомысленный, лирики – не физики, уцепятся за детальку, и ну её обсасывать! А деталька не сама по себе, она часть, изменчивая часть изменчивого целого, – крепкий самогон быстро растёкся по мозговым извилинам и, как обычно, первую команду от них получил язык, – я уж не говорю, что короткая память как раз и есть слабая профессионализация, это очевидно, и обе они – суть личное качество. Может, и хороший человек этот Распутин, но не физик, и поэтому не Распутин, а Запутин, как и все эти твои писарчуки, пустят сейчас всех по ложному следу – длинную память искать в отрыве от личных качеств, славные, мол, вы ребята, только вот память у вас короткая, теперь они организуют длинную память, а вооружатся ей непрофессиональные мерзавцы, они из-под Рюрика говно выскребут и нам на хлеб намажут, вот уж порадуемся… Распутин-перепутин! Память – это и есть главное личное качество, ты есть то, что ты помнишь, – физика быстро понесло – собственно, затем и пили, – состояние любой замкнутой системы и есть сконцентрированная память. Да что – система! Взять, к примеру гамма-излучение, простенький фотончик…

– Рас-путин, два-путин…– оборвал его Виночерпий, знал, если не остановить, Николаич всех утопит в мутном потоке физических ассоциаций – с чего бы ни начинался разговор, он непременно вырулит на физические аналогии и погонит, погонит… так уж были скроены его мозги. – И где этот Аркадий?

– Ну-ка, пьяницы, дайте-ка я пару веников отрежу, а то на берегу одни вётлы, не похлещешься, – Африка встал коленом на журнал с подмоченной памятью и дотянулся до подвешенных под потолком дубовых веников, – приедем на берег – баню сделаю.

– Не режь, на месте свежих приготовим, берёза уже зелёная, эти за дорогу раструсятся.

– И то верно… Но баню – обязательно. Вы думаете, я почему Паринов?

– От Поринова, от порнухи, от блядства твоего несусветного, – у Семёна ответ был готов, знал африканскую неуёмность.

– Дурак ты, Сеня, ничего в жизненной силе не понимаешь, и ещё ругаешься. Если бы от баб, я бы был Бабинов. А мы – Париновы, от пара, от бани. – и спрыгнул назад.

Как только верстак выдержал…


Собственно, ждали только, Аркадия. Уже скоро час, как все были на месте предварительного сбора со своим спиртным и скарбом, спальники, палатки и лодки – резиновый двухместный «Нырок» и байдарка (немецкий RZ, «голубая акула») – привязаны сверху на «копейку», по багажникам и на задние сиденья разложены рюкзаки и расставлены банки и канистры, огромная сковорода и вёдра, рулон ватмана с каким-то плакатом, десяток полуметровых брусков оргстекла и прочий непонятный скарб…

А Аркадия всё не было.

– Надо к нему заезжать. – Семён, как никто знал друга Аркадия, ещё школьного одноклассника, он, собственно, и назвал Аркадия Аркадием: десять лет назад сермяжный язык Ощепкова (Аркадия) так часто не поспевал за заклубившимися вдруг в его душе разноцветными полудетскими переживаниями, что попытки высказаться неизбежно приводили к конфузу. «Не говори красиво, друг Аркадий!» – осаживал его ставший так же вдруг начитанным Семён, и происходило это так часто, что имечко и приклеилось. – Напоролся, небось, у него же вчера день рождения был, никого не звал, а сам-то, поди, пил, пока гнал, и спит теперь, гадюка.

– Матюкнуть его от души, проснётся, – подал из запорожского брюха Поручик.

– Нет, Аркадию можно только на честность его надавить.

– Ну, так надави.

Семён высмотрел на верстаке, что был вместо стола, солёное огуречное семечко и, показно дурачась, принялся давить его большим пальцем.

#### Аркадий

Симпатичный шалопай – да это почти господствующий тип у русских.

В. Розанов

Чтобы убедиться, в какой степени дух человеческий неизбежно подчиняется неотразимому влиянию языка во всем, что касается сверхъестественных и отвлеченных представлений, следует читать Веды.

Афанасьев А. Н.

Седьмой, самый младший, всего пять лет как из комсомольского возраста, член команды, Аркадий застонал: «Ну что ж так медленно!» – и прибавил в конфорке газу. Нет, он не спал, даже не проспал, но у него совершенно неожиданно возникла проблема.

До четырёх утра он выгонял по второму разу последние полтора из обязательных семи литров (Виночерпий поблажек не принимал), аппарат пробулькивал себе на тихом газу, Аркадий попивал в лёгкую – чокался о металлический корпус самогонного аппарата с несуществующим собутыльником и собеседником, которого с некоторых пор звал Дедом. Как бы плохо не было Аркадию, один он пить не мог, а поскольку плохо ему бывало часто и именно в эти минуты он бывал один, он, по НИИПовской традиции, и призвал к себе виртуального компаньона – Деда, и даже, бывало, наливал ему второй стаканчик, и чокался с ним, и разговаривал, и когда какие-нибудь бесы просились или лезли в его душу на ПМЖ, он спокойно отмахивался от них – занято! Сейчас наливал грамм по тридцать из предыдущих полутора литров, ещё не слитых во вторую трёхлитровую банку, за вчерашний, не отмечаемый по причине сегодняшнего отъезда в колхоз день рождения, и почитывал себе «Махабхарату» в кальяновском переводе, выпущенную «Наукой» в серии «Литературные памятники» – сначала Книгу о старании, Удьйогапарву, до того места, где Дурьйодхана отверг требования пандавов не участвовать в битве, иначе плохой бы он оказался кшатрий, настоящий такой Дурь, ведь, если уж Дурь, то в драке участвовать обязательно, а потом, приняв во внимание, что сегодня выезд хоть и в колхоз, но всё-таки на природу, на родную Оку – любимую Лесную книгу, в которой была повесть о Рыбе, а, как известно, тот, кто ежедневно читает повесть о Рыбе, непременно достигнет счастья и исполнения всех желаний… Желаний у Аркадия было не так и много, главное – рассчитаться со всеми кредиторами (по рублю и трояку он был должен половине института и это его, честного человека, конечно, напрягало). А счастья он надеялся достичь уже завтра утром, сегодня-то, в день заезда, порыбачить, как ни фантазируй, не удастся. В коридоре, рядом с рюкзаком, стоял пучок удочек и спиннингов, и отдельно лежала довольно объёмная сумка со снастями, которые, собственно, и были рыбацким счастьем – рыбаки же, как папуасские дети, им не столько рыба, сколько блестящие причиндалы, блёсны да лески. Вчера обновил три донки-резинки по десять крючков каждая на поводках ноль-три, перевязал кормушки на спиннинговых донках, прикупил поплавков, крючков и, наконец-то, новый высокий садок в мелкую сеточку, на всё-про всё пришлось занять ещё три рубля, накопал в петровских коровниках червей (вот бы не забыть! Незаметно для жены опять пристроил коробку в холодильник, а однажды они расползлись – что было!). Сеть и бредень у Африки в гараже, должны бы уже загрузить.

Повесть была простая: маленькая рыбка, в представлении Аркадия – уклейка, попросила Ману спасти её от хищников, Ману посадил её в кувшин, она выросла и попросила пересадить её в пруд, выросла и из пруда, попросила пересадить в Гангу, выросла и из Ганги и попросила отнести её в океан. Ману выпустил рыбу в океан, она, улыбаясь, сказала ему: «Ты сделал все, чтобы спасти меня! Слушай же, как тебе поступить, когда настанет твой час. Скоро всему придет конец: потоп, батенька, сооружай-ка крепкую лодку и садись в неё сам-семь с братанами-мудрецами. Спасу, не сомневайся». Так и вышло. Все потопные сказки, похоже, списывали потом с этой повести о Рыбе, и Аркадию было приятно, что предмет его, рыбака с пелёнок, страсти – рыба! – выступила в оригинале спасителем человечества. Рыба, а не какие-то новобоги. Он понимал старика Ману: «И, хотя рыба была огромна, эта ноша была желанной для сердца Ману; прикосновение к рыбе и ее запах были ему приятны». Вот, вот откуда и в нём этот рыбацкий трепет – от первочеловека! К тому же эта фраза, так похожая на пророчество о событии, тайно ожидаемом ими в самом ближайшем будущем, именно в эту совхозную командировку: садись в крепкую лодку сам-семь с братанами – спасу.

А откуда взялась, спросите вы, «Махабхарата» в жизни рядового физика, рыбака и пьяницы? Из анекдота, из шутки, как, впрочем, и многое в нашей жизни. Плюс, конечно, случай. Семён подарил. Сначала пошутил, а потом подарил. Смеха ради. Купил в лыткаринской пивнушке, на рынке – нестарый ещё алкаш толкался с авоськой, набитой книгами, предлагая любую за полтинник, за две кружки. Пивная была на территории самой читающей страны в мире неким анклавом, не до книг – не вытолкнули бы из очереди, успеть бы захватить пустую кружку или просунуть знакомому, что ближе к крану, свою банку, занять бы место у стойки… ну, правда – не до книг. А Семёна что-то толкнуло. Пока Африка бился в очереди, он в авоське покопался: потрёпанный Купер, чуть посвежее Драйзер, нечитанный, но уже пожелтевший Фадеев, подарочный Пушкин, задержался, хибакуся, на Колесникове – «Изотопы для Алтунина», чуть было, из-за изотопов, не купил, хорошо, полтинник в кулаке просигналил «ерунда!», и тут только обратил внимание на совершенно новую толстенную книгу голубого, ближе к серому цвету с названием абракадабровскими буквами. «Это что?» Алкаш, пожав плечами, вытащил книгу из сетки. Сверху было название по-русски: «Махабхарата. Лесная книга» и в скобках «(араньякапарва)». «Толстая, – попробовал набивать цену алкаш, но тут же спохватился и, наоборот, сбавил, – возьми за кружку!». «Вот тебе и санскрит» – подумал Семён и, конечно, взял. А причём тут, опять спросите вы, санскрит? Совершенно ни при чём. Аркадий про санскрит первый раз услышал только на другой день после того, как весь ядерный отдел уже знал, что он знаток этого древнего языка.

За год до пивного книготорговца, точно в этот же день тринадцатого мая пришёл Семён в пультовую РИУСа с соточкой ректификата похмелить друга после дня рождения, а друга, хоть и было уже начало одиннадцатого, не застал – за пультом ускорителя вместо него сидел и жал кнопку – «пять, четыре, три, два, один, пуск!» – начальник Орликов, сам первый день после трёхнедельного запоя и трехдневной капельницы в «трёшке», то есть в самой гадкой фазе нравоучительства. Аркадий ввалился буквально минутой позже, его трясло, а при виде явившегося с другой стороны листа Мебиуса начальника– Орликова из запоя раньше двадцатых чисел не ждали – его и вовсе заколотило. Орликов дал Аркадию лист бумаги: «Не умеешь пить, Валерка, пиши теперь объяснительную!» Аркадий даже в таком состоянии понял, во-первых, что кварталка плачет, а во-вторых, что апеллировать: «Михал Васильич, помилуй, сам же только оттуда» – бессмысленно, это был другой уже Орликов. Сел писать, но не так-то это было просто, ни рука, ни голова не слушались. «Чего писать-то?». – «Объясни, где был эти два часа». – «Это ж не две недели», – пытался взбрыкнуть, осадили: «За себя, за себя отвечать надо!» – «Так чего писать-то?» – «Правду!» Честнейший Аркадий правду понимал по-своему. Почерк у Аркадия и так-то больше походил на кодировку, а уж сейчас рука выделывала такой степ, что Орликов долго пытался прочитать зашифрованное: «…во избежание затопления шести нижних этажей вынужден был дожидаться сантехника и находиться при нём до полного устранения неисправности», и, так и не сумев разобрать ни слова, спросил: «На каком это языке?» И вот тут начитанный – в обоих смыслах – Семен пошутил: «Санскрит, должно быть…» С кварталки сняли 10%, но начальнику отдела Зотову шутка понравилась, он с той поры все пьяные объяснительные с ломаным почерком называл «санскритками», Аркадий же, как автор первоисточника, стал шутейно главным санскритологом.

И уже на следующий день рождения Семён подарил давно уже ничего кроме Сабанеева не читавшему Аркадию эту самую кальяновскую «Махабхарату». Детская, охочая до сказок душа Аркадия погрузилась в неё и поплыла… Из сказаний самой любимой была, конечно, повесть о Рыбе, в которой было много чего про реки, Аркадий, чисто ребёнок сказке, внимал каждому слову и скоро, как ребёнок же, поверил-понял, что все те события не просто были, а были именно тут, на Оке и вокруг Оки, стал лазить по атласам, сверяя имена рек и городов, и быстро убедился в этом окончательно. За атласами и реками пошли словари, и за несколько лет чтения повести о Рыбе и поездок на Оку (это вместо Тилака и Гусевой) он так поднаторел (без духа Ману не обошлось!) не только в речных именах, но и в словах вообще угадывать древнее донышко, что даже его санскритский крёстный Семён, просивший когда-то друга не говорить красиво (почему и Аркадий), чесал репу и, чего греха таить, завидовал.

Жена Люба тоже удивлялась: «И чего ты нашёл в этих индийских сказках?» Никакие они не индийские, – отвечал на это Аркадий, – и не сказки». Кроме территориальной привязанности великой бхараты к родным широтам, он чуял в писаниях какую-то первоистину о мироустройстве, и если бы мог выразить это чувство словами, то получилось бы примерно следующее: «Этот абсолютно арийский продукт, священнический моральный кодекс древнейшего происхождения, основанный на ведах и учении о кастах – не пессимистический, хотя и сугубо священнический, – самым неожиданным образом дополнил мои представления о религии. Сознаюсь в ощущении, что теперь все прочее, доставшееся нам от великих этических законодательств, кажется подражанием и даже карикатурой… даже Платон во всех основных пунктах представляется просто хорошо обученным брахманами. Евреи предстают при этом расой чандалы, которая обучается у своих господ принципам, по которым священство приходит к власти и организует народ… Похоже, что и китайцы под влиянием именно этой классической древнейшей книги законов произвели на свет учения Конфуция и Лао-Цзы. А средневековая организация выглядит как чудная попытка вслепую вернуть все те представления, на которых базировалось древнее индоарийское общество, вкладывая в них, однако, пессимистические ценности, взросшие на почве упадка рас. – Евреи, похоже, и здесь были просто «посредниками» – они ничего не изобрели».

Но он так глубокомысленно изъясняться не умел, и Ницше, конечно, не читал. Чуял, и ему этого было достаточно.

Сегодня сонная жена несколько раз заходила на кухню, вздыхала и уходила – придраться было не к чему: Валерусик (Аркадий) читает, ни шума тебе, ни запаха. Вечернее раздражение: «Смотри, не пей, тебе же нельзя… не подойти к плите! Убрал бы шланги свои, ужин дочке подогреть негде… и когда мы четырёхконфорочную поставим, господи!..» – прошло. Самогон она называла врагом семьи, Аркадий соглашался и восклицал: «Гнать его!». И гнал. Тем более, что «сечь руки и ссылать в Сибирь» за выгон «своей сивухи», как во времена оно, ему никто не грозил.

Аппаратом Аркадий гордился. Три года, как только начали очередное наступление на пьянство и самогоноварение, миллиметровая нержавейка в НИИПе попала в дефицит, и если сначала лист чуть меньше квадратного метра можно было взять грамм за двести, то сразу после указа уже только за бутылку, а уж когда начался творческий бум – за литр, а то и за полтора чистого, плюс механикам за раскрой, плюс Юрашу, сварщику, за сварку. Вот и посчитай. А на РИУСе нержавейка была своя, хозяйственный Орликов¸ тут-то – воистину Орёл, выписывал всё в стократном размере, потому что ускоритель работал, расходных материалов требовалось… совсем немного, но если в стране они, расходные материалы, были, то в первую очередь они были в Средмаше, а если они были в Средмаше, то в первую очередь они были у Орликова на РИУСе – практически всё, что необходимо в любом домашнем хозяйстве: инструмент и вообще метизы промышленного и широкого назначения в сказочном ассортименте, оргстекло любой толщины и размеров, эпоксидные смолы, клеи, масла и растворители, бязи, нитки, верёвки, лампочки, провода, кабели и прочая электрика, целый шкаф деталей радиоэлектроники, полиэтилен, всевозможные резины, алмаз в орликовской хозкороне – ректификат, листовые металлы – тантал, титан, медь и – конечно же! – нержавейка. Аркадий кромсать свой лист не торопился, почти каждый день заглядывал к не покладающему аргоновый держак Юрашу, наблюдал, до чего додумывались лучшие умы отрасли, проводил свой личный конкурс и в конце концов остановился на простейшем варианте (чертёж которого желающие могут посмотреть в приложении 3). Кроме элегантности конструкции и достаточно большой удельной производительности (по старорусским критериям с таким аппаратом Аркадий мог бы соответствовать чиновнику 12-го класса – губернскому секретарю или кондитеру, коим для собственных нужд разрешалось законно выгонять до ста вёдер водки в год), Аркадия привлекла герметичность аппарата, то есть ни запаха кипящей браги, ни ароматов готового продукта – всё циркулирует по своим контурам и не фонит соседям по вентиляционному стояку.

Вот эта герметичность его и подвела. На носик, откуда у всех капает, был одет резиновый шланг, который через обжимающее отверстие в крышке банки опускался на дно и с него вытекало, не брызгая и не булькая, как фекалии в море – сразу на глубину и далеко от берега. Когда к четырём часам (в это время Рыба как раз сообщила Ману, что близится конец света и все живые существа погибнут) из двух с половиной литров самогона первой перегонки в банку натекло полтора литра второй, то есть самогон должен быть никак не меньше семидесяти, что Виночерпий в этот раз и требовал, Аркадий выпил, чокнувшись с нержавеющим Дедом, ещё тридцать, закрыл «Махабхарату», закрыл воду, выключил газ под аппаратом и пошёл спать до семи.

Встал в семь тридцать, принял душ, и собрался уже выпить тридцать из последних, должных остыть, полутора, как обнаружил вдруг, что банка пуста. Чудес на РИУСе он видел много, но не таких подлых. Конечно, можно было явиться к Виночерпию и с шестью литрами, но принцип! Чего же он сидел до четырёх, и – главное! – куда делся самогон? Испарился? Люба? Барабашка? Может сам вставал, слил да заспал? А куда слил? Одна трёхлитровая полная, половина и половина, это шесть, и в этой должна быть половина. Должна – а нет. Минут десять он сидел на табурете и смотрел на пустую банку в упор – отгадка не давалась.

– Что сидишь-то? Время скоро восемь! – Люба вывела его из оцепенения, – разбирай свою бандуру, я с ней потом возиться не буду.

Не Люба… Хоть и была недовольна, но всё-таки не так, как если бы знала, что эти семь литров не на всех, «просто меня попросили выгнать, поскольку аппарат…», а на каждого, и у каждого была такая же легенда. И то причитала: «И почему ты – на всех? Снасти – ты на всех, самогон – ты на всех! И куда вам столько! Упиться?» Бедная глупая женщина – куда! Туда! Если б хоть догадка в ней была, что на каждого, хоть сомнение – не пустила бы ни в какой колхоз, Валерусику её пить нельзя было совсем… Совсем – нельзя, а как всем – можно.

Выпил-таки – из другой банки – похмельные тридцать для просветления в мозгу, традиционно чокнувшись с невидимым своим собутыльником и… застыл: Дед?! Нет, нет, на своего визави он не грешил – придуманный им Дед был больше он сам, чем Валерка Ощепков и Аркадий вместе взятые, но он вспомнил, как Семён, Юрка Алексеев, рассказывал какой-то ужастик, в котором у… мопассановского что ли, героя графин, полный с вечера, к утру бывал пуст.

За окном уже вовсю куржавился майский день, и поэтому страшно совсем не было. Так или не так, но надо было собираться.

Приступил к демонтажу… и тут всё понял. Чем гордился: герметичный аппарат, остывая, вместо воздуха всосал чистейший, двух перегонок продукт обратно в своё мутное съёживающееся чрево. Покачал аппарат: точно, всё внутри.

Выругался и включил газ и воду – сдаваться русские физики не привыкли, если эксперимент требует повторения, он его получит. Струйка обозначилась только в начале девятого, когда уже нужно было быть у Африки в гараже, а в девять, когда ещё и литр не вышел, его прищемило, как огуречное семя: столько людей его ждут!

«Ну, что ж так медленно! – и прибавил газу. Потом, мысленно же, Тимофеичу, он наверняка начал уже психовать у горки – ведь из-за него, герметизма, – Тимофеич, подержись, скоро будем!»

#### Орден Орла

…а затем на юг, вон из города, и прямо на реку. Вас ждут!

М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»

«Подержись тут!» – к горке подкатил львовский автобус, из него появились парткомовец Гарков, фактически первое лицо в партийной иерархии, потому что формально первые каждый год новые, временщики, а зам – вечный, и «ядерный папа» Зотов Анатолий Григорьевич, начальник того самого восьмого отдела, где и сосредоточены все ядерные, ускорительные и прочие климатические аппараты. Шофёр Селифон (Селифонов Василий Сергеевич) встал в двери на ступеньку – сверху виднее. Тимофеич сразу отметил эту его позицию – с неудовольствием: не он наблюдает, а за ним.

У партийцев-ядерщиков, даже после апреля 86 года, было всего две задачи: обеспечивать посевную (уборочную) в подшефном Люберецкому райкому Луховицком районе и бороться с пьянством. Райком блюл, Гарков блюл и Зотову деваться было некуда – тоже блюл. Райком за Гарковым, Гарков за Зотовым, Зотов за своими физиками. Эвон, тридцать ядерных душ, два начальника установок, четыре начальника смен, три оператора, механики, КИПовцы, дозиметристы… а ещё в отпусках, а ещё в отгулах за колхоз же (этот выезд обойдётся ему в… тридцать три на восемь… двести сорок и двадцать четыре… в двести шестьдесят четыре отгула), – как работать?

В общем, делать у горки тут бы и нечего, хотя отеческое напутствие, как им обоим справедливо казалось, не помешает, да и на счёт Орликова убедиться. Не видели его аж с Ленинского субботника, когда, как водится, все упились, и Орликов взял традиционный больничный. Болел до сих пор и опять доболелся бы до Электростали, что, может быть, и неплохо, глядишь, если б на этот раз не сбежал, и его подлечили бы, да вот одно обстоятельство…

Три года НИИП в партийной отчётности неизменно снижал, в смысле – занижал, как было иначе, когда кампания? – «пьяные» показатели, и вот райком рекомендовал, коль такие успехи, рассмотреть вопрос о серьезном поощрении институтского председателя Общества трезвости, а для вручения памятного знака в честь трёхлетия Борьбы обеспечить его явку 17 мая на торжественное заседание непосредственно в райком. А если он ещё и член, и при этом отличник производства, предлагали рассмотреть его кандидатуру на представление к государственной награде – ордену «Знак Почёта». Кто же мог сказать, что Орликов не отличник производства? Его рентгено-импульсный ускоритель работал, как часы. Двадцать лет назад, едва спустившись – в прямом смысле – с небес, он в Межведомственном центре радиационных испытаний, будущем НИИПе, стал начальником коллектива, работающего по высоковольтной ускорительной технике, а скоро и начальником красавца РИУСа. Первое время, истинно как с ребёнком, нянькались с невиданной установкой дни и ночи – было такое вдохновенное время борьбы с заокеанским чертями за паритет в оборонных отраслях науки. Конечно, в том, что теперь сильноточный импульсник работает как часы, заслуга была его, Орликова… процентов на пять. Инженерные службы, коллектив краснозвёздной установки (на каждую тысячу импульсов на бочкообразном корпусе рисовалась звезда, и звёзд этих было уже десятка полтора, хотя могло быть нарисовано и больше – в ночные смены ускоритель «стрелял» по договорённости с экспериментаторами и вдвойне против графика, без всякой фиксации сверхимпульсов в оперативных журналах, зато с мгновенной оплатой в мировой жидкой валюте, бывало, что и на запредельной мощности, а, чтоб не сгорели при этом внутренности, перед такими импульсами молились: «Ну, Никола Батькович, помоги!»), великие спецы, хоть и поголовные пьяницы – вот чья настоящая заслуга в безотказности аппарата… процентов, может быть, даже на десять. На тридцать пять – ИЯФовских мастеров из Сибирского отделения академии наук в Новосибирске, под крылом Герша Ицковича так разработавших и изготовивших чудо-ускоритель, что «ломай! – не тут-то было…», а уж на оставшиеся пятьдесят – сам Никола Тесла, чей простейший, только очень мощный трансформатор и прятался внутри этой огромной бочки. Где ныне Тесла, где Герш Ицкович со славной плеядой абрамянов-цукерманов-вассерманов (создатели генераторов мощных импульсов электронных пучков и рентгеновского излучения)? И кто в раздающем ордена райкоме вспомнит о вечно пьяных механиках и операторах? По всему, по всему выходило, что Орликов был почти обречён на «Знак Почёта», и за три дня до злополучного Ленинского субботника – кто его придумал? – соответствующие бумаги на трезвого ещё Михаила Васильевича в люберецкий райком были отправлены…


Выбрать председателя общества трезвости в физическом институте – проблема. Не то, что пьют все, хотя пьют все, но трезвеннику-то для чего это общество? Он и так трезвенник. Ещё Толстой, сам Лев Николаевич, трезвенник и активный враг алкоголя, не понимал этой затеи. «Как это – общества трезвости? Это когда собираются, чтобы водки не пить? Вздор. Чтобы не пить, незачем собираться, а уж если собираться, то надо пить. То есть всё вздор и ложь, подмена действия видимостью его». И, как обычно, был прав, да только Мишка с Егоркой Толстого не читали и поэтому у них была своя правда.

Из пьющих тоже не всякого уговоришь, кому из бахусовой паствы охота накладывать на себя добровольную епитимью? Добровольно – не выйдет, только в наказание. Наказание за что? За пьянку же! Вот тут-то Орликов незаменим. Руководитель, коммунист с двадцатилетним стажем, весь в дерьме – что же лучше? Поэтому Орликова берегли, отгулы давали авансом, когда случался очередной – из регулярных – запой, в ЛТП отвозили на казённой машине. Пьяный руководитель – ноу-хау 80-х, кадровый оптимум.

Выбрали его, хоть и спланировано, но весьма демократично. Собрание проходило в счастливый межзапойный период, трезвый Орликов – орёл, заклёкотал про новую жизнь, тут ловчая сеть и опустилась: «А почему бы вам, Михаил Васильевич…». Заодно и похохотали.

Трезвость его, когда, наконец, она наступала после месяца запоя («месячных», как шутили на ускорителе), была воинственной. Со стороны могло показаться – как и показалось в своё время Аркадию – что человек после случайного падения воскрес, твёрдо встал на ноги и уже никогда в жизни!.. «Никогда» продолжалось до следующего повода, на трезвость часов в организме Орликова не было. Пока «повод» его не взял, он был вполне приличным начальником, хотя человеческое в нём и сильно прихрамывало: любил, например, у себя в кабинете-пультовой одарить страждущего казённым ректификатом, благо его хватало, дождаться, когда бедолага сломается, и тут же поглумиться над ним:

– Что же ты, Сергей Фёдорович, такая скотина?..

Поводом для него самого мог стать любой праздник, который, кроме того, что повод сам по себе, независимо от своего общественно-исторического содержания, с его восторженной атмосферой ожидания необычного, некоего чуда, был для Орликова напоминанием о его мечте-жар-птице, а вот прикоснуться к ней, снова попробовать за ней успеть, можно было – увы! – уже только со стаканом. Роковые «майские» за последние десять лет проскочить не удалось ни разу. «Майские» начинались в апреле грандиозной всесоюзной коллективной пьянкой на природе в честь Ленинского субботника. Ещё мётлы не взяли в руки, а от каждого коллектива двоих уже посылали в лесок «накрывать». От ленинской пьянки до общепролетарской всего неделя с небольшим, и правоверные алкоголики перерыва в праздновании не делали, а там уж, по ступенькам советских Печати и Радио уверенно, в смысле неуверенно, поднимались, в смысле опускались, к единственному по-настоящему святому дню 9 Мая, когда бы и нужно быть со всем народом… но Орликов к этому дню лежал одинокий в тёмном гараже и был не Победителем, а вообще наоборот. 11-го руководство за ним посылало и принимало меры к возвращению его из небытия, – однажды, без таких мер, он пролежал в гараже как Моисей, Илия и Христос сорок дней, пока не закончился спирт во второй канистре, и уже превратился в полоумного крысиного маугли. Меры, повторюсь, состояли в насильной эвакуации вонючей тени человека в ведомственную Средмашевскую поликлинику, что напротив кинотеатра «Победа» на Пролетарке, где его за отдельную плату мыли и на три дня помещали под капельницу, бывало, что «свои» медики отказывались, и тогда, только оформив в «трёшке» (Третья поликлиника Минздрава) документы, транзитом везли его в ЛТП в славный город Электросталь.

А в этот раз сплавляли Орла на свежий воздух в колхоз, в Луховицы – и со своих глаз долой, и, главное, от райкома спрятать, за две недели, глядишь, проветрится, а там уж и напомнить этому человеку, что он вовсе не материальная (пьяная) скотина, но высокий гражданин высокого небесного гражданства (Гоголь, «Выбранные Места…»), и по возвращении вручить ему – втихаря! – орденок, сохранив при этом своё лицо и, что главнее всех орденов – положение.

То, что реальная жизнь давно уже обзавелась миражным дубликатом, ни Гаркова, ни Зотова не особенно и беспокоило – в дубликате им жилось куда как комфортнее. Реально бороться с пьянством, психовать, портить с полумиром отношения, не пить самим, постоянно получать нагоняи и при этом выращивать трезвых, умных, которые потом тебя же и съедят… или посылать в райком отчёты о том, чего нет и быть не может, и спокойно пожизненно сидеть, хоть и в протухающем болоте, но на самой высокой кочке. У жизни-дубликата установились свои законы и правила, у людей в этой жизни были свои миражные судьбы, и реального алкоголика очень даже запросто могли наградить реальным орденом за успешную борьбу с пьянством в миражно-дубликатном мире. Неприятным было то, что в некоторых точках эти две жизни пересекались, и тогда приходилось изворачиваться.

Вот так теперь.

Теперь Орликова в ЛТП было нельзя. И на работу в НИИП, на люди, было нельзя. Удачным, очень удачным оказался выход – в колхоз, формально, для райкома, старшим, чтобы лишний раз подтвердить разносторонность его руководящего таланта, а уж по возвращении, когда оклемается, и поощрить – кулуарно. Больше будет должен. Или… Или с председателей переизбрать, если не оклемается. Но лучше не переизбирать, потому что это целая история, опять всё бельё перетряхивать, силы уже нет, да ещё объясняться за трёхлетнее враньё и за несостоявшегося орденского кавалера, показываться перед партийным начальством такими бестолочами, дезавуирующими своей неспособностью жить в мираже и большой райкомовский мираж – им тоже ведь в дубликате проще. Так что, себе дороже. И потом, если Орёл полетит, он полетит насовсем, и тогда начальником РИУСа придётся ставить кого-то из этих молодых, хоть какие они молодые… пускать-таки жуков в их устаканенный муравейник. Нет, Орёл должен вернуться на своих крыльях.

Однако – орден.

(Ох, и лукавая же это вещь – орден Орла! Ох и лукавая! Если бы вы спросили про орден Орла у самого Орла, настоящего, он бы вам с грустной брезгливостью поведал, что блохи, паразитирующие в его перьях, очень любят вставить его гордое имя в названия своих кровососущих компашек – стоит ему только чуть потерять в полёте – тут как тут блошиное подвижничество – орден Орла, общество Орла, клуб Орла и т.д. и так до тех пор, пока орёл снова не наберёт присущую ему скорость, при которой встречным эфиром будет выдуваться вся эта кровососущая орденоорловская паразитерия… Но об этом – в другом месте).


Орликов же, как это бывает с только что щедро похмелёнными во время длительного запоя, находился в кратковременной эйфории, казался самому себе трезвым, умным и имеющим право, он как бы попрозрачнел, и все его главные качества – ядовитый ум, красноречие, интуиция, готовность если не к подвигу, то к полёту – игриво и быстро истекали из него, как водка из дырявого пластикового стаканчика. Рвано сияя, Орёл двинулся навстречу руководству. Ветерок относил от него трехнедельную вонь в сторону, но запах было видно глазами.

Папа Зотов готов был одновременно его убить и расцеловать – убить за то, что вынужден три недели уже изобретать административные отмазки очередной орловской «болезни», так некстати совпавшей с трёхлетним юбилеем трезвой кампании, когда его нужно было «являть», а расцеловать за то, что пьяный и вонючий, Орёл держался-таки на крыле, переводя таким образом их версию-легенду относительно его поездки в колхоз, хоть теперь и не старшим, в разряд правды.

Не признаваясь себе, как бы от самого себя втайне, Зотов подумывал, что очень правильно они Орла на стакане держат – пьяный Орёл это такая ручная птица… ну, воняет, конечно, дерьмо за ней отгребать, и ведь не понимает, курица, что это не он пьёт, а его пьют… а если даже и понимает! Правильно, правильно… А втайне потому, что явное рассуждение на эту тему сразу приводило к пониманию: он сам, ядерный папа Зотов, такая же пьяная курица, только для других птицеводов…

Словом, ничто не ново: Зотов, вёл себя, как, скажем, настоятель средневекового московского монастыря, который до обеда организовывал работу монастырской винокурни, а после обеда предавал анафеме пьяниц… ну, разве что, в обратном порядке: на утренних оперативках, то есть до обеда, предавал анафеме, а после обеда выдавал на установки спирт, согласно «Нормативам расхода этилового спирта по ГОСТ 17299-78 марки А на производственно-технологические нужды». Нормативов было аж двадцать страниц, но Зотов обходился первыми двумя, где после краткого введения шла переподчёркнутая таблица 1, с нормами для атомных электростанций. После талмуда о радиационной безопасности, это был второй документ, регламентирующий жизнедеятельность его отдела. А может быть – и первый…

Парторг Гарков так же, как Зотов, готов был Орла расцеловать и убить. Расцеловать за то же, что и Зотов, а убить за то, что, пьяная морда, не может, коммунист, поехать старшим, ведь с беспартийного Тимофеича какой спрос, если что? А если без «если что», то кому плюсы за руководящую роль? Но самое противное – он, Гарков, успел вчера доложить кому следует про старшего заезда Орликова да ещё с подробной ориентировкой – первый раз, кстати, у конторских такая щепетильность и внимание к каким-то колхозникам, словно их не капусту сажать отправляют, а границу охранять – а с утра уже пришлось передокладывать и, конечно, нарвался на комплименты, не за то, что старшего заменили, а за то, что пытался по партийной привычке врать, что, мол, Орликов приболел, а тут номер не прошёл: обматерили, как шпанёнка, и заставили ещё диктовать всё про нового лидера, Тимофеича, и про неформального, Скурихина, с которым у Гаркова куда как шершаво – он-то зачем им сдался? От этого непонимания и было тревожно.

Весь физико-партийный НИИПовский бомонд побаивался Гаркова, а Гарков во всём институте побаивался только этих двоих, так некстати (или наоборот – кстати?!) собравшихся вместе. Тимофеича побаивался даже директор – да и как руководству можно не побаиваться умного человека, которому демонстративно ничего не нужно и при этом (не скрыть, от них, обглоданных до косточек ковёрной молью, под которым они всю жизнь борются – не скрыть!) – наблюдает? Тимофеича даже проверяли по «своим» каналам, ничего, конечно, не узнали и это только добавило мистического страха перед такой наглой инкогнитостью. Скурихин же… тоже странный типчик, комиссар, мать его, распределился к ним из МЭИ, перебаламутил походя всю комсомолию, пять лет пытался вступить и в партию – вот уж стоило Гаркову трудов, не пустить Балду в их омут, а это только раньше было просто: инженер – притормози, это партия рабочих, пролетариев, последнее же время, когда не только рабочих в партию не затащишь (им-то она зачем? С третьего разряда на четвёртый – это не карьера!) но и интеллигентов, прости господи, не допросишься, тормозить его приходилось с выдумкой. Он даже поддержал неслыханное предложение сделать молодого беспартийного баламута референтом от НИИПа в министерстве, только бы отвадить, а когда тот – трижды неслыханное дело! – отказался от сверхвыгодного для карьеры референтства, Гарков задумался. Теперь вот и контора им интересуется, странно только, что в связи с колхозом… Что-то вроде ревности даже засвербило в груди, чуть было не позавидовал: им вот, Гарковым, контора не интересуется. Уф-ф… Дурит контора, не знает за что хвататься, хватается за воздух.

Или?..

«Сволочь Орликов… ещё улыбается идёт!»

Хотя кто-кто, а партийный босс знал, что лучше провалить производственный план, испытания новой атомной бомбы сорвать, ядерную установку угробить, а то и вовсе… дела тут сплошь секретные, тёмные, задурить голову можно кому угодно… но вот напортачить с отправкой в колхоз – берегись. Абсурд, но факт, самый что ни на есть материальный факт, и кому, как не коммунистам-материалистам с ним считаться. Они считались. Но всё равно – странно…

– О! Отцы-командиры, заехали-таки на посошок! По писят (пятьдесят)?

– Помолчал бы, Михаил Васильевич! – Зотов пытался удержать ситуацию в нейтрале.

– А как же мне, били-мыли, молча вести антиалкогольную пропаганду? По писят, по писят!..

– Уймись!.. – осадил Орликова начальник, хотя знал, что бесполезно, если уж дошло до «били-мыли».

– Некогда нам, Миш, – они все были ещё семипалатинскими, могли позволить себе и панибратство, но не на людях же!

– Некогда? Куда же спешите? Гарвардские миллиарды делить?

– Что ты мелешь?

– Ладно, по писят, и никому ничего не скажу, травите, били-мыли, русского человека дальше.

– Креста на тебе нет! – возмутился парторг, не без труда скрывая внутреннюю удовлетворённость: физиков он, «рабочая косточка», не любил и всякое их падение было ему бальзамом: как всякий карьерист, особенно партийный, достигший потолка и поэтому уже исчерпавший возможности испытывать удовольствия от собственного роста, он испытывал удовольствие от падения ближних, особенно этих высокомерных ядерщиков-атомщиков. – всё же в сравнении. Радовался: вот вы у меня где! Ядерщики? А ну-ка в колхоз, стройся!

– Воистину нет – я же не крещёный. А на тебе, били-мыли, выходит, есть?

«Только убить!»

«Убить, убить!» – и мимо Орла к сидящему под дубом Тимофеичу.

– Все в сборе?

– Почти.

Зотов оглядел «колхозников».

– А где же… – Он сразу выцепил, кого нет, не любил он эту команду, дышат, понимаешь, в спину…

– Они на своём транспорте…– «Додержись тут!»

– Ну-ну, – «Влипайте, влипайте, милые!.. Лучше будет, если они с самого начала облажаются, с райкомами-то Гарков выкрутится, завтра, если что, других дошлём, а уж я приму меры…»

Свободными и сильными управлять может только свободный и сильный, Гаркову и Зотову, мошкам в верховой паутине, нужны были только виноватые. Непьющий председатель общества трезвости – очень для них некомфортный вариант. Полупартийная паства прежнего большого страха, в котором все виноваты и без вины, уже не емлет, к маленькому страху в упряжку нужна вина осязаемая, не три колоска, а вот посадить человечка на стакан, как в клетку, и ключик в карман – это да. Поэтому трезвый коммунист Орликов хуже незваного гостя. Хуже Тимофеича.

А тут ещё эта поросль. Знал начальник, соберутся вместе – жди событий. Не хотелось их, событий, а они, похоже, уже начинались. На своём транспорте они… Не хотелось, но и от них, событий, польза: косяком больше, поводок короче и жёстче, спокойней ядерная старость. Нет худа без добра, истинно.

– Ну-ну.

– Что ж не загружаемся? – Гаркову в десять часов нужно было докладывать в райком: «Десант на поля родины отправлен», и потом – Небывалову, куратору его из конторы, этому Джеймсу недорезанному Бонду: «объекты в пути» (опять кольнуло: какая-то недосказанность, почти тайна, а он не посвящён) – и тогда уже спи спокойно, – поехали, поехали!

«Колхозники» потащили рюкзаки. Орёл резко сломался – тимофеичевы писят дошли, встретились с женькиными и предыдущими декалитрами, в автобус его уже вносили, Зотов перехватил недобрый взгляд, каким Тимофеич этот внос сопроводил. «А как если он нашего Орла там упоит до смерти?»

– Ты… ты за возвращение Орла отвечаешь. Живого, здорового… – не преминул он озвучить свою тайную тревогу.

– Да что с ним может случиться?

– Вот-вот, чтобы ничего и не случилось. – Зотов вытащил из папки бумагу про «Знак Почёта», – посмотри вот, какая до него нужда, – и дал её Тимофеичу, всё равно ведь узнает (откуда, кстати, он всегда всё знает?), а тут он сам показал, никаких, мол, от тебя тайн… ну и конечно, чтоб повнимательней за Орлом…

Затарахтел мотоцикл, к Французкой горке подруливала автомотоколонна о трёх моторах. Тимофеич про себя выругался, лучше бы не оправдывался за них, но всё равно облегчённо вздохнул, добавил в список галочек – против Алексеева, Волкова, Жданова, Ненадышина, Ощепкова, Паринова, Скурихина.

– Ну, теперь все, – быстро дорисовал семь галочек и отдал список Зотову, а у того в голове и отметилось: бумагу забрал…

– Грузимся, что ж, это… грузимся! – непривычно было командовать. Селифон, глядя на него, усмехнулся, что от тонкокожего наблюдателя не ускользнуло, освободил проход и забрался в кабину.

В коляску к Африке сел Семён, в «копейку» с Поручиком» Аркадий, в «ушастый» с Капитаном – Виночерпий. Умница Николай Николаевич, красный и радостный, с криками «Я с народом! Гитару мне!» полез в автобус.

Последними зашли недовольный Зотов и довольный (пьяные уже!) Гарков – НИИП был по пути, встали у передней двери. Шофёр, Василий Сергеевич Селифонов, высунулся в салон на полкорпуса, бесцеремонно отодвинул рукой секретаря парткома, зычно крикнул:

– Не блевать! – и одобряюще подмигнул Тимофеичу.

И физики поехали в колхоз… вон из города, и прямо на реку…

Через пять минут – сквозь лесок и спуститься к Москве-реке – остановились напротив НИИПовской трубы, руководство вышло, сделав ручкой, потом проехали ещё метров двести по Тураевской улице, за поворот, подальше от глаз, и уже тут, в аккурат около старинной деревянной старообрядческой церкви Рождества Богородицы, действующей во все времена церковного, а особенно раскольного лихолетья, Николаич организовал первый «автобусный» тост – за НИИП! Селифон, бывалый перевозчик, терпеливо подождал, не трогался: за НИИП – святое.

#### Труба

Здесь все совершалось по трубе. Труба управляла невидимой жизнью.


В.Катаев, «Сын полка»


В лыткаринском народе Научно-Исследовательский институт приборов, НИИП, прозывался «Трубой». «Где работаешь? – На «Трубе». Обычный ответ. Труба возвышалась над москворецкой поймой на немыслимые ни для одного завода и уж тем более ни для одной из котельных во всех, сошедшихся в этой точке Подмосковья Люберецкого, Ленинского и Раменского районов, сто двадцать метров и была как бы иглой, на которую, как лепестки трёхпалого географического цветка, эти районы были нанизаны. Жителей окрестностей Труба тревожила хуже полнолуния, она была непонятней этой небесной пуговицы, непонятней которой уже, казалось, Создатель ничего и не придумает, но труба была ещё непонятней, потому что всем тысячам и тысячам окрестных жителей тысячи и тысячи лет известно: труба для того, чтобы выпускать дым, в крайнем случае – пар, а из этой трубы – никогда и ничего… Были на этот счёт у старух из окрестных поселков – обоих, Верхнего и Нижнего, Мячковых, Андреевки, Молокова и Зелёной Слободы разные фантазии, мол, у трубы обратная тяга, она не выпускает, а всасывает с верхней кромки неба самый чистый воздух и скоро его не останется, или что это не для дыма труба, а для подзора, подзорная труба, внутри её линзы, линзы… на соседнем стекольном заводе для их изготовления специальный цех построили, вон он, тоже торчит теперь над лесом, пониже, конечно, но в такую же – родственную! – красную полоску. Но самой ходовой версией была другая: это вообще не труба, дырки внутри неё нет, это башня, столп, а уж если это столп, то и дела вокруг него совсем иного покроя, потому что столп ещё в тысячу раз непонятней самой непонятной трубы, у которой имеется-таки что-то объясняющая дырка, а у столпа-то вместо дырки сплошная тайна.

Говорили так же, что это не труба, а подставка, вроде как маяк, и наверху кто-то есть, и этот кто-то кому-то постоянно сигналит, внутри же не просто дыра, а лифт… Наиболее продвинутые рассказывали наименее продвинутым, что это не труба, а трубка, обычная ускорительная трубка гигантского линейного ускорителя, и даже объясняли, как он, ускоритель, работает, а именно – как реактивный двигатель у самолёта, только «скорее» – ускоритель же ! – и ускоряет он саму землю, чтобы она налетела (или не налетела, в зависимости от психотипа рассказчика) на ту самую небесную ось.

Правда, однажды многие из этих версий были подорваны: старый механик Василий Анисимович Паринов, отец Африки, уснул пьяным (после особенно ответственного эксперимента) в вентиляционной камере и уронил на поролон, на котором спал, папиросу. Ему ничего – тяга на сто двадцать метров дай бог, а полчаса чёрный дым из трубы шёл. Но, во-первых, что такое полчаса за двадцать лет? Во-вторых, раз в год и палка стреляет, почему бы столпу раз в двадцать не подымить, а в-третьих – кто видел?

Но вот в часы нередких в речной низине густых утренних туманов, когда покидающая тяжёлую плоть речная душа заполняет котловину от самого лыткаринского леса с одного берега Москвы-реки и до таинственного андреевского леса с другого берега, укутывая, даже, кажется, пожирая все сверхсекретные тураевские гнездилища так, что только Труба остаётся торчать из клубящейся белизны – вот в эти часы даже самые примитивные реалисты-материалисты, увидев этот военно-промышленный лингам, пронзивший живую душу почти вечной реки, горстями собирают со своих вдруг порыхлевших тел мурашки: чур, чур, чур!.. нет, не только трилистник районов нанизан на эту иголочку, не только…

Кстати, и Василий Сергеевич Селифонов, шофёр львовского автобуса, хоть и не физик, всегда чувствовавший в себе тягу к высокому, поспорил как-то с коллегами по баранке, что заберётся по прилепленной к трубе лестнице до самого верха. Естественно на бутылку. Вторую. После первой он полез. И долез!.. аж до третьего (из восьми) кольца, после чего, слабая воля, взял да посмотрел вниз. Тамбовский парень из равнинного села Самодуровка… Впрочем, из проигранной бутылки стакан ему всё-таки накатили, и уже после этой, второй, он полез снова. Мечтал в самодуровском детстве стать лётчиком – сверху же видно всё…

А сам НИИП, тот что под Трубой, был чем средним между НИИЧАВО Стругацких и филиалом советского АНЕНЕРБЕ, с рыжим смотрящим, где проводились опыты, не столько касающиеся радиационной стойкости материалов, сколько опыты психоэзотерические над продвинутыми мальчиками. Причём касалось это не всего института, где две тысячи сотрудников, как в тысячах других НИИ по стране протирали штаны, внося посильную лепту в обе стороны – в страну и в семью, а только одного отдела, спрятанного глубоко под землёй, под самой трубой – реакторы, ускорители, климатические и прочие установки и полторы сотни странных физиков, бывших каждый в своё время этими самыми очень умненькими мальчиками. Казалось, что отбор туда происходил обычно – преимущественно из местных вундеркиндов, да дело-то в том, что сам город Лыткарино, как город, появился всего одно поколение назад, и это первое поколение само было аккуратно кем-то просеяно. Непростой, мягко скажем, городок, да и каким он ещё мог быть на месте тысячелетнего поселения вольных и не очень вольных каменщиков – лыткарей?

Словом, как говорил Роберт Людвигович, место для устройства «межзвездной явки» должно удовлетворять очень противоречивым требованиям: не слишком большая удаленность от культурных центров, редкое и суеверное народонаселение, пересеченная местность, желательно – с дурной славой… – всё это точно про Лыткаринский НИИП, жаль, очень жаль, что мы от него сейчас уезжаем, и одно только нас оправдывает, утешает и согревает: мест с противоречивыми требованиями на русской земле – не сосчитать.

Вперёд!

### Приезд

Приехали – двое из ларца – ещё двое – мы едем! – явленье курицы

– Давайте же начнем! – сказал Морж, усаживаясь на прибрежном камне пришло время потолковать о… кораблях… о капусте…

Л. Кэрролл, «Сквозь зеркало»

#### Приехали

Возгласами звонкими

Полон экипаж.

Ах, когда же вынырнет

С белыми колонками

Старый домик наш!

М. Цветаева, «Приезд»

Тот, кто сказал, что не место красит человека, а человек место, всё-таки немного погорячился. Конечно, человек тоже может бурьян скосить, а на его месте возделать репу и насадить клумб – с пользой и красиво, но это же для человека только! А для самого места бурьян, может быть, был куда полезней и красивее. То есть, вы место-то спросили, нужно его под человека красить? И поэтому все человеческие местоукрашательства часто ведут сначала к обезображиванию этого места, а потом и самого человека. А вот место может человека не только что украсить, но реально, без какого-либо вреда для сторон, преобразить. Поезжайте в горы! Нет, вы поезжайте, поезжайте!

Или на Оку. Даже лучше – на Оку…

Вынырнул и белый домик, только съехали с парома, небольшой поворот – и вот он, белый домик правления совхоза, домик, правда двухэтажный, тут, через дорогу, на наклонённой в сторону реки лужайке, под самыми его окнами и остановились – смена.

Доехали, в общем, нормально, даже Николай Николаевич начал блевать уже выйдя на воздух, от воли, да пару раз уронили, вытаскивая из автобуса бесчувственного Орликова, один раз во время остановки за бронницкой заправкой, когда он попросился вместе со всеми «выйти», боясь пропустить «нетряский разлив» – обязательную получасовую остановку на дорожный пикник, и второй раз уже здесь, в Дединово, роняли по схожему сценарию – сверху подавали, а снизу не приняли. Первый раз он ещё успел чуть сложиться и выставить руки, второй уже падал плашмя, клювом вперёд. В дороге у него как будто открылась вторая утроба, вторая кровеносная система. Четвёртая неделя запоя в его исполнении предполагала размеренный драйв – по глотку в час-полтора, этого было достаточно для обеспечения как критичности (с какой-то надеждой на подкритичность) физиологического процесса, так и сумеречности сознания, позволявшей видеть много чего внутри наплевавшей на тело души, но совершенно не способной к трезвому (ну, сказал!) взгляду на себя со стороны (защита). Обильная халява и иллюзия освобождения из пандемониума вскрыли кингстоны едва держащегося на плаву Орла…

Николаич полдороги, аккурат до воскресенского поворота, голосил командные лыткаринские песни: «Я многих городов вдыхал сонливый ветер, столицы и углов, далёких от неё, но краше тебя нет на целом белом свете, Лыткарино моё, Лыткарино моё! Лыткарино, Лыткарино…», «Я из Рима уезжаю в русский город Лыткарино…», потом пытался радостно-трагически петь известных бардов, коверкая после пулемётной очереди тостов (песня-тост) всё, что можно исковеркать в четырёх куплетах: «Восемь мальчиков, восемь физиков едут в смерЧь…», – бедный Егоров! Бедный Стёркин! – пока, наконец, под тост за процветание аграрно-ядерного сотрудничества не вырубился окончательно: автобус тряхнуло, и спирт попал не в горло, а прямо в некогда светлые Колины мозги – Николаич рухнул на мягкое сиденье и до самого Дединова в себя не приходил.

А теперь вот блевал под колесо львовского автобуса. Единственный из команды под своим именем, он был, конечно, наиболее уязвим – вражьи духи легко его идентифицировали и, беззащитного, атаковали.

К другому колесу был привален Орликов.

Тимофеич с брезгливым удивлением смотрел на мучающегося коллегу, панически пытаясь совместить своего начальника смены, лучшего физика института, непрерывно фонтанировавшего идеями и – блюющую у колеса скотину… Не получалось – мозг крошился, Кэрролл со своим зазеркальем плакал.

– Может таблеток ему каких?

– Антиблевотика? – Виночерпий с профессорским видом отрицательно качнул головой, – не поможет…

– А что поможет?

– Только коса.

– В смысле с косой?

– Накаркаешь, Тимофеич, – отмахнулся Виночерпий.

Какая-то женщина – старая? не очень… – проходя мимо, покачала сокрушённо головой: «Да кто же творит над вами такое…», – вдруг остановилась (послышался ей жутковатый хохот с вершины тополя, что слева?), втянула голову в плечи, поспешно перекрестилась и, вздыхая, пошла дальше.

Делать нечего, («На кой же чёрт я согласился?!»), попросил отвезти обоих с глаз в примыкающий к правлению барачный корпус, где в этом году селили НИИПовцев.

Всего-то было через дорогу, но первого, Орла, никак не могли запихнуть в «копейку» – вываливался.

– Что ж он так воняет? – морщился Поручик, специально не доталкивая Орликова до сиденья.

– Птица только в небе хороша, а с птицефермой по амбре ни один свинарник не потягается, – Капитан был ещё трезв и глубокомыслен.

– Как они с ним в автобусе ехали? Давай так дотащим, а то потом в машину не сядешь.

Вдвоём с Капитаном подняли, стараясь не сильно прижиматься, поволокли.

– А этого? – умолительно показал Тимофеич на Ненадышина, когда вернулись.

– Нет, этот с нами, – невозмутимость, конечно, не заменит ни одной добродетели, но часто за них сходит. Скурихин, Капитан, был невозмутим, поэтому сходил и за самого умного, и за самого старшего, и за самого трезвого… А, может, он таким и был?

– Куда – с вами?

– На косу… мы в бараке не живём, мы на берегу, в палатках.

– А как же…

– Да ты не переживай, Тимофеич, мы же мобильные, не первый раз: в восемь подъём, в девять в поле. Завтрак наш можете первые три дня есть.

– Тогда и Орликова забирайте.

– Куда мы его на берегу денем? Пусть себе спит в бараке две недели – какие заботы? Он, когда квасит, смирный.

– Вот сам с ним тут и спи, со смирным! На косу они собрались… Никаких тогда кос! –отрезал с неожиданной для самого себя твёрдостью, да и как было иначе: мало того, что те, за кем хотел понаблюдать и от кого ждал поддержки на новом для него колхозном поприще, уезжают на какую-то косу, да ещё сверхпроблемного Орла ему оставляют, – никаких кос!

Смотрящий с автобусной ступеньки на эту сцену Селифон одобрительно хмыкнул, а Тимофеич поморщился: странный этот Селифон, опять наблюдает. Ему даже нафантазировалось, что в несуществующей иерархии наблюдателей этот Селифон будет повыше его самого. Простой водила, а, говорят, дружил с начальником химводоочистки алкоголиком-химиком Щеглаковым, начальником отдела кадров Зелениным, даже с самим главным министерским кадровиком Жомовым Михаилом Ивановичем. В простое открывание ларчика не верилось: Жомова Селифон когда-то возил, с Зелениным пил, а с Щеглаковым играл в шахматы… потому что даже это простое «он был у Жомова шофёром» слышалось мистически: «он был водителем», а в самом слове шофёр слышалось шафер, который, пока физики-химики колдуют в ночную смену в подземелье, ходит по периметру и кнутом отпугивает ненужных духов.

«А ведь можно всё испортить», – подумал Капитан. Он знал, чувствовал, что препятствий к осуществлению его небывалого плана и кроме фляги будет достаточно, и, в принципе, был готов к любым бытовым компромиссам, но всё равно обвёл глазами поляну, словно хотел найти в ком-то поддержку иди хотя бы совет – встретился взглядом с Селифоном, и тот как будто кивнул: бери, бери его с собой!

– Семён, Аркадий, несите Орла назад, берём его на косу.

– Нельзя его с нами, по-честности! – почти вскричал Аркадий, стуча при этом себе в грудь ребром ладони – жест, означавший у него высшее соответствие не просто справедливости, но – Истине. Справедливость, как сказал один популярный полвека назад еврей, очень жёсткое слово, как метель на морозе, а валеркино «по-честности», в отличие от нивелирующей безлюдной метеле-морозной справедливости, было помягче, потеплее, и при этом предполагало присутствие живого человеческого, и уже поэтому более истинно, – он мне в подвале осточертел!

– Как же он – на косе?.. – оторопел Семён и с укоризной в сторону Африки: «И зачем ты его только из гаража вытаскивал!»

– Не нужен нам этот насос! – меньше всех перспектива присутствия в команде бездольного алкаша Орликова коробила Виночерпия – вся его мистическая арифметика ломалась на глазах.

– Или… – Капитан посмотрел с укоризной на Тимофеича, – или все остаёмся тут.

Это в корне меняло ситуацию.

– Ладно, Семён, пойдём… – на самом-то деле Аркадию было хоть с чёртом, только бы у воды…

Обратно Орликов пытался взбрыкивать, его роняли, поднимали и тащили дальше.

– Если, Кэп, ты такой добрый, то и сажай его к себе, – повторять ароматический опыт Поручик явно не собирался.

Капитан – что было делать? – согласился. Началась загрузка.

– Давай, Михал Васильич, давай… ноги-то… – кряхтел Аркадий.

– Тоже мне Бунчук-пулемётчик… – помогал ему Семён и когда удалось-таки захлопнуть дверь, отряхивая руки, выговорил театрально: замкнулась над ним черная, набухшая беззвучием пустота.

– И верните его живым и здоровым, – вспомнил на прощание наказ ядерного папы Тимофеич, – он ещё родине нужен.

– На кой ляд? – брезгливо вытирая о брюки пахнущие Орликовым ладони, спросил Капитан.

– Родина его награждать будет… вот, смотри, – достал бумагу с выпиской из Указа Президиума Верховного Совета СССР.

– Ох ты! – изумился Капитан и показал Указ ребятам.

– Обидели Орла, – сокрушённо вздохнул Африка, – он «Героя» заслужил, а ему только «Знак Почёта». Посидели бы эти из Президиума месяц в гараже! Обидели.

– Вещи, вещи его не забудьте!

– А какие – его?

Около автобуса кучей лежали несколько рюкзаков и сумок.

– Вон та, по-моему, красная, тощая.

Виночерпий расстегнул молнию: пиджак, свитер, трико и тапочки.

– Его?

– Не в детском же саду, не подписано, – достал с самого дна сумки общую тетрадь, – сейчас узнаем… – наугад прочитал, – «Пьяный совершает много такого от чего по утрам краснеет Сенека». Вот книжица ещё… ох ты, раритет 1915 год! «Опыт принудительной трезвости. Издание московского столичного Попечительства о Народной трезвости». Его!.. Вот несчастье-то…

Председатель «Общества трезвости» был перманентно готов к ведению антиалкогольной пропаганды. Даже будучи смертельно пьяным.

Когда Капитан, морщась, вёл под руки обессилевшего от рвоты Николаича к поручиковской «копейке», то поймал на себе колючий взгляд: Крючников сидел на рюкзаке чуть поодаль от общего копошения, скривившись в привычной брезгливой усмешке.

«Вот гад! – даже скрипнул зубами в противной самому себе бессильной злобе на Крючникова за то, что он без слов, одной вот такой гнусной усмешечкой умудряется во всё добавить яду… да и не яду – какого-то особенного скунсовского дерьма. Уж если и железобетонные, легированные факты, даже такие, как Победа, под этими скунсовскими струями могут превращаться в сомнительные (а потом во вроде как и ненужное, а потом и вовсе – вредное!?), то что говорить про полуживого Николаича?

За блокаду он своё получил, а за Николаича… терпи, Капитан!

Впрочем, Крючников уже сменил объект – теперь он ухмылялся в сторону тщетно пытавшего прекратить встрече-прощальную пьянку начальника десанта.

А Селифон, вернувшись из белого домика, куда отлучался звонить, опять стоял на подножке автобуса и сверху, как будто равнодушно, поглядывал на эту Эльбу-Оку физиков-колхозников с колхозниками-физиками. Когда, наконец, стараньями грустнеющего на глазах Тимофеича встреча закончилась, он освободил проход, терпеливо дождался, пока все отъезжающие кое-как упаковались в салоне, занял своё место и, прежде чем закрыть дверь, высунулся в салон и рявкнул:

– Не блевать!

#### Дважды два четыре

Все, что приближается к сущности, раздваивается…

Ж.Парвулеску

Есть только три места на всем побережье, откуда они могут попасть на корабль.

О.Генри, «Короли и капуста»

В этой дымной чехарде никто не обратил внимания на белую «восьмёрку», припарковавшуюся с другой стороны дороги. Двое – водитель и пассажир, похожие друг на друга, то ли как братья, то ли как отец с сыном – тоже наблюдали за сменой капустного десанта, но не так, как женщины из бухгалтерии.

– Долго они ехали, надо было бы сопроводить, – сетовал «отец».

– Сам же не хотел тащиться за автобусом. – отозвался «сын». – Вон, лысый с бумажкой, наверняка старший.

– Что там на него?

– Валентин Тимофеевич Янченко, начальник реактора, пятьдесят один, не пьёт, не член, в общественной жизни не участвует принципиально, в колхоз за столько лет первый раз, – оттарабанил по памяти «сын».

– И сразу старшим?

– На безрыбье, небось.

– Небось! – передразнил «отец», – нет, брат Митя, за небосью нас в это закапустье не послали бы.

– А зачем послали? В Москве такая карусель закручивается, а мы пьяниц в деревне караулить… вон, тащат.

– Неизвестно, где она на самом деле закручивается… похоже это они «кавалера» несут. Освежи…

– Михаил Васильевич Орликов, сорок девять, начальник ускорителя, член с шестидесятого, активист, сейчас председатель общества трезвости, запойный.

– Красота.

– За ним, что ли дозорить?

– Кто бы знал.

– Странно всё это. Принеси то, не зная, что…

– Кому надо, знают…

– А третьего-то как определить? Хоть бы фотографию дали, или словесный, а то – Скурихин и всё.

– И всё?

– Да всякая хрень: оператор, б.п., хотя активный и рвётся, не принимают, предлагали место референта в Средмаше – отказался. Ну, и что? Какой-то дебил ориентировал, нет бы – рост, волосы…

– Дебил-то дебил, но его про рост, наверное, и не спрашивали. Тебе бы, литёхе, место полковника в Главном предложили – отказался бы? То-то. Так что, чекист, определи вожачка глазом.

– Да в этом кубле…

– Кубла ты ещё не видел… А вот посмотри на кудрявого аполлончика… с лысым только что тёр, рукой махнул – и двое куда-то побежали.

– Куда-то… нашего запойного трезвенника обратно волокут.

– Интересные физики.

– Да это простые пьяницы!

– Много ты понимаешь в простых пьяницах, пижон.

– Так кого пасти, дядь Вов?

Когда уже уехал автобус, когда большая и относительно трезвая часть десанта убралась в свои «апартаменты», и даже когда колонна из трёх транспортных средств скрылась за поворотом на Бор, двое из ларца все сидели, о чём-то по очереди друг друга спрашивали, так же по очереди пожимали плечами и, наконец, поехали следом за «копейкой», «запором» и «уралом», решив, видимо, что трезвое большинство никуда от них из барака не денетс.

И ещё двое… Никто, конечно, не заметил и того, как какой-то «гороховый», рыжий, в это время покидал десантную поляну – он толкался в этом пьяном кавардаке, старательно кося под своего – тоже с рюкзачком, в сапогах, прислушивался, даже порывался помочь тащить пьяного Орла – а теперь, пройдя полдороги до барака вместе со всеми остающимися, свернул в Школьный переулок, потом, метров через двести – на параллельную берегу Оки Советскую улицу и, в сапогах, уселся за руль серой «Волги» с московским номерами.

– Здесь они будут жить, в бараке рядом с правлением, – сказал он тучному, с поросячьими глазками, компаньону.

– Все? – с недоверием переспросил толстяк.

Гороховый как будто икнул, очередной раз удивляясь продемонстрированной интуиции – ведь наверняка, толстятина, из машины не выходил, но – знает, что не все, чует… и как он чует?

– Почти, – ответил с напускным спокойствием, хотя раздражение подступало: с чего бы он отчитывается? Сначала сбегай узнай, теперь доложи… раскомандовался! Не помнит он, чтобы кто-то Гогу старшим назначил. По возрасту моложе, по опыту и заслугам – тем более, одна фамилия, так и он не Иванов…

– Не морщись, не в Ленинграде. Так все или как?

«Подслушал, что ли? Да, в Ленинграде он бы его на третий ряд посадил, и то – с краю, а тут – шеф… Нет, тут не только фамилия, ведь чует и мысли слушает… и знает, наверняка, свинтус, знает то, о чём ему приходится только догадываться – за каким лешим нас сюда забросили, от таких дел оторвали?»

– Восемь человек на двух машинах и мотоцикле поехали жить на какую-то косу, туристы…

– Восемь мальчиков, восемь физиков едут в смерть… – пропел толстяк задумчиво, и над поросячьими глазками вопросительно взметнулись жидкие брови.

– Нет, нет, – поспешил упокоить толстяка рыжий, – я же, Гога, не дурак, я их пощупал, среди них ни Юры, ни Шуры, ни Валеры, ни Гены. Уехали Михаил, Семён, Веня – Венечкой они его звали… или Винчиком… Аркадий ещё какой-то, прости господи…

Толстяк вздрогнул и угрожающе набычился. Рыжий осёкся – как мог забыть, что у того старшая родня всё сплошь Аркадии? И тесть, и дед… Быстро замял:

– …ну, и прочие, ни одного нашего.

– Нашего-вашего, в твоих «наших» нашего с тобой нет ничего, – недовольно пробубнил толстяк, – и не зови ты меня этим грузинским именем!

– Хорошо, Гога… о-о! – и срочно, чтобы затереть очередную оговорку, добавил, – большинство всё равно здесь осталось.

– Да что нам большинство? Ты, Толян, свою дерьмократию из головы удали, не люблю я это слово – большинство, брр-р…

«Что ни скажи, всё не так», – вздохнул рыжий, чувствуя, как несмотря на свою брыкливость, старшинство над собой начал признавать.

– Так куда, ты говоришь, они поехали?

– На косу.

– На кё-ёсу, – передразнил Гога, закрепив этим своё верховенство, – на этой змеючей реке кос больше, чем домов в Москве.

– В сторону Овощного.

– Поехали.

Рыжий тихо выругался и повернул ключ зажигания.


В сумбурных директивах отмечалось, что есть только три места на реке, где этот замаскированный под физиков-колхозников десант мог попасть на присылаемый за ними корабль (катер? баржу? ракету на воздушных крыльях?). Первые два как будто понятны – Коломна, заштатный городок, почему-то попавший вдруг у этих стратегов в чуть ли в мировую столицу, и устье Ройки, где строился первый российский военный корабль «Орёл», якобы прообраз того, не зная, чего. А третье было неизвестно даже таким крутым дядькам, которые их сюда командировали… «По обстановке…»

Толян было воспротивился этой странной командировке – куда? У нас же серьёзное дело – коммунизм рушить – в самом разгаре! Но его осадили, обидно осадили. Некоторые слова хлёстче подзатыльника. Крутые дядьки…

#### Мы едем!

…в слове «свободный» есть доля шутки.

Г. Гессе, «Игра в бисер»

Не грех ли на залив сменять

дом колченогий, пусторукий.

Б.Ахмадуллина

Что за жизнь должна быть у людей, чтобы только от перемены несвободы на меньшую они уже сходили с ума? Или дело именно в перемене? Выбрались из подвалов – в прямом и переносном смысле. Или – в весне? Что для них – свобода?

Поселение Малеевское, или совхозное отделение Овощное, от Деднова (Дединово местные чаще называют по-старому – Дедново) вверх по течению километра четыре, по асфальту все десять.

Нет в нашей средней полосе поры лучше, чем середина мая: всё цветёт, щепка на щепку лезет (Ощепков на Ощепкову, «Люба! Я вернулся!»), земля дышит, рвёт её изнутри семя и рвётся само, и рыба, и птица, и откомандированный в колхоз физик – все с ума сходят: весна!

Эх, разогнаться бы до сверхзвуковой – быстрее, быстрее, хотится, хотится… – но то и дело приходилось тормозить, а то и останавливаться: слева направо переходило дорогу одно коровье стадо, через километр справа налево другое, ещё через полкилометра третье стадо вообще шло по дороге, украшая асфальт дымящимися заплатами, а по сторонам, вблизи и вдалеке тут и там виднелись ещё и ещё разноцветные коровьи семейства.

Поручик от нетерпения нервничал, Аркадий ликовал:

– Свобода! Воля! – В восхищении тыкал пальцем то в сторону одного стада, то другого и радостно выдыхал: – Вот это галока!

Поручик и не переспрашивал, какая-такая галока – команда начинала привыкать, что Аркадий вытворял последнее время со словами не пойми что, иногда произнося и самому себе непонятные созвучья – но про себя подумал, что если кто-то захотел бы придумать этакую коровью планету, то лучшего прообраза, чем эта окская пойма, нигде в мире не найти.

– Плодитесь, коровы! – орал не своим голосом в открытое окно Аркадий, – плодитесь, жизнь коротка! – и опять своё, – свобода! Воля!

После поворота перед Бором дорога километров пять петляла вдоль Прорвы, утонувшей в густом дурмане черёмуховых зарослях. И само Малеевское кипело белым – цвели яблони и вишни. И маленькое человеческое облачко, движущееся на трёх железяках к заветному месту на волшебной реке, тоже кипело белой радостью ожидания… чего?

О, как проста и одновременно непостижима природа этой ожидаемой радости… проста, конечно, проста, ибо всего-то закупка «лучка зелёного» на закуску – а что может быть обыденней? – уже отголосок древнего общего моления, малого собора, единения той души, которая в таком вот соединённом виде и есть – русский человек, с песней, пляской и хороводом; души, этого Богом устроенного для русского человека гнезда, из которого он, вечный Божий птенец, уж тысячу лет выпадает, по которому эту же тысячу лет тоскует и ищет любой малый повод возвращения в него – в состояние исконного русского малого собора – общего труда, общего отдыха, общего кайфа!

Поручик на «копейке» (Аркадий на переднем и никакой Николаич на заднем), Капитан на «запоре» (сзади, заваленный канистрами и банками, Виночерпий и никакой Орликов спереди, запихнули-таки), и Африка с Семёном – на «Урале». От радости клаксонили: «Едем! Свобода! Воля!»

Поворот за поворотом приближались к Малеевскому. Каждый из ребят по доброму десятку раз бывал здесь – на посадке, на прополке, на уборке… родные места! Да только что эти посадки-прополки-уборки? Воля! Ока! Фляга с брагой! Песни, рыбалка, девчонки… э-эх! Свобода!

И орал целомудренный Аркадий то в своё окно, то в ухо Поручику:

– Свобода! Воля!

А на заднем сидении приходил в себя, вовремя проблевавшись, но скорее от приближения заветного берега, Николаич. Как обычно в таком «возвращающемся» состоянии, первыми начинали активничать его светлые мозги – руки поднять и глаза открыть он ещё не мог, но – мозги, мозги! – уже в абсолютно трезвом тумане начали активно перемалывать жерновами полушарий влетавшие в уши слова, а влетали с небольшим интервалом только эти два: свобода! Воля!

«Вот дурак, кричит подряд два таких разных слова… Кто сказал, что русскому человеку нужна свобода? – рассуждал мозг физика, не спрашивая разрешения у спящего хозяина, – это жалкое слово. Обидное для русского человека слово. Свобода нужна рабу. Русскому человеку не нужна свобода. Русскому человек нужна не свобода, русскому человеку нужна именно воля».

Потом мозг попытался привязаться к месту и времени – где я? Сколько уже едем? – но не сдающийся хмель вместо времени и места всё подсовывал «свободу» и «волю», одну вместо места, другую вместо времени, и заставлял рассуждать о них, забавляясь послушностью этого средоточия ума ему, безмозглому хмелю.

«Свобода – от. Воля – для. Общая область у этих двух множеств, Свободы и Воли, невелика, так что синонимами в русском языке они называются по ошибке, – так резвился мозг в хмельной колее. – Ложный вектор свободы на вольную землю запустили из горького лука – «свобода, равенство, братство». Из всех, известных миру, словесных триад эта, по несовместимости членов, на втором месте, сразу после лебедя, рака и щуки. Хотя в пределе своего значения свобода, конечно, будет означать равенство, ибо тогда она не что иное, как хаос, в человеческом понимании – смерть. Все равны. Но с братством ни свобода, ни равенство ни в каком пределе не подружатся. Братство по смыслу своему – теснейшая (кровная) связь (связь – несвобода) людей друг с другом, зависимость друг от друга, то есть именно несвобода, да и от равенства братьев человеческая история ничего кроме междоусобицы и раздрая не знала. Только чёрт, шутник, мог поставить эти три слова рядом. Так же, как свободу и волю».

Эх, сколько светлых мыслей живёт в туманном мозгу, одна беда – коротко живут, беспамятно, а то бы… но он, мозг, продолжал.

«Свобода – центробежна, воля – центростремительна.

Свобода разрушительна, воля – созидательна.

Свобода социальная – развод, одиночество; воля – свадьба, семья.

Свобода – единолична, воля – соборна.

Свобода – подельница Закона, воля – родня Совести.

Свобода биологическая – разложение, воля – рождение.

Свобода физическая – распад, воля – синтез.

Свобода – невесомость, безразличие; воля – притяжение, любовь.

Физический апофеоз свободы – ядерный взрыв, воли – синтез трансурановых в звёздах.

Свобода абсолютная – хаос, победа энтропии, холодная смерть; абсолютная воля – космос, жизнь.

Свободу можно отнять, как игрушку; волю – только убить. Воля – не игрушка.

Свобода – это горькое безволье, воля – сладкая несвобода…

Какие ж это синонимы???

Потому и вольный казак, что обязан рубежи защищать, и вольный каменщик, потому что повязан до гроба…»

Да, рассуждалось на редкость легко – алкоголь при наступлении и отступлении иногда так чистит мозги от всяких шумов, что оставшиеся в его внимании вещи видятся как никогда ясно.

«Не зря ребята абсент дули… не зря. А каковы их европейские оксюмороны? Кантовская «свобода воли». Коктейль зелёного с горьким. Как будто ты с жуткого похмелья, Кант протягивает тебе стакан и говорит: можешь не пить. Что-то уж одно: свобода – пей, поправляйся! Воля – перемучайся и всё! Или энгельсовская «осознанная необходимость» – наоборот, и не свобода, и не воля, просто удлинённый кукан. А вся разница, что к тебе, похмельному, теперь не Кант, а Энгельс со стаканом: можешь не пить – свобода… но – необходимость, тем более осознанная – пей! Вот черти!»

И достойно завершил свой свободо-вольный анализ:

«Свобода – это пить, воля – отказаться».

Разлепил-таки глаза – впереди уже был виден знаменитейший на всю колхозную окскую пойму отель «Хилтон».

«Ага, вот это я где!»

#### Явление курицы

Дай бог вам скушать ту самую курицу, которая будет копошиться на вашей могиле.

О.Генри, «Короли и капуста»

…как все равно курица, стремящаяся на тот свет.

Ю.Мамлеев, «Шатуны»

А у первого же дома задавили курицу – чёрт её шуганул от забора под колесо! – перед очередной коровой тормознули, газанули – и вот те знак…Откуда эта курочка-ряба вылетела? Поручик, Капитан, а за ними и миротворец Аркадий вышли из машин к месту куриного ДТП – ряба пестрой кучкой лежала на левой обочине, сама бездыханная, а глаз притворщицки косил: «Ну, что, доездились?..» Конечно, тут же явилась и хозяйка, запричитала:

– Лучшая несушка! Лучшая наседка! Три раза уже цыплят высиживала…

Поручик чесал затылок и пытался объяснить Капитану:

– Она сама, Кэп! Стояла себе у забора, ковыряла, да вдруг как кинется… специально она! Если б она хоть намёком, я бы… ты же знаешь…

Капитан знал, что Поручик – ас, но и на майоров, не то что не поручиков, бывает проруха, тем более, что в невнимательность от нетерпения – хотится! – верилось больше, чем в сумасшедшую курицу-самоубийцу.

– Конечно, сама, – и пошёл к своему «запору» за деньгами.

Миротворец Аркадий вступил в переговоры:

– Три раза? Так её, значит, пора уже было порешить! По-честности, больше трёх раз курице цыплят высиживать нельзя.

– Много ты про курей знаешь, умник!.. – и опять за своё, – лучшая несушка!..

– Точно нельзя! С третьим-то разом вы погорячились, нельзя было, мне бабушка рассказывала, с третьего-то раза Кощей вылупляется, а с четвёртого точно антихриста принесёт, это же ряба! Вовремя мы её… мне бабушка рассказывала… по-честности!

Прав, прав был Василий Васильевич, заметив, что вовсе не университеты вырастили настоящего русского человека, а добрые безграмотные бабушки.

Тётка задумалась, будто что-то вспоминая, но не вспомнила и заверещала снова:

– Лучшая несушка! Лучшая наседка!..

– Ты же видел, она сама влетела, – апеллировал Поручик теперь к Аркадию.

– Ещё бы, видел, как не видеть – бросилась прямо под колесо… О-о! – осенило Аркадия, – да она умней хозяйки будет, та её на антихриста посадить хотела, а курица – в суицид от такого дела. Вот – освободилась, по-честности!

– Свобода, равенство… – послышалось невнятное из глубины «копейки»

Хозяйка опять перестала причитать, соображая, насмехаются над ней, или есть какой-то смысл, поверить в небывальщину – серьёзно ведь рассуждает, дьявол; но как только этот куриный знаток добавил своё «по-честности!», вера вмиг пропала, и улица снова заполнилась противным подвывом.

– Лучшая несушка! Лучшая наседка!

На шум – деревня! – явился и хозяин, старый знакомец тракторист Вася-мордвин, полупьяная улыбка на красном круглом лице, ребят узнал, не первый год на косу захаживает, ситуацию оценил по-своему.

– Хватить пи…ть, лучшая… Свои же ребята, не видишь, – приобнял Аркадия, и они тут же двинулись в машину к Виночерпию. Пока Васе наливали, Капитан успел отдать хозяйке пять рублей, только бы без скандала, та сразу про курицу забыла и с пятёркой испарилась.

– Что? – тут же начал орать на всё отделение Вася, – пять рублей за дохлятину? – пхнул рябу сапогом – похмелённый, он уже с потрохами был на стороне ребят, – пацаны, может, вам на эту пятёрку ещё и петушка зарубить?

– Ты мне лучше комбикорму притащи на прикорм, – Аркадий был настоящий рыбак.

– Некогда нам, Вася, – Поручику не терпелось от своего позора убраться.

– Рябу-то заберите!

Поручик махнул рукой, но хозяйственный Африка сзади уже кричал:

– Давай её сюда! Сеня, пристрой-ка птицу в коляску.

В поселении Малеевское, оно же совхозное отделение Овощное, на пятьдесят жителей (мордва, мордва, полумордва и русские) три «гостиницы» для москвичей: двухэтажный «Хилтон» и два одноэтажных корпуса без названий. Полны. Посевная, в смысле – посадочная. ГИГХС, ЛЗОС, 1-й Часовой. Рабочий день в разгаре, но у одноэтажной «гостиницы», что метрах в ста от происшествия, волнующее брожение дев.

– А баб-то!

– Это ещё не все с поля вернулись!

– Поехали, поехали!!!

Ещё полкилометра по тупиковому асфальту – с клаксонами и музыкой на полную – и вот он заветный спуск.

На косу вела хитрая дорога – не каждый автомобилист решился бы спускаться в узилище меж двух вековых вётел под 45 градусов вниз и сразу с поворотом, но нашим героям, видимо, было не впервой.

Поручикова «копейка» свернула и нырнула резко, за ним так же круто пошёл вниз и влево Капитан – и вот вам ещё ЧП: не выдержав инерции виража, из «запора» под оглушающий рёв «Наутилуса» вывалился Орликов – Капитан, видно, не закрыл дверь, когда лазил в бардачок за деньгами расплачиваться за курицу. Африке, ехавшему следом на «урале», показалось, что Орликова с силой выпихнули, ещё подумал, что он, видно, так достал до малого предела каменно-спокойного Капитана, что предел этот был преодолён. Самому Капитану событие увиделось по-другому: Орликов выпрыгнул, пробудившись от спровоцированного резким поворотом рвотного позыва, хотя какой позыв у алкоголика? Так или иначе, подтвердилось: коса принимала не всех. Орёл воткнулся сначала головой в щербатый край асфальтного полотна, пропахал клювом обочину и, может быть, даже поломал грудь и крылья, когда, как куль с отрубями, катился метров десять по склону. Сказать он и до падения ничего не мог, а теперь только тихо стонал, впрочем, почти неотличимо от обычного для него в таком состоянии страдальческого мычания, и поэтому разобрать, что у него болит – рёбра или под рёбрами, где у людей душа, было нельзя.

– Вот верни этого орденского кавалера… да ещё здоровым!.. – только и вздохнул Капитан.

А белая «восьмёрка», аккуратно объехав не разошедшихся ещё после куриной аварии зевак, остановилась около «Хилтона». Внутри синхронно почесали затылки, но сразу дальше преследовать не стали, слишком заметно: дорога от «Хилтона» шла по открытому полю и заканчивалась, опять же на виду, у водокачки. Зато в том направлении проследовала серая «волга».

– Это кто ещё такие?!

«Волга» проехала метров триста и неожиданно встала. Видно было, как рыжий водитель копался под капотом, садился снова, снова копался, потом неожиданно поехал задним ходом, снова разогнался вперёд, как будто собирался преодолеть скользкую горку, но не преодолел, встал на том же месте.

– Придётся тебе, Митёк, пешочком, – наблюдая за манёврами «волги», сказал тот, которого звали дядя Вова.

– А что не проехать?

– Не хватало нам составить им компанию.

– Два раза в одну воронку…

– Это не воронка, это, похоже, стенка.

– Здоров ты, дядь Вов, на воду дуть!

– Давай, давай! Мордочка у тебя незаметная, сойдёшь за студента-колхозника. Узнай у этих, чего встали, а сам дальше пройди, пешего, небось, пропустит.

Митёк вздохнул и поплёлся. «Волгари» спросили первыми, тот, толстый, с пассажирского сиденья (рыжий водитель был в нервной задумчивости).

– Эй, друг, мы тут отстали от наших… не видел, «запор» с «копейкой» и «уралом» сюда не проскакивали?

– Куда? Да тут и дороги дальше нет, куда проскакивать? – удивился себе Митёк – так ловко сообразил соврать, и, как бы беззаботно, зашагал дальше. За спиной послышался звук, похожий на оплеуху, потом рваный рёв мотора – «волга» разворачивалась на узком асфальте, развернулась и помчалась назад. Попытался угадать, кто кому отвесил – толстый рыжему или рыжий толстому? Через двести метров собрался было спуститься меж вётел, куда буквально десять минут назад нырнули машины, но на подъём с берега затрещал мотоцикл, и он прошёл дальше, к водокачке и за неё. Коса, на которой, видимо, и остановились физики-капустники, значительно вдавалась в реку, но даже с этого высокого берега обзора всё равно не было, из-за ивняка там торчал только белый капот «копейки», да время от времени кто-нибудь появлялся на мысу, к которому, как отсюда виделось, был привязан белый бакен.

– Не видно ничего, деревья, кусты… – вернувшись, докладывал Митёк

– Не видно, говоришь…. Нет, брат Митя, нет, не зря нас с тобой сюда двинули. Надо понаблюдать, надо.

– Понаблюдаешь… говорю же, там всё в кустах, только с другого берега и разглядишь.

– Молодец! Вот на другой берег тебя и снарядим…

– Как?

– Лодку, палатку, стрихнину какого-нибудь от комаров, даже удочку… с биноклем.

– Дядь Вов!

– Тихо, тихо… Тем более, что всё, кроме лодки с палаткой, спальников с удочками и прочего туристского тряхомудия у нас есть.

– И бинокль?

– Апклоз, красота.

### Флягина коса

Флягина коса – белый свет – за флягой

И видит добрый князь Руслан: Челнок ко брегу приплывает…

А.С. Пушкин

#### Ока

…погоди, милый, подрастёшь ты, и я повезу тебя на Оку, и ты тогда сам увидишь, что это за река!

Ю. Казаков, «Свечечка»

И – Ока.

Коса была сухопутной частью отмели, образованной резким поворотом Оки. Километров десять перед этим поворотом река текла прямо с заката, как по каналу, упиралась в косу и, недовольная, но послушная, уходила вправо, на юго-восток, а потом и вовсе на юг. По всему должно было быть здесь крутому, постоянно подмываемому берегу, а не длинной песчаной косе, и эта крутизна здесь была, только под водой, белый бакен стоял в трёх метрах от берега, с правого края косы, если смотреть с воды, а сама коса и мелководье перед ней – просто терраса, частью залитая водой, между обрывом в речную бездну и восьмиметровым крутым берегом, поросшим ивовым кустарником, над которым, собственно, и начиналась знаменитая, не имеющая себе в мире равных, окская пойма, на десятки километров заливаемая в половодье, и родящая лучшие же в мире огурцы, капусту и прочую овощ, не говоря уже о скотьем счастье – траве.

Название косе дали местные алкаши, или просто местные (алкаши – все), приползавшие по утрам опохмеляться к НИИПовской фляге. То есть этому имени было не больше десятка лет, столько, сколько прошло от мелкоисторического перекрестья двух социальных процессов – окончательной алкоголизации мордовско-русского прибрежного населения и окончательного же перехода совхозного сельского хозяйства на сезонную городскую рабочую силу, алкоголизированную не меньше, но лучше. Другими словами, уж десять лет как наиболее продвинутая часть НИИПовских алкашей (взалкавших свободы и отгулов) с нержавеющими фляжками, полными живой воды и неизменной молочной флягой браги братается на этой косе с алкающими локального счастья, конкретно на утро этого дня, автохтонами. Из фляжек и фляги. Как же ещё им, автохтонам, было назвать эту косу? Да и могут ли быть другие варианты, когда в русском языке на букву «ф» родных слов нет вообще, а во всей топонимике и прижилась-то лишь занесённая случайным западным ветром тройка Фрязино-Фряново-Фрязево?

Поздние историки могут, конечно, вслед за Аркадием, изыскать в списке священных криниц Махабхараты, этаком своеобразном дневнике отступления-миграции с окско-волжской родины нежнотелой части наших предков, будущих персов и индусов, указание на единственную на букву «ф» и в нашем междуречье реку, впадающую в Сарасвати – Фальгуну, будто в тысячелетней древности так называли впадающую в Оку Ройку. Реку, мол, переназвали, а красивейшую в окрестностях речную косу называют так до сих пор, чуть переставив, что простительно для тысячелетий, буквы – была Фальгуна, стала Флягина (Фальгуна – Фалягуна – Флягуна – Флягина), и можно было бы с ними согласиться, когда бы ещё ранние историки уже не определили, что, «согласно древнеарийским текстам, Сарасвати – единственная большая река, текущая к северу от Ямуны и к югу от Ганги и впадающая в Ямуну у её устья. Ей соответствует только находящаяся к северу от Оки (Ямуны) и к югу от Волги (Ганги) река Клязьма, среди притоков которой только один носит название, начинающееся на «ф» – Фалюгин! Несмотря на пять тысяч лет, это необычное название практически не изменилось».

То есть славный в веках Фалюгин, махабхаратская Фальгуна – это приток соседней Клязьмы, и чужой славы Флягиной косе не нужно. Тем более, что самой Ройки пять тысяч лет вовсе не было, её прорыли первые Романовы, соединив Цну с Окой якобы для нужд их колыбельного кораблестроения.

(А вот что само это слово обозначало – большой вопрос, ответ на который совершенно никого не интересует, даже Аркадия, даже после того, как он вспомнил похожее слово в лексиконе своей спасс-клепиковской бабки, правда, относилось оно не к реке, и вообще не к географии, а к балбесам, которые в том числе и эту географию учить в школе не спешили, зато попроказничать – первые. «Фалюган!» – ругалась бабка).

Тут, мне кажется, совсем не лишним будет слово про саму красавицу Оку, ведь не все же имели счастье родства с её водами, а кто-то, наверное, и не слышал даже про неё, так вот – для них.

«Ока является самым большим и многоводным из правых притоков Волги. Обе великие реки соединяют свои воды у города Горького. Длина Оки 1480 км, из которых 176 км она притекает по территории Московской области. Площадь бассейна Оки- 245 тыс. кв. км. Исток находится Среднерусской возвышенности на границе Орловской и Курской областей вблизи высоты “274”. До Калуги долина Оки довольно узкая, берега высокие, течение быстрое. У Калуги она поворачивает на восток, долина ее постепенно расширяется, река становится полноводной, принимая в основном притоки слева- Угру, Тарусу, Протву, Нару, Лопасню и, наконец, Москву-реку. На границе Московской области, у Серпухова, ширина Оки 220 м, глубина в среднем 2 м, на фарватере- до 6 м. По берегам реки часто встречаются песчаные косы. Ока течет в пойменных берегах, однако сухих, не болотистых. Почти на всем протяжении берега заросли кустарником, но не сплошным, а на террасах раскинулись великолепные сосновые боры. Долина Оки очень живописна. Склоны ее волнистые, уходящие далеко вверх к водоразделам, на которых видны редкие щеточки березняков. Течение реки довольно сильное – 0,5 м/с. Мощный поток воды устремляется то к одному, то к другому берегу, подмывая уступы пойменной террасы и обрушивая в воду огромные глыбы глины. Долина реки образовалась за долго до ледникового периода. Река глубоко врезалась в коренные породы- известняки. На участке от Серпухова до Каширы и далее до Коломны долина Оки асимметричная: ее северный борт более пологий, террасированный, правый же гораздо круче и выше. Река как бы соскальзывает к югу, оставляя песчаные наносы на своем северном берегу. Под речными песками террас местами обнаруживаются ледниковые отложения – морена. В настоящее время Ока является важным физико-географическим рубежом – по ее долине проходят границы между лесной и лесостепной зонами. На высоком правом берегу Оки почти нет леса, лишь кое-где сохранились остатки дубрав и березовые колки. Здесь много оврагов, прорезанных бурными весенними талыми водами и паводковыми потоками. На левом берегу долины порой видна целая серия песчаных террас. Они обычно покрыты сосновыми борами, нередко с примесью липы и клена. Ока замерзает в конце ноября – начале декабря. Вскрытие ее происходит в первой декаде апреля. Половодье на Оке очень бурное. Уровень воды в многоводные годы может подниматься на 10-13 м. Вода несется со скоростью 3 м/с. В Оке водятся все рыбы, свойственные Волжскому бассейну. Издавна Ока считается лещёвой рекой, и сейчас лещ преобладает в ней на всем протяжении. Обитают в Оке и другие виды рода абрамис – синец, глазач, густера. Прочие карповые представлены плотвой, красноперкой, подустом, жерехом, язем, ельцом, уклейкой, сазаном, пескарем, голавлем, чехонью. Из осетровых в Оке живет только стерлядь. Представителями окуневых в Оке являются судак, окунь, ерш. Водится в Оке и щука. Самыми распространенными, кроме уже названого леща, являются плотва и густера».

И отдельно про славное имя. Название, этимология, бывает особенно устойчивой, когда несколько разных смыслов накладываются на одно звучание, причём, так может статься, что эти разные смыслы просто в своё время разбежались из одного и теперь, блудные дети, возвращаются. Так наверняка произошло и с Окой. Это и АКВА, то есть ставшее (без слышимого «В») весьма распространённым международным именем воды вообще, это и ОКО – глаз, инструмент для смотрения и видения («как в воду смотрел»), это и тюркское уважительное к старшему – АКА, и санскритское место жительства, родина – ОКА. У латышей aka значит "колодец", в архангельском диалекте зафиксировано понятие "околом" в смысле "маленькое озеро", у финноязычных лопарей есть еще одна корневая основа, подходящая на роль лексической крестной матери Оки: йока – "река». Сходным образом звучит слово "река" у ряда сибирских народов, говорящих на тунгусо-манчжурьских языках: у эвенов (ламутов) – оккат, у эвенов – оката. А самые что ни на есть местные мордовские народы считают, что название это произошло от мокшанского – а именно мокшане одними из первых заселили ее берега – слова «оца», что значит «большая». Вот так всё снова и сплелось, вернулось в стародревнее прасмысл-имя – ОКА.

#### Белый свет

Я неоднократно рассказывал о том, при каких обстоятельствах открыл вращающееся магнитное поле. Не хочу повторятся, скажу лишь, что в тот момент у меня перед глазами было заходящее солнце.

Н. Тесла.

Чуть больше десяти лет назад, когда Капитан, тогда ещё не Капитан, а просто Шура Скурихин, уже через два месяца после распределения впервые попал в колхоз, в это самое Малеевское, он со второго этажа «Хилтона», где их разместили, увидел – беда ли, что после грамм трёхсот? – мощный белый столб, как будто поддерживающий вечереющее небо. «Что там за прожектор?» Никого из компании больше не заинтересовав (стол был яств, а какой столб, когда стол?) – да никто почему-то его и не разглядел («глюкует молодой!»), выбежал посмотреть – столб, казалось, был «врыт» совсем рядом, за крайним сараем. За сараем его не оказалось, но он и не пропал, световой сноп чуть расширился, едва поредел и отступил вглубь ивовых зарослей. Казалось бы – свет и свет, мало ли бликов рождают земные воздухи, и не просто белых – цветных, одна радуга в тысячу раз интересней любого белого столба, да ведь не в одной красоте дело, не только она влечёт к себе, но ещё – и гораздо в большей мере! – тайна, угадываемая иногда не в цветном и сияющем, а в простом чёрно-белом, и её, тайны, наличие расцвечивает простое в самые немыслимые, недоступные глазу краски, тогда как по понятной радуге только и скользнёшь взглядом. Так с женщинами: иная красота и хороша лишь для скольжения по ней издалека взглядом, а намертво цепляет только тайна, спрятанная в, казалось бы, простушке, она, тайна, и становится истинной красотой, влекущей и ведущей. Тут – чары. Вот и Шура – была бы тогда в небе радуга, да хоть и северное сияние, заблудившееся, бывает же, в земных широтах, полюбовался бы, да и вернулся допивать, но его зацепило. Именно – зацепило. Заинтригованный, нет, скорее всё-таки зачарованный, Шура полез напрямую, по колено в оставшейся от разлива воде, через лозняковую чащобу, нанесённые половодьем завалы всякого плавучего прибрежного мусора и удивлялся, что с каждым шагом идти ему становилось не тяжелей, а легче, веселее. Через полчаса он вышел на песчаный берег Оки, на косу, перед ним была многокилометровая гладь прямо – упрямо! – натекающей на него широкой, в полкилометра, не меньше, реки, тут же, всей мощью, резко уходящей от смотрящего влево, дальше было только плыть, но – куда? Столб исчез. В первую секунду он решил, что столб – это каким-то образом поднявшийся мираж этого длинного, величественно упиравшегося в него прямого участка Оки, а уже во вторую он не думал ни о чём, ему вдруг стало так хорошо, так счастливо, что ни думать ни о чём, ни делать, не моглось и не хотелось. Так счастливо ему было только однажды в сопливом детстве, он почему-то сразу вспомнил это мгновенье, ни с того, ни с сего: на проезжей улице, где, в паузах между ползущими с асфальтного завода грузовиками, они играли то ли в лапту, то ли в футбол, что-то случилось с окружающим миром, исчезли битый в рытвинах асфальт, пыль, серый штакетник заборов, сараи, бараки, финские двухэтажные дома, пацаны из обоих команд, лучший друг детства Генка Бренделев, Брендель, машины, люди… осталось только бесконечно глубокое голубое – и одновременно разноцветное – небо и стремительно растущая бездна в груди, два, три (час, день, год?) – эти две бездны слились и стало… Дальше слова бессильны. Потому что не только нет слов, обозначающих даже меньшее из букета – цвета и запахи, даже самих таких цветов и запахов нет в человеческой палитре. А кроме цветов и запахов там было… что? Что?..

Позже, когда он пробовал-таки понять, то есть в человеческих понятиях определить это состояние, получалось нечто вроде всеприсутствия, сверхоткрытости, чувства родства со всем-всем во Вселенной, что уж говорить про Землю, где не то что всякая букашка, каждый камень вдруг виделся не меньше, чем близким родственником, связанным с ним… нет не так – не связанным, а находящимся вместе с ним в одном животворящем бульоне, в котором всякая боль, печаль и счастье – общие. Что уж говорить о людях – они все не просто родня, они все – он сам, все – и зачарованные тёмным духом кровники, и равнодушные чужекровцы, и даже тайные недруги и явные враги… (Не потому ли, думал он потом, вспоминая это состояние, мы их никогда не то что не уничтожаем, хотя по трезвому рассуждению нужно бы, а даже и не наказываем за все творимые против нас подлости и гадости. Родня по вечности, чёрт бы их драл…)

Пробыл он на тогда косе часа два. Из сладкого забытья вывел его подплывший на челне к берегу старик.

– Ночь без минуты, ай забылся? – спросил то ли с усмешкой, то ли с сочувствием, – давно на тебя гляжу.

Шура очнулся, но не мгновенно, не сразу – сначала как будто махнул рукой напряжённо ожидающим этого взмаха товарищам – «Здесь!»

– Московский?

– Нет, из Лыткарино, – ещё озирался, вспоминая себя. Отчего-то болели, как перенатруженные, плечи.

– Знатное место.

– Чем?

– Там же камень!

Старик был маленький, сухонький – так себе, глаза только улыбались, именно глаза, как будто не с этого лица, изморщиненного, щетинистого, невнятного, да обратил внимание на коричневую пятерню, держащую весло – чисто клешня, она была на уровне головы и, даже сжавшая древко, казалась больше головы вместе с кепчонкой и торчащими из-под неё пегими клочками волос. «Хиромант заплачет… заблудится и заплачет».

– Ну, у тебя, дед, и ручищи, – неожиданно для себя самого, вместо вопроса про камень (какой камень? Карьеры, что ли? Какое ему тут, на Оке, дело до лыткаринских карьеров?), глупо сказал Шура и отвёл за спину свои, хоть и крепкие, но по сравнению со стариковскими маленькие белые ладошки.

– Дак я ими тружусь, – и улыбнулся теперь всем лицом.

– Прокати на лодке, а?

– Это не лодка – чёлн. – Слово «чёлн» он произнёс, словно тот живой и должен был услышать, как старик его, верного товарища, любит и им гордится. Первое «ч» – от беззубости? – прозвучало шерстисто, мягко, а вторая «ё», не предупреждённая об йотировании, сразу выкатывалась как глубокое «о» – чоолн. – Погоди маленько, прокачу. Давай-ко пока поглядим, – и благоговейно кивнул на закат. Вышел на берег, повернулся лицом к заходящему солнцу. Замер на несколько секунд, потом поднял свои ручищи-клешни сложенными ладонями ко лбу.

В этом месте долгое ровное течение как бы упиралось в косу, за ней река уходила вправо, а перед ними на несколько километров – широкая, уходящая на запад гладь, литая поверхность реки сливалась с закатной дымкой, и аккурат в этот створ угадывало садиться малиновое майское солнце. Всего-то, может быть, четверть часа, но что это были за четверть часа! На эту узкую полоску горизонта солнце заходило как на посадку, сначала едва касаясь горизонта огненным колесом-телом, а к концу её полностью прячась в окской купели-спальне. Ока на эти минуты как по заказу затихла, самая большая рябь была от касания комариного крыла, и рубиновая солнечная дорогая была такой чёткой и яркой, что хотелось на неё ступить и продефилировать на зависть всем видимым и невидимым духам.

И вот сейчас солнце, огромное малиновое солнце, там, в подтуманенной речной дали коснулось реки и, словно живая огненная капля растеклась по водному горизонту.

– Как я делай, – сказал старик просто, но не послушаться Шуре и в голову не пришло.

Раскрыв ладони, старик провёл ими по лицу, словно умывался малиновым светом, опять опустил вниз, и так три раза. Шура повторял и вдруг… вдруг увидел то, чего никогда не видел и не предполагал увидеть: расплывшееся по муаровому речному горизонту, ставшее похожим на букву «омега» солнце вдруг раздвоилось, две новых «омеги» медленно поплыли друг от друга, меняя цвет с малинового на… зелёный? зелёный! и при этом оставаясь и пурпурно красными, а на освободившемся в середине месте возникло третье солнце цвета уставшего свинца, матово-синее, но тоже при этом красное, потом все три разноцветных светила начали двигаться слева направо, по очереди нырять и тут же выныривать в хвосте этой короткой цепочки…

Накупавшись, все три солнца канули в реку. Шура перевёл взгляд на старика – тот продолжал светиться, как будто сумел-таки зачерпнуть своими ручищами не только последнего солнечного света, а самого солнца, выплеснул на себя и теперь сиял живым алым огоньком – голова, руки, и Шуре показалось, что он уже видел его, но раньше, раньше, в других давно перепозабытых жизнях.

Старик глубоко вдохнул и, не выдыхая, ровно улыбаясь, сказал:

– Теперь поплыли.

#### Теперь поплыли

Медленное движение лодки сквозь ночь напоминало проход связной мысли сквозь подсознание.

И.Бродский

Шура перелез через борт, на плоском дне стоять было удобно, чёлн напомнил ему кофейную турку с широким дном и узким горлом, только длинный. Вырублен был из нескольких плах, изящно подогнанных и скреплённых скобами. Первый раз в такой посудине, а как будто знакомо.

Выплыли на реку.

– А погрести дашь?

– Что не дать? Греби, – усмехнулся старик и уступил весло и место на корме.

Байдарочник собрался показать класс и… чёлн закрутился челноком, не успевал перебрасывать весло с одного борта на другой, а всё одно плыли вбок да поперёк. Через пять минут устал бороться, безвольно опустил весло, ожидая комментариев от старика, но тот только улыбался. Почему-то болели плечи, словно он полдня работал лопатой.

– Погрёб? – спросил просто, как побаловавшемуся взрослой вещью несмышлёному дитяте, так просто, что Шура, без какого-либо намёка на обиду, раз и навсегда понял, кто он, спортсмен-водник, физик-ядерщик по отношению к этому речному духу. Тот взял весло, и через два его незаметных гребка чёлн набрал крейсерскую скорость, Шуре даже показалось, что они не плывут, а, не касаясь воды, летят, настолько стремителен и плавен был ход у дубовой турки.

– В Прорву сходим, курики на реку переставить надо, не сегодня-завтра лещ выйдет, – сказал опять спокойно, даже как-то обыденно, словно они давным-давно уже тут плавают вдвоём, и насчёт Прорвы не советовался, не спрашивал, мол, поплывёшь ли со мной, а как бы необязательно вслух озвучивал, куда они поплывут в этот, сотый или даже тысячный раз вдвоём, – ты пока воду посмотри, но только будто на дно, вглубь.

Шура даже не спрашивал, что нужно рассмотреть… Нет, не рыбы выплыли навстречу взгляду – лес! Огромные дубы росли вверх ногами, то есть вниз кроной, Шура перегнулся через борт погладить зелёный ковер травы, но роща исчезла, вместо неё вниз мачтами беззвучно плыл корабль…

– Не свались, – засмеялся по-детски Старик.

Видение исчезло.

По узкой протоке чёлн вплыл (вошёл!) в стоячую воду старицы, чёрная, маслянистая, в голубых блёстках ранних звёзд она по-прежнему не издавала ни звука, стариковское весло, казалось, было с ней одной плоти – ни всплеска, ни булька («Контрабандистом ему хорошо бы, – промелькнуло у Шуры, – по рыбам, по звёздам…»). Меж тем стемнело, больше – от склонившихся с обеих сторон в Прорву старых деревьев, сказочный вечер превратился в сказку-ночь. Воздух не просто посвежел, а, казалось, погустел от черёмухового елея, перемешанного с освобождающимся духом воды, с комариным звоном и гудом майских жуков; на берега, маскируясь под тени кустов, вышли невиданные звери и твари и с удивлением смотрели на него, незваного, но желанного – он так чувствовал! – гостя, вода, тугая и тёплая, была самой тайной, которой не терпится открыться и вывернуться уже живым чешуйчатым чудом. Не доходя метров трёх до фантазийно торчащей коряги подтабанили, старик перевернул весло и верхней поперечинкой, как кошкой, с первого раза зацепил верёвку. Шура привстал помочь, но старик словно этого не заметил. Положил в чёлн привязанный к одному концу верёвки кирпич и стал выбирать другой конец, одновременно подрабатывая веслом, теперь за маленькую верёвочную петельку надетым на вбитый в борт гвоздик. Показалась сетка, высотой не больше метра – крыло, за ним полудуги ловушки, пять или шесть, опять верёвка и второй груз. Работа для двоих в резиновой лодке, отметил для себя Шура. Пусто. Старик чуть хмыкнул, как бы удивился, как будто ему твёрдо пообещали, или он сам для себя оставил в курике рыбью заначку, а – пусто. Так же тихо, без единого лишнего движения поднял второй курик, в нём было два рака, старик хмыкнул ещё досадливей, с насмешливой укоризной глянул на Шуру, словно это он перед этим почистил ловушки, выдрал раков из тенет и бросил в воду (Шура даже всплеснул руками – раки!). В третьем была-таки рыба: карась в ладонь, щучка в локоть и ещё что-то тёмное, то ли большой ротан, то ли линёк.

«Переставим на реку…». Поплыли обратно. Шура вернулся из очарования в себя и теперь с детско-рыбацкой жадностью подумывал: вот бы у него щучку выпросить! Но молчал.

Когда обратно проплывали мимо косы, Старик, как будто забрал Шуру не с пустого песка, а от кинотеатра «Художественный», спросил, кивнув на берег:

– Что тут смотрел, что увидел?

Шура уже и рот открыл – переполняло же увиденное! – но что? Что? Свет и цвет какого-то несбыточного счастья? Или промельк памяти о похожем чувстве в детстве?

– Бренделя увидел, – только и сказал, потому что обо всём другом и сказать-то было невозможно.

– Бренделя? – уважительно переспросил Старик, словно и сам знал его не хуже Шуры, – это хорошо, хорошо.

Друг детства Генка Бренделев, невысокий крепышок и умница, как-то неброско, но был во всём первым. Лучше всех гонял мяч, виртуозно играл на баяне, и, конечно, первым в округе освоил супермодную тогда шестиструнную гитару, причём не три подъездные аккорда, а ещё и щипал по нотам; в хоккей был лучшим не только потому, что занимался фигурным катанием, но и щелчок у него был такой силы, что за экспромтными дворовыми воротами ломались штакетины забора, за городскую команду он играл со старшим возрастом; то, что был лучший грибник и лучший рыбак, так это вроде бы само собой, на драку с соседним двором шёл с ним, Шуркой, без сопливых рассуждений и всегда махался от души… но при этом был отличником, бессменно висел на школьной доске почёта. И было у него ещё настоящее хобби – радиотехника, в его комнате всегда пахло канифолью, а мыльницы потрескивали «подмосковными вечерами». Из-за этого увлечения в девятый класс он не пошёл, а поступил в радиотехнический техникум… и за год преобразился. «Брендель сбрендил…» – качали головами матери его друзей, что уж говорить про родную… От пьяной смерти в канаве его спасла армия (с третьего курса из техникума его отчислили) – три года он плавал по северным морям, а демобилизовавшись, попал в ту же канаву – ни паяльника, ни коньков, ни баяна, только стакан. «Куда что делось?» – гадали все. А на самом деле – куда?

Старику же этого всего не расскажешь, зачем? А тот переспросил:

– Бренделя-мореплавателя?

– Мореплавателя, – вздохнул Шура, – уплыл и никак не вернётся.

Ставили недалеко от косы, на травяной мели. Пока ставили, Шура, где-то на другом краешке очарованности, всё маялся: попросить щучку?.. Не попросить? Попросить?

Не так много он и видел-ловил в своей жизни рыбы, но щука в его сознании была какой-то особенной рыбой-нерыбой, существом не промысла, а сказки, недоступной ему магии. Может от сказки про Емелю? Ведь не карася он зачерпнул ведром, не судака, не стерлядь – щуку, потому что щука – не рыба, щука – знак, знак оттуда, а в воде она обитает только потому, что настоящее иномирье нам недоступно, вот и приходится ей с карасями…

Показалось, что старик услышал его жадность, стало стыдно, хорошо ещё – темновато, не видно красных ушей. Он поднял вверх не разгибающийся до прямого палец, вот-вот станет читать мораль, но молчал; оказалось – слушал, слушал совершенно для Шуры неслышимое.

– Вернёмся-ко, – подплыли к курику, поставленному первым. В нём уже было два леща, по меркам не рыбака Шуры просто огромных, он опять утратил чувство сиюминутности, как будто в это же самое мгновенье был ещё и кем-то другим, имевшим к таким лещам прямое, чуть ли не родственное касательство.

– Тебя как звать-то?

– Сашкой.

– А я, значит, Сергей Иванович. На-т-ко, угости своих московских… – и положил обоих лещей в овощную сетку – в компанию карасю и щучке…


По дороге от берега до «Хилтона» – в темноте! – светло вспоминался весь прошедший вечер.

«Что за дивный старик! Надо будет его завтра разыскать, отблагодарить, угостить спиртиком, пока есть… А рука-то у него!.. И какая ходкая лодочка!..» Не мог освободиться (да и не хотел) от недавнего чувства, что знает этого деда давным-давно, так давно, как не знает себя самого, и это было не то фантомное ощущение уже случавшегося с тобой, которое иногда освещает сумрачные туннели прапамяти, а вполне сознательная уверенность – и в лодке они вместе плавали, и рыбу ловили, и – главное! – не раз уже стояли вот так вместе на берегу и провожали за горизонт купающееся солнце, умывались его светом, как будто сладкое вино пили без остановки и не напивались – сколько раз!

А куда же делся белый столб? И что это был за свет? Откуда? Ведь, по всему судя, он простоял пасховым истуканом никак не меньше двух часов! Да! И Генка Бренделев стоял с ним рядом – вспоминали с ним детство, грибное, ягодное – лесное… и жена молодая – он чувствовал её присутствие по запаху духов… кажется «сигнатюр», они не просто пахли – звучали… или это музыка, плывшая над водой, пахла её духами? Музыка из карманного приёмника «Алмаз», спрятанного тогда у него в нагрудном кармане немодного демисезонного пальто – волшебная, в исполнении ансамбля электромузыкальных инструментов Вячеслава Мещерина… надо же – вспомнил! И ещё запахи, запахи одновременно: самая ранняя весна – оттаявшие пригорки с жёлтыми гвоздиками мать-и-мачехи, хрустящий замёрзшим бельём январь, паутинная одурь грусти бабьего лета… И ещё, ещё! Недавний сон наяву стал вдруг вспоминаться, как проявляется изображение на фотобумаге. Нет, это был не обычный сон, который, наоборот, помнится несколько секунд после пробуждения и быстро, безвозвратно растворяется в белизне утра, этот сон именно проявлялся, причём сначала проявились слои самые близкие, из его нынешней жизни – Брендель, «сигнатюр»… а вот теперь, через час с лишним, стали проступать события из других его жизней – калейдоскопом разное и особенно ярко, связанное с этой рекой, больше – с этим местом на реке. Он плыл по этой реке на большом деревянном… корабле? Скорее – ладье, нет – струге… Было тревожно и – опять одновременно! – радостно. Вокруг, рядом были друзья… больше – братья, воины. А следом плыл ещё один струг, за ним ещё, и ещё, и ещё – сколько видно до речного поворота было выложено в долгий ряд невысокими треугольными парусами, казалось, что плывёт по реке гигантский змей с белым гребнем и тысячью боковых плавников-вёсел.

Странно: когда окликнул старик – всё забылось, а теперь проявлялось. Нет, не сон это был и не мираж – он явно находился на головном струге. Гребли в две смены, спокойно, без надрыва. Если змей растягивался слишком, он велел кормщику открытой назад ладонью давать команду: «Легче!», когда река поворачивала на ветер – «Греби!» Что это было? Когда? Плыл на струге по реке, словно навстречу себе самому, стоящему – через тысячу лет – на вот этой самой косе и ждущему свою речную рать. Но, подплывая, не себя он увидел издалека со струга – белая верея подпирала дерюжные тучи! Усмотрел её, как и было обещано – не подвёл вятичский кощун! – в рано вечереющем, готовом просыпаться первым снегом, осеннем небе – тут сила! Хорошо, не поддался ропоту ратных – раньше встать, уморились… Да и срок был уговорен – за неделю до грудня (а грудень вот уже – по утрам борта у стругов в куржаке), в осенние деды, не раньше не позже, в иные дни белого знака не узреть, а без знака можно было б и мимо прогрести, а там уже мурома да мещёры, есть ли у них древняя сила? Осенние деды – дни особые, граница с навью узится, пращуров видеть можно, воздать им, а по весне и от них воспринять, щедры дедины в свои травные дни, со всего неба силу соберут и одарят. Издалека узрел, как вырос из-за рыжей каймы береговых вётел белый столб – где и усталость? – не больше тысячи гребков, и вот чаемая стоянка в заветном месте. Оно ли? Струг ткнулся в берег. Не дожидаясь доски-сходни, спрыгнул в холодную воду, выбрел на песок и встал, как вкопанный, взором в тучи. Уставшая дружина терпеливо ждала, струги сгрудились, сушили вёсла. Не торопился, нельзя было ошибиться, белый, свитый из воздусей столб-верея – знак верный, но как бы не маета многомесячной гребли – сначала вверх по Днепру и притокам, потом волоки и полтысячи вёрст по Оке – его наморочила… не встречает никто, а ведь, коли вещие, должны были увидеть, что подходит…

И вот тут услышал старика.

– Ночь без минуты, ай забылся?

«Встречают!»

Поднятая и резко опущенная рука: «Здесь! Зимуем!», и сразу же восторженный тысячеголосый гул утомлённого войска покатился по реке: «Зиму-ем!!!»

Плечи не отпускало. Нет, не лопатой он полдня работал – веслом… С этой томящей болью появилось ясное чувство – необходимости воевать за Россию, ибо у неё такая судьба, что за неё всегда надо воевать, она – единственная в мироздании живая драгоценность, если перестать за неё воевать, её – а вслед за ней сразу же и весь мир – съедят или выродки изнутри, или попытаются уничтожить извне расплодившиеся в никак не заканчивающейся галактической тени нелюди. Крепкая нужна рука… вот как у этого деда – такая рука удержит.

До конца той командировки везде ему чудился белый столб: то белый бакен с длинным отражением на речной глади, то береговой маяк, сигнализирующий судам о повороте реки, то взвившийся вверх пылевой смерчик, то зажатая плотным ивняком черёмуха, то утренний туман, всасываемый холодными губами неба с тёплой реки… «Так с этим белым столбом и Белые Столбы недолго!» – думал Шура, но едва ступал на береговой песок, – душа, словно губка, собирала с воды, травы и песка остатки того белого света и этим уже была довольна.

С тех пор Шура во все выезды колхозные в Луховицы останавливался с товарищами исключительно на косе, устраивая на две недели палаточный лагерь.

#### За флягой

Буди благословен ты, бражник… во веки веков. Аминь.

Древнерусская «Повесть о бражнике»

На берегу команда разделилась: большая часть, четверо, (двое мертвецких – бедолага Орликов и Николаич не в счёт) принялись разгружаться и обустраиваться, а двое – Семён и Африка – на «Урале» тут же рванули обратно в Дединово. Правда, перед этим выпили, пока просто так – трезвым водителям надо было «догонять». Виночерпий быстро расставил на капоте точёные стаканчики из нержавейки, вытащил из рюкзака свою знаменитую, на литр двести фляжку, из нержавейки же, набулькал профессионально, на слух (Виночерпий!) – поровну, Аркадий, старший по реке, уже зачерпнул окской водицы, каждый разбавил себе по вкусу, Капитан сказал короткий тост:

– Ну, с прибытием! – и встал лицом к коломенскому створу, как будто ожидая, что чудо-корабль явится за ними тотчас – команда ведь уже здесь, готова, вперёд!

– С приземлением, – двусмысленно поправил его Семён – все коллективные выезды он ассоциировал только с полётами, ибо «Космос»!

– С приводнением, – ещё поправил Аркадий, – жалко, вон лягушку Капитан раздавил, дождь будет, – окончательно приземляя скороспелый капитанский пафос.

– Да теперь хоть град со снегом!

Выпили. Пока просто так, не ритуально, но весна тут же раскрылась ещё шире, хотелось всех любить и петь.

Ока, спокойная и до этого мига, замерла совсем, словно хотела прислушаться-присмотреться к посетившим её берег людям, не упустить ни слова, ни мысли, понять, с чем пожаловали и как их встречать-привечать.

Аркадий, скинув кеды, зашёл в воду и тоже на минуту замер. Вот и встретились, вот и поздоровались…

– Алконост яйца на дно моря отложила, – сказал, повернувшись к команде, – видишь, какая гладь.

– Алконос – она? – удивился Виночерпий.

– Это ты – алконос… Алконост – это птица такая, райская, с человеческим лицом.

– Водоплавающая?

– С чего ты взял?

– Сам сказал – яйца на дно отложила.

– Ты вон тоже фляжку свою в реку отложил, значит – водоплавающий?

– Я остудить, чтоб пилось легче.

– А она на семь дней море успокаивает, чтоб жилось легче Кто услышит, как она поёт, кайфует.

– Кайфует? Правильно назвали птичку.

Слегка разочарованный, но все же почти счастливый Капитан повернулся от реки к команде: быстро только сказка сказывается…

Африка взялся было за гитару, да надо было ехать – за флягой.

Капитан посмотрел на отъезжающих с лёгкой досадой – на какое-то время команда оставалась с ущербом…

На асфальте Африка газанул – воля! Май врывался черёмухами и яблонями прямо в душу, размягчённую и подготовленную к его приёму качественным НИИПовским ректификатом. Жизнь!

У бараков тормознули, зарулили на единственную улочку – с одной стороны жильё, с другой сараи (разница только в палисаде) – проведать Нину Ивановну, вдову главного малеевского рыбака, старого Сергея Ивановича Пономарёва, покинувшего этот прекрасный мир ровно год тому, передать им, теперь, однако, только ей, традиционный презент – батон варёной колбасы, и зайти ещё к наследнику всех дедовых челнов Лёхе – рыбки, рыбки на уху чтобы организовал, с приездом! Обоих не было. У вдовы висел замочек, у Лёхи, через две конуры – настежь. На всякий случай зашли – вдруг спит пьяный? Синхронно вздохнули при виде убожества жилища, даже описывать нечего: грязная тряпка на комковатом в разводах матраце – кровать, голова леща в сковороде, столетняя хлебная корка, гнутая алюминиевая ложка и мухи вперемешку с крошками и грязью – стол. На полу две корзины: одна, посреди, с запутанной сетью, вторая, в углу, с картошкой – мелкой, сморщенной, проросшей. На стене навешенная на гвозди другая, недоплетённая сеть, в каком-нибудь рыбном ресторане сошло бы за украшение, потому что в ресторане она бесполезна. Всё. Душа, распустившаяся от черёмухи и яблонь, съёжилась.

Жуткая нищета оскорбляла.

– Как и предсказывал красный граф, стал наш коммунистический мир скучен и сер… Преисполнясь мною, ты постигнешь тайну дома сего… Вот он, русский быт, бессмысленный и беспощадный, – вздохнул Семён и болезненно поморщился, как будто засаднила давняя незаживающая рана. «Дом – это же … храм! Человек – подобие, и дом, жилище, тоже должно быть подобием его жилища, храма. Это не чистоплюйство, это… это религия. И вот тебе новый русский сельский стиль, в чём он? – не на кровле конек – как знак молчаливый, что путь наш далек, а в неожиданном барачном рецидиве: вместо пирамиды белоснежных подушек – грязная тряпка на комковатом в разводах матраце… как знак молчаливый, что путь наш… во мраке… Тут не до коньков на крыше, не до петухов на ставнях, не до голубков над крыльцом… почему?»

– Да он тут не живёт, – как бы отвечая на неуслышанный вопрос, поспешил объяснить мирную разруху Африка.

– А где же?

– Он на реке живёт, там у него и дом, и храм… а тут – так… Тут у него жильё не настоящее. Тут у всех жильё не настоящее…

– У всех у нас тут жильё не настоящее… – почти согласился Семён, но, словно опомнившись, себе же и возразил, – знаю я эту песню: сегодня уж как-нибудь, а вот придёт время!.. А время всё не приходит и не приходит, и вся жизнь на гнилом матраце… ждут. Ждём. Жильё, брат – зеркало души. А тут… ни тебе красного угла-зари, ни неба-потолка, ни млечной матицы… Бедолага.

– Это мы бедолаги, У Лёхи и заря, и небо с млечным путём живые, а не на потолке нарисованные.

Кое-как за Лёху оправдавшись, поехали.

Около «Хилтона», кирпичного двухэтажного барака, остановились – дань воспоминаниям: сколько в этом домике выпито водки и портвейна!

– Если упомянут Хилтон, то где-то рядом должна быть и Шангри-ла.

– При чём тут Шангри-ла? Шангри-ла же …в Тибете, а Хилтон в Америке. – Африка никак не хотел уступать умнику Семену в эрудиции, – ничего себе рядом.

– Ты думаешь, что если на сарае написано «Хилтон», то это обязательно гостиница, пусть даже барачного типа?

– А, по-твоему, это шоколадная фабрика? Или набитый дензнаками монетный двор?

– Может и не набитый, но один знак тут есть, и как тонко замаскирован! Тут же не Конрад, а Джеймс, вот в чём дело!

– Ух, ты! – всплеснул, явно издеваясь, руками Африка, не слышавший ни про одного ни про другого, – конрад, джеймс…

– Вот тебе и «ух ты»! Джеймс Хилтон, который и сочинил эту Шангри-лу в «Потерянном горизонте», а не Конрад, который с отелями. Ни в каком она, выходит, не в Тибете, а туточки.

– Что – туточки?

– Шангри-ла! Маленькая волшебная страна, где живёт полсотни святых…

– Под видом пьяных рыбаков и мордвы?

– Мордву не тронь!.. полсотни святых, которые проводят время в поисках знаний и в занятиях искусством. Во главе их стоит Старец, который открыл секрет долголетия и умеет предсказывать будущее. По одному из его пророчеств, в будущем этой стране предстояло многое претерпеть. Да… «Хилтон» на бараке – тонко! Это название, это автограф автора. Никто и не подумает, что Джеймс, все будут по-профански думать – Конрад, и только знающие… – Семён многозначительно поднял палец, как бы приглашая товарища в компанию знающих. – Так что, Женя, не верь глазам своим – никакие это не рыбаки-пьяницы, а много претерпевающие – согласно предсказанию – святые.

– Вон один святой идёт.

Вася-мордвин держал курс на косу – чуял знатную халяву. Из дырявого пакета сыпался комбикорм

– Вася, а ты что не на работе?

– Да трактор… поршень! Завтра буду готов, – бесхитростно врал Вася и добродушно при этом улыбался – мордва!

– А хочешь быть готов уже сегодня? – на косе его, конечно, напоят.

– Сегодня не успеть, – не понял африканского каламбура Вася, – завтра.

– Да ладно тебе, завтра… давай сегодня, – Африка уже отвинчивал фляжку. Вася, ничуть не удивившись такому везенью, отхлебнул изрядно, утёрся рукавом и, как зомби, продолжил свой путь на косу.

– Святой!..

Поехали. По дороге вереницей возвращались прикомандированные, и Африка то наддавал, то притормаживал – около девчонок, не знакомые ли?

Флягу уже много лет брали на молокозаводе. Первый раз Африка, которого отрядили с посадки загрузить в Луховицах пустые фляги, сопроводить до молзавода и там разгрузить, одну втихаря по дороге сбросил, потом, правда, в кустах еле нашёл, за оставшуюся неделю успели брагу поставить и выпить, флягу хотели припрятать, но лучшего места, чем на том же молзаводе, не нашли.

– Фляга не нужна?

– Как же не нужна?

– А нам целую зиму без надобности. Весной приедем, на пару неделек заберём.

Весной приехали, угостили тёток-молочниц спиртиком, в обед попели им песен, так им ещё в ту флягу ведро молока налили.

Над брагой обычно колдовал Африка, не допуская к своей магии даже Виночерпия. В бланкет (часть реактора, предназначенная для получения вторичного ядерного топлива) кроме дрожжей и сахара, в зависимости от сезона, он добавлял горох, картошку, изюм, томатную пасту, яблоки, свёклу, вишню и даже халву. А в тот год, когда из презентованного ведра молока выпили только половину, поставили и на молоке, уже прокисшем, не выливать же – бражка вышла замечательная, особенно восхищался Аркадий, цитировал из дважды уже перечитанной «Бхараты»: «Соки сомы, смешанные с кислым молоком, силой вдохновения овладели молитвами», а заодно и животами. Летом, когда жили на косе, флягу ставили на солнышко, на ночь укрывали, если выходило ехать поздней осенью – к батарее. Два дня непрерывного помешивания, день спокойного брожения-отстоя, и молодая брага, сома по Аркадию, природный напиток вольноотпущенных физиков, уже готова к употреблению, что очень бывало кстати – спирт, сколько его не бери, кончается за два дня, деньги – за третий. А тут и бражечка-голубушка. То есть, от бланкета до банкета – три дня. Но и фляга кончалась в несколько дней, ставить по второму разу воли не было, и последние из двухнедельного десанта дни проходили в сухих муках. Правда, в этом, 3-м, юбилейном году антиалкогольной кампании решили жить иначе.

Молзавод гудел, в смысле работал. В смене были незнакомые девчонки. Не узнавали.

– Девоньки, крепким молочком не угостите?

– Самих бы кто угостил… крепким.

На это и был расчёт.

– Так вот же мы!

Мгновенно – нержавеющая фляжка, не такая, как у Виночерпия, поменьше, девчонки захихикали и, переглянувшись, отказались. Выпили сами, раз уж достали. Пришла начальница.

– А, артисты! Дрожжи у вас свои или опять доставать?

– Мы теперь без дрожжей.

– И без фляги?

– Нет, фляга как раз нужна.

– Поделись рецептиком – брагу без дрожжей!

– Полведра молока… – начал было Семён.

– Вера, плесни ребятам во флягу с полведёрка…

Сто пятьдесят взаимно плеснули начальнице в мерный стакан – когда он есть, не жалко.

### Катенька

Катенька – музей – физика прекрасного

И где же явилось такое чудо? В незаметном захолустье России, в то время именно, когда запутались обстоятельства всех и наступили пугающие вас страхи и ужасы России.

Н.В. Гоголь, «Выбранные места…»

#### Катенька

Красота – это страшная и ужасная вещь. Страшная потому что неопределимая, а определить нельзя, потому что бог задал одни загадки.

Ф.М. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Женька знал, что сейчас придётся заехать ещё в одно место – дединовский краеведческий музей. Музей – сказано сильно, комнатка в клубе. И что Семён нашёл в музейщице? Ладненькая, конечно, но не так чтобы и высока, не так чтобы и красива, что-то было, но до этого что-то нужно было ещё доскребтись, а зачем?.. А ведь уже какой год – первым делом к Катеньке, мёдом намазано… Такие девки в ГИГХСе!

Катенька была на месте. Обрадовалась.

– Приехали!..

Семён, как дурачок, умилялся, ручку целовал, а Катенька, словно мать сынка (вот соплячка!) в это время другой рукой трепала его белобрысую шевелюру.

– Всё белеешь? – Волосы у Семёна были настолько светлыми, что лишь капелькой живой желтизны отличались от беспигментных седых, отчего с детства клички у него были в одно русло: «белый» да «седой», до тех пор, пока не попался на проходной с литром спирта в авоське – такую простоту даже знакомый охранник не мог не оценить, воскликнув: «Семён Семёныч!». И это перебило всех «седых» и «белых», прилипло намертво – Семён.

– Приехали… – ещё раз с каким-то непонятным Африке удовлетворением повторила музейная мышь, – когда?

– Да только что, вот за флягой и успели заскочить.

– На косу? На косу-у… – опять как бы не спрашивала, а только убеждалась в уже известном ей.

– Поедем?

– Работаю.

– В праздник?

– Какой из…

– День рождения у меня, – хоть как-то решил встрять Африка, – но только двадцатого февраля.

Катенька вскинула брови, обожгла.

– Правда? И у меня двадцатого февраля.

Женька смешался: то ли она шутит навстречу, то ли на самом деле такое совпадение, посмотрел девушке в глаза, пытаясь отгадать, поискать что-то февральское – соловьёв или черёмуху… нет, не шутит.

– Фазовые ровесники, – и, электрик, пропел, продолжая дурачиться, – майскими короткими ночами… – споткнулся, взгляд девушки как будто заострился, Африка, только что собравшийся что-нибудь брякнуть о её, в сравнении с ним, молодости, вдруг сам почувствовал себя недорослем, и брякнул, чего не собирался, – а у меня тоже дочь Катя, маленькая ещё, котёнок…

– От третьего брака, – вставил Семён.

– Не завидуй, – и опять к Кате, – а ты знаешь, какой 20-го февраля праздник?

Катя посмотрела вопросительно на него, на Семёна, пожала плечиками. – Да никаких… разве что Льва Толстого от церкви в этот день отлучили, так это не праздник, – немного помолчала и прибавила, – 20-го Толстого от церкви, 18-го дворян от службы, 19-го крестьян, правда через сто лет, от крепости. Не задумывалась раньше, а деньки то какие… освободительные!

Семён украдкой транслировал Африке восклицательные знаки, мол, какова, всё знает! А тот отмахнулся.

– Ерунда всё это! 20 февраля – Туристский Новый Год!

– Не слышала.

– Конечно, это же мы учредили.

Уже несколько лет Капитан таскал команду в конце февраля в многодневные лыжные походы по местам боевой славы – партком давал зелёный свет, профком деньги, что ж с пользой не покататься… Пьянствовали каждый день, но особенно 20 февраля, в Женькин день рождения, а поскольку в году это было первое походное дело, то так и приурочили: Туристский Новый Год.

– Ну-ну-ну… – замахал руками Семён, – фазовые, разовые, базовые, джазовые… остановитесь! Праздник – это мы приехали…

– В Дединове праздник через неделю, только никого же не раскачаешь, – вздохнула.

– Не переживай, отметим! – опять влез Женька, – но через неделю – это долго. Сегодня-то никаких нет?

Теперь и Семён посмотрел на Катю, как минутой назад она на него.

«Чего-то они темнят!» – подумал Женька.

– 13 мая это же не 20-е февраля, – сказала Катенька многозначительно, – это день в году осевой, на него много чего нанизано.

– Что? Что?? – начал превращаться Женька в Африку и обратно, – нам же сегодня столько пить, хорошо бы знать, за что.

– За приезд и пейте.

– Это мы само собой, ты мне дату какую-нибудь назови!

– Тебе? – смерила его взглядом, как перечислила: взрослый, здоровый, весёлый, развратный, не очень, может быть, умный, зато добрый… ф-фу, вздохнула… к Женьке-Африке вернулось внутренне ощущение недоросля. «Что она, пигалица, о себе думает?». – Тебе… – «Как будто галстук к моей рубахе подбирает…» – Клятвы сегодня на староверов наложили.

– Что наложили? – потёр шею.

– Раскол сегодня узаконили, – пояснил Семён.

– Сегодня?

– Сегодня, только триста с лишним лет назад, – прикинул, – триста двадцать два.

– Ну? Отметим и раскол.

– Как ты его отметишь?

– Расколем что-нибудь, и… обмоем!

– Дураки. – И грустно засмеялась.

Вот тогда… Бывает – по отдельности в лице всё не слава богу, а сложилось – и красота; а тут наоборот – всё: носик, губки, глазищи, даже лоб, открытый от туго забранных в пепельную косу волос, прямо классический, а вместе… как не дорисованный портрет. Африка, особенно когда в командировках, женщин видел только через экран возможного флирта, и сейчас никак не мог примериться. «Накамуфлировать её, может быть…». Показалось, что она его прочитала, хотел исправиться комплиментом и не мог сообразить, что похвалить – разве что глаза? – но вовремя остановился, сообразив (не хуже классика!), что, когда хвалят глаза, это значит, что остальное никуда не годится.

А вот когда она засмеялась… словно свет в комнатке включили, Женька даже на люстру трёхрожковую посмотрел, не от неё ли? Гм… интересное сочетание частиц… Красота…

Спросил, чтоб только не обнаружить это любование:

– Церкви разве в Дединове староверские?

И ещё раз девушка преобразилась: свет с лица, сразу потускневшего, как в две воронки, стёк через эти огромные глаза куда-то внутрь, но не погас там, а полился теперь оттуда волнами, синхронно с волнующейся же, неровной, как бы требующей собеседника, речью.

– Как посмотреть… Все здешние церкви в первоначальном виде построены до раскола. Так какие они? И Казанская, и Троицкая, это на Ройке, рядом с вашей столовой… А уж, – кивнула на дверь, за дверь, – Воскресенская, вообще пятнадцатого века, за двести с лишним лет до Никона. Какая она, по-вашему?

«Музейщица… экскурсовод…»

– Вот эта, через дорогу – 15 века? – Женька не знал, чему больше удивляться.

– Да, ей больше пятисот лет… правда, перестраивали двести лет назад, – и как бы оправдываясь, – но и до перестройки была каменная, только другая… и перестроенная, она была не такая как сейчас, красавица была, только нужно увидеть, а что не увидеть – довообразить. Представьте, большой каменный храм – для того, того времени, – классицизм, боковые приделы – Петропавловский и Рождества Предтечи, а с нашей стороны, мимо чего ходите – апостола Иакова и преподобного Василия. Пять куполов и все горят…

– Сожгли?

– На солнце горят, балбес!.. – вздохнул Семён.

– Сломали… один только и оставили.

– С-сволочи!..

– А вы, Женя, верующий?

– Я… – на самый главный для своих последних лет вопрос Женька честного ответа не знал, тяжело давалась ему вера, и религия, и православие. Ходит вокруг, щупает, а вступить в реку не может. Где сход к этой реке? – я русский.

– Понятно.

– Он, Катюша, физик, да ещё электрик, он к Богу от другой клеммы запитан.

– Ты за моего Бога не говори, я к нему в отличие от вас правильно запитан, – обиженно буркнул Женька, который раз подтверждая этим семёнову догадку о странной антиатеистической ломке ловеласа и пьяницы, но долго обижаться он, простая душа, не умел, а к семёновой нарочитой иронии давно привык, хотя и не понимал, что он, единственный в этом тайнодействии друг, к нему последнее время цепляется, – и про ваши церкви, кстати, песню даже написали.

– Это и правда – кстати, – и к Семёну, – как твоя поэма?

– И так, и так… что-то написал, но застрял, вот, к тебе за вдохновением.

– А я твою книжечку дала почитать одному хорошему человеку, из Тулы, ничего?

– Это уже твоя книжечка.

– На праздник, может быть, приедет, вернёт… Но он тоже кое-что оставил, я завтра принесу, тебе должно быть интересно, – сказала с рекомендательным нажимом.

– У нас своего читать не перечитать, и никакой мути – слеза! – Африка достал фляжку, но его как будто не замечали.

– А стихи у тебя чудные, только без энциклопедии не поймёшь.

– У нас всё чудное, – подтягивал-таки на себя одеяло Африка, – один Орёл только случайно залетел, чудной.

– Орлы случайно не залетают, это же не оса.

– Не оса – Осёл… ну, в смысле – ос.

– Так осёл или орёл?

– Да разница-то в одну букву.

– В целую букву! Это много. И пьёте вы много.

– Вот, вот… а не хочешь, Катенька, спиртику? Вку-усный!

Семён перебил:

– Я за тобой часов в шесть приеду, обязательно. И Лёха, наверное, уже у нас, на косе. Приплывает?

– Раз в неделю, дразнит отца.

«При чём тут Лёха? Темнят, темня-ят!..». С ходу разгадать секретец отношений не удавалось, и Женька немного нервничал. Тайна сродни вакууму – засасывает. Вот уже вроде и ревность. Что бы, казалось, Женьке до этой музейной мыши? А вот засветилась какая-то недосказанность и повлекла, как моль на свечку: «А я-то, я-то? А мне-то, мне-то!

#### Музей

Да сохранят боги челн твой на миллион лет.

Книга свершений

Познакомился Семён с Катенькой обыкновенно. Испив как-то бормотушки – а было это года за три до антиалкогольной кампании – прямо напротив дединовского продмага, на газоне с другой стороны площади, увидел пересекающую эту площадь девушку, ничего особенного, разве что волосы, да и если бы не в тапочках, то есть почти босиком, стройная, худенькая, конечно, как стебелёк ярника, в самом что ни на есть простеньком платьице, таких через дединовскую площадь, особенно летом, когда село полно от приехавших на лето отдыхать внучек и прикомандированных «колхозниц», сотня за день пройдёт, но у Семёна, что называется, ёкнуло, что-то толкнуло его вслед, и толчок этот был не из штанов, а с ближайшего облачка… кто-то из младших демиургов вязал узелки для адресуемых старшим кипу. Почувствовал его как не свою волю, но волю, которой счастлив подчинить– волю «могуществ превыше сил воздушных». Он как будто узнал её…и это было не внешнее узнавание. Оставив вторую недопитую другу Аркадию и буркнув «сейчас буду!», почти побежал за ней. Девушка спешила. Удивительно, но физико-лирик, взбодрённый плодово-ягодным бардо-поэт никак не мог придумать в этот раз первой фразы, так и просеменил в пяти шагах за тростинкой до клуба, а это от магазина метров двести, вошёл в клуб и дальше, в темноватую, но довольно просторную, если бы не такую захламлённую (первое впечатление) комнату на первом этаже с вывеской «музей». Порог переступил с дурацкой ассоциацией из Михалкова: «я приведу (вместо «поведу») тебя в музей сказала мне сестра» (Потом это первое пришедшее в голову – «сестра» – так и стояло между ними стеной).

– Катенька, ну что же ты опаздываешь, товарищи специально приехали расспросить про наши лодки. – Бальзаковского возраста женщина, видимо, завклубом, покачала головой.

При слове лодки девушка, как показалось, немного ссутулилась, но, когда обернулась к гостям, пожилым уже, мужчине, солидному, если не сказать толстому, в спортивном «адидасе», и невысокой, не без изящества в причёске и макияже, женщине – снова распрямилась. Лицо, которое ему никогда потом не давалось в воспоминаниях, с первого взгляда поразило какой-то нескладываемостью абсолютно правильных черт… может, огромные глаза?..

– Вот, товарищи, это Катенька, я вам про неё говорила, хозяйка этого… – и чуть не выговорила «хлама», – добра. Не смотрите, что она молоденькая… ну-ну, я пошла. После обеда ко мне обязательно загляни… А вы, молодой человек, что здесь?

– Я тоже это… про лодки, – стараясь не слишком сильно выдыхать, соврал Семён, и заметил, как Катенька опять наморщилась от лодок.

– Вот и хорошо, вот и хорошо.

А Катенька ещё и очёчки нацепила. Нет, не понравилась, ну, не то, за чем бежал, но – остался, и как же повезло ему, что что-то удержало его тогда у дверного косяка!

Катенька начала без предисловий, сначала сухо, как будто отвечала нелюбимый, но обязательный урок, видимо, не верила в интерес слушающих, но с каждым следующим предложением в речи появлялось всё больше и больше живого и к концу уже казалось, что она не выучила этот текст, а сама его написала и каждое слово было для нее как любимое дитя.

– С глубокой древности самым распространённым плавсредством в бассейнах Оки, Днепра и Днестра, были, конечно, – сделала значительную паузу и отчётливо выговорила короткое слово, – челны. Значение рек в истории Русского государства трудно переоценить. Пользуясь водными путями, славяне торговали и воевали. До начала бессистемной вырубки лесов в злополучном 18 веке бассейны крупных рек фактически не были изолированы, суда нетрудно было перетаскивать через водоразделы по волокам. Сами же реки, включая даже относительно небольшие притоки, имели очень благоприятный водный режим и были более предпочтительными, чем сухопутные, торговыми путями, поэтому расположенные на них поселения обрастали ремесленными посадами, постепенно превращаясь в города. Это целиком относится и к древнему Волго-Окско-Деснинско-Днепровскому пути, связывавшего Волжскую Булгарию и Северную и Северо-Восточную Русь с Южной Русью и Византией. Частью последнего торгового пути была и Ока с её крупными притоками. – Здесь Катенька опять сделала паузу и ещё раз произнесла самую первую фразу, место которой было именно тут, но из-за челнов переместившуюся в начало. – Так вот, с глубокой древности самым распространённым плавсредством в бассейнах Оки, Днепра и Днестра, были, конечно, челны.

«Характерная девочка… недаром что Катенька» – подумал Семён и остался слушать.

– Создание челнов ведет историю с каменного века, а древнейший из найденных и изученных археологами был челн-однодеревка, выдолбленный из ствола дуба каменным топором и датированный в пределах 6000 лет. Словосочетание «неолитический челн-однодеревка» стало заезженным штампом в лекциях и музейных экскурсиях, но, к сожалению, к эпохе неолита-бронзы можно достаточно уверенно отнести лишь несколько находок. Это в том числе и челны, найденные и поднятые на Оке. Но все же большая часть из найденных челнов должна быть отнесена к периоду от раннего до позднего средневековья. Таковы чёлны, обнаруженные на правом берегу недалеко от села Половское Рязанской области, у деревни Острая Лука, в районе древнего перевоза, у впадения в Оку реки Прони, чёлн с Добрынинова острова, два челна у рязанских сёл Тырново и Терехово, чёлн у Серпухова и в Бунырёво Тульской области, неподалёку от устья Вашаны. Последний хранится в Алексинском музее и довольно точно датируется десятым веком по найденному в челне четырёхгранному «бронебойному» наконечнику стрелы. А вот чёлн, поднятый из Оки у города Таруса, после обследования был повторно затоплен для лучшей сохранности.

Без сомнения, к этой категории средневековых судов относится и наш дединовский чёлн, обнаруженный в старом русле Оки, в Прорве при строительстве через неё асфальтовой дороги в Малеевское. При выемке плывучего грунта экскаваторщик зацепил ковшом это чудо, – тут Катя отошла в угол комнаты, где на нехитрых козлах лежали почерневшие деревянные останки «чуда». – Нам повезло, что экскаваторщик сам оказался рыбаком, находка его заинтересовала и он не ссыпал её в отвал.

Семён подошёл и потрогал древнее дерево рукой оно было гладким и тёплым. Заодно огляделся – музей, как музей, какие бытуют в каждом не загнувшемся ещё захолустье – прялки, самовары, иконки и отдельно полка с плотницкими инструментами: что-то вроде двуручной пилы, долота, воротки, скобели, и странные топорики с поперечными, похожими на слегка загнутые расширяющиеся утиные носы, лезвиями. Вытянул шею, чтоб прочитать одну на оба неправильных топора табличку – «Тесла». Рядом несколько книг – Лажечников, Пильняк, и потрёпанная, по всему видно – старая, может быть даже досоветская какого-то Гилярова-Платонова. Странная библиотечка.

Музейщица продолжала:

– Всего-то половина челна по длине и от этой половины – чуть больше половины по ширине, но нос до первой рубленой перегородки сохранился хорошо.

– А почему вы все-таки решили, что он древний? – с лёгкой усмешкой спросил мужчина.

Катенька напряглась. На лицо добавилось румянца, огромные глаза сузились («Расцарапает сейчас она ему рожу!»), а главное, недружные черты как-то вдруг собрались в прелесть какой портретик!

– Во-первых, – начала она размеренно, – глубина залегания. Этот участок Прорвы – русло очень старое, за короткий срок несколько метров песка намыть без течения было просто невозможно, во-вторых, типологически он идентичен уже известным и датированным окским и сеймскому челнам, а главное, только дединовские мастера уже более пятисот лет, делают челны составные, а долблёный, вот такой – технология более примитивная, то есть более ранняя. Углеродный анализ нам пока не по силам.

– С этим можем помочь, но вы нас убедили и так.

И тут Катенька, уже совершенная красавица, полетела по своей памяти:

– Наш чёлн сделан из дубовой колоды, в которой были вырублены три отсека, разделенные оставленными для прочности переборками. Реконструируемая длина около шести метров, ширина между бортами шестьдесят сантиметров, высота бортов до полуметра, а их толщина четыре-пять сантиметров. Нос заострен, корма, видимо, была закруглена, в верхней части бортов имеются прямоугольные отверстия, вероятно для веревочных уключин, вот одно сохранилось. Челн мог брать на борт трёх-четырёх человек и небольшой груз. Как делали такой чёлн? Срубали огромное дерево, обычно дуб, и изготавливали из него колоду – основу корпуса будущего судна. Далее, в зависимости от избранного типа, колоду использовали целиком, стесывая одну из её поверхностей, либо «разделывали» клиньями вдоль, на две части, каждая из которых становилась самостоятельной заготовкой. В первом случае водоизмещение судна было, как правило, больше, борта выше. Во втором – судно получалось с невысокими бортами, и в большей степени плоскодонным. Отсеки или же вся полость будущего судна выдалбливались, выбирались топорами и теслами.

– Николами? – невпопад, вроде как сострить, вставил Семён, даже не сообразив сразу, что только что их, эти тесла, видел на полке.

Катенька посмотрела на него с досадой.

– Нет, не колами… а вот упоминающаяся методика выжигания в колоде отсеков будущего челна вызывает обоснованные сомнения: с одной стороны, имеющийся археологический материал эту технологию не подтверждает, а с другой стороны использование железного инструмента, безусловно, позволяло работать точнее и эффективнее, нежели огневым способом. В большинстве случаев непосредственно после выдалбливания и спуска на воду следовало оснащение судна – крепление уключин, якоря, а в случае, когда предполагалось ходить под парусом – установка мачты и такелажа. В ряде случаев спуску на воду и оснащению предшествовало разведение бортов. Оно становилось возможным только в том случае, если корпус выдалбливался целиком, не как у нас, без разделения на отсеки монолитными переборками. Для этого корпус изнутри заливали водой и держали в таком состоянии примерно неделю, после чего вдоль корпуса раскладывали огонь. Дерево упревало и временно становилось достаточно гибким. Борта разводили, устанавливая упругие деревянные шпангоуты. Это одновременно решало две проблемы: увеличение водоизмещения судна и повышение надежности конструкции. По этой технологии челны однодревки строили везде ещё до начала века, но только наши, дединовские мастера задолго до этого научились делать составные челны из нескольких деталей, которые вытёсывались отдельно при помощи опять же топора и тесла, – взгляд с паузой на Семёна, – а затем гладью соединялись между собой. Наши челны шире, устойчивее и быстроходней, что позволяет гораздо успешней рыбачить. По мнению дединовцев, именно от ширины челна и его конфигурации, главным образом от выпуклости бортов, зависят его судоходные качества, необходимые для большой воды, а достигалось это разделением челна на две отдельные половинки и вставлением между ними широкой доски. Дединовские челны для рыбалки на значительных окских угодьях достигали десяти метров в длину, делали их не только из дуба, но и из липы, но больше – из ветлы, такие хоть и были существеннее тяжелее липовых, зато и прочнее и лучше держались на течении и противостояли ветру. Для составных челнов годились так же осина, ольха и тополь. Технология простая и одновременно сложная. Начинается с заготовки тюпок для изготовления половинок, обычно заготавливают зимой… – уловив остывшее внимание слушателей, Катенька угасла и сама. – К сожалению, в нашем музее очень мало места, чтобы разместить здесь знаменитый дединовский чёлн, это безусловно, был бы главный наш экспонат, но если вы не поленитесь пройти по берегу реки… точнее, пролезть по заросшему берегу, на открытых местах теперь челны не оставляют, то сможете увидеть не один. Или, если хотите, можем прямо сейчас пройти к дяде Саше Шустову, старейшему нашему мастеру, совсем недалеко, у него сейчас на клетках два челна стоят, в одном он уже швы заделывает, а другой только пропиливает. Хотите?

– Спасибо, деточка, спасибо, – зашоколадила женщина, – ты молодец. А скажи, кроме челнов в Дединово ничего больше не строили? Нам говорили… – и посмотрела с укором на мужа.

– Как же! – спохватилась Катенька. Теперь в е глазах была мольба-оправдание: «это же меня заведующая своими лодками на челны сбила!» – здесь у нас самые разные суда строили! Ещё до смуты, во времена Грозного, а, скорее, и гораздо раньше, целиком из досок строили тридцатиметровые грузовые струги, дощаники, вот, посмотрите рисунок. Они брали тридцать тонн груза, были очень прочными, и тогдашние власти распространили эту технологию на все другие реки России. Дединовцы с тех пор уже ездили обучать корабельному делу и на Дон, и на Двину. Чуть позже в Дединове, опять первыми в России, стали строить средние, двадцатиметровые струги из пильных досок, знаменитые коломенки. Они были гораздо легче дощаников, а плоское дно позволяло проходить окские мели даже в засуху, в мелководье, что было очень важно, ведь через нас шёл главный хлебный путь в Москву. Строились и большие ладьи, больше пятидесяти метров, по двадцать и больше телег с лошадьми везли. С середины восемнадцатого века здесь в год спускали на реку по шестьдесят и больше только сорокаметровых «орловок», вот посмотрите, чем они отличались от коломенок, потом уже только барки и полубарки, но это был шаг назад, хоть барки были велики – шестьдесят метров в длину, но возили только сено, правда, до четырёхсот тонн на борт. А лучшего сена, чем на наших лугах, до сих пор в мире нет.

– Говорил я тебе про дединовских куликов! – опять с усмешкой обратился мужчина к спутнице, – а что ж ты нам, голубушка, про главное, про «Орла» не похвалилась?

– Что ж в нём главного? – неожиданно – даже для Семёна – отрубила девушка, словно бесёнок показал рожки, – мы три века каждый год по сто торговых судов строили, и за то же время всего один военный – не сами, не немцы, не вашим, не нашим, хлеба не возил, во врага не стрелял… Что ж главнее?

– Ха-ха-ха! Слышала? Нет, ты слышала? – захохотал «адидас» хоть и с некоторым разочарованием в голосе, но совсем не зло, толкая при этом свою спутницу в бок, – вот здоровый взгляд на вещи! Сто в год, это десяток тысяч за век, это же… это невообразимо сколько за всё время. Тут жили люди, и они – жили! Правильно, какой, к чёрту, «Орёл»! – и вдруг без всякого перехода толстяк сделался мрачен, Семёну даже показалось, что он собрался заплакать, – какой, к чёрту, «Орёл»! – сокрушённо качая головой ещё раз повторил он, и, согнувшись, как будто разом одряхлев, пошёл вон.

– Деточка, не обижайся, ты молодец, деточка… – прощебетала мадам, – а скажи, какие-нибудь легенды или сказки про этого «Орла» у вас ведь записаны? Тайны?

– У нас сказок нет, у нас только быль, – опять довольно жёстко ответила музейщица.

– Ну как же? А корабль, который возвращается, чтобы… – мадам запнулась, не умея сформулировать, зачем возвращается легендарный корабль… – или всё враки?

– Враки.

«А ведь не хочет рассказывать, знает, а не хочет… есть, значит, какие-то легенды, и тайны есть, – подумал Семен. – Гонористая».

– Ну, да, ну, да… – и дамочка, тоже не простившись, поспешила вслед за мужем.

В музейчике повисла неловкость. Катенька казалась растерянной, Семён задумал атмосферу разрядить и брякнул:

– Девочка, а откуда ты всё это знаешь? – он тоже сначала хотел сказать «деточка», но остановился на среднем между «деточкой» и «девушкой», показалось, что в самый раз.

– Живу я здесь, мальчик, – и опять стала некрасивой, но, странное дело, от этого только больше привлекательной, маняще-таинственной, как молодая учительница для пятиклассника – таким он себя и почувствовал.

А разговору тогда склеиться было не суждено: у девушки сквозь злой прищур с лица не сходила гримаса «легенды им подавай!», то есть знает она их тысячу, да расскажет не всякому, а он как раз сейчас был для неё «всяким».

«Всё из-за этого орла!» – подумал тогда Семён, сам не понимая про кого.

Шесть лет назад…

В комнату неуверенными шагами вошёл паренёк, лет двенадцати. Тапочки, вратарская кепочка. У двери остановился, явно оценивая, кто тут кто.

– Заходи, – к неудовольствию ребят Катенька сделала приглашающий, как старому знакомому, жест рукой, – чего ты хотел?

– Показать… одну вещицу, – настороженно проговорил мальчишка.

– Показывай, что ж, – включился в игру Африка, знающий, как быстро такие игры заканчивать. Не мог теперь не включиться, ибо – Катенька.

– А вы… кто?

– Тебе какая разница, – осадил любопытного пацана Африка.

– Эксперты, – перебил его Семён с интонацией: разве не видно? – Ну, что у тебя?

– Медаль, старая, редкая.

– А ты с ней на Таганку съезди, там бы взяли, – посоветовал Африка, а заодно блеснул перед Катенькой нумизматической эрудицией.

– Куда? – переспросил парень, – какую ещё поганку?

– На Таганку, метро в Москве, там такими железяками торгуют… а деньги, наверное, сейчас нужны?

– Нужны… – Мальчишка стушевался и к Кате, – не в этом дело… медалька наша, дединовская. Мне её… – замялся, – мне бы…

– Узнать, сколько стоит? – спросил Африка.

– Что значит – дединовская? – остановила африканский напор Катя.

– Ну, отношение имеет, – паренёк смотрел на всех уже с растущей враждебностью, – корабль там…

– Покажи.

– А вы правда… понимаете? Семёну в этом вопросе послышалось «А деньги у вас есть?»

– Да ты покажи сначала.

Парень замялся.

– Вот… – вытащил фотографию, черно-белую, качества никакого.

– Дай-ка…

– Нечего, так смотри, – по-взрослому буркнул паренёк.

– Тут не корабль, тут два корабля.

– Значит два.

– А где орёл? – спросил Семён.

– Наверное, который побольше, – предположил Африка.

– Побольше… Орёл где? Это решка, оборотная сторона, а где лицевая, орёл?

– Где надо орёл, – огрызнулся парень.

– Ты чего-то темнишь. Украл, что ли? С этой фотографией тебя не в музей, а сразу в милицию.

При слове «милиция» парень втянул голову в плечи и полуобернулся на выход.

– Ну-ка, дай посмотреть-то! – Африка потянул фотографию на себя, но парнишка не хотел её отпускать.

– Дай, говорю! – дёрнул, фотография разорвалась на две неровные половинки.

Парень, напуганный таким поворотом, попятился, совершенно взрослым взглядом глянул на Катю и выскочил из комнатки.

В руках у Африки остался большой обрывок.

– Зачем ты так, Женя, это же мальчик, пришёл в музей, эх… – Катя выбежала вслед.

– Ну и что тут? – Семён, чтобы загладить неловкость, стал рассматривать.

– Корабли, лодки….

– Написано-то что?

– Да вот читаю… Не-бы-ва-е-мое бы-ва…

– «Небываемое бывает»?

– Похоже.

– Ерунда какая-то. Небываемое на то и небываемое, что его не бывает.

– Бывает, и небываемое бывает, и даже немыслимое. Ты про старикашку по фамилии Черчилль слышал?

– При чём тут Черчилль? Медалей таких не бывает, – гнул своё Африка.

– Если само небываемое бывает, то что ж медали не быть?..

– Чего он так сиганул?

– Понял, какие мы эксперты, – Семён убрал фотографию в карман.

– Нет – милиции боится тот, чья совесть нечиста.

– Теперь и ты будешь бояться, справился с ребёнком.

Африка вздохнул…

Катя вернулась быстро – не догнала.

– Что за пацан?

– Не знаю. Наш, местный, несколько раз видела его… и всё. Ладно, идите…

#### Физика прекрасного

…Женщина такой же знак, как и бесконечность, с помощью этой мнимой величины мы решаем уравнения этой жизни со многими неизвестными.

В. Розанов

Вышли, какое-то время смотрели на одинокий ржавый купол церкви Воскресения.

– Вот, Женя, каких девушек нужно брать в жёны… – Все они, кроме самого младшего Аркадия и самого старшего Виночерпия были разведёнными, как спирт перед большой пьянкой. Причём Африка – дважды.

– Или не брать.

– Или не нужно…

– Или не в жёны.

– Ладно, наливай. За Воскресение, – кивнул Семён на церковь.

– За воскресение… Подначиваешь, про клеммы, про клятвы… а ты на пасху в церкви был, русский?

– А ты – был?

– Я-то был. Про клятвы не знаю – а был. А ты вот всё знаешь – и не был. Знать-то и дурак сумеет, а вот ты уверуй!

– На прихожанок, поди, пялился?

Африка вздохнул: грешен, пялился. Два инстинкта – древний половой и новый религиозный делили его душу по кривой волнистой, волнительной линии. «Бабу бы, господи Иисусе!» – был его лозунг. Словом, не отец Сергий. Сманеврировал:

– А почему это про церковь – кстати? Или ещё какой праздник в этот день?

Семён вздохнул:

– Ты бы хоть почитал чего-нибудь по религиозной теме, для общего понимания.

– Пробовал, ерунда. Я так, напрямую. Так какой праздник в этот день?

– Не в день.

– В год?

– Не в год, в целую тысячу… Давай, христьянин, вон, к колонке, разбавим

Женька подрулил к колонке и сквозь недовольство собой спиной почувствовал умилительную радость Семёна. «Да не любовь же у него к этой мышке? А если любовь – при чём тут Лёха? Запутался я с ними…». Не знал, как начать выпытывать. Прошла мимо молодая женщина с пятилетним мальцом.

– Люблю детей, у каких мамы молодые! – Причмокнул и вздохнул Африка. – «Десять негритят» Говорухина не смотрел ещё? Не про меня ли он снял? Я ведь в аккурат десять лет в Луховицы езжу.

Семён хотел было опять укорить друга: воцерквиться собирается, а про церковь ни шиша не знает, даже тысячелетия крещения в голове у него нет, одни бабы, передумал – может, оно ему и не надо – раскол, крещение? Больше знаешь – меньше веришь, и наоборот.

– Не смотрел.

– А что же ты смотрел?

– Я «Катеньку» (фильм 1987 года киностудии им. М. Горького) смотрел.

Отличное было настроение – лёгкий, хоть и спиртовой, кайф, погода, свобода. Болталось от души.

– Ты, Сень, в каком порядке оцениваешь женщину?

– Если в порядке, то оцениваю, – попробовал тот отговориться, не желая отрываться от своих приятных мыслей.

– В смысле очередности, что в первую очередь цепляет? – Не отступался Африка.

– Ну, ты и богомол! Уж если к богу повернулся, ты бы попробовал побороться с похотью. Победил бы себя.

– Я для себя кто – фашист что ли, что б его… то есть себя побеждать? Ты давай не юли, что цепляет в первую очередь?

– В первую, во вторую… я сразу.

– Ну и не ври, сразу все равно ничего не поймёшь.

– Тоже правда.

– Ну, тогда как?

– Лицо…

– Лицо? – с недоумением перебил Африка.

– … потом фигура… хотя они, как правило, коррелируют.

– А если не коррелируют? Или отрицательно коррелируют?

– Всё равно – сначала лицо.

– А душа, душа? – подталкивал Женька товарища к своей догадке на счёт Катеньки.

– Лицо – это что, по-твоему? Это, брат Евгений, место, где душа выходит наружу. Знаешь, как наставлял Пифагор: юные девицы! Памятуйте, что лицо лишь тогда бывает прекрасным, когда оно изображает изящную душу.

– Это у которого штаны с ширинками в обе стороны? Тоже был, наверное, бабник! Чувствую – много у меня с ним общего.

– Не дотянешь… даже в единственном общем и то не дотянешь – он был чемпион по кулачным боям в тяжелом весе, только не на Володарке, как ты, а чемпион олимпийский. Масштаб!

– Да ладно! У них тогда вся Олимпия была меньше нашей Володарки. Ну, вы тогда мне вместе с Пифагором ответьте, почему же все красавицы – стервы.

– Во-первых, ты в терминологии разберись. Правильные черты лица – это ещё не красота, – и продекламировал, стараясь, видимо, ещё раз вызвать, закрепить в памяти образ музейщицы, – «она не была прекрасна, как статуя или картина; она была прекрасна, как луг, овеваемый ветром…»

– Но ведь – коррелирует?

– Уел, уел! Конечно, коррелирует, но тут столько вторичных эффектов, шумов, что чистый эксперимент практически невозможен, когда б можно было провести чистый, убедился бы, что красивое лицо прямо означает развитую душу. Под идеалом это и понимается.

– Под одеялом это понимается.

– Ну, тут тебе видней. А во-вторых, твой эксперимент некорректен в принципе.

– Почему это?

– У тебя, Мендель, выборка хромает. Наловил бескрылых мух и вывел закон: все мухи бескрылы.

– То есть?

– Да не общался бы ты со стервами.

– Стервы слаще.

– Если идеалы с одеялами путать, конечно.

– Смотри, какая частица плывёт! Звезда… вот бы на меня упала!

– Ты альбедо (величина, характеризующая отражательную способность тела по отношению к падающим на неё частицам) с либидо-то не путай.

– Да ты посмотри, буквоед, какая амплитуда! – электрик Африка в ядерных терминах был не силён

– Ты бы с ней когезию (сцепление частей тела друг с другом устроил!

– Не скажу за когезию, но анод зашевелился.

– Ан уд? Ты ничего не перепутал?

– Уд, уд. У этаких длиннющих, Сеня, м-м-м.

– Апертурка? (диаметр отверстия, определяющего ширину светового пучка в оптической системе) Да, апостильбная (внесистемная единица яркости) звёздочка.

– В постель бы да… не в палатку же.

– Ты, как только женщину видишь, у тебя в мозгу сингулярность наступает.

– Всё вы, умные, умничаете! Что такое сингулярность?

– Это…

– Помолчи, лучше тебя знаю: это такой длинноногий шарм в короткой юбочке, каблуки-шпильки, востренькие, глаза такие голубые, что аж синие, и обязательно в окулярах, очках, то есть. И ты с ней регулярно. Син-гу-лярность.

– А почему в очках?

– Так сингулярность же…

– Вся физика из баб! У тебя, что – каждый термин в юбке?

– Скорее – без.

– Ну, например… аберрация (искажение изображения, создаваемое оптической системой).

– Это стерва ещё та, с ней ухо держи остро.

– Почему ухо?

– Ну, в смысле, глаз да глаз. Крашеная блондинка, даже не крашеная, а выбеленная, под седину, ни слова правды, а когда кончает, всегда цинично матерится, стерва, одним словом.

– Ладно, а что ты скажешь… – Семён выуживал из своего физического багажа словечко позаковыристей, – про… про брахистохрону? (Кривая, соединяющая две точки поля кратчайшим путём).

– О-у! – Африка закатил глаза, – мулатка из индийского публичного дома, по сути набожная, но при этом любит яростную групповуху с двумя приезжими мачо. Обязательно предохраняться, а то какую-нибудь спирохету перенесёт.

– Гладко у тебя выходит.

Друзья рассмеялись.

С разрушенной колокольни с шумом сорвалась стая ворон. Звезда, волнующе качая бёдрами, проплыла обратно.

– Мне иногда кажется, – неуверенно проговорил Африка, – что Бог – это женщина.

Семён посмотрел на него с прискорбием.

– Нет, ты мне всё-таки разъясни, как можно с Богом на устах бабу в кустах? Дождался бы, пока станешь импотентом по старости, потом уж и к Богу. Ведь что-нибудь одно: или Бог или грех.

– Не завидуй. Ничего ты в религии не понимаешь, – осмелел против недавнего своего религиозного наставника Африка, – религия – это же связь по определению, сам говорил. То есть всё в линию.

– А я думаю, – продолжал доставать Африку Семён, – что у тебя не связь, а договор: ты молись на меня, а я тебя, если что, прикрою, греши. Скажи честно, Жень, когда зонда своего в грешную плоть запускаешь, надеешься, что Бог отмажет?

– От греха?

– Ну, хотя бы от триппера…

– Не надеюсь – верю, – спокойно ответил Африка и хрустнул сухариком.

– Поехали, казанова!

И Африка поддал газу.

### На берегу

«Ур-ра-а-а!» – Капитан – Виночерпий – бальзам – Лёха – первое явление Орла.

Кто поселился на Курукшетре, тот никогда не узнает печали.

Ригведа

#### «Ур-ра-а-а!»

Мы потомки очень непростых людей

Э. Лимонов

На косе, когда подъехали Семён с Африкой, аврал был в разгаре. Одновременно в угаре. Вырвавшиеся из подвалов и изрядно по этому поводу выпившие физики, как и все вырвавшиеся и изрядно выпившие, были похожи на потерявших скафандры инопланетян, одуревших и одновременно счастливых от кислородно-азотного избытка, но, даже одуревшие, они делали своё дело. От этого ли общего копошения, оттого ли, что дурацкая беспричинная счастливость невидимо фонила на округу, сам берег стал как будто другим – так преображается надолго брошенный дом с появлением в нём доброго жильца, и дело не только в наведённом порядке и блеске освобождённых от ставней и вымытых окон – дыхание! У неживого дома появляется общее с появившимся человеком дыхание, половые плахи, потолочные матицы и все полторы дюжины венцов как будто вспоминают, что настроены в резонанс, и от одного доброго взгляда изнутри себя на себя, как от касания струн смычком, начинают звучать… дышать! Правда, и на смычке должен быть не чёрный волос, а светлый – белый, серый или соловый… Берег задышал.

Поручик, после критического осмотра автотехники (оказалось, Капитан от самого НИИПа гнал свой «запор» на ручном тормозе – о чём думал?!), стаскивал теперь в кучу, на дрова, разный деревянный мусор, которого было полно в черёмухо-ивовых зарослях, работавших в половодье как фильтр для всего плывущего. Аркадий сидел на надутом уже «Нырке», разбирал сеть, гнившую в мешке с осени, и тихо матерился: тридцатиметровая капроновая тридцатка-трёхстенка мстила за неуважительное к себе отношение, Аркадий ругал не её, себя, задача сейчас была не по силам, тут и трезвому непросто… засунул сеть обратно в мешок, поморщился – воняет. А вот новенький двадцатипятиметровый бредень, купленный в жилинском райпо накануне на общие деньги, дался легко, новьё, одно слово, десять минут – и с шестерёнкой в мотне и привязанными колами по краям крыльев он уже лежал вдоль берега, готовый выцеживать беременную плотву! Отдельно просмотрел удочки – утром в бой!

Виночерпий, чуть в стороне рыл яму для фляги. Он долго выбирал место, отсчитывая шаги, приглядываясь, даже начиная копать, отступался, снова и снова ходил вдоль и поперёк косы, останавливался, как бы прислушиваясь к какому-то внутреннему подсказчику, и, наконец, выбрал, как в таких случаях и бывает, самое неудачное – на виду, на вершинке венчающего косу холмика, лучше бы в низинке, прохладнее, под ивами – опять же для конспирации, но советовать Виночерпию никто не посмел – всё, в чём был градус, Винч мог пристроить и обустроить лучше, значит, был резон, на вершинке… может просто ему тут копать легче?

…Копать было не легче, Винч и сам удивился своему выбору, но и он, как ребята ему, доверял кому-то внутри себя, подтолкнувшему: зарывай здесь.

Около горевшего костра на надувном матрасе – позаботились! – спал Николаич, но и у него, спящего, лицо улыбалось, и это помогало общему делу.

– Вася был? – Африкой рулила не забота, а любопытство: дошёл мордвин после того, как приложился к его фляжке?

– Недолго.

– Понятно. Сам пошёл?

– Да где… Шага ступить не мог, да ещё курица.

– Что – курица?

– Поручик ему к ремню курицу эту привязал, чтоб не напоминала, да низко, по коленям бьёт, в ногах путается… до дороги довели, а там уж…

– На тот берег, смотри, тоже рыбаки приехали, – Аркадий указывал на белую восьмёрку, остановившуюся прямо против них на другом берегу.

– Рыбак рыбака… – съязвил по-доброму Семён, – скажи лучше, куда Орёл делся?

– Улетел, – незлобно, Виночерпий.

– Утопили, – раздражённо, Аркадий.

– Замуровали, – спокойно, Капитан.

То есть, расшифровал Семён, Виночерпий налил ему, полумёртвому, Аркадий таскал его, побитого в кювете и дорассыпавшегося после пятидесяти грамм анестезии к воде смывать кровь и грязь, и вместе с Капитаном отволокли его, полуживого, в маленькую брезентовую двухместную, «хозяйственную», наполовину заваленную вещами, но для сна одного или двух человек вполне пригодную палатку.

– Дышит хоть?

– Когда глотал, дышал, а сейчас кто его знает.

«Физики, мать вашу, – незлобно выругался Семён, – сделали из Орла кота и рады. То есть одно из трёх: или кот жив, или кот мёртв, или жив и мёртв одновременно. Интересно, Шрёдингер пил горькую? Не факт. Факт, что у него был кот. Чёрный. Нет, серый».

Откинул полог. Орёл лежал на спине, из-за ворота куртки торчал чуть крючковатый, орлиный нос. Прислушался, но, как назло, прямо над палаткой залился песней дневной соловей, и тут же Поручик врубил «Наутилус»: «Связанные одной цепью…», и торжественно начал призывать Виночерпий:

– К барьеру!!!

«Что тут услышишь? Значит – жив, или мёртв, или жив и мёртв одновременно, столько вариантов, счастливый человек Орёл… кот».

Начиналась запланированная – теперь уже ритуальная – пьянка. Правильная пьянка. Санкционированная. Вроде как коллективный молебен, служба. Очень это религиозное дело – правильная пьянка. Просто выпить – это как перекреститься по привычке руки, а правильная пьянка – это истинно общий молебен со всеми вытекающими чудесными последствиями.

«Барьером» был накрытый куском обгорелой фанеры овощной ящик.

Начинали со спирта, самогон, как более ценный продукт, предполагалось пить после, когда иссякнет спиртовой ключик. Спирт уже был разбавлен и разлит – это на второй тост – по точёным нержавеющим стаканчикам. Тут же стояли кружки, две обычные, обливные, с водой и одна алюминиевая мятая, до краёв наполненная чистым спиртом – на тост первый.

– Ну, давай, Капитан!

– Стойте! – закричал Аркадий, – стойте! Ну-ка, Гена, вот сюда. – Выплеснул воду из одной кружки.

– Да не жалей, Алконос, – подхватил лиофильский порыв Поручик, – добавь, добавь!

– Да я…Алконос Алконосту… – и набулькал ещё.

– Вот… – довольный, почти счастливый Аркадий зашёл по колено в реку. – Ну, прими, родная, – и плеснул спирт по толике в три стороны.

Никто его не торопил, вопросов не задавал и сомнений в нужности такой траты не высказывал. Если лет семь или даже пять назад над Аркадием посмеивались, то теперь его причуды воспринимали как должное, то есть, как свои собственные, а, значит, уже почти обязательные. «Я в Преполовение родился, я знаю! Бабушка мне наказывала в Преполовение на воду молиться, а то ни рыбы, ни здоровья, ни счастья…». Никому незнакомая аркадьевская бабушка давно была в командном авторитете.

Почтительно подождали пока река выдохнет, и хором:

– Ур-р-ра! – ну, дети…

Мятую алюминиевую пустили по кругу – первый Капитан, последний Виночерпий. Ритуал. «Не потому кружка, что круглая, – учил в своё время Виночерпий, – она может быть и квадратная, и треугольная, и мятая-перемятая, а потому, что пьют из неё все по кругу». Правда, в настоящей кружке литр с четвертью, как и в петровском штофе – мере всех спиртных напитков, и была у Виночерпия мысль спаять такую из нержавейки, но что из неё пить? Нынешние меды слишком крепки – на семерых (ну, без Николаича – на шестерых) триста грамм чистого хватало больше чем. Кружку делать не стал, а вот фляжку ровно на этот самый литр с четвертью, штоф, изготовил и давно уже без неё не обходился.

Молча передёргивали кадыками в ожидании очереди, отглатывали огонь торжественно, с пониманием важности момента, и, затаив на секунды дыхание, по кругу же и запивали речной водицей.

После круга перерыв всего на два вздоха, и уже Капитан, взял свой стакашок, сделал паузу шириной и смыслом в половину нобелевской речи, и ушасто её завершил:

– Мы ехали, ехали, и приехали! – на лице его была детская радость, он поднял руки, словно пытаясь обнять если не весь мир, то хотя бы этот кусок берега, спирт чуть пролился на песок.

– Ур-р-ра!

– Между первой и второй…

– Мы плыли, плыли, и приплыли!

– Ур-р-ра!

– Между третьей и второй…

– Мы летели, летели, и прилетели!

– Ур-р-ра!

Потом разделись догола и на «три-четыре» бросились в холодную ещё окскую воду.

– Ур-р-ра!

Что за дивный клич передали нам предки! Это ведь не какие-то там недокрикнутые «банзаи» и «виваты», сочинённые по случаю и чуть ли не памятными поколениями, обращённые к смертным властителям, это не придуманный ни военачальником, ни даже героем крик, взбадривающий толпу трусов, это прорвавшееся сквозь тысячелетия по кровяным рекам жизнетворящее имя великого бога, который, заслышав его доносящимся с земли, делал своих любимых детей равными себе самому и этим давал им силу побеждать… только надо набраться восторженной мощи докричаться. Ур-р-ра-а! Стальной канат духа, древнего русского духа, соединяющий воли идущих в бой в эту минуту с волями всех ныне живущих русских людей, с волей великих предков, с волей русских богов в единую никем и никогда не побеждённую силу. Ура! – одно из имён русского духа. Как жалки потуги горе этимологов, пытающихся привязать этот святой утробный зов к своим невнятным «вур», «ургэ», «уракх», «вирай», «уран», обременённым лишними звуками и глухими окончаниями, закрывающими выход духа к занебесному хранилищу силы – наше «Ур-ра!» вырывалось в небо уже тогда, когда под небом не было самих этих народов, а уж если и искать в этих возгласах родство, то исходить надо бы из общего им корня «ура», подстроенного каждым преемником под своё кургузое горло. Ведь и англосаксы, и немцы, не обладая прямой связью с божьим ухом, но угадывая её в наводящем ужас русском крике, вводили в свои уставы это «hurra!» всего лишь как императив, хотя их предки накачивали себя перед битвой более длинным, но хотя бы имевшим связь со смыслом «baritus!». «С каким смыслом?», – спросите вы. С тем самым, начальным. «Вaritus!», (предтеча голосового тембра баритона) означает «рёв и гул», но только русское ухо услышит родившее и «рёв», и «гул» исходное слово: б-оритесь. Как, собственно и сама «борьба» – борьба, большая орьба, большой ор, да-да, кто кого перекричит, переорёт, коты и некоторые политики знают, как выиграть спор – ором. Кто-то ведь и поморщится: какое не интеллигентное слово – ор, как это некультурно – орать, не обращая при этом внимания, что сама «культура» не что иное, как культ нашего «Ура!», если хотите – ора! Мы утратили, как и многое из присущего нам некогда божественного, культуру истинную – культ ора, исказив, а впоследствии и опошлив, отдав на откуп балаганщикам священные силу и смысл голосового воздействия на окружающий нас мир. Слава богу, есть язык, который в отличие от нас, беспамятных, всё помнит. Помнит, как мы, тогда ещё полубоги, голосом – ором! – совместным, дружным, хорошим ором, то есть х-ором! – добывали себе от земли пропитание – орали землю, а заменившим ор орудиям пахоты оставили, когда божественно орать разучились, лишь имя, недвусмысленно указывающее на изначальный способ добывания хлеба насущного – орало., (много времени спустя получившие бледные с позднеприкладным смыслом синонимы сохи – сухой коряги – и плуга для рыхлящего землю движению по лугу). И жилье для своих богов мы со-ору-жали совместным, вставши в круг, ором – хором. И уж, конечно, на всякую битву, непобедимые никем и никогда, мы шли со своим реликтовым, до сих пор, несмотря на все мыслимые и немыслимые утраты и падения, связующим нас с нашим истинным создателем и научителем, ором: «Ур-р-а-а!». Не было тогда «катюш» и «калашей», был только слышимый богом русский ор, потому-то калаши» – это наше оружие, а «катюши» – орудия, потому-то и война – вой-на, а настоящий воин – тот, кто мог возвести свой личный ор к такому вою, что «рёв и гул» древних (и не очень) германцев казался в сравнении с ним мышиным писком, а минимальный х-ор, при котором достигался резонансный эффект взведённых к вою оров – взвод, десять-двенадцать воинов, а несколько взводов это один большой Орган-оргАн для гиперрезонансного крика взведённых для битвы (бить тоже вышло из баить: зачем жалкий кулак, когда есть голос) дюжин – этакий огромный рот, рота, а все вместе – ор-да, армия… и на врага она – б-ура-ном, бур-ей, ураганом!!!

Ур-р-а-а!

Ур-р-а-а!

Ур-р-а-а!

…Интересно, кричат ли «вирай!» пьяные литовцы, когда бросаются от восторга быть литовцами в холодную воду?

И ещё приняли для сугрева и засертачили, обнявшись, вокруг ящика-стола, горланя так, чтобы услышали за облаками птицы и в омутах рыбы, на шесть (Николаич ещё не встал, но на удивленье стремительно приходил в себя – коса работала!) голосов вместе с Бутусовым: «Скованные одной цепью!..» Воля! Долой все подвалы и населяющих их реакторы и ускорители, долой все квартиры и населяющих их родственников и не родственников, долой города и всех населяющих их, да здравствует… да хоть и капуста!

С какого из семи небес, и почему – вместо кары за проклятое пьянство, хлынула на берег благодать? Знать, очень с высокого, такого высокого, что даже Господь не разглядел с этой высотищи, что не алтарь внутри хоровода, а обгоревшая и полусгнившая фанерка на ящике, на ней не тело христово, а закуски, и в кружках не кровь Его, а круто разбавленный яд из смеси трёх первоэлементов – С, О, Н… И по ошибке санкционировал это шальное братание, соединение душ и чуть ли не установление кровного родства и общей судьбы, и спутал Виночерпия с жрецом, дурацкие тосты с заговорами на удачу и счастье, а односложный припев из непонятной песни с истовой общей молитвой…

Или – как раз разглядел?.. Подслушал пьяный уже трёп, и он ему понравился?

– Будущее человечества – в коллективном сознании, и тут-то мы, какие бы у них аппараты не строили, впереди планеты всей. Резонанс – великая сила. Просто резонанс, заметьте. А если резонанс живых систем! Это же такой термояд…

– Именно – термо яд, жаркая коллективная пьянка.

– Да это же ведь счастье наше, что коллективная. Что у нас считается крайней стадией алкоголизма? Когда человек начинает пить в одиночку. Вот ты будешь пить в одиночку?

– Зачем?

– Вот! Мы и пьём за компанию, а буржуй какой-нибудь ради личного кайфа! У них, у буржуев, нету ещё в сравнении с нами какой-то детальки в голове.

– Ещё или уже?

– Какая разница?

– Огромная. Понять, куда мир движется. Если ещё нет – вперёд, а если уже нет – в пропасть.

Воля – не горизонт, до которого никогда не дойдёшь. Воля, если ей пользуешься – она есть, если не пользуешься – её нет. Надо просто выпрыгнуть из распятого и одновременно спелёнутого границами и дурацкими законами тела – места и под небом, и в небе много – или хотя бы вышвырнуть в образовавшийся проран чемодан с ненужными вещами и думами, стать, наконец, русским, то есть – вольным.

Время – кончилось! Истинно как дети, они крутили и крутили свой хоровод, балдея не столько от воспламенившего кровь алкоголя, сколько от не менее пьянящего чувства единения, единства, слитности через руки на плечах друг у друга в одно существо, с одной радостью, с одним сердцем, с одним духом. Дети! Мёртвой луковой шелухой облетела с этого крутящегося клубка фальшивая взрослость со всеми реально-нереальными заботами и проблемами, в одну исчезающую зенитную точку сжались не отпускающие в обычной жизни переживания о жёнах-детях, деньгах, начальниках и болезнях – ничего не было на свете, кроме высокого восторга, обретённого кручением этого мускулистого циферблата в обратную, к невинному чистому детству, сторону, и была так естественна, неоспорима открывшаяся в эти минуты истина, что именно «скованность одной цепью» (не говоря уже о «связанности одной целью»!) и есть самая настоящая, цельная и ценная свобода на свете – воля!

Громом с ясной выси ответило на эту радость небо – должно быть зенитная точка преодолела все мыслимые барьеры и с грохотом исчезла в небесных нетях, дрогнула и земля, отозвавшись на столь любезный ей резонанс голосов, сердец и душ – маленькое, но неостановимое цунами покатилось от косы в обе стороны по Оке – направо к Орлу, налево к Горькому, неся весть о проснувшемся духе реки, и сноп серебристого, белее белого, света – чисто пучок протонов сквозь кольцевой электромагнит в ускорителе – через землю, через примятую траву, через разгорячённые тела, через очищенные души, словно освобождённый фонтан, ударил в вышину…

#### Капитан

«Будь капитаном, просим! Просим!»

Н. Гумилёв «Путешествие в Китай»

Потом – в безвременье уже, под остановленным на небе понимающим майским солнцем – ещё искупались, а поскольку спирт через поры утекал без меры в матушку-Оку, по чуть-чуть добавили и, настоящие инопланетяне, с разноцветной радостью в раскупорившейся груди, снова занялись делами.

Капитанская душа ликовала – и оттого, что всё складывалось стратегически правильно: команда в сборе, в форме, в полной готовности к подвигу, время совершения которого наступит хоть и не по его желанию и велению, но скоро, и оттого, что в сию минуту команда функционировала как единый агрегат – даже подсказывать никому ничего не надо было, всё делалось как бы само собой. Как бы… а ведь без малого десять лет он производил такое умное и великодушное дело, и производил его так, чтобы отклонить от себя и подозренье в его собственном участии и разложить весь подвиг на других таким образом, что эти другие стали хвастаться сделанным им делом, как бы собственным своим, в полной уверенности, что они его сделали. Так умно обдумал уже вперед, как убежать от известности, тогда как само дело уже необходимо должно бы кричать о себе и обнаружить его! Успел в этом и остался в неизвестности!

Цитаты этой из писем Гоголя он, конечно, не знал, без всякого Гоголя это был его стройотрядовский комиссарский принцип. Как он пригодился в превращении таких разных физиков-пьяниц в команду «Орла»! Успел в этом и остался в неизвестности! Разве вспомнит Николаич, как подвигал его Капитан к идее физики истории? Или Поручик, как прорубал в его техногенной голове окно в техническую эзотерику, как аккуратно хвалил семёновы вирши, слушал пьяные пересказы одной и той же «лесной» книги в исполнении Аркадия, как подарил Виночерпию «Москву-Петушки» с закладкой в виде плоского спиртометра и прикидывался пьяным от его первых, не всегда удачных опытах с водой? А целая эпопея с володарским хулиганом Африкой – вовлечение его в бардовскую круговерть, слёты, сочинительство песен и, главное, рождение в балбесе убеждения, что он, единственный электрик, а не ядерщик – столп команды, не тупо держащий, а громоотводящий и этим уже держащий: любой возникающий в команде негатив через него заземлялся, не оставляя следа на самом заземлителе-Африке.

Он чувствовал команду, как части своего тела. Особенно здесь, на косе, все становились ему настолько внятны, будто и вправду в какой-то душевной мере они все были им самим, именно в душевной – часто останавливал картинку берега, а вместо парней из плоти и крови на ней фиксировались цветные переплетенья их мыслей, чувств, настроений, и ему не нужно было их ни о чём спрашивать – слышал и так, и ни о чём просить – они тоже слышали его. Вот что, похоже, и звалось русским словом «единодушье». Единодушье разных душ.

А эти партийные трусы слово опошлили…

Странное дело, но все стихотворения Семёна казались ему написанными им самим, то есть, если бы он умел так гладко возводить из слов мысли, сооружать из слов чувства, то вышли бы точно такие, как у Семёна, словесные постройки – стихи. Потому, наверное, и запоминались, не то, что Пушкин… Все умности Николаича он знал раньше, чем тот их изрекал, но – опять странное дело! – сам, без него бы не изрёк. А вот проникновение в магию Виночерпия – мешало: чувствовал, когда тот вместо самогона наливал воду и, конечно, никакого кайфа, в отличие от остальных, не получал. Отлично понимал, как Поручик взглядом заводит свою «копейку», мысленно проделывал операцию в точности, как сам в своё время и подсказывал Поручику, но в своём взгляде силы не было, даже ложку взглядом согнуть не получалось, а через Поручика – пожалуйста. И «Махабхарату» как будто сам читал, и гудела башка в том месте, где у Африки был шрам от гитары, когда думал о Боге…

Команда. Он так и представлял её сияющей когортой единомышленников, с которыми вместе возможно то, что не под силу было ему одному, и давным-давно бы уже вырулили в небо… но вот столько лет любое коллективное движение по прихоти невидимого демона сворачивало на пьянку или какое-то глупое ребячество – глупое и в глазах окружающих, и часто – по сути. Не глупым ли казался со стороны прошлогодний рудиментный автопробег якобы с агитбригадой (комиссарское стройотрядовское дежавю, но он просто не видел другого способа попасть с командой на заветную косу в середине мая – подсказки шли отовсюду, время подходит, пора!). Не глупы ли для тридцати-то пяти лет все эти газетки, стишки, походы? Конечно, сокрушался… а знал бы мысль Достоевского о том, что глупый-то и сделает. Умные только скитаются, а чтобы быть деятелем, надо непременно хоть с одной какой-нибудь стороны быть дураком, не сокрушался бы так, т.е сокрушался бы, но не так, не об этом.

Да ведь не в пьянке только дело, она всего лишь одно из следствий великого поворота оглоблей, который этот Невидимый Демон неустанно совершал на шестой части планеты. Незаметно, по йоточке, так, что мало кто чувствовал разворот, а кто и чувствовал, мог только негодовать на собственное бессилие.

Сам Капитан болезненный хруст этого разворота отчетливо услышал в 76-ом – летом он комиссарил в Абакане (ССО ТЭФ МЭИ «Абакан-76», строили объекты Абаканского вагоностроительного завода), и довелось ему однажды попасть на выездное заседание областного штаба, посвящённое Дню Строителя. Привыкший к двенадцатичасовому бою с носилками и лопатами, чтущий сухой закон и субординацию, он вдруг увидел, что пока они с энтузиазмом тянут виброрейку с перспективой получить в конце лета несколько сотен рублей и значок «Ударник ССО», над самим этим ВССО образовалось облако совсем других людей, и оно всё пухло, пухло. Не просто нарушение сухого закона, а гульба, явное неродство с возглавляемым этой стройотрядовской «элиткой» делом. На облаке жили другой жизнью, готовились к другой жизни, уже притыривали ключи от этой другой жизни. «Черти!» – узнал их Капитан, стало ему тошно и пусто, как тошно и пусто будет потом ещё не раз от бессилия перед очевидной нечистью. Кубло-облако из комсомольских вождишек разглядел тогда впервые так близко, и, наивный, какое-то время ещё надеялся, что правильный ветер оттащит его с нашего неба, да не тут-то было. Гульба штабных настолько его обескуражила, что он, не удержавшись, набил-таки рожу начальнику большого штаба, ещё утром заливавшему у них на линейке про счастье быть строителем светлого будущего, а вечером обеспечил на праздничное заседание ящик водки и девок. Набил, и что? Чуть не выперли из комсомола (был бы битый трезв – выперли бы!), а битый штабной в следующем году работал уже в краевом штабе, ещё выше и дальше от носилок и виброрейки. Тогда он и почуял кожей грядущую беду, понял с азбучной ясностью: когда эти хлюсты соберут из себе подобных критическую массу – рванёт.

Небо над ним смеялось, над его бессилием, его и тысяч, миллионов ему подобных. Души прекрасные порывы всё обильнее заливались вином, гасились тошнотворной уравниловкой, как будто сами по себе рвались однодетные семьи.

Но потом был белый свет, Африка рассмотрел за иконами настоящего Христа, Аркадий сплавал по криницам к истокам слов, Николаич начал общаться с корифеями-физиками двадцать первого века, Поручик – тормозить взглядом облака, и Семён написал, как будто для него, точнее – за него, стихотворение:

Я видел наперёд

Беду в проёме лет:

Ломался красный лёд,

Метался белый свет,

Нули своих нулят

Попрятали в гуртах,

Все горы – по щелям,

Все споры – внутрь рта,

Все первые – в конец,

Все адаманты – в сор,

В канон – гордун и злец,

В закон – бандит и вор.

И заменили нимб

Скрещеньем костяным,

Небесное – земным,

Земное – земляным.

И в молодую грудь

Прокрался старый страх,

И тошно на ветру,

И жутко на кострах.

Остановить тот вал

Я Бога не просил:

Он ничего не знал –

Он это всё творил.

И в час, когда народ

Тонул в разливе бед,

Я видел наперёд

В разливе бед просвет…

Вот это уверенное «я видел наперёд в разливе бед просвет» насторожило кого-то из свиты Невидимого Демона, хохот небесный притих… Совершенно неожиданно, никакими причинами не объяснимо ему предложили референтство в министерстве, из тураевского подземелья да на Большую Ордынку! Сыщется ли дурак отказаться? Сыскался. Капитан никому ничего не объяснял, потому что причины были ирреальны – он почувствовал опасное внимание и окончательно утвердился: то, чему непонятные силы хотели помешать, многажды важнее любого министерского местечка. Игра началась. Лёд тронулся!

Вдвоём с Поручиком они привычно быстро поставили палатки, забросали в них вещи и пошли выдирать из ивняка застрявшую в нём катушку из-под кабеля: «Смотрите, какой ондулятор приплыл (устройство, в котором создаются поля), лучшего стола не придумаешь!» Семён с Аркадием взялись собирать байдарку – голубой немецкий RZ, подаренный Капитану после бурятских оверкилей Шурой Глубоковым, окончательно ушедшим из рафтинга в альпинизм, RZ, перевидавший с командой половину всех рек европейской России, Африка сделал несколько ходок к водокачке и приволок пару десятков пустых ящиков (не хватило на них осенью огурцов) – хлипкие на дрова, крепкие на сиденья, и теперь, с камертоном в толстых губах, сел настраивать гитару.

Но самой интересной работой поглотился Виночерпий.

#### Виночерпий

«НАДOБE ЗАКРЫТЬ ВЪ ЧЕЛО ВЪСАДИВЪ», («Необходимо закрыть, наполнив»)

Надпись чертами и резами на Алекановском горшке, левый берег Оки, с. Алеканово, Рязанская обл, тысяча лет назад

Оно мне напомнило нашу родную самогонку, источник активного долголетия наших предков.

Н. Тесла

Виночерпий, Винч в командном обиходе, был в этом коллективе как бы непарным. Конечно, конечно, все семеро были одним целым, но и всякое целое держится разными внутренними связями, какие крепче, какие дольше. Семён был особенно дружен с Аркадием – самые молодые (Аркадий моложе), дружили ещё со школы, Поручик с Африкой – потому ли, что оба были бабники, или потому, что старый Анисимыч, женькин отец, работал на реакторе под началом Поручика и многому его учил, т.е. был у них один старший на двоих, а Капитан уже десять с лишним лет вместе с Николаичем рулили на другом реакторе, и тоже прикипели друг к другу. Да и по возрасту Винч был немного всех старше – всего на два-три года, но, хоть на четвёртом десятке эта разница уже окончательно должна бы нивелироваться, все почитали его чуть ли не за старца, как будто чуя в нём какое-то древнее знание, присущее, конечно, и им самим, но в нём, в Виночерпии, в отличие от них, законсервировавших это знание до окаменелости, оно было ещё живо, а после окской практики, особенно общения с дедом – ещё как живо!

Винч знал о вине и водке всё, во всяком случае, так считала команда: в своих компаниях человек, знающий о чём чуть больше остальных, всегда признаётся за корифея в этой области, потому что слава, даже чрезмерно раздутая, частично достаётся и самим раздувателям, и именно поэтому в любой деревеньке живёт или когда-то уж точно жил самый сильный (умный, храбрый и т.д.) человек на свете, а самые великие воины и правители всегда были родом из невидимых невооружённым глазом на карте стран. Поэтому и наш Виночерпий знал о вине и водке всё, даже название её на разных языках.

– У французов eau-de-vie non rectifiee, у немцев hausbranntwein. По-английски просто – home-distilled vodka, а по-итальянски – vodka prodotta in casa, но мне больше нравится по-испански: aquardiente casero.

– Да ты поэт! – восхищались друзья.

Виночерпию это льстило, хотя к поэзии он относился прохладно, и из всех поэтов уважал одного только Юлиана Тувима, и то не потому, что в детстве читали ему в переводах Михалкова-Маршака «Дорогие мои дети! Я пишу вам письмецо… Что случилось? Что случилось? С печки азбука свалилась!» (тогда, кстати, Гена был уверен, что этот парень из Тувы, и у него псевдоним такой национальный), а потому лишь, что это он оказался автором «Польского (тут он догнал, что Юлик – поляк) словаря пьяницы», жалко только, что нельзя было прочитать, Маршак-Михалков перевести его не снизошли, всё по стишкам, а зря… Но уже сам факт существования такого словаря!.. Братья славяне держали марку. Виночерпий, не особенно утруждаясь, пошарил по справочникам, чтобы найти что-нибудь похожее на русском, но тщетно, в СССР, оказывается, не было не только секса, но и пьянства (как культуры, а не порока). Правда, наткнулся на упоминание о некоем Тиханове, который ещё в прошлом веке, то есть в царское время, издал странную книжонку, «Криптоглоссарий, представление глагола «выпить», очень было интересно Виночерпию как представляли этот глагол при проклятом царском режиме, но, конечно, текста нигде не нашёл и скоро успокоился – не в представлениях же дело, и не в словарях, он и без словаря знал их фирменному НИИПовскому напитку, спирту, десятки имён, всякие там гамурки, шилы, спиридоны-гужоны, зинзиберы да озверины, шмурдяки и ганджибасы, сучки да медведи, жумгари да чемергесы, просто в какое-то время понял, что собака, на которую он пытался накинуть ошейник своего понимания, зарыта совсем не в названиях, они только распыляют суть, недаром же прагматичный великоумный НИИП отринул весь этот словесный фестиваль и называл свой ректификат хоть и некорректно, но просто – вино. Это чтобы всем и всегда было понятно, что эта волшебная жидкость вовсе не для протирки высокоточного оборудования и вакуумных систем… Такой вот Юлиан Тувим…

– У хохлов проще – горилка.

Понимая, что от этого образа жизни просто так не уйти, Виночерпий взял на себя труд сделать этот образ хоть сколько-нибудь соответствующим живущему ещё в них Образу. И хоть внешне могло показаться, что Винч и есть главный поильщик этого заблудшего стада, именно он больше других и задавался, и мучился вопросом: ну отчего же мы все так пьём? Да, коллективное пьянство это, как ни крути, падение, но Винч и это падение силился превратить если уж и не в полёт, то хотя бы в падение свободное, красивое, на полёт похожее.

Сначала он потащил было к воде флягу, продраить её с песочком, но обнаружил внутри молоко. Хотел перелить в ведро, передумал, сходил за кружкой, предложил «быстренько выпить» и начал первым. После третьей кружки побежал в черёмуху. Семён и Аркадий забурлили на второй, Капитан выпил с кружку с удовольствием, Поручик деликатно отказался, Африка же допил оставшиеся семь и вернулся, излучая не просто удовольствие, а почти блаженство, к гитарам.

– Гедонист несчастный, – не без зависти прокомментировал исчезновение в африканской утробе почти бидона молока Семён.

Из семи страстей, которые иеромонах Иоанн Косогривов особо выделял в человеке – чревоугодия, нечистоты, алчности, гнева, печали, уныния, тщеславия и гордости – наш неофит подвержен был только первой, и то не в режиме собственно страсти, а по естеству организма, поэтому, практически бесстрастный (про прелюбодеяние иеромонах ведь ничего не говорил), Африка мог бы и в рай…

– Я не едонист, я питьевист, – мерно порыгивая, ответил он, – а вот завидовать не надо, грех.

И тоже не по Косогривову.

Флягу Виночерпий продраил с песочком, хорошенько прополоскал, отнёс её к вырытой яме, опустил, присыпал по бокам, потрамбовал и обложил приготовленным дёрном, отошёл взглянуть со стороны: широкое фляжное горло здорово торчало над травой. Потом притащил за несколько приёмов из крайней палатки пять пластмассовых канистр, столько же трёхлитровых банок, дюжину разномастных бутылок, достал из кожаного футлярчика спиртометр, похожий на градусник, этакий длинный стеклянный поплавок, сквид (сверхпроводниковый магнитометр), и начал священнодействовать: из каждой канистры наливал в невысокий, точёный из нержавейки стаканчик, поджигал и минуту смотрел, по-совиному крутя перед трепетным голубым языком головой, как горит. Любовался. Огонь этот, дитя Саламандры и Сильфиды (спирт тоже дитя саламандры, но только в этом лесбийском браке супругой – или супругом? – ей была Ундина), был живым, разговаривающим на только им двоим понятном языке, но не словами, а тайнами и сказками, такими тайнами и такими сказками, в которых не было места неправде, хоть какой бы то ни было не-яви. Виночерпий смотрел в мерцающую глубину и, как Гофман в горящем пунше саламандр, ясно видел (сам-то он себя убеждал, что он только догадывался, додумывал, но на самом деле – видел!), и из чьей канистры продукт, как она наполнялась, с каким сердцем, и что в нём, в продукте не слава Богу. По большому счёту, никакой спиртометр ему уже был не нужен – огонь, огонь всё обнажит и всё измерит! Если что-то в почти невидимом на солнце пламени ему не нравилось, опускал поплавок. Когда он, в добавок к правильному цвету и пляске огня, и тонул хорошо, до нужной 70-тиградусной риски – канистру во флягу, плоховато – в сторону. Так или иначе, скоро фляга наполнилась по плечики. Остатки, кроме одной сомнительной банки, не прошедшие экспертизы, покачивая головой, слил в две пластмассовые канистры и отнёс обратно в палатку.

Спирт обобщали не весь – по литру слили в общак, остальное признали частной собственностью.

Виночерпием Гену Жданова сделали из удивительной способности его оставлять на наитруднейшее следующее утро заначку. Похмелье, как кадры, решет всё. Похмелье – это второй гвоздь пьянства, гвоздь с другой стороны. Точка возврата, понимание глубины нырка в небо. Ну, кажется, всё вечером выпили, даже те, кто ничего не помнил, помнили – всё, до капли, и ведь в самом деле ни у кого ни капли утром не было, только Винч многозначительно извлекал из рюкзачных, если дело было в походе, или из ящичных, если на работе, недр свою волшебную фляжку-штоф. Случалось, без него эту святую функцию брали на себя Поручик или Капитан, и как они не изощрялись, как не пробовали обмануть себя и команду, пряча НЗ в вещевые лабиринты, кроме как недоверием и обидой это не кончалось, а похмеляться всё одно было нечем. А у Винча – всегда было. Всегда, кроме третьего дня на косе, кроме злополучного третьего дня на косе.

Арифметика: если за день выпивается, скажем, по бутылке, то литр – за два дня. Три бутылки – за три, семь – на неделю.

Метафизика: если за день выпивается по бутылке, к концу второго дня кончается всё. Две, пять, семь, двенадцать. Проверено многолетним опытом. Брали в колхоз по бутылке спирта – хватало на два дня. Брали по литру (5 бутылок водки) – хватало на два дня. В прошлом году, в качестве эксперимента, Виночерпий установил в команде входную норму в два литра, причём всё слил в свою 20-ти литровую канистру, вечером второго дня в ней ещё заметно плескалось, а утром третьего едва хватило похмелиться. Куда девалось? Виночерпий, корифей камерного потребления ректификата ещё со времён Семипалатинска, откровенно недоумевал, рвал тельняшку и требовал над собой товарищеского суда. Все наперебой его утешали и предлагали свои версии феномена.

– Кислороду в крови, против обычного, избыток, вот спирт внутри и горит, – Капитан верил в безграничные возможности организма.

Африка смотрел на вещи проще:

– Чем пьянее, тем добрее, гостей надо меньше собирать, всю мордву всё равно не напоишь, – на секунду замолкал, словно советуясь по поводу сказанного с кем-то внутри себя, и добавлял, – или больше.

– Может, Виночерпий просто припрятал на вообще чёрный день! – предположил Семён.

– Винч, ты же крест целовал!

– Я и звезду целовал.

– Или вытекло?

Молчавший в похмельных муках Поручик, вдруг ошарашивал попыткой воспоминания:

– А из какой канистры я вчера доливал в «запор»?

Все судорожно ползли нюхать баки – спиртом не пахло.

Наконец, самый умный, Николаич, восклицал:

– Время! Тут после первой бутылки время лакунится!

– Что оно делает? Лакунится? Так это оно – вылакало? Вылакунило?

– Вылакало, вылакунило… – подтверждал умный Николаич, – в нём, во времени, после бутылки в нас, образуются пустоты, и вместо календарного дня проходит три фактических, а за три-то дня сколько можно выпить?

– Ну, за три-то…

Так или иначе, на косе – только на косе! – даже великий маг-заначник Гена Жданов оказывался бессилен – за два дня выпивалось всё, сколько спирту ни бери. Всё. На третий день Виночерпий делал первый глубокий нырок в капитанскую казну и ехал, освобождённый от поля, в Луховицы, в Соцгород, единственный тогда работающий чуть не во всей области винный. (Дединовский, свой, снова открыли для Змия лишь в этом, 88 году. Бывало, ездил и в Коломну, но это больше из исторического любопытства… нет, не кремль, не Маринкину башню посмотреть, а найти и, если повезёт, отовариться в винном магазине «Огонёк», где двадцать пять лет назад работал грузчиком один очень уважаемый Виночерпием человек, который понимал толк в напитках, даже не в самих напитках, а в том, что они прятали в себе и что пряталось за ними – ведь что-то прятали и пряталось, это было совсем не простой тайной, и очень немногие имели к ней доступ, в числе этих немногих – «огоньковский» грузчик). Статус прибавлял ему мастерства и наглости, и буйную двухсотметровую очередь из местных и командированных колхозников он, лыткаринский чужачок, преодолевал только ему известным способом в полчаса. При норме две бутылки в руки он выносил дюжину водки или ящик бормоты и катил 15 километров прямо в межу. Вечером срочно ставилась фляга браги. После второго, через день-два, нырка в казну, теперь уже до самого дна, плюс выворачивание карманов, плюс часть бензинового НЗ, брага подходила, и ещё два-три дня вечный огонь жизни горел на ней, родимой, но всё равно дней за пять до окончания двухнедельного срока – рисковал потухнуть.

Тут начиналась работа. Коллективный поиск выпить, то есть возможностей продолжения праздника, был разновидностью очень серьёзного труда, даже больше – гибрида труда и молитвы, этакая деятельная подготовка к таинству, которая во многих своих аспектах сама по себе была таинством, какой-то групповой волшбой.

– Эту бы энергию на благо родины! – сокрушался Семен.

– А мы на благо кого? Хреново ты Родину понимаешь!.. – отвечал ему друг Аркадий.

Поэтому в этот год, год трёхлетнего юбилея трезвости, Виночерпий разработал особенный план. Он решил поспорить с резиновым временем: на три длины этот злополучный второй день тянется, но не на семь же!

За месяц до выезда в шутку советовался даже с глав-по-рыбе Аркадием:

– Аркадий, в ваших донках резинка во сколько раз растягивается?

– В пять, – ответил Аркадий, как будто только что измерял.

– А в десять?

– Да ты что…

– А в семь?

– Порвётся. В пять!

– Ага… – и пошёл считать: закон растяжения на берегу един! Потом выдал установку: по два литра спирта и по семь литров самогона не меньше, чем двойной перегонки, не слабее, чем 70 градусов. Время – не сумасшедшее, прикинет, что всё равно на этакий запас ему не растянуться, и лакуниться не станет, а если не станет, то, в пересчёте на водку, по литру на день – аккурат две недели. Капитан на это как-то обречённо вздохнул – он знал (а Винч только догадывался), что чудо-берег 90 процентов своей силы тратит только на то, чтобы нейтрализовать без меры вливаемую в чревеса физиков дурь, но – как иначе? Без этой фляги чего бы тут и делать, протон тоже с другим знаком, а электроны вокруг себя держит. Но 90 процентов!.. Такой вот КПД у русских чудес.

Про алкоголь и около него Винч знал столько разных разностей, что мог читать занимательные лекции – хоть с историческим уклоном, хоть с психологическим, хоть с медицинским. «Москва-Петушки» – несколько десятков листов папиросной бумаги в слепые пол интервала – была его настольной… рукописью, знал её почти наизусть, и особенно льстило ему, что имя автора звучало почти как его сокращённое от Виночерпия прозвище – Винч, а если ласково, то и совсем одинаково – Виничка-Веничка. Не сожалел, что не дал Бог ему литературного таланта, чтобы преобразовать свой алкогольный энциклопедизм в нечто подобное ерофеевскому шедевру (не сам шедевр был ему мил, а нечто зашифрованное, что никаким литературным критикам недоступно и наличие чего он сам только угадывал за лихой тоской героя-автора), но при всяком удобном случае – а перманентная пьянка сплошь удобный случай – сорил перлами из своего винного огреба, перемешивая факты и байки, и не заботясь о том, поверят или нет. Правда – это было прежде, в последний год даже байки перегонялись в новую алкогольную философию, а философия – вещь стратегическая, лёгкой болтовни не любит.

Как бы ни банальна была истина, что, если пьянство нельзя предотвратить, его надо возглавить – она всё же истина. Управляемый порок все же лучше неуправляемого, да и в том, что это в чистом виде порок, Винч сильно сомневался, он чуял какую-то скрытую спасительную правду винопития, особенно русского, как и то, что путь этот вынужденный и, если спасение состоится, временный. Особенно же сподвигло его на принятие на себя этой миссии предательски неверное утверждение, что именно пьянство есть главнейшая причина русского бедствия. Аналитический ум – всё-таки физик! – Виночерпия никак принять такого алгоритма не мог. Как это: пожар – причина огня? Потоп – причина воды? «Наоборот! – возмущалось всё его существо, – ровно наоборот!». Как же мастерски черти замухлёвывают всё русское! Пьянство – есть главнейшее следствие русского бедствия, и немалый вопрос борьбы с ним состоит в том, чтобы это бедствие правильно понять. Что оно такое, русское бедствие? Русское, невозможное ни у немцев, ни у французов, ни, боже упаси, каких-нибудь англиспанцев? Вопрос, достойный пристального взгляда через все шестнадцать граней классического мухинского увеличительного прибора, потомка славного доскана – гранёного стакана, и ответить на него можно только без устали проводя и проводя натуральные опыты. Он сидел верхом на фляге и, глядя на дорогих его сердцу товарищей, участников его великого исследования, собрался было поразмышлять…

– Винч, а что ж она так торчит? – Поручика всякая недокрученная гайка лишала покоя.

– На самом деле, Ген, нехорошо, по-честности! Вроде приглашения: приходи и черпай. Надо, как говорится, углубить.

– Завалим чем-нибудь, – пробовал отговориться Винч, – я её уже присыпал, не вытащишь.

– Вытащим… Кэп, иди-ка, помоги.

Упёрлись вчетвером, не сразу, но вытащили. Подкопали, снова опустили, присыпали. Теперь только горловина была видна над утрамбованным вокруг неё песком.

– Другое дело! – Поручик был доволен.

Виночерпий положил сверху обгорелый кусок фанеры, только что бывший столом, на неё старую покрышку, а на покрышку накатил комель топляка. Подумав, всё разобрал, нырнул в палатку, вынес плоскую чекушку с почти чёрной жидкостью, и, что-то прошептав, опорожнил её во флягу.

– Был самогон, стало зелено вино. Декокт.

#### Бальзам

Где-то там живет мой цветок…

С. Экзюпери


Так провожала я цветений очерёдность…

Б. Ахмадуллина


Это был знаменитый ощепковский лыткаринский бальзам. Поводов, точнее, причин для его создания у Аркадия было несколько – от одной причины и прыщ не вскочит, всякое событие случается только на перекрёстке причин, необязательно равнозначных, даже в большинстве случаев причин настолько разновеликих, что одну, из уважения к масштабу, и называют собственно причиной, а другую, помельче, могут обозвать только поводом (например, кризис всего европейского капитализма и какой-то Эрцгерцог Фердинанд), хотя для события, чтоб оно всё-таки свершилось, и двух причин мало, и трёх, и тридцати трёх мало… Если можно было бы посмотреть на событийное поле вещим оком, то увидели бы густую, плотнейшую сетку самых разнообразнейших причин, которые в совокупности и есть не что иное, как сущий мир в это самое мгновенье, а в узлах её, в скрещениях двух, трёх, десяти, сотни, тысячи, мириада причинных волокон случаются события – они, как трава от земли, растут перпендикулярно причинной сетке и представляют собой мир уже в следующее мгновенье, новую причинную сетку, из узлов и скрещений которой прорастает трава третьего мига… Вот это-то ортогональе и есть тело времени. Время. Как руку в кошачью шёрстку Аркадий запускал в него свою душу, грелся, кайфовал. С долькой ехидства сокрушался: какие балбесы все эти горе-философы, Альберты Блаженные, не знают, что такое время! Шёрстка. В самой глубине, где нет событий, времени нет, и снаружи нет. Время – внутри. Можно погладить и по, и против – не вперёд и назад, глупости это – по и против шёрстки, против даже приятней – время дыбится до самого нежного подшёрстка и обволакивает теплом…

На размышления про причины подтолкнули именно его бальзамы. Виночерпий вчера спросил: не осталось ли? Распустили бы чекушку во фляге – сказка! Осталось!!! Как раз чекушка! Вишь ты, дошло и до Виночерпия, а то всё своё: «чистый продукт, чистый продукт!.. Нельзя портить». Теперь же: «как ты до него додумался?»

А как додумался? Было, как отмечалось выше, несколько причин: бабушкины наставления насчёт трав, необходимость запутать жену, обезвонивание первача – эти на поверхности, но главные, не объяснённые себе самому лежали глубже, в каком-то мистическом (девчачьем?) восхищении цветами, как таковыми. Ещё в детские поры, когда, естественно, ещё не пил и даже не лечился бабкиными настоями, любой, самый невзрачный цветочек, найденный на газоне или в палисаде, буквально гипнотизировал его: он как будто входил по дорожке собственного взгляда внутрь голубых, желтых и розовых миров и счастливился там, пока кто-нибудь не окликал его. Как девчонка, собирал букетики, делал «секреты», выкладывая цветочными головками углубления в земле и накрывая свои натюрмортики кусками стекла, перепортил несколько толстых книг, высушивая между страницами маки, ромашки и разные прочие анютины глазки – и всегда оставался недоволен, как мог, по-детски понимая, что чего-то главного, некоей цветочной сути, и рождавшей красоту, сохранить ему не удаётся. И вот, уже во взрослости, когда настоял первую банку самогона на зверобое, получив удивительный цвет и вкус, детская страсть проснулась и, усиленная взрослым интересом, снова завладела им.

Аппаратик в начале перестройки был хреновый, как брагу не пестуй, даже с двух перегонов сивуха давит. Лимонные корки да грецкие перепонки – е-рун-да. Набил банку зверобоем – где сивуха? А цвет! Огонь, благородство. И жене отмазка: лекарство! Сосуды расширяет и ещё сорок болезней лечит. Потом оказалось – не расширяет, а сужает, Люба спохватилась: тебе от твоей головы надо на мелиссе. Сделал трёхлитровую на мелиссе – где сивуха? Зато цвет! Изумруд отдыхает: огонь, благородство. Потом вспомнил, что бабка ему в сборы от припадков непременно включала донник, кипрей, душицу, лабазник и почки сосновые. Бабушка на травы только и уповала, и ему завещала: «Травки, травки не забывай, чужие не покупай, из других краёв травы для тебя без пользы, собирай свои, под одним солнышком с тобой зрели, одним ветерком раскачивались, одним дождичком поились – эти тебе полезные… Ещё пять банок нагнал, зарядил. Всё для здоровья! Но Любаня ужаснулась: сколько ж надо выпить самогонки, чтоб от всех этих травок пользу воспринять? А после одного утреннего похмельного припадка и аппаратик выбросила (отдала соседу, опять же за бутылку). И хорошо – давно просилась в дом новая технология. Месяца не прошло, изделие №1 улучшенной модификации (Юраш всё же мастер!) было опробовано на гороховой, африканского рецепта (Африка тоже мастер!) браге. Тройная перегонка давала 92 градуса, распускал дистиллятом до 60. Ароматы – и верхние, и нижние – в меру, куда там виски, и травная рецептура изменилась: все травы, к которым на второй год прибавились мята, солодка, цикорий, подорожник, полынь и клевер красный мешались примерно в равных, кроме полыни, конечно, долях и после этого уже настаивались, горечь получалась знаменитая, но много такого, уже от всех болезней, панацейного пойла выпить было невозможно. Поэтому на третью после объявления антиалкогольной кампании травяную страду в 1987 году технология ещё раз изменилась, тогда и возник, собственно, знаменитый лыткаринский бальзам: многочисленные и разномерные банки туго набивались травами (к сбору 86 года прибавился пустырник, ноготки, крапива, смородина, ромашка, тысячелистник, птичий горец и с осени ещё накопанные и высушены корни лопуха и одуванчика) и заливались самогоном.

Слава богу, по оврагам, оставшимся от деятельности добытчиков камня – лыткарей, травы росли в оглушительном изобилии: белые полосы кустистой ромашки прерывались жёлтыми пятнами зверобоя, малиновые гривы Иван-чая окаймлялись – на понижении – изумрудной крапивой, а та с совсем затенённых неугодий охранялась серорозовыми пиками колючего пустырника, на ровных каменистых овражных полянках важно голубел цикорий, неохотно впуская в свою жилплощадь языки красного и белого клевера, а вот негостеприимный жёлтый донник не пускал свои поляны никого, разве что с краешка позволял подселиться белому братцу, на влажных низинах дружно качала бледными пушистыми метлами таволга… и россыпью, без границ и порядка счастливо пестрели всякие часики, васильки, колокольцы, от которых всей пользы – одна красота.

Васильки… Помнил, как мать часто вздыхала, глядя в его синие глаза: «Надо было тебя Васей назвать. Васильком». Но по Валеркиному видению слово василёк имело цвет розовый.

– Вон, Вовку Васей назови (у младшего брата с тех пор было прозвище Вася)

У Васи по убеждению Аркадия, у самого слова «Вася», был цвет бледно-красный, ВА – это никак не голубое, куда ни шло – розовое; краснее ВА было только МА, а вот уже ЖА и ЗА были закрасными, огненно-прозрачными – стрекозиные крылья невидимого жара над красным – из Ма и Ва – огнём.

Иногда, до начала второй смены, Аркадий ходил на овраги от мячковских карьеров, там, подальше от наступающего города, травы росли ещё гуще, а уж когда удавалось добраться до Зелёной Слободы, на другую, правую сторону Москвы-реки, немногим выше устья Пахры, то просто впадал в прострацию – не верилось, что все эти травы выросли сами по себе, всё казалось, что сии буераки – искусственный ботанический огород, что и камень здесь в старые времена ломали только за тем, чтобы создать в ландшафте такую пересечёнку, где всякой травине найдётся угодное ей место – нигде больше он встречал такого буйного травяного разнообразия!

Порядка и пропорций в своей аптеке Аркадий не соблюдал, банки набивались травами по мере их зацветания и успевания к этому зацветанию самого Аркадия – июнь, месяц трав, был ещё и месяцем долгожданной рыбалки (хоть и повторял всегда сам поговорку «июнь – на рыбу плюнь»), а ещё на работу ходить, и «Лесную книгу» почитать», и – главное! – на эти банки самогону же надо нагнать, не простого, а тройного, чтобы не просто окрашивался заячьей кровью, а вытягивал всю травью душу и консервировал её в своих запредельных градусах.

Всего несколько капель было достаточно, чтобы стандартные пятьдесят грамм вонючего первача или те же пятьдесят НИИПовского, разведённого прокеросиненной водой, спирта превращались в волшебный напиток с настолько концентрированным цветочным ароматом, что цветами и не пахло, имеющий свойство на порядок уменьшать похмельные муки. Беда была в другом – в перманентном отсутствии этих пятидесяти грамм, слишком часто добавлять чудо-капли было не во что, и, разбавленный пополам, выхлёбывался сам бальзам – без всякого аромата, жёсткий, горький, не дурманящий, а дурящий.

#### Лёха

А слова… Хрен с ними, со словами…

Юз Алешковский, «Рука»

Было уже пять часов, когда, наконец, уселись – из кабельной катушки получился отличный стол на семь человек плюс один.

– Производитель «Иркутсккабель» цех №2.

– Написано же, не класть плашмя, – посетовал Капитан.

– Но ведь и ВСЖД написано.

– Что такое ВСЖД?

Посыпались версии:

– Виночерпий Сегодня ЖДанов.

– Выпившие Седьмую Живут Дольше, вот и рюмка нарисована. Поехали?

И почти уже «поехали», как снизу по течению, из-за вётел, выплыл на челне Лёха.

Лёха у ребят на косе считался не просто своим, а чем-то вроде талисмана. Ещё в поза-поза-поза-позапрошлом году Аркадий заметил, что если пьяный Леха гостит на косе или барражирует в пределах видимости на челне – клевать обязательно будет. Опять же подскажет, где сети поставить, опять же дедновский инспектор относился к нему – а, значит, и к ним – с молчаливым почтением, и даже коломенские узнавали и лишний раз к челну не причаливали, опять же, если приходилось отлучаться всей командой, хоть полуживой, а человек в лагере, сторож. И – рыба. Ни у кого на всём берегу от Дедново до Малеевского нет, а Лёха обязательно притащит – либо пару лещёй килограмма по полтора, либо полведра плотвы: выйдет с мешком из челна, не говоря ничего, не спрашивая, нужна рыба, не нужна, бросит мешок около костра и на корточки, на реку смотреть. С каких сетей снял – бог весть, добрый человек, но вот с собой в чёлн брать никого не любил, редко – рыбака Аркадия, к которому относился особенно, хотя вся особенность, что молчал в его сторону подольше. Вот дядя Серёжа, Сергей Иванович, когда живой был, всех брал, и Аркадия, и Семёна, а уж с Капитаном, бывало, и надолго уплывал.

Даже с жутчайшего похмелья Лёха никогда не просил выпить, и это, поверх всего, и было дополнительной причиной расположения к нему команды. Местные вообще народ скромный, не клянчат, как городские шаткомовцы, но всем другим и клянчить не надо, у них на мятых рожах всё прописано – курсивом, и разговор-то начнут за погоду, советов насчёт рыбалки надают, нахвалят что-нибудь того не стоящее, а в переводе на среднерусский – один вопль: налей! Леха не просил. Но и второго приглашения не дожидался: как ни глубока фляга, а дно и у неё есть.

По принадлежности к реке, даже – по родственности ей Лёха должен бы быть водяным, но по виду больше походил на лешего, что подтверждалось и созвучным именем. Он был рус, но не как Семён – в белизну с листочком сурепки, рыжее – календула в сурепковом поле. По земле ходил спотыкаясь, потому что всегда пьян, но стоило ступить в чёлн – стоял как влитой, стволом выросший из плоского чёлнова днища. Комары его не кусали, холод его не брал – дождь, ветер, он всё в одной рубахе, не застёгнутой на половину верхних пуговиц. Что-то шкиперское было в его облике… Лёха-пьяница, никчемный по всем меркам человек. Ловил, продавал, пропивал. Зимой плёл сети, бывало, целый месяц одну. А потом возьмёт, да и продаст её за бутылку.

– Что, тоска? – допытывался о причинах такой щедрости Аркадий и, поскольку Лёха только плечами пожимал, сам и отвечал, – конечно, поживи тут зиму, узнаешь, в москвах наших таких тоск нет.

– Тоска она везде тоска, – отмахивался Леха

– Нет! Наша тоска мутная, слепая от фонарей, а здесь через неё, небось, самое донышко видать, – и постучал ребром ладони в середину груди, где, по его разумению, самое донышко и было.

– С бутлером видать, – соглашался водяной-леший.

С местными земляками Лёха общался неохотно, не то чтобы чурался, а как бы не замечал, что кто-то ещё живёт рядом, или не понимал – зачем они тут живут, но иногда, точно очнувшись от морока, подолгу и с удивлением наблюдал за какой-нибудь работой колхозников – вот они теплицы накрывают, рассаду помидорную высаживают, пропалывают, особенно, конечно, когда запахивают красное от помидор поле – в стране жрать нечего, но ведь и тары нет, есть тара – транспорта нет, а поле, пока дожди не начались, к будущему году готовить надо. На реке таких человеческих чудес не было, на реке всё просто: чёлн-сеть-рыба-водка-чёлн-сеть…

Он сошёл на берег, как будто не год не виделись, а только вчера договорились о встрече, о рыбе, и вот он приплыл и привёз, что обещал. По мешку изнутри стучали хвосты. Первым, после общего крика «Лёха!!», к нему подбежал и обнял Аркадий, потом лёхиными костями похрустел Африка, потом остальные потащили его к столу, Виночерпий накатил сто пятьдесят в мятую алюминиевую, талисманную, кружку. Перед тем, как заглотить аршинчик, Леха посмотрел на Аркадия, зацепились взглядами, потом они синхронно друг другу кивнули. Закусить взял кусок варёной, слегка побелевшей уже на солнце колбасы, хлеба и, ничего не говоря, только кивнув Аркадию на мешок, мол, сам разберись, пошёл на край косы, на небольшой, похожий на дельфинью голову взгорок перед белым бакеном, присел на корточки, как вор или демон, и уставился на воду.

– И что он там высматривает? – удивлялся Поручик

– Рыбнадзор, – предположил Виночерпий.

– Не, – махнул Аркадий рукой, – что ему надзор! Погоду, может, зовёт, может, ещё чего.

– Что-то он больно тихо зовёт.

– Тихо и нужно, в тишине только и услышит.

– Кто? Солнце?

– Не, не солнце, он у нас лунный… а может и солнце… или ещё что.

– Что, что ещё? Давай, Аркадий, колись! Ты с ним, я чую, вместе колдуешь.

– А ты разве не с нами?

– Не наше это православное дело – колдовать.

– Сказал эфиоп…

– Человеческим голосом.

– Да Эфиопия – первая православная страна в мире!.. Давайте, давайте, смейтесь, боженька-то вам все язычки поотрывает.

– Кто-кто?

– Бо-жень-ка.

– Бо-Женька?

Женька умилился такой расшифровке.

– Именно – Бо-Женька. Что он всё-таки там сидит сиднем?

– У него с рекой свои боты, – знающе сказал Капитан.

– А ты подслушать можешь? Или попросить его рассказать?

– Лёху? Рассказать? Да он только два слова и знает: чёлн да рыба.

– А водка?

– Значит – три.

– Типичный игнорамус – ввернул Семён, – три слова всего знает, а в своем беломутье главный, ихтиологическим академикам до него не достать…

Аркадий тем временем вытряхнул рыбу на песок. Десятка полтора, пополам икряных и шершавых, плотвиц, два подлещика и щучка не больше килограмма. Щучка ещё пыталась оттопыривать жабры – дышать.

«Опять попалась! – подумал Капитан, – что ж, терпи».

– Уха!

– Ушица!

– Юшечка!

И засуетились: Капитан с Аркадием – чистить рыбу, Семён – лук и картошку, Поручик – к костру, лишь Виночерпий, священная корова, оставался вне каких бы то ни было работ, как алхимик – со своими фляжками и мензурками.

Семён, справившись с картошкой и отметив с удовлетворением, что дальше всё пошло само собой, завёл мотоцикл. Капитан, болезненно воспринимавший любую неполноту команды, пытался отговорить, тем более, что, ну, ни к чему на берегу женщина, особенно сегодня, когда, наконец, может произойти событие, о котором даже вслух говорить не пристало, но которое должно произойти пренепременно: время, знаки, предчувствие – всё говорило о готовности пространства принять их в свои тайные фибры…

– Я обещал. Привезу на уху и отвезу.

Капитан уступил, вспомнив дедово: «Ситуацию через колено не ломай. Пусть всё идёт, как идёт, тут уж не ты хозяин…», и подумал, что коса сама её не пустит, не очень она к женщинам…

Африка пошёл к Лёхе.

– Правда, что погоду можешь заказывать? – спросил, балансируя между усмешкой и искренним интересом.

– Как это? – рыбак с трудом сумел до полглаза поднять быстро отяжелевшие выгоревшие ресницы.

– Н-да… ну, какая завтра погода будет?

– Завтра… будет… ого-го! – и ресницы захлопнулись.

Не добившись от Лёхи признанья, Африка вернулся к ондулятору с новой, такой для него старой идеей.

– Семён, значит, с кралей будет, а мы?.. А мы, Серёга?

Переморгнулись с Поручиком, взяли для верности гитару и уселись в «копейку».

Капитан («через колено не ломай…») только двигал желваками, но эту ампутацию команды удалось предотвратить.

– Вы за ГИГХСовскими или за ЛЗОСовскими? – поинтересовался Виночерпий.

– Там видно будет.

– Там уже ничего видно не будет, вы же неправильно едете, – Виночерпий знал, что говорил.

– Как?

– Да перед такой поездкой…

– А-а-а! – понятливо выдохнули двое из «копеечного» ларца и вернулись к столу – на минуту…

И косу заволокло прозрачным мятным туманом…

### Вечер

Первое явление Орла – Сновидения – Спали или пили? – Смерть Орла – Ока в закатные минуты

Кто не ожидает неожиданного, тот не найдёт сокровенного.

Гераклит

#### Первое явление Орла

И стали видимы средь сумеречной сини

Все знаки, скрытые…

М.Волошин

Когда мотоцикл с крутого берега по дорожке между двух вётел съехал на косу, белый столб растворился, а взору предстала дивная картина спящих богатырей – в разных позах вокруг стола и Поручик – прямо за рулём. Дымился, скорее – парил костёр, бледные плотвицы с выпученными белыми глазами лежали поверх углей, опрокинутое ведро с остатками ухи валялось рядом.

Лёха, как заколдованный, по-прежнему сидел в своей демонской позе на мысу напротив бакена. Семён с Катей, аккуратно обойдя спящих и разлитую уху, встали от него по обе стороны, чуть сзади.

Напротив них на реке расходились две баржи, пустая – вниз, гружёная щебнем – вверх. Потом вверх прошёл двухпалубный теплоход «Свирь», потом вниз, обещая покачать бакен на волне, трёхпалубный «Академик Петров». Вдоль другого берега, едва различимая – почти полкилометра ширины! – проскользила стайка байдарок, и после них, словно дождавшись, наконец, необходимого для чуда затишья, река, как истончающийся мыльный пузырь, начала менять цвет, медленно, по минуте на оттенок: невидимый фонарь, то ли с неба, то ли со дна подсветил сначала малиновым, потом добавил, не смешивая с малиновым, синего, оба заменил на густой изумруд, подзолотил его до фисташкового металлика, потом остался один металл, но и его серый блеск тут же, не дав своей минуты металлу, начал заполняться предгрозовым фиолетом, как будто малиновый с синим всё-таки смешались, пройдя через эту многоэтапную колорную алхимию. Фиолетовым и густым стал воздух, густым и при этом во много раз прозрачней прежнего белого, не просто прозрачней – стекло его как будто превратилось в увеличивающую линзу – всё, в какую сторону, в какую даль не посмотри, было различимо до мелочей: утка с недавно вылупившимся выводком в заводи на том, чуть не за километр, берегу, там же голубые стрекозы над стеблями осоки, даже поплавок рыбака, бывшего до этого вместе со своей лодкой досадной точкой на водном горизонте. Проплыл – далеко ли, близко? – чёлн, ещё один, выплывшая из иного времени вёсельная барка, дружно скрипя всеми двенадцатью уключинами, потащила рыбный или творожно-масляный груз вверх, должно на Москву… А воздух становился всё гуще и прозрачней, ровный бриз качнул листики прибрежного ивняка, над горизонтом полыхнула синяя зарница, на двадцатый удар сердца бриз принёс небесный вздох – всё, что осталось от далёкого грома.

– Смотрите, вот он! – Лёха поднялся с корточек и градусов на сорок, как лыжник-прыгун с трамплина, наклонился вперёд.

«Почему он не падает?» – предательски заработала голова у Семёна, и воздух сразу стал жижеть.

– Я не вижу, – не проговорил, почти проплакал он.

– Смотри за горизонт, – прошептала Катя, – нет, лучше выше кончика носа…

Семён растерялся – перед ним была только красавица Ока, судорожно начал менять фокус – и за горизонт, и выше кончика носа – ничего! Вспомнил, как учили его смотреть на картинки–обманки, где из ровного узорчатого фона проявлялись и оживали объёмные фигуры предметов, также размежил глаза и… увидел! Три паруса уходили по Оке в сторону Коломны, не уменьшаясь при этом, а, наоборот, увеличиваясь.

Лёха вошёл в свой чёлн и поплыл следом, с каждым гребком – так показалось Семёну – тоже становясь, вопреки оптике и геометрии, все больше и великанистей…

#### Сновидения

—Выпейте покуда, на дорогу!– сказал он

О.Генри, «Короли и капуста»

Кто смел, кто смел положить ко мне эту записку? – набросился на него Потёмкин, тряся в руке небольшой лист синей почтовой бумаги.

М. Волконский «Два мага»

– Что это вы все уснули? Вроде и не совсем, чтоб… – Семёну было немного неловко перед Катей за команду, за себя, что как-то незаметно выпал из коллектива, а сам коллектив выглядел сейчас таким наивно-детским, что ничего не оставалось, как принять на себя роль старшего воспитателя.

Виночерпий, к которому он обращался, пожал плечами.

– Выпили немного. А какое уже число?

Всем, хоть изредка пьющим от души, известны после пьяного пробуждения ощущения «завтрашнего дня». То есть ты через два часа после ударного возлияния вдруг просыпаешься, видишь за окном рассвет и начинаешь под издевательское удивление домочадцев судорожно собираться на работу. Потом начинаешь что-то соображать, смотришь на часы, в окно и убеждаешься, наконец, что это не утро, а всё ещё вечер. Того же дня. Откуда натекает время в пьяную голову?

– Так… – Семёну это состояние было знакомо. – Число то же, что и в обед.

– Да ну? – неподдельно удивился Виночерпий, – а гроза была сегодня или… вчера?

– Гроза ещё только собирается. Расскажи, расскажи, как это вы так быстро?

Катя тем временем наводила порядок на столе-катушке, но при этом слушала с нескрываемым интересом, на каждую реплику слегка нахмуриваясь, словно не сны пересказывали пьяные сновидцы, а загадывали головоломные загадки – и ей в том числе.

– Собирались поехать за девчонками в ГИГХС, – начал вспоминать Поручик, – в машину уже сели, но…

– Решили для разгону?

– Вот-вот-вот! Виночерпий разве так просто отпустит?

– Пути бы не было! – Все ритуалы, а уж особенно связанные с деловым отъездом, Виночерпий знал и строго соблюдал.

– А так был… – недовольно буркнул Африка

– Ну и выпили

«Понятное дело, – думал Семён, – настоящая пьянка начинается со стременной».

Дальше вспоминать начали все наперебой:

– Правильно, потом ещё выпили.

– Потом спели.

– Потом обнялись и ещё выпили.

– Потом как шандарахнет!

– С ясного неба!

– И тут Аркадий кричит: «Смотрите, корабль!»

– Я ещё отмахнулся, мол, их тут, на Оке, как «жигулей» на улице Горького.

– Поперёк реки и прямо на нас!

– Десять метров до бакена не дошёл, думаю, сейчас и бакен, и Лёху на берегу протаранит. Кэп уже кричать «Ур-ра!» начал, думал за нами…

– А корабль возьми и – фьють… Фугитивный оказался голландец.

– Улетел?

– Исчез.

– Исчез? Так может это был «Элдридж»? – подал голос Николаич, присоединившийся к тому застолью, видимо, уже после корабля.

– Хуэлдридж… с парусами?

– Ну, не сам «Элдридж», а как «Элдридж»… или как самолет Бартини.

– Какого ещё Бартини?

– Авиаконструктор Роберт Бартини, учитель Королёва. Он в 52-м году разработал проект тяжелого дальнего сверхзвукового самолета.

– Что-то мы такого не видели.

– Так он же невидимый.

– И неслышимый? Мы ведь про него и не слышали.

– Вот тут-то я вспомнил, – перебил всех Поручик, перебил и сделал паузу, пытаясь сейчас вспомнить, как это он, изрядно уже впавший в общефизиологическое забытьё, вспомнил то, чего никогда и не знал, – и тут я вспомнил: сегодня же день Черноморского флота! 205 лет.

– Ага, и произвёл себя из поручиков сразу в адмиралы… – Аркадий считал такой карьерный взлёт неоправданным, – не по-честности… как там тебя звали?

– Клокачёв, Федот, – не скрывал гордости Поручик.

– Хоть и не тот, а – Федот!

– И заорал: «Вперёд, походным порядком в Ахтиарскую бухту!»

– Ну и?

– Разделись и в бухту – бух ты!

– А турки? – не без ехидства спросил Семён.

– Никаких турок не было, спокойно вошли. Но трёпку мы им задали.

– Кому, если их не было?

– Как обычно, своим, чтоб туркам было неповадно…

– Стойте, а где байдарка?

– Я же говорю, своих побили, чтоб шведам и прочим…

– Туркам…

– И туркам неповадно было. Мы на «Орле»…

– На «Орле»?

– На «Северном Орле», на байдарке, а эти на фрегате «Африка». Ты бы видел, Сеня, как мы их таранили и кувыркали!

Семён представил пьяный бой байдарки и резинового «нырка».

– Они у нас половину боя вверх дном плавали.

– А вас один раз перевернули, и сразу на дно. Победили-то мы.

– Да, Сень, – тут все как-то притихли, виновата косясь на Капитана, – байдарка того, утопла. Камеры надувать не стали, тут же не пороги.

– Взяла-таки её Ока, – произнёс Капитан с только ему ведомой грустью.

Семён сейчас пытался понять, что ребятам коллективно привиделось во сне, и что они, хоть и по пьяни, натворили на самом деле? И как одно перешло в другое? Было странно, что самих сновидцев это не ничуть не удивляло. Приснилось? Но байдарки-то на берегу на было!

– Надо было камеры накачать… Пропал, Сеня, «Северный Орёл». Помянули, только вошли в бухту… в смысле – вышли, и выпили. Сразу стали закладывать…

– Выпили и тут же стали закладывать?

– Ты уж не перебивай. Город стали закладывать…

– Севастополь, что ли?

– Сначала он у нас Херсон Ахтиарский назывался, а я пошёл письмо государыне писать.

– Написал?

– А то.

– Покажи. – Семён собрался уж посмеяться: ну и наснилось за пару часов! Или успели подготовить розыгрыш? Но практический человек Поручик был не по этой части, в отличие от честнолюбивого Аркадия, он никогда не заклинал других в своей честности, просто потому, что никогда не врал.

– Капитан, ты письмо забрал?

Капитан с одной стороны всё ещё был немного расстроен – корабль исчез, и не факт, что вернётся к закату… То есть – проспали. А всё уже могло бы произойти… Досадовал – не зная на кого больше: на отлучившегося Семёна, может потому и исчез корабль, что команда не в сборе? на себя, не сумевшего всех собрать и оставить трезвыми… в общем – был и сплыл!.. Но с другой стороны – он же явился! Всё, что до сегодняшнего дня пребывало в сомнительном, полумифическом состоянии – мало ли какую сказку про своё болото выдумает добрый дед после трёхсот грамм, да ещё неизвестно отчего заметаморфозили ребята – оявилось! Пьяные, но не сумасшедшие же – был корабль, пробовал прорваться через путы времён и пространств, не вышло, а ведь не были б пьяны… пусть, пусть, ещё не вечер!

А бумажка, как ни странно, была в кармане.

– Та-ак, – протянул Семён, разворачивая двойной лист в клеточку, – бумагу откуда-то взяли…

– Тетрадка для преферанса, сам же положил.

–Я не для преферанса положил… ладно… Ну и почерк у тебя, Серёга, Федот бы тебя побил… Та-ак, – и начал читать. – «…Из Керчи я с эскадрою отправился в поход самого того 5-го числа, как к вам писал оттуда, в Ахтиарскую гавань пришёл сего мая 13 благополучно, о которой могу вам объявить, подобной ещё гавани не видал, и в Европе действительно таковой хорошей нет; вход в сию гавань самый лучший, натура сама разделила бухту на разные гавани, т.е. военную и купеческую; довольная в каждом лимане глубина, положение ж берегового места хорошее и надёжно к здоровью, словом сказать лучше нельзя найти к содержанию флота место…».

Привстав на цыпочки, через плечо ему заглядывала Катя – это уже было интересно…

– Потом выпили…

– Погоди, погоди, тут ещё, другой уже рукой: «…Не описываю красоты Крыма, сие бы заняло много время, оставляю для другого случая, а скажу только, что Ахтиар лучшая гавань в свете. Петербург, поставленный у Балтики, – северная столица России, средняя – Москва, а Херсон Ахтиарский да будет столица полуденная моей Государыни. Пусть посмотрят, который Государь сделал лучший выбор…»

– Это не я, – Поручик заглядывал Семёну через плечо. Сам факт написания им такого странного текста его нисколько не смущал, а вот соавторство…

– Понятно, не ты. Тут, похоже, приложил руку…

– Сам генерал-фельдмаршал, – заглядывая в листочек, объяснил Поручик и посмотрел на Капитана.

– Тоже неплохо, – комментировал Аркадий, – из капитанов да в генерал-фельдмаршалы.

– А ведь я в Крыму и не был, – удивлялся Капитан, – не был… до этого не был! – оглядел берег потянулся, и крикнул что было голоса, – не-е бы-ыл! – секунд через пять правый берег гулко откликнулся: «Не-е бо-о».

– Ты чего?

– Ничего, ничего…

– Но и это не помешало вам выпить? – Семёну было уже завидно, что не участвовал в произошедшем на косе в его отсутствие.

– Это – не помешало. Выпили, но склока началась сильная.

– Что так?

– Первый севастопольский камень освятить собрались… вон он лежит, около катушки.

Около стола-ондулятора между двух ящиков действительно лежал внушительный булыжник не меньше центнера весом – откуда?

– То есть – обмыть?

– Обмыли-то без склоки, а вот по какому обряду освящать – заспорили.

– Да и не заспорили бы, если не Африка. Как заорёт: вспомнил!

– А что, если вспомнил… Мне же днём Катюха, – Катя, подтверди! – сама сказала: раскол сегодня, клятвы на староверов наложили. То есть вчера, 12 мая, мы ещё староверы, завтра, 14 – никониане, а освящать сегодня. Как?

– А ты что, разницу знаешь? – удивился Семён.

Катя оторвалась от своей работы и в упор посмотрела на Африку.

– Знаю… уже знаю.

Но в этот момент, оставив троих смотреть друг на друга, опять всплеснулся вопросом опоздавший Николаич.

– А как он исчез, как? Утонул?

– Тебе же сказали – исчез.

– Ага! – Николаич отошёл в сторонку что-то соображать.

– Тут мы и разделились… в смысле – раскололись. Я, Фёдор и Епифаний… – кивнул на Аркадия и Виночерпия – за Аввакума…

– А ты, значит, Лазарь?

– Ну, так – Лазарь, Фёдор и Епифаний… всем известно, – и с опаской огляделся: никому ничего до сего дня ни про какого Епифания известно не было, – Капитан и Поручик за Никона.

– По алфавиту, что ли?

– По убеждениям! Мы вокруг камня во так пошли, а эти – против. Они же не понимают…

– А камень-то откуда? Я уезжал не было.

– Африка откуда-то приволок.

– Я для бани… наверное… – вспомнив реалии, почесал затылок Африка.

– А сказал – краеугольный!

– Какой же он краеугольный, почти круглый.

Поручик попробовал сдвинуть камень с места.

– Как ты его нёс? Его же с места не сдвинуть, ну-ка, подними.

Африка только почесал репу: нёс? Не нёс?

– Тихо, тихо… а Николаич за кого был?

– Да он только в Пустозёрске проснулся.

– Что ж ты слабенько так? – «И в Пустозёрске побывали! География у них…» – в автобусе вырубился, Севастополь проспал…

– Я же не лётчик, – Николаич не успевал стряхивать с носа пьяно-аллергическую соплю. Это лётчиков набирают по здоровью, а спрашивают, как с умных. У нас, физиков, сам знаешь, наоборот: набирают по уму, а спрашивают, как со здоровых.

– Ладно, потом что? – Семён стал сомневаться сам: может это его не было тут два-три дня? – Уснули… или нет?

Ребята переглядывались, ища друг в друге подтверждения последующих странствий по былому.

– Это нам направление показывали, куда плыть! – осенило Капитана.

– А почему именно эти картинки? Там, в прошлом, что, баб красивых не было? Показали бы какую-нибудь красную девицу…

– В бане!

– С подружками!

Старались шутить, но настроение у всех после сна и снов было возбуждённо-тревожное. Помолчали, каждый, хмурясь по-своему, вспоминал странное и непонятное, случившееся с ним словно на самом деле. Молчание затягивалось, Капитан поспешил разрядить:

– Всё! Хватит грузиться! Это же просто сны, – хоть сам, конечно, так не думал. К нему начала подступать уверенность, что именно сегодня, уже скоро – солнцу до реки осталось совсем немного – произойдёт то самое долгожданное событие… чудо, которое десять лет втайне от самого себя, в полутайне от этих родных ему ребят он ждал и верил, что оно случится – всё сходилось: показал себя корабль, сны с фантастическими нырками из реальности в ирреальность и обратно – одно письмо чего стоит, и, главное все семеро здесь, вытрезвленные этим недолгим долгим сном, подготовленные им к настоящему чуду. Скоро, скоро уже, коснётся солнце реки и всё случится… Один минус – женщина на косе… надо ж было её Семёну притащить!

– Сны… Разные они бывают, – словно услышав капитанский укор, не согласился Семён, – Африка вон в прошлом году во сне гонорею подхватил, – и виновато покосился в сторону Кати, но её рядом не оказалось, она, в своих мыслях, сидела чуть поодаль около кромки воды как серовская Ифигения в Тавриде, даже со спины чувствовалась какая-то не женская печаль-тоска, не сочувствие вызывающая, а лишь желание приобщиться, Семён даже движение сделал в её сторону… но кто-то упёрся ему в грудь и одновременно отвесил подзатыльник: куда ты, мол, со свиным рылом, это ж на самом деле Ифигения! И в это, после только что прослушанных историй от морфея, поверить было не мудрено – щёлкнул тумблер (от подзатыльника?) и… конечно же Ифигения, дочь Тесея и Елены, дар, обещанный богине Артемиде, как самое прекрасное из родившегося в тот год, обманутая, принесенная в жертву, спасённая и сделанная Артемидой бессмертной, божеством лунного света. Конечно же, это она! Богиня поселила её где-то в Скифии, на Белом острове… А Серов, хоть и подсмотрел, да не точно – море, скала. Какое море? Река и черёмухи!

#### Спали или пили?

Ведь не в том беда, что русский человек пьет, а в том беда, что русский человек думает.

В. Пьецух

Дальнейшие вспоминания были абракадаброй. Если в Ахтиарскую бухту они заходили всей командой, и фантасмагорическому походу были свидетельства – потопленный «Северный орёл» с этой стороны и письмо (почему на листке из его тетради?) с той, то следующие сны шли россыпью в частно-переплетённом порядке, как будто нанятый морфеем киномеханик торопился, зарядил в свой аппарат сразу шесть плёнок, перепутав при этом концы и начала, и крутил с удесятерённой скоростью, что, правда для сна вполне приемлемо. И можно было бы так и посчитать эту абракадабру снами, если бы не исчезнувшие почти полтора литра спирта – за каждого персонажа, оказывается, пили! Виночерпий удручённо потряхивал жалкими остатками в опустевшей фляжке.

– Так вы спали или пили? – никак не мог взять в толк Семён.

– С Яковом – пили… – нахмурился, вспоминая, Африка.

– С каким Яковом? – Семён демонстративно оглядел поляну, мол, где этот Яков?

– Звездоночным… ну, Заведеевым. Вон, Аркадий ещё сеть с ним хотел ставить, тоже рыбак оказался.

– Поставили? – обратился уже к Аркадию

– Не… он же человеков собрался ловить, ячея, поди, полметра… так, выпили и всё.

– Поди…– передразнил Семён. – И всё?

– Ну, как… с рыбалкой всё, а на благословение Годунова он остался, пить-то мастак.

– На чьё благословление? – Семён в изумлении опустился на камень.

Теперь все посмотрели на Капитана.

– Да, благословляли Годунова на великое государство Московское, – совершенно трезвым голосом доложил Капитан – было ведь, чего теперь сюсюкать, – что бы там не говорили царь был правильный, невезучий только. Хорошо выпили за Бориса Фёдоровича.

– А за твоего Мандельштама не стали! – как будто наябедничал Семёну Аркадий.

– Его тоже на царство? – осторожно спросил Семён, больше, чем потёмкинскому письму и Годунову, удивляясь Аркадию – адвокатом к Мандельштаму?

– Нет, его арестовали сегодня…

– Вот тоже событие – арестовали… – передразнил Аркадия Африка. – Не убили же!

– А что ж за Фадеева не стали? Фадеева-то как раз сегодня и убили!

«Ого!»

– Сам застрелился, – опять парировал Африка, – не по-божески.

– То есть если убьют – это по-божески?

– И это не по-божески.

– Запутался ты со своим богом. По-честности надо, никогда не запутаешься. Я за Фадеева выпил, помянул. И Савву помянул он тоже сегодня застрелился… или застрелили – не разглядел.

– Тьфу, дурак… поминать надо на третий день, то есть послезавтра.

– А у меня и послезавтра сегодня было.

– Вроде добрый ты парень, что ж тебе всё самоубийцы снятся?

– Не только самоубийцы, и убийцы – Али Агджу слышал? Тоже ведь сегодня отличился. Но не попал. Чего это ты морщишься, ты ведь тоже там околачивался.

– Я в Фатиме в это время был.

– Подслушивал или подглядывал? Богоматери там восемнадцать уже было?

– Дурак ты дурак.

– Ладно вам… Потом?

– Потом пожар тушили, – вставил своё Николаич, – по соточке для храбрости – и в огонь!

– Вижу, – перевёл взгляд Семён на залитый ухой костёр, – воды, конечно, взять было негде. Пирогами и блинами… А кто горел-то? Опять Аввакум?

– Зачем Аввакум? Аввакум на триста лет раньше. Лаборатория горела. Полвека человеческого прогресса сожгли: волновой радиопередатчик, все исследования по излучению…

– Автомобили без движков! – Поручик потирал обгоревший левый ус.

– Да – самодвижущиеся экипажи, беспроводная энергетика… да всего не перечтёшь.

– Не спасли?

– Нет, – вздохнул Поручик и хитро улыбнулся, – кое-что, конечно, по экипажам я выхватил.

– А потом уж отмечали день рождения.

– Чёй? – спросил Семён и запнулся – как же было забыть: вчера, 12 мая, Аркадию, Валерке Ощепкову, исполнилось 33 года. Вылетело из головы. А сам он, видишь, скромник. – Аркадий! – начал было запоздалую оправдательно-поздравительную речь, но Аркадий перебил:

– Сегодня же, 13 мая, день рождения Будды. В 563 году до нашей эры…

– Во сне узнал? – поддел лиофила Африка.

– Я всегда знал! По-честности! – если б не добавил про честность, могли бы и поверить. – Буддизм – это…

– Сборище самых гордых ничтожеств, – не унимался православный неофит.

– Да лучше, чем сборище слезливых дураков.

– Это ж сколько б ему сейчас было? – примиряющее спросил Капитан.

– 2551, – мгновенно, смахнув соплю, сосчитал самый дымный из всех умных, но светлеющий на глазах Николаич.

– Вот на просветлённом мы и сломались.

– Да-да-да… – Виночерпий уже через горлышко заглядывал во фляжку, а вдруг? – был Гаутама, был Будда он неладен!

– Не сразу! За каждые сто лет старой эры мы выпили, Аркадий нам даже лекцию прочитал… – вспоминали наперебой, шаг за шагом, как вспоминают только что просмотренный сон.

– Аркадий? Лекцию? Про Будду? – Семён потихоньку переставал удивляться.

– Про нас, про Будду.

– Всё же сходится! – вдохновлённо начал Аркадий. -Ушли из дома, занялись самоистязанием, чуть не передохли, плюнули на всё, сели под ветлой и в 35 лет в майское полнолуние достигли просветления.

– А нам что, по 35? – удивился Семён.

– В среднем. Тебе и Аркадию по 33, Поручику 34, Николаичу с Капитаном по 35, Африке 36, Виночерпию 37. Сложи и раздели на семь. Тем более, что буддизм – квантовая физика в чистом виде, скажи, Николаич!

– Сказал бы, если б знал что-нибудь про твой буддизм.

– Как же! Шунья-ваду, Великая Пустота, полная энергии «ци» – вакуум, дхармы, рождающиеся на одно мгновенье – элементарные короткоживущие частицы… да и вообще.

– Эва! – поправил очки удивлённый физик.

– И всё что будет – было, – продекламировал рождающееся в этот самый миг стихотворение Семён. – Осталось теперь только дождаться полнолуния.

– За полнолуние!

– Ура!..

«Да, – подумал Семён, – тут у них дня три прошло, не меньше… и всё-таки – спали или пили?»

– Заметьте, – заговорил быстро трезвеющий Николаич – видим события, которые происходили в это самое календарное время! Скорее всего – именно 13 мая. Значит… значит эти картинки… эта информация привязана – то есть, находясь везде, но сфокусирована – в локальной системе координат солнечной системы к параметрам возникновения, – при этом он крутил руками, изображая планеты, сам, по-видимому, оставаясь солнцем.

– Ты, фейнман недопитый, давай-ка по-русски.

– Где родился, там… то есть, где случился, там и проявился. Другое дело, что и в этих точках системы событий миллиарды, но тут уж что срезонировало. Разгадка как раз в резонансах – Тесла не дурак. Это непременно надо обдумать!

Виночерпий уже разлил из фляжки, теперь наполненной самогоном, и пробурчал, оглядывая почти уже трезвых товарищей:

– Как-то у нас не в коня корм.

– У нас корм в Орла!

Виночерпий ещё раз удивлённо крякнул:

– Но и при этом нельзя дважды выпить один стакан… Ну, что, буддисты, буд-дем!

Выпили. Катя сначала лишь пригубила, потом тихо, точно только для себя, произнесла: «за полнолуние!» – и маленькими глоточками выпила из точёного стаканчика до дна, с трудом удержавшись, чтобы не закашляться.

Комментировать её подвиг прямо никто не стал, но высказался каждый, как будто про своё:

– Ладно, за девчонками завтра поедем! – Поручик.

– Кои веки вместе собрались! – Капитан.

– Будда тоже был поэт, – Семён.

– А Христос – рыбак! – Аркадий.

– Склодовская! – неожиданно, Николаич

– И кровь христова – не обязательно кагор, – Африка.

Восстановив дыхание, Катя спросила:

– Это – спирт?

– Катенька, – развёл руками Семён, – ты же ещё не ведьма.

В ответ она многозначительно подняла бровь и тут вдруг все заметили, как на глазах начинало светиться её лицо – или просто запылало от выпитого?

– Чистый самогон! – продекламировал, насколько можно продекламировать два слова, Виночерпий.

– Самогон? А совсем не пахнет.

Семён вздрогнул – поменялся и голос, каждый звук как будто оделся в бархатную шубку.

– Я же говорю – чистый! Правда, немного не по ГОСТу, – и в шутку замахнулся на Аркадия, – градусов 65.

– По-честности же говорю – всосало! – начал было прикладывать ребро ладони к груди Аркадий, но Катя его перебила.

– А что ты за песню про наши церкви сочинил, Женя? Спой!

Африка поплыл, как кот, награждённый сметаной за пойманную мышь.

– Я-то только музыку, Семён сочинил, – но в хозпалатку за гитарой нырнул стрелой. Пока подстраивал, сообщил, – Орёл там какой-то неживой, – но никто на это не обратил внимания.

Семён театрально прокашлялся, Африка ударил по струнам.

– Стоп, стоп, стоп! – по-режиссёрски выступил Виночерпий, – что в песне главное?

– Слова!

– Музыка!

– Эх, ты, калига гусельный… слова, музыка… Душа! А душа – это огонь, который не должен гаснуть! – и обновил нержавеющие микрофужеры.

Катя больше не пила, и никто не подумал её уговаривать.

Солнцу оставалось до касания с речным створом каких-нибудь пять диаметров.

«Успеют спеть, – подумал Капитан, – даже хорошо, что с песней…»

Семён и Африка, начали точно в унисон и в голос, словно перед этим полчаса распевались – виночерпий знал, что в песне главное!


Век не впрок. Судьба не в милость.

Путь давным-давно не прям.

Как душа изголосилась

По дединовским церквям!


Там, где Божьи внуки ищут

Золотые купола,

Только окский ветер свищет,

Только черти место рыщут

Под недобрые дела


Тут, на распутье «рай» и «ад»

Не разберёшь, кто виноват,

А раз нет тех, кто виноват –

Ну, значит, мы.

Ведь приползёт какой слепой

Взглянуть на мир с их высоты –

А у дединовских церквей глаза пусты.


И вздохнёт, опившись брагой,

Некрещёный старикан:

«Эти церкви строят на год,

А ломают на века!..»

У земли на сердце раны

Не рубцуются уже:

Души выгнали из храмов,

Душу вынули из храмов –

Храмы рухнули в душе.


Отыщи, попробуй, друг,

На сто приокских вёрст вокруг

Такой предел, где слово Божие у дел…

Ведь прилетит какой святой

Поговорить издалека –

А у дединовских церквей нет языка…


И приползёт какой слепой

Взглянуть на мир с их высоты –

А у дединовских церквей глаза пусты.

Виночерпий знал, что в песне главное!

Перетерпев конкурентов, в наступившей тишине снова запели соловьи. Молчали дольше, чем предполагал градус.

– Физик родился, – нашёлся Николаич.

– Слышь, Аркан, бард – тоже русское слово? – Семён даже не прятал усмешку.

– Конечно, – Аркадий только на секунду и задумался, – бродяга, искажённое, как обычно – бардяга, странствующий музыкант. Все наши калики – странствующие певцы. Иначе – бродившие, бродяги, бардяги.

Опять помолчали.

– Грустное у нас какое-то христианство, раздрай да запустение. Вот в буддизме… – начал было Аркадий, но его перебил Африка.

– Не пойму я тебя: то весь из себя русский, а то сразу и буддист. Да весь твой буддизм хоть один такой храм создал?

– Будда целую вселенную создал!

– Создать Вселенную легко, – выступил примирителем умный Николаич, – нужно просто что-то разделить на ноль.

– Ну, ноль у нас есть.

– Где?

Виночерпий кивнул на палатку, где спал Орёл.

– А что будем делить?

– Неважно.

– Как? Что из этого деления выйдет – не от ноля же зависит! Ва-ажно!

– Давай разделим Аркадия! Вот рыбы-то будет! Только… только Орёл не ноль, он бесконечно мал, а это не ноль, взрыва не будет, Вселенной не будет, а будет чёрте что.

– Надо ему налить, занулить.

– Тогда не налить, а нолить.

– Тогда уж нулить?

– Ну… лить.

#### Смерть Орла

Стоп, ребятишки!!! – Хохуля не дышит!..

В. Ерофеев, «Вальпургиева ночь»

Капитан снова отделился от команды, встал лицом к реке и солнцу. Чувствовалось – волновался. Приближалось заветное мгновенье…

Если долгий – считай от самой Коломны – широкий и ровный участок Оки как бы упирался в косу, за которой река уходила вправо, то другим концом этот текучий канал смотрел на запад, и туда, где в самой дали река сливалась с закатной дымкой, полторы недели в середине мая аккурат в этот створ угадывало садиться малиновое майское солнце. Всего-то, может быть, четверть часа, но что это были за четверть часа! На узкую полоску речного горизонта солнце заходило как самолёт на посадку, сначала едва касаясь левого берега огненным колесом-телом, а к концу створа полностью прячась в окской купели-спальне. Ока на эти минуты, как по заказу, затихала, самая большая рябь случалась от комариного крыла, и рубиновая солнечная дорогая была такой чёткой и яркой, что хотелось на неё ступить и продефилировать на зависть всем видимым и невидимым духам.

Сегодня был первый день солнцекупания. Река, как-то странно-разноцветно зарябившая сразу после пробуждения ребят, замерла. Гроза, заходившая на Оку с севера, притормозила свои орды, не мешая свершиться очередному чуду в приличествующей чуду тишине (а то, что это была тишина, а не природная немость, наступившая вдруг в результате какого-то аварийного отключения звука, подтверждали лещиные шлепки, оставляющие с рваными краями прорехи в её, тишины, живом теле, да аккуратные, как бы подлуженные дырочки от коротких коленец пробующих голос соловьёв).

Солнце, огненное колесо, накатывало на речной кусок горизонта, ещё каких-нибудь десяток минут и начнётся ярилово чудо, во время которого – в это Капитан верил, как трёхлетний ребёнок в Деда Мороза – всё и произойдёт, столько подтверждающих знаков, включая не просто так только что продырявленный, хоть и пьянкой, пространственно-временной континиум – Зеведеев, Будда, Фадеев…

Длинная тень от факельного кола коснулась торчащего из-под обгорелой фанеры и отблескивающего теперь рубиновым цветом горлышка фляги. «Ещё немного и соберу всех на ярилову молитву!.. Он услышит!»

Тем временем, налив в кружку, чтоб не расплескать, любимые орловские писят, Виночерпий полез в палатку и… тут же вылез, посмотрел на кружку в руке, словно она была не в его руке, и выпил сам.

– По-моему, Орёл наш того… теперь уже ноль.

– Что, что?

– Орёл-то, того, помер…

В палатку кинулся Семён, вылез без лица.

– Да, не очень-то живой…

Только после этого, второго сообщения, новость из неумной шутки превратилась вдруг в самоё себя – жуткую правду. Катя переводила взгляд с Виночерпия на Африку, словно умоляя их прекратить розыгрыш и рассмеяться. Но никто не смеялся. Все стояли поражённые, с неуместными теперь, поэтому и не высказываемыми вслух вопросами на лицах: «Как же?», «Когда?», «Отчего?», «Зачем же здесь?».

– Первый пошёл, – тихо сказал Аркадий, все вопросительно обернулись к нему, – ну, в смысле, сплавали к праотцам.

Капитан хрустнул пальцами в кулаке: как? За пять минут до ожидаемого десять лет чуда какая-то чертовщина путает карты! Сначала даже не хотел сходить с места, но слишком напряжённым был ропот за спиной.

– Наверное, когда он из машины вывалился, ударился головой.

– Или не головой, мог ребро внутрь сломать, что-нибудь им порвать. Стонал-то как!

– Или когда самогонку в него вливали – не в то горло попали, задохнулся.

– В то, в то горло, да только и в том горле, видно, дно есть, – крякнул Поручик, – стало спирта больше, чем крови, сердце и тормознулось. Машина и та ни на чём, кроме своего бензина не поедет, а тут сердце. – Поручик кивнул на врастающие в наступающие сумерки силуэты машин, и все повернули за кивком свои головы, точно ожидая подтверждения от самих машин.

– Скосила-таки… Вот и верни его теперь живого и здорового, – удручённо вздохнул Капитан, – какая теперь разница, от чего…

– Ему – да, а ментам?

– Погодите вы! Может он просто так капитально вырубился? – кто, кто, а Аркадий знал возможную глубину падения внутрь самого себя, – что там эти эскулапы в темноте могли разглядеть? Давай-ка его вытащим…

– Не надо вытаскивать, вообще его шевелить не надо, так посмотрим.

Консилиум составили из троих человек: Семён, Капитан и Африка – с тремя фонарями они исчезли в палатке.

Воспользовавшись паузой, Виночерпий разлил.

Первым из палатки выбрался Капитан, ни слова не говоря, отошёл к воде, лицом к закату. У него был вид проигравшего сражение полководца. Вот так с ног на голову, бывает, и переворачивается мир… Его начало гнуть чувство вины. Не новость. Оно приходило даже тогда, когда он совсем был ни при делах, а теперь-то! Можно ведь было настоять, уговорить в конце концов Тимофеича и не брать Орликова с собой на берег. И хорошо ли закрыта дверь «запора» надо было проверить, и заруливать на спуск помедленней – что погнался за асом Поручиком? Наконец, как бы Орликов не был пьян, посмотреть сразу, что он повредил, да и отвезти в больницу… Кто ж ещё виноват? Даже простонал от бессилия. Эта локальная виноватость, конечно, вытянула из печёнки другую, до сих пор самому себе не объяснённую, но крепко мучающую его виноватость глобальную. За всё. За трусость и глупость начальников, за инфантильность старых хозяев страны, за хитрожопость новых кремлежителей, за своё бессилие воспрепятствовать накатывающейся беде – внутри его жило простое понимание, что он, рвущийся на помощь, но не умеющий помочь, перед лицом какого-то высшего судьи, судьи, не принимающего в счёт ни намерения, ни даже самую чистую душу, совесть, а только результат их, совести и намерений, работы, он на одной доске с врагами. «Ты жил, – прогремит голос этого судьи (Божий глас) – в те дни, когда растерзали твою Родину, и ничего не сделал? Чем же ты лучше её врагов? Ты хуже!»


Солнце коснулось реки!

Ещё минутку, полминутки – и… может быть Капитан сам так поверил в создаваемый образ, но (готов был потом поклясться!) увидел – увидел! – на этом колесе… спицы – восемь вихревых потоков вырывались из солнечного центра и устремлялись к раскалённому ободу, у обода, солнечного края, резко изгибаясь влево. Стало так очевидно, что солнце не садилось, а именно катилось, вращалось с неимоверной скоростью, и вихри, днём сливавшиеся в сплошной раскалённый диск, начинали вдруг особенный предзакатный танец и обнаруживали себя. Ему даже захотелось крикнуть: «И всё-таки оно вертится!»

Корабля не было…

«Чёртов Орёл!» – воскликнул Капитан в сердцах, имея ввиду умершего Орликова, и тут же, осознав оплошность, безнадёжно махнул рукой: конечно же, небо услышало, приняло на свой счёт – какой теперь корабль!?

Постарался взять себя в руки, чтобы успокоиться, представил, как тысячу, или даже пять, десять тысяч лет назад на месте этой косы, словно в зрительном зале огромного природного театра собирались майскими вечерами жившие здесь люди и, с пониманием своего родства солнечному Богу, участвовали в этой великолепной мистерии заката. Они стояли, сначала воздев руки к проявившемуся коловрату, а затем сложив их перед собой ковшиком, готовые черпнуть волшебной смеси воды и света в тот самый миг, когда рдяный шар, раздвоившись и растроившись, начнёт магическое купание перед очередной своей смертью. Потом, с хвалебной молитвой надежды плескали из ковшиков волшебство себе на чело, опускали исполнившие ритуал руки вдоль тела, и, бездумные, как дети, грустя и радуясь одновременно, дожидались последнего луча, чтобы забрать его с собой в короткий майский сон, чтобы уже через несколько часов за этот к сердцу привязанный лучик вытянуть своё светило обратно уже из-за дальнего бора. Как же правы были древние, считавшие Солнце живым богом! Какие плоские нужно иметь мозги, какую неразвитую душу, чтобы считать этого бога простым раскаленным газовым шаром, право, легче труп признать за истинную сущность Человека…

Настолько ясно он видел эту картину, что не смог удержаться – на полусолнце, в самый миг начала пляски оглянулся на косу, чуть назад и право… все шестеро его друзей стояли лицом к закату, чем-то похожие на истуканов с острова Пасхи… Тоже все удивлённо-виноватые. И – уже не готовые к таинству. Проклятый Орликов расколол пространство в самом важном месте в самое главное время.

Отвернулся, даже со спины весь его вид словно кричал: «Как же это?.. Стой! погоди!» – то ли солнцу, уходящему в тот мир, то событиям в мире этом.

Солнце не услышало, зашло. Утонуло. Умерло…Другого чуда не последовало.

«Профукали, прозевали, пропили!.. Что теперь?» – Капитан смотрел на кровяной горизонт, словно испрашивал совета. Но и совета не было. Была жуткая явь, и – хочешь не хочешь, нужно было в неё окунаться – ведь теперь, после такого орловского кульбита, их отсюда эвакуируют и – всё… Со скандалом, разборами, выясненьями… Прислушался к небу – не хохочет ли над ним с верхотуры Невидимый Демон? Тихо…

Оттягивал минуту возвращенья.

– У меня чувство, что я когда-то здесь жил, – попытался связать разорванное пространство Поручик.

– Все мы тут где-то жили… в одном селе, может в Калуге, а может в Рязани… – отозвался – или процитировал? – Семён.

– … а может в Орле, – добавил кто-то.

Минута минула.

– Надо везти его в милицию, – с ровным холодом в голосе сказал Капитан.

– Самим – в милицию? С таким амбрэ? – Поручику идея не нравилась.

– Кого ты сейчас в какой милиции найдёшь? Ночь на носу, гроза вон идёт, – поддержал его Аркадий, – да и не об этом надо думать. – Все посмотрели на него, – чтобы очистить себя после убийства, нужно четырнадцать источников, по-честности, мне бабушка…

– Пошёл ты… к своей бабушке! Везти! И чем быстрее, тем лучше, – у Капитана была своя логика, только бы убрать то, что стало препятствием чуду, с берега, – закоченеет, в машину его не всунешь. – Он так верил, чувствовал, что встреченный всеми вместе, всемером, мистический закат откроет некий вход (или выход) в некую новую реальность, так коряво показавшуюся в недавнем двухчасовом сне, возможность главного поступка, отклика мира на его зов, в чудо верил – от себя уже не таился – в чудо явления фантастического, спасающего родину «Орла»… и тут эта одноимённая гнусь!

– Давай его сейчас согнём по сиденью, а утром отвезём.

– А на работу утром ты, Аркаша, не хочешь?

– Знаешь, Шура, мне ба … – осёкся, но продолжил, – раньше, когда в деревне был покойник, с капустой дело никогда не имели. Если кто решался её, к примеру, квасить – всегда горькая получалась, если сажали – сохла. По-честности! А с засухой потом бороться можно только одним способом: выкопать из могилы труп алкоголика и утопить его в реке, тогда дождь пойдёт.

– А если его сразу утопить, алкоголика?

Переглянулись.

– Повезём! – Прекратил Капитан двусмысленный спор.

– Ну, так заводи свой запорожец.

– На переднем?

– Нет, в багажник засунем… Шучу, давай быстрей – гроза.

Тучи – как быстро! – нависли над левым, правым от косы, берегом, как цепные небесные псы, метались и рычали, но дальше какой-то невидимой глазу преграды не двигались, отчего – ну, точно, что псы на привязи! – с каждой минутой бесновались всё злее и страшней. На мгновенье показалось, что это вовсе не тучи и не псы, а огромная чёрная птица с огненной грудью исступлённо бьётся в эту преграду и не никак не может прорваться к беззащитным жертвам.

Орликова вынесли из палатки сначала волоком, за ноги, потом, Семён и Африка, на руках. В «запоре» откинули передние сиденья, Капитан со стороны руля принимал, Поручик помогал проталкивать изнутри. Орликов не пролезал.

– Боком, боком давай!

– Головой разверните! – резонно посоветовал Капитан.

– Кто ж покойников головой? – возмутился Африка.

– Подумаешь, тонкости, не на кладбище везём, – Семёну крутиться с покойником было в лом, – и зачем ты только его из гаража вытаскивал!

– Да валите всё на меня! Не-не-не… нельзя головой. Поворачивай!

– Тьфу, ты, господи…

– Жень, а почему нельзя вперёд головой?

Африка придал голосу таинственно-торжественную значимость.

– Принято так в христианстве.

– Понятно, что принято, а почему? – не унимался подначивать Семён.

– По кочану, – он не знал, почему, но знал, что в церкви с этим строго, – в христианстве с этим строго.

– Всё бы тебе христианство… при чём тут христианство? Ни при чём тут христианство, даже наоборот.

– Что значит – наоборот?

– Ну, не наоборот, а вопреки. Давай на спор, что ни один поп тебе этого объяснит…

– Дьякон Владимир бы объяснил.

– И наш бы дьякон не стал.

– Думаешь, попы такие дураки?

– А вот тут как раз наоборот: думаю, что умные, потому и не объяснят. – Даже в такой неподходящий момент Семён не отказал себе в удовольствии подёргать неофита, – за тысячи лет до твоего христианства люди верили, а то и знали точно: когда покойника несут головой назад, он заметает свой след волосами и дух его обратной дороги к живым уже не найдёт, а будет там, где ему и положено. Попам этого признать нельзя, потому что это чистой воды язычество, а оно им – кость в горле, не проглотить, не выплюнуть.

– Да ты наговоришь… начитался всякой ерунды, – обидно огрызнулся Африка, – целый народ у тебя теперь неправ, все православные…

Наконец кое-как запихнули, только правая нога торчала теперь из водительской двери.

– Подсогни её, Васильич, в коленке, в коленке, – ласково просил Аркадий покойника, которого, в отличие от живого Орликова, можно было и любить.

– Не хочет, закоченел уже.

– А как же левая влезла? Она что у него, короче?

– Померяй… давай голову поднимем.

Подтянули в обратную сторону, подогнули голову Орлу, как спящему петуху, почти под крыло. Семён сел на переднее сиденье, потом передумал, вылез.

– Мы следом, на мотоцикле.

Ветер принялся не на шутку гнуть ивы и черёмухи, волна начала кучерявиться барашками, сверкало и гремело уже почти над самой головой.

«Запор» не заводился.

– Водила с Нижнего Тагила, – ворчал Поручик, – до чего довёл технику! Чёрт с ним, перегружай ко мне, некогда сейчас смотреть, что там.

Семеро бросились вытаскивать и помогать. Если бы Орликов был жив, ему бы не понравилось, потому что его могли бы порвать, и снова до смерти – торопились, гроза. Рукав у рубахи, и брючина держались на лоскутках, и к тому же до полного неприличия Орла разлохматили.

– Да, объясни теперь, что его только что не били ногами.

Зато на заднее сиденье «копейки» Орёл почти влетел. Снова – голову на бок.

«Копейка» не заводилась…

Для кулибина-Поручика это был удар… Автомобиль был его продолжением и не мог вести себя, как вздумается, а только как предполагалось хозяином. Сейчас ему полагалось заводиться, а он только жалобно кряхтел.

– Ты что?! – ласково спросил он свою «копейку», – ты что, милая? – а потом поправился и спросил уже жёстко-удивлённо, – что же это со мной?

Кто-кто, а Поручик никогда не допускал до их общего организма никаких случайных болезней. Если чувствовал, что вот-вот полетит какая-то железка, он сам становился этой железкой и она продолжала работать, если и не как новая, но и не как больная. Научился он этому у Василия Анисимыча, старого механика, отца Африки, в чьём ведении было реакторное «железо». Его-то, реакторное железо, не починишь, разложив на верстаке и раздумывая по полдня, как бы лучше подступиться, его за несколько минут, не изымая из грязного тела нужно привести в идеальное состояние.

Метод свой Анисимыч называл «превращением в гайку». «Ты её сначала увидь, больную, потом смотри на неё как бы изнутри её самой, но уже на то самое место, которое ерундит, и сразу же увидь её здоровой, и после этого уже можешь крутить…» – словами он больше сказать не мог, фразу «превратиться в гайку» сам не употреблял, кому охота прослыть сумасшедшим, после троеточия он делал характерное движение левым плечом вперёд, наблюдающим которое становилось ясно, что Анисимыч – уже гайка, «…а в зону забегаешь только проверить и закрепить. Там ремонтировать некогда». Правда, перед «гайкой» он всегда просил у начальника семьдесят грамм, разбавлял не шибко, до «гайки» больше не повторял, а минут десять ждал «связи» и, выпроводив всех из помещения, начинал двигать плечами, крутить головой и устраивать авторукопожатие, будто ладонями пытался раздавить грецкий орех. Последние несколько лет оставлял с собой Серёгу, Поручика, начальника, годившего ему сыновья…

Сам Анисимыч, как и все Париновы, был родом с поселка Володарского, что на Пахре, потомок местных чудесников. Пахра речка заповедная (Пахра), в переводе со старого языка – по Аркадию – название означало Божье лоно (Ра – бог, пах – это пах), и таких творителей чудес в каждом местном роду было в достатке. Пахра! «Солнечный пах, место, где у боженьки яйца. – Фу, Аркадий! – Что фу? У филологов, как и у врачей, запретных тем нет. Разве что не яйца, а именно – лоно, родовая середина, по-древнеиндийски - paksah». В отличие от великоумного знатока русского языка Макса Юлиуса Фридриха, от чего только корень «пах» не производивший, а три главных русских слова из этого гнезда – собственно «пах», «запах» и «пахать» растащил вообще по разным планетам, Аркадий отстаивал их очевидное родство. «Только немецкие носы морщить не надо! Пах – это место, где пахнет, и из всех в мире запахов – он главный, а пахать – это значит теребить земное лоно, ласкать, возбуждать, готовить перед тем, как бросить в него семя. И вся остальная пахабель отсюда, нечего заморские брызги собирать! О-че-видно!». (Доморощенный филолог Аркадий не то чтобы бежал от излишних усложнений в расшифровке языковых загадок, он просто всегда отдавал должное этому очевидному и, не печалуясь о возможных ошибках, соглашался, «что этруски это русские – о-че-видно! И нечего огород городить, а у Максов Юлиусов Фридрихов всегда будут свои резоны…»).

Говорили, что какой-то предок Анисимыча, по имени Анисим, и скорее всего Васильевич (старшие так и чередовали имена – Анисим и Василий, Василий и Анисим, пока не споткнулись на последнем Евгении Васильевиче, Африке, испугались, видно, оголтелых материалистов и тут же потеряли силу), мог пахать, не вставая с печки, предания о подобных чудаках-богатырях дошли разве что сказкой про Емелю, а в жизни последний Анисимыч специализировался по раскручиванию и закручиванию гаек через стенку, то есть, по сути, тоже не слезая с печи. Для реакторного механика сверхполезная способность!

Серёга, Поручик, применял метод к своей «копейке», жалея, что нельзя семьдесят грамм за рулём. Реактор у Анисимыча работал как часы, и уже почти двадцатилетняя «копейка» бегала у Поручика, как двухлетний «меринок».

И вот теперь его «меринок» упёрся… Несмотря на то, что выпито было не семьдесят, а семьсот, закрутил в голове мультяшку из живых агрегатиков, участвующих в заведении машины, и быстро определил, что все они здоровы, как, наверное, и в капитанском «запоре» – дело было не в машинах, а… выше. Поручик вылез и, сильно сощурившись, как будто на той половине неба, куда он смотрел, была не клубящаяся гремящая чернота, а полдневное солнце, попробовал войти в кидающихся на Оку грозовых монстров. «Сначала увидь… потом посмотри на проблему, потом увидь без проблемы…» – повторял про себя инструкцию старого механика.

И он увидел…

Вдоль правого – от косы – берега, сколько можно было различить вдаль и в высоту, сверкала… не стеклянная, а, словно из тонкой плёнки, льющейся из реки в небо воды, стена. Тучи диким табуном грудились с той, северно-западной, стороны, но стена, пропуская свет и звук – гром и молнии, сами тучи держала. Увидел, что плёнка эта начиналась не от самой воды – ветер тоже без препятствия прорывался низом, бурунил реку и гнул деревья. И ещё заметил невероятное: стена была послушна его взгляду, как оконные жалюзи, она сдвигались за взглядом вверх-вниз, Поручик решил сначала, что это ему только кажется, ему так хочется думать, и, чтобы убедиться в обратном, резко опустил занавес вниз, до самой воды, в воду.

Низовой ветер мгновенно стих, волны, которые были уже в пути, бежали себе к левому берегу, а за ними, через небольшую полоску легкой ряби, начинался теперь литой штиль. Зато прорвало сверху: спущенные с цепи псы-тучи бросились в верхний проран по всему небу.

– Ну, сейчас начнётся! – Только и сказал Поручик.

– Пошла кипеть брага, – заворожено глядя на закрутившиеся тучи проговорил Аркадий, – того и гляди вместо дождя самогон закапает.

– С Орлом-то что делать?

– Обратно в палатку! Видишь же, нет для Орла катафалка, в палатку, в палатку! И зашнуруй, зальёт…

Ещё не упало ни одной капли, но воздух, казалось уже был полон воды и тревоги.

Бедный Орёл! Ломая крылья и когти, обдирая последнее оперенье, Семён и Африка потащили его назад, теперь головой вперёд, как вытащили, и уже на полкрыла занесли в палатку, как испугано-трагично закричал стоявший у кромки воды Аркадий:

– Стойте! Стойте! Смотрите – Харон!

Все повернулись к реке. Только что стальная, а теперь почерневшая, слившаяся с горизонтом гладь выделила из своей таинственной утробы ещё более черный, огромный – от оптических причуд сцепившихся воды и неба – далёкий силуэт гребца. Он, как гора, не плыл, он – надвигался, не касаясь воды и не делая взмахов веслом.

– Харон!..

– Вот и катафалк…

Не сговариваясь, сбились в кучку за спиной Аркадия. Африка неожиданно для себя перекрестился и пошёл накрывать плёнкой мотоцикл, придавливать плёнку камнями. Виночерпий закручивал и опять откручивал свою фляжку.

– А как же в милицию? – недоумённо проговорил Капитан.

– Сразу в Аид, какая уж милиция, – отозвался Семён.

Николаич чесал затылок и бурчал: «Ага… ага…».

Поручик, втянув в каком-то напряжении голову в плечи, смотрел на жадно пожирающие только что проклюнувшиеся бледные звёздочки тучи – стена, покинув небо, пряталась в реку. Всё.

– Сейчас начнётся, – сказал он ещё раз.

Только Семён и Катя стояли молча, едва касаясь друг друга плечами.

Призрак приближался… приближался и уменьшался.

Молния, в миллиарды свечей, разорвала пространство, и оторопевшие, присевшие от страха ребята, перед тем, как сердчишки их едва не порвались от мгновенно последовавшим диким грохотом, успели увидеть вонзившуюся в воду, метрах в ста сзади Харона, огненную стрелу.

«Не попала!» – подумали все разом, едва придя в себя.

Харон, снова вопреки всем законам геометрии и оптики, уменьшался.

Нижнее затишье кончилось ещё внезапней, чем началось, только на этот раз ветер упал с неба, как будто невидимый дракон спикировал на берег, и тут же стал слышен плотный шум, точно поезд наезжал неотвратимо – ливень обрушился на реку и через два вздоха готов был накрыть косу.

Чёлн ткнулся в берег у самых ног Аркадия.

Лёха вышел на берег, оглянулся на догонявшую его грозу и тряхнул своими нечёсаными патлами: «Съела?!»

«А нам-то, стриженым, и след свой замести нечем будет», – вздохнул Аркадий.

– Какая у вас палатка попустей, грозу переждать? – спросил Лёха

– Вон, брезентовая… ни одной живой души.

Перед тем, как нырнуть внутрь брезента, Лёха оглядел небо, что-то при этом неразборчиво проговаривая – с двух шагов было не слышно, а небо, кажется, услышало: молнии, словно циклопические небесные гвозди, вбивались в землю всё ближе и ближе, уже не только спереди, но и справа, и слева, грохнуло даже сзади, где ещё не всю голубизну сожрала тёмная сизая хмарь – откуда бы тут молнии и взяться? – и вот-вот ударит прямой наводкой по окружённой грозой косе, казалось, и смысл и цель её была – запрудить огнём этот песчаный клин…

– Может не надо его к покойнику?

– Да что им обоим будет!

И – накрыло! Комментировать и что-то придумывать было поздно. Как сказал Галилей, ни одно изречение не имеет такой принудительной силы, какую имеет любое явление природы.

Гроза!!! Апофеоз сексуальности, в прямом и переносном смысле – любви небесной! Трущиеся друг о друга тропосферные любовники многократно и без устали извергают огненное электричество, бьют друг в друга потоками кипучего семени, и дикие блаженные стоны их заставляют содрогаться от страха и зависти всё, так жалко копошащееся в складках земной кожи. Буря и натиск – любовь, настолько взаимная, что кажется иногда битвой не уступающих друг другу, жаждущих друг друга насильников, центробешенная сила вместе с клубящимися сизыми одеждами рвёт даже и сами тела их в недоступном смертному пониманию экстазе, и этой убийственной страстью пропитан весь мир, и уже низшие после огня сущности, наэлектризованные, пересыщенные вожделением обрушивают в разверзшееся лоно земли кипящие потоки своего семени – дождь, даждь, даждьбог… Бог!!! Кто же кроме него мог подружить, соединить две такие разные сущности – огонь и воду? Гроза – апофеоз этого единства. Водяной огонь, Огненная вода – когда они вместе, власть их беспредельна. Что земля? Что воздух? Только огонь и вода! Дрожь, восхищение, экстаз!..

## 14 мая 1988 года, суббота

Иван Прокопыч – Странное утро – Катенька – Лещ – Рукопись – На косе и около – Вечер

Суббота не работа: помой, да помажь, да и спать ляжь

Пословица

### Иван Прокопыч

Колокола звонят в тени,

Спешат удары за ударом,

И все поют о добром, старом,

О детском времени они.

М. Цветаева, «Ока»

Когда вышел во двор, небо было чистейшее и солнце над тополями висело, как начищенная зубным порошком парадная пуговица, торжественно и радостно обещая жару и не позволяя сомневаться в исполнении обещания.

Иван Прокопыч оторопел: только что – он же не глухой и не пьяный! – только что шумел дождь! Не грозовой, гроза прошла ещё в начале ночи и где-то ближе к Коломне, не ливень, но ровный и плотный. Вот – земля-то мокрая, рябая! Кусты блестят, лужи, лужи! Обернулся: в другую сторону неба, вдоль Оки, низко над прибрежными ивами быстро уплывала синяя, точно переспелая слива, тучка. Над ней было голубое небо, под ней серая дождевая мга, а с двух боков, резко эту мгу ограничивая, торчали ноги радуги. «Откуда ж в такой… тучке столько воды?» – нелепо подумалось Ивану Прокопычу. Тучка всё удалялась, удалялась, но вдруг остановилась, двинулась назад, остановилась снова и продолжила бег по Оке вверх, будто какая-то невидимая могучая рука, как губкой, протирала ей реку.

Как он любил эти майские дни! И дело даже не в цветении-кипении – цветении садов и знаменитых пойменных черёмух и кипении крови, разогретой инстинктом «влюбляйтесь! Плодитесь!» – хотя, конечно, это великий фон для большого личного, апофеоз которого тоже ведь случился в мае, под той волшебной луной на песчаном берегу. И великие майские праздники, особенно Победа, тоже наполняли жизнь вкусом счастья, но и это общенародное и ликующее было как бы элементом колоссальных декораций к чему-то (чему?) более глубокому и важному, что свершалось каждую весну не просто в земной природе, не в понимаемой человеческой истории, а в мировом – надприродном и надчеловеческом – пространстве, свершалось неотвратимо и обнадёживающе, и он каким-то шестым, седьмым, двенадцатым чувством чувствовал этот триумф света и добра, невыразимую словами космическую лепость и ладность. Завладевала им и детская, наивная вера… нет – уверенность в том, что видимая вокруг – это не вся жизнь, что рядом с ней – внутри? снаружи? – протекает ещё и другая жизнь, таинственная, великолепная, великая, счастливая для всякого населяющего её существа, и вот в эти майские дни в какой-то неслучайный проран щедро затекает из того мира в этот благодать…С виноватой ревностью поглядывал он в эти дни на безглавые дединовские церкви – они-то знали?! Не в них ли хранился ключик к пониманию сути этих надмирных свершений? Молчали…

Но не молчала Ока, матушка Ока, красавица, кормилица, богиня, вечно утекающая и притекающая жизнь, то самое обоюдозрячее око, которым мы с Тем, Покинувшим свои временные хоромы-храмы, испокон века смотримся друг в друга.

В эти срединные майские дни Ока, вместившаяся после мутной яри половодья в свои берега, по обыкновению чудодействовала – теперь она не просто телом своим, полой водой, жаждала вылиться из самой себя, теперь сама душа её рвалась наружу: кипели берега икрящейся белой рыбой, миллионная мелкотня, от невидимой глазу мошки до роя стрекоз заселяли её надводную ауру, с мелководья тянулись к свету леса кувшинок и чащи кормящих всякую речную крохотню изумрудных тин, волшебные крапивы и мяты опушали-защищали берега листком и духом, и все соловьи мира слетались в низовые ивовые и черёмуховые джунгли на неповторимые нигде больше на свете брачные перепевы.

Но бывали редкие годы – не на всякую жизнь они и выпадали – когда Ока чудодействовала особенно; как хозяйка, и без того нарядная и хлебосольная в праздник, превосходит себя, если ждёт в этот праздник редких дорогих гостей.

Прокопыч помнил одну такую весну в своём отрочестве, когда с одной из победных левитановских сводок совпало (могло так быть?) его первое мужское цветение, и ещё одну в том счастливом для него (и для всей страны, и не только потому, что открыл русский парень Гагарин калитку в иные, высшие миры, а именно потому, что год был счастливым для него Ивана, тогда ещё просто Ивана, не Прокопыча) 61-м, когда, глядя на забеременевшую жену еле сдерживался, чтобы не заплакать от совсем не мужского умиления, и думалось, что рай – это беременный мир, понимающий, что счастья без детей не бывает; и вот теперь, через столько лет небесное волнение возвращается – ведь уже второй или третий год Ока краше самой себя, а особенно этот, сегодняшний май!.. По всем приметам река готовится к какому-то трудному, но счастливому таинству, всё – и в самой реке, и по её берегам – в возбуждённом движении и ожидании. Жена вот уехала к больной сестре, у неё, и так-то не в меру обо всех, кроме себя, заботящейся, в мае начиналась прямо лихорадка милосердия, как весна – подайте ей больного родственника, походить за ним. Пропал председатель, ну этот, конечно, не от избытка добродетели, но залихорадило его не меньше… а непонятных людей, наоборот прибыло. Словно магнит какой над поймой включили, всяк побежал к своему полюсу…

Май, май, май!.. а в уголке груди щемило. Что, что? Катя… Измаялся вчерашним вечером. С работы – нет её, танцы в клубе, на которые она никогда и не ходила, закончились – нет её, отгалдела после танцев молодёжь – нет её. Не шестнадцать лет, но как уснёшь? Катенька… и страшно, что засиделась, как бы вековухой не осталась, и вдвойне страшно, что дома нет. И ведь сразу к одному страху притянулись, прилепились остальные: Валентину носит по чужим, хоть и по родным, людям – где? что? Из «Трилобита» прислали: «Деньги получили, отгрузку начнём не ранее июня…» – как это? Август тоже не ранее июня, и октябрь, и девяностый год не ранее. В договоре – три дня! Три месяца конторские без зарплаты. А директора нет. Треклятый НИИП пьёт. Меченый родиной торгует…

На каждый звук – к окну. Уж и звуки иссякли, дело к рассвету – нет её. И вот мотоцикл в половине шестого, слава богу. Спорхнула – не обнимались, не целовались… У москвичей, значит, была, хорошо, не с малеевским Бутлером, да и от москвичей кроме беды, чего ждать? К тому ж и не москвичи, а какой-то, прости господи, лыткаринский НИИП, тот самый разгульный пьяный непонятный НИИП, тьфу… Хорошо, хорошо ещё матери дома нет, теперь и рад, что уехала к больной сестре в Озёры, а то бы охов было… Найду я этот мотоцикл!

– Что ж так… – чуть не сказал «рано», утро ведь, и «поздно» тоже неправильно, потому что уже «рано», так и застыл вопрос неоконченным, да и что слова – глубокий укор в интонации перекрывал любые слова.

– Прости, пап… гроза началась… не уехать было, – обезоружила… – и потом… там у них человек умер.

«Час от часу не легче… Опился, наверное…»

– Отчего?

Катя пожала плечами.

– Упал… ушибся, – и юркнула к себе.

Ах, Ока, родная ты моя красавица!.. «Хорошо, хорошо матери дома нет…»

Жену вспомнил – не просто ещё одну тревожинку в душу добавил, дырку в ней просверлил, засочилась сукровица. Нет, жили они дружно, грубого слова в доме не знали, но как Катя родилась, Валя его переменилась. Не к нему, ко всему свету. Она и так была сама доброта, за что и присох к ней в своё время сам мягкий душой Прокопыч, а тут… Или она обет какой дала: родит – начнёт жить для людей? Это тогда, когда нужно наоборот – для дома, для дочери. Лишнюю (где она её под бухгалтерским надзором находила, лишнюю?) копейку умудрялась кому-нибудь одолжить, кофточки малоношеные раздарить, списалась с немыслимым количеством родственников – их вдруг оказалось неожиданно много, и все больные, как у Деточкина, всем посылки собирала, кому семечек, кому рыбки вяленой… а уж как два года назад на пенсию вышла, сама поехала по кругу: у рыбинской двоюродной дом отбирают – заступиться, у скопинской подруги ногу отняли – пособить, пока не приловчится, полгода у той пробыла. Сейчас вот родная сестра Катерина в Озёрах грудью захворала, как же, без неё не встанет… Пробовал поначалу вразумить – на такой базальт наткнулся, плюнул, отступился, включил эту блажь как законную статью расхода в семейную морально-денежную бухгалтерию и успокоился. Почти… Вот как она сейчас?

Была в этом какая-то ему, мужику, недоступная женская тайна… хотя отчего ж недоступная? Просто словами, даже себе самому, не всегда объяснишь обыкновенное человеческое, от слов оно, это обыкновенное человеческое, как бы ржавеет и становится чёрте чем, себе самому противным, простое человеческое надо просто делать, просто делать… поэтому, вроде как, и тайна. Да, есть женщины в русских селеньях – не те, что коня и в горящую избу, другие… Конечно, Гризодубовы и Терешковы – украшенье и гордость, но… но война и космос, кони и пожары требуют героизма мужского, а жизнь в иные поры, когда врага не видно и ничего как будто не горит, нужна другая доблесть, настоящая – женская. И надо ведь, все они Валентины, – и Гризодубова, и Терешкова… и его тихоня. Ведь и он почуял, что мир точится, сыплется, а что сделал, кроме как себя держал… в страхе? Или – в совести? По нынешним-то временам немало… Не мало? А вот Валя, слова громкого не говоря, не в себя спряталась, а будто этой совестью наизнанку вывернулась и начала ей склеивать, что ещё можно.

Да что там себя тешить совестью, не совестью он себя держал, а страхом.

Жена была и первой и единственной женщиной Прокопыча, и это для его времени было вполне нормально, но даже целомудренность его наполовину, если не больше, состояла из страха. Страха чего? Страха приобретения дурной болезни? Нет… Страха утраты. И снова – утраты чего? Не мог назвать словами, но утратить это он истинно боялся… Почему? Чувствовал, что это – не его. Только доверенное ему… кем-то. А терять не своё не то ли же самое, что красть чужое?

Поэтому и эти нынешние смелые, трилобиты всех мастей и уровней, были в его глазах не столько смелыми, сколько даже не имеющие того, чего не имеют права терять. Гопота. Нищета.

И до сегодня много он копался в себе, пытаясь понять, что он такое, его страх? Определял так: паника души от возможной предстоящей утраты себя самой или какой-то своей части. Сразу вырастал вопрос – а что она такое, душа? Ответ оказался не так сложен: если она болит и паникует от утраты чего-то, то сама она и есть сумма всего, от утраты чего она болит и паникует. И странно – главное, что должно бы составлять едва ли не всю её, душу, то есть что потерять, казалось, должно быть страшнее всего – жизнь… в списке не значилась. Сама жизнь – !!! – не значилась, а вот способ, каким она могла быть отнята, заполнял половину священного сосуда. Ведь, ещё по-мальчишески, то есть очень верно, рассуждая, погибнуть в бою, героем, спасая товарищей, чтобы потом пионеры про тебя песни пели, а немногие хвастались знакомством с тобой – не страшно, даже сладко… а вот – даже не умереть – просто стоять перед дедновским бабами (почему именно бабами?) и услышать горькое «как ты мог?!» – страшно. И не только за себя, но и за тех, мало ведомых ему старших родных, за которых он вроде бы и не отвечает, услышать «как они (ВЫ!) могли?!» – страшно, даже страшнее, чем за себя, потому что им нет возможности ответить, а он – сможет ли?.. То есть душа – это не жизнь, а стыд. И не место счетовода потерять – страх, а стыд недостоинства этого места. Страшно потерять близких и любимых? Да. Страшно потерять саму любовь и надежду на счастье быть отцом? Да. Страшно потерять то, чем ты гордился? Да. Страшно потерять принадлежность великому народу? Великому смыслу? Великой идее? Да, да, да… Это неотъемлемое твоё, это каждодневно не замечаемая, но самая прочная оболочка кокона, разрушение которого – страшно, так же, как неосознанно страшно младенцу лишиться материнской утробы… Потом половину его занял страх потерять любимую женщину, а когда родилась Катенька – почти вся душа заполнилась страхом за неё, а все остальные страхи, оставшись на месте и ничуть не умалившись, виделись и ценились теперь через эту, самую близкую оболочку…

Гроссмейстер страха, Прокопыч чувствовал возможность утрат, оказывалось, что это был его способ жить. И сейчас вот, позволив себе раздуматься, приходил к мысли, что бесстрашия достичь совсем несложно – нужно просто не иметь ничего, что можно утратить: ни детей, ни родины, ни дома, ни совести. Какая лёгкая тогда была бы жизнь… Жизнь? Что бы она тогда была такое? Набор удовольствий от случайного тепла, еды, стихшей боли? А если не иметь и этих удовольствий, жить в холоде, голоде, в неснимаемых веригах? Тогда же должно быть совсем не страшно? А зачем тогда жить? Ради чего? Ради чего жили – и живут? – юродивые, вот так ничего не имеющие? Христа ради? Вздрогнул от какой-то недоступной, но – правды: именно Христа ради! Его они и боятся утратить, то есть тоже живут в страхе, едва ли не большем, чем все остальные на свете – имущие, малоимущие, до-хрена-и-больше-имущие, просто они унифицировали свой страх, уплотнили свою душу до одного ясно понимаемого страха – Христа потерять. Не потеряли страх с отказом от всего, боязнь утраты того, что держит нас на человечьем плаву, а собрали его в один луч, ослепляющий и сжигающий, но – освещающий и ведущий. Потерять его – страшно. А у нас не луч, у нас – сотня фонариков, и главное в жизни, чтобы они горели, даже если тебя в этой жизни уже не будет. То есть и живём не ради себя, а … ради рафинированного у святых и юродивых сверхсмысла – Христа, который для него и иных простых добрых людей, как луч после призмы, явлен разноцветным букетом смыслов и страхов их утрат, каждый из которых – тот же Христос, ради которого и сама жизнь: дочь, семья, дело, земляки, род, народ, родина. Как всё просто! И дочь – Христос, и семья – Христос, и земляки – Христос, и Родина – Христос. Легко пришло понимание, что не в распятом иудее дело, просто нашли русские люди потерянное было совсем Слово, которым – одним! – и смысл, и сверхсмысл своего существования на белом свете удалось выразить. Любовь, жизнь за други, раньше думать о родине, свойство, единство, родство – всё одним Словом: Христос, Христос с тобой…

Просто… ни хрена не просто! Где он, Христос?

До правления было пять минут ходу, причём сначала нужно проходить мимо правления колхоза, а потом уж, чуть вниз, до паромного поворота и, лицом к реке, на взгорке – толстовская усадьба, совхоз. Колхозные давно уже в поле, все свои дедновские бабы, сколько наработают, столько и заработают, у них – рассвет и пошла посадка, а в совхозе всё командировочные, сейчас их только начнут будить, тех, кого разбудят, повезут завтракать, потом развезут по полям, распределят, то да сё – обед, а там и два часа, магазин откроют. А им чего суетиться? В Москве зарплата идёт. Одно слово – совхоз, всё ничьё, не совхоз, а колхоз какой-то, то ли дело – колхоз!

Не замечая этой словесной путаницы, Иван Прокопыч, не остывший ещё от мыслей догадок про Христа, обречённо вздыхал: непонятно руководили деньгами! Они же в Москве свою работу не сделают? Не сделают. А деньги получат. Значит, деньги-то будут пустые! А по всей стране? А сколько уж лет! Когда-то ведь эта нестыковка бабахнет не хуже ихнего Чернобыля, бабахнет! Когда? А может – сегодня, или завтра, не зря же посреди мая да тяжесть на душе. Тридцать лет без трёх годов он бухгалтер, и жизнь его держится на соответствии килограмма и копеечки, центнера и рубля, тонны и зарплаты. Это норма. Нет нормы, нет соответствия – он болеет. Старая дурацкая школа. Потому он не любил москвичей и капиталистов… Рассуждал: мир может рухнуть в двух случаях, или тогда, когда совершённых дел будет больше, чем денег, или, когда денег будет больше, чем совершённых дел. И если первая беда ещё поправима, в конце концов, главное это всё-таки дела, то вторая беда – настоящая беда, если деньги вырвутся на свободу и начнут плодить себя сами – несдобровать никому, и вправду Чернобыль праздником покажется, трилобит иху мать…

Перед выходом на площадь его словно толкнуло в грудь, остановился – не так что-то было вокруг, не так, и дело не в промытой дождём улице, не только в расчудесном майском утре, один запах которого даже такого старпёра, как Прокопыч, затянет в омут воспоминаний о счастье, случившемся когда-то или только намечтаном… как-то волнительно холодило левую сторону затылка, будто там тоже был глаз, и он вдруг увидел им нечто невообразимое. Еще не оборачиваясь, понял – дело в церкви. Обернулся и несколько секунд не мог понять, что могло бы так взволновать? Всё на месте, вот она, Воскресенская церковь, большущий, что ни говори, храмище, и приделы как надо приделаны – и Петропавловский, и Предтечи, и Иакова, и Василия. Вспомнил, рассказывала дочка, первый раз её построили аж в тысяча четыреста каком-то… мурашка скатилась с затылка, как представил такую глубину… а вот стоит, все пять куполов на месте, золотые, ишь, блестят, умытые да на утреннем солнышке… чудо как красиво!.. Полюбовался и уже собрался двинуться дальше, коленки дрогнули и уже не одна мурашка – мильон! – опоясяли тело: какие купола? Сто лет уж нет на Воскресенской никаких куполов, ну не сто, пятьдесят – их же в тридцатых сломали! Глюки, не выспался же, или заболел, старый, со своей бухгалтерией! Вчера «Орёл» привиделся, сегодня вот… дохристосился мыслями, а может… побоялся подумать о худшем, хотя отметил, что именно перед смертью вспоминается то, что обычной памяти уже недоступно – ведь он мог их, эти купола, видеть в самом малолетстве, мог успеть до порухи, и запомнил, а теперь вот…. Закрыл глаза, потёр виски, открыл – стоят, блестят… И, главное – люди, люди идут, как ни в чём не бывало, значит… Заставил себя пойти, уверенный, что обернётся через десять шагов и привычная, милая, такая немилая сердцу разруха займёт своё место. Прошёл тридцать, обернулся – блестят! Мозги расклинило, и уже мимо колхозного правления прошёл без привычной зависти, и не обратил внимания на мотоцикл, с белобрысой головой в коляске, а ведь хотел искать его специально, и только пустой ПАЗик перед НИИПовским бараком вернул его в реальность: «Половина восьмого, ПАЗик пустой, как же, поднимешь кого с перепою… Насодют они нам капусты… Да не чёрт бы с ней, с этой капустой, раз тут такое…» – и ещё раз осмелился обернуться на Воскресенскую церковь. И зря: золотые купола начали таять на глазах, превращаясь в подкрашенные невысоким ещё солнцем облачка. Так же, как вчерашний «Орёл».

«По вере, по вере… – только и подумал Прокопыч, – проклятый НИИП!»

А ведь искать крайнего – последнее дело…

### Странное утро

На исходе ночи – пробуждение Орла – странное утро – весёлые поминки

То, что следует за смертью, не имеет ничего общего с тем, что ей предшествует.

А.Г. Дугин

#### На исходе ночи

…и не успевал он заметить какую-нибудь забавную черту ночи, как уже она указывала ее.

В. Набоков, «Дар»

Семён и Катя всю грозу просидели в предбаннике палатки, зачарованные и стихией, и самой этой ситуацией, жутковато-романтической.

С началом ливня все набились в одну, капитанскую палатку, но о том, чтобы уснуть сразу, не было и речи. Винч не успевал булькать, амплитуда эмоций была широка: то тише грозы, то сильнее. Когда закончились разговоры, неожиданно на гитаре заиграл Африка, никто его не останавливал, потому что играл он какую-то странную музыку, полуплач-полугимн, с рьяным оптимистическим (или просто мистическим) подвывом, немного похожим на плачи в индийском кино… раньше Семён ничего похожего не слышал. В сопровождении ливня и грома и на фоне общего угнетения гитара о чём-то умоляла и одновременно ободряла. Когда закончил, Африка вздохнул изнутри палаточного капрона:

– Эх, гитарка не такая.

– Что это ты лабал? – сквозь гром спросил Семён, – зацепило…

– Не знаю… как будто вспомнилось…

– Теперь это называется друидскими гимнами, – неожиданно объяснила Катя, – Сохранили.

– Ты-то откуда знаешь?

Пожала плечами.

– Они верят, что этой музыке их научили сами боги, и они её берегут.

– Молодцы.

– Они-то молодцы… и Женька.

И – замолчали.

В трёх метрах от них лежал мёртвый человек, ещё несколько часов назад бывший живым и… ну, не совсем, конечно, здоровым, но всё же. Погоду в лохматых чувствах делала сама погода, то бишь, гроза. Слегка ретушировал мировой раздрай улетучивающийся алкоголь, но даже в этом мутном содоме гораздо большее, какое-то животное беспокойство, исходило со стороны соседней палатки. Тут чувствовалось разорванным не просто небо, а как бы само мироздание, какая-то брешь образовалась в его живой ткани, и пугающий холод истекал из неё. Они оба ещё не бывали так близко от случившейся человеческой смерти, случившейся при них, чем многократно усиливался недоступный хоть какому-то осмыслению ледяной поток. Труп. Дыра в сознании, а за ней – черно и пусто, и она рядом. И ещё ночь. И ещё гроза. И ещё остальные спят – ребята, тоже придавленные фактом смерти Орла, выпили ещё перед тем, как распределиться по своим спальням, и скоро на шесть голосов захрапели, не сказать, что акапелла – ливень с почти непрерывным громом был отличным сопровождением. Но почему они спят?! Сейчас, здесь! Что их усыпило?.. Да не сам труп был страшен, а то непонятное, что он теперь из себя представлял. По-детски им обоим синхронно представлялось жуткое: вот он сейчас встанет, мёртвый, нагальванизированный небесным электричеством, откинет полог и взглянет на них оттуда. Полог трепыхался, чудилось – не дождище трясёт его своей лапой, а рука, чехарда всполохов и следующих сразу за ними теней не оставляли сомнений – он подошёл. И ещё ладно бы – труп, жутко, непонятно, но – понятно, а трижды жутко – подошёл живой, вернувшийся оттуда, без души, с жалящим клубком зловонной, агрессивно ненавидящей этот мир нечисти вместо неё.

Понимали: под таким ливнем ехать нельзя, Катя, кроме прочего, переживала за переживающего дома отца, Семён, кроме прочего, переживал за переживающую Катю. Гроза зависла над косой, гром долбил прямо с зенита, Семён, с детства привыкший считать секунды между светом и звуком, так ни разу и не успел начать счёта, и гремело, и сверкало одновременно, значит, лупило перпендикулярно, прямой наводкой с маленькой высоты. Десятки раз слышались рядом характерные щелчки, земля тряслась, а может и трескалась вокруг палатки, тент провисал под потоками, подтопило и снизу, и сам воздух был как будто наполовину из воды. Ни о чём говорить было решительно невозможно, да и незачем. Сидели, слегка соприкоснувшись рукавами – и этого, как ни странно, хватало. Хотя не раз мечталось о такой возможности ночного уединения, приготовлены были тысячи фраз – и умных, и нежных, а вот случилось уединиться на самом деле и такими неуместными стали всё эти напридуманные фразы!

Гроза остановилась, как по команде. Не прекратилась, а именно остановилась. «Стоп!» – сказал небесный режиссёр, краны закрыли, тучи сдвинули в сторону, после грозовой тьмы открывшаяся за береговыми вётлами бледность востока могла сойти за рассвет. Сморило их всего-то на минуту, казалось, только закрыли глаза и сразу открыли – а уже и совсем светло, и небо над вётлами не бледное, а розовое, вот-вот солнце…

Первым делом Семён подошёл к брезентухе, «мертвецкой», полог был распахнут, хотя он сам вчера, правда, второпях, его зашнуровывал за подселившимся к покойнику Лёхой, наверное, размотало ливнем… ан нет, Лёхи-то и след простыл, и уплыл, похоже, ещё в дождь – ни от ног, ни от челна следов на песке не было, размыло, простыли следы, если по-русски… да и был ли сам Лёха, не примерещился ли на ночь глядя речной дух? Зашнуровал снова, кроме нижнего края, где торчала под задранной штаниной показавшаяся уже синей нога.

Мотоцикл под плёнкой был относительно сух, завёлся, краем, колесом по травке натужно поднялся на дорогу, подождал Катю и так же молча, как и всю ночную грозу, помчали в Дедново. В том же неловком молчании высадил Катю у дома – ну, не удался вечер!

Сначала был полон решимости разбудить Тимофеича прямо сейчас, но представил себе ночной переполох тут, и там, на косе, и передумал: мудреней вечера утро настоящее, а не это, молоко на губах. Назад тоже не поехал, чего кататься, лучше уж переждать тут, чем обратно к трупу. Приткнулся на площади со стороны сквера, отстегнул полог с коляски, внутри её было на удивление не очень-то и сыро, влез и закемарил.

#### Пробуждение

Итак, Стёпа застонал.

М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Первое, что он опознал, вынырнув из неяви-сна, был запах. Запах сырого брезента. Наверное, ночью прошёл дождь. Запах мужской романтики. Это военрук, молодец, каждый год водит 9 класс в один и тот же поход, сейчас и наш черёд настал. Какой был вчера вечер у костра! Уставшие, завалились они в свои брезентовые дворцы и долго ещё не спали – слегка дурачились, шептались, вертелись… и дышали, дышали этим свободным духом похода.

Военрук был израненным одноглазым дядькой, отчего, конечно, все звали его Кутузовым, а вояка не обижался, даже наоборот («а зачем солдату левый глаз? Только щурить? Не нужен солдату левый глаз.»), был он, в общем, не особенно разговорчив, но иногда прорывало и тогда затевался бесконечный рассказ про 6-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Рассказывал военрук сбивчиво, и слушателю не всегда было понятно, когда, где и с кем что происходило – то ли в 41-м, то ли в 43-м, то ли в битве за Орёл, то ли это он, как боец 6-й гвардейской – орёл, и не просто орёл, а вообще – первый воин, а оказывалось, что это бой был страшный у посёлка Первый Воин, где его, военрука, дважды ранило, в плечо и в ногу, и что он, Кутузов-военрук, орёл, первый воин, был контужен с потерей глаза уже в битве за родной Орёл в величайшем, как он считает, сражении всей войны – операции «Кутузов». То есть – горько-вкусная героическая каша.

Так и вчера, сначала – после разбивки лагеря, за ужином, он хоть и сумбурно, волнительно, но рассказал им, пацанам, о значении орловского плацдарма, и по его, военруковски, выходило, что ничего важнее операции «Кутузов» во всей войне и не было, что чуть ли не вся война – это битва за Орёл, да что там говорить – она, великая война, и затеяна была Гитлером только для того, чтобы, завоевав всю страну, весь мир, сделать своей столицей этот русский город… Такое уж тут место! Им, юным, видевшим своих отцов только на фотокарточках, в это легко верилось, хотя и понятно было: всяк кулик… А вот уже после ужина, у костра, когда его наркомовские разбегались по крови, начинался Первый Воин. Правда, если на уроках НВП военрука провокационно спрашивали, какое на этой войне было главное сражение, он всегда отвечал, что неглавных сражений на этой войне не было, все – главные, один выстрел в сторону врага – и вот уже главное сражение…

Он так и лежал: проснулся-не проснулся, хоть и угомонились не больше часа-двух назад, лежал на спине, вдыхал этот запах и счастлив был от того, что ему, сыну погибшего победителя, только что исполнилось 16 лет, что он влюблён и полон необыкновенной энергией, которой хватит хоть на битву с тремя самыми чудовищными разгитлерами, хоть на полёт к самой дальней звезде, их за брезентовой крышей наверняка полное небо. Он ведь не просто верит, он точно знает про свою Жар-птицу, на которой до любой звезды – только взмах крыла. Про неё, Жар-птицу, и мать рассказывала сказку – она много сказок ему рассказывала, но вот почему-то только этот образ ослепительной летящей красавицы-птицы впечатался в детскую душу, он часто видел это чудо во сне, и, когда уже после войны, школьнику, удавалось поймать взглядом блестящий профиль самолёта в чистом небе – узнавал её, махал руками, не обращая внимания на смех товарищей: «самолёта не видел!». Что бы они знали о Жар-птице! И дед, совсем уж не сказочник (да и Миша был уже не дитятей) тоже говорил об этой птице, только что живёт она не за тридевять земель, а у него, Миши, в груди, и когда чувствуешь особенный жар и непонятное жжение-желание – это она растёт, просится наружу, и придёт день, когда она взрастёт, грудь разверзнется и ни секунды нельзя будет промедлить, чтобы вдруг да не ухватиться за её огненные перья, эта царица ждать и звать с собой не будет, она, какой бы ты ей не был кровник, ослепит, опалит и улетит… Но я-то ухвачусь!… Вот и сейчас огонь под рёбрами, клёкот, стук… кажется, весь воздух вокруг наполнен языками самого настоящего пламени, и даже чувство, что пламенем охвачен и сам мозг, и ещё одно маленькое сердце сияет в голове… скоро, скоро мы полетим!.. И – вся жизнь впереди, светлая, счастливая, бесконечная жизнь!

В соседней, «девчачьей» палатке смотрела сны – про него? – такая… такая девочка Таня, каких ни ещё, ни уже на этом свете не было и не будет. Он вчера целый час, весь военруковский рассказ, держал в своих руках её руку, и это – пусть кто-то поспорит! – было счастье.

Кроме жжения в груди ещё как-то непривычно стонало тело, особенно нога и плечо, боль, правда уже отступала, и это был дополнительно сладостный момент – уходящая боль. Откуда она? Ах, да, военрук же живописал, как измолотило их у Первого Воина, как ранило его сначала в ногу, а потом в плечо, а у него, Орликова Миши, было от рожденья свойство, «несчастное счастье», как называла его мать, цеплять чужие болячки и переживать чужую боль, как свою. У самой матери тоже был такой недуг, но она от него избавилась за два года оккупации – боли вокруг было столько, особенно по вторникам и пятницам, что было либо от этой боли умирать, для чего хватило бы и тысячной доли её эха, либо научиться не принимать, слышать, но не принимать её. Научилась. А Мишенька тогда был маленьким и с четырёхлетнего возраста если что и помнил, то постоянный тревожный голод, и не отучился.

Военрук после своих наркомовских рассказывал так красочно, что теперь пацанье тело ныло, как будто это его десяток раз било взрывной волной о бруствер, ему до сплошного синяка отдолбило отдачей приклада правое плечо, пулей навылет пробило левое и уже два дня осколок горит и рвёт бедро на кулак выше колена – ни ступить, ни согнуть. Первый Воин… От речки Лисички, от его палатки, в которой ему уже так хорошо сейчас (боль уходит!) до Первого Воина меньше километра и всего-то четырнадцать лет от 41-го… конечно, болит.

Но запах!.. Запах старой брезентовой палатки как будто вспомнился из какой-то другой жизни, тоже счастливой и вечной. Ничто так живо и точно не воспроизводит картин прошлого, как запах! Втянул носом воздух, чтобы насладиться памятью и вдруг почуял ещё и другой запах, кислый, какой-то противный. Да мало ли… Все ещё спят. Сквозь веки (глаза не хотят открываться) угадывался конец короткой ночи, но, наверное, не все ещё погасли звёзды. Звёзды! Как их странно называл дед Михаил! Большую Медведицу – почему-то Лосём с главной звездой Идусом, Млечный Путь – Гусиной дорогой, его любимый Орион обидно Граблями, а Плеяды вообще Лаптем. Как будто он не из прошлого века даже, а из позапрошлого тысячелетия… а все же хороший у него дед, странный, конечно, и наговаривают на него небылиц несусветных, зря он, Миша, его недослушивает. Недолюбивает… не в смысле не любит, вот ведь какой фортель выкинуло слово, а в смысле меньше любит, чем надо бы любить, чем он стоит его пацаньей любви. Когда в классе на сорок человек всего пять отцов, к деду надо бы поближе… Даже если он… даже если он и был в тюрьме, и плену, и неизвестно где. Защипало в глазах, захотелось всхлипнуть, как Ванька Жуков: «Милый дедушка!..», кинуться ему на шею, наоборот ведь, за тюрьму да за плен его и того больше надо любить, как же это ему в голову раньше не приходило, а ведь это он, дед – мать рассказывала – его рождения больше всех ждал, он и предсказал, что будет мальчик – «первунок, настоящий будет первун, правильный, в высокое солнце под Лосем родится…», и задолго до родов сажал дочь, будущую мать, перед собой и долго что-то наговаривал – то ли ей, то ли не родившемуся еще человечку-Мишеньке, и не пустил рожать в город, в Орёл, вместо отца принимал с повитухой роды, и сам пуповину обрывал, и два часа не отходил от обоих, держал если не на руках, то руки на материном животе и на мальце, и всю ночь и весь день следующий не отходил, на работу в свою кузню не пошёл, и потом до самого ареста нянькался с ним, разговаривал… Отец даже ревновал к тестю… Как же было ещё назвать внучка? Только Михаилом, хоть и не по святцам.

А ведь и арестовали его тогда, как шептались мать с отцом, за те прогулы послеродовые. То есть за него… И не сдержался-таки, покатилась слёзка. «Дед, прости, дед!.. Вернёмся из похода, обязательно дослушаю, даже дорасспрошу, даже к истоку Оки, как как собирались, с тобой сплаваем, обязательно сплаваем. Родной, родной ты мой дедуля, прости, видишь, я взрослею и начинаю слушать, вот завтра вернусь из похода… ты подожди, всего-то денёк…».

Увидел же он своего деда только два года назад, то есть через четырнадцать – от роду – лет. Из лагеря дед по Указу от 24 ноября ушёл на фронт, там его угораздило попасть в плен, а после освобождения из плена – прямиком же в лагерь, но не потому, что «у нас нет военнопленных, а есть предатели» – проверку в проверочно-фильтрационном лагере он прошёл благополучно, о чём успел сообщить дочери, но до дома доехал только всё равно только через восемь лет. Где он был эти восемь лет так никто в семье и не понял – сам дед тему закрыл, а любопытство тогда было не в моде. Ни война, ни плен, ни лагерь, если он в нём и побывал, деда не сломили, да и не очень состарили, разве только чуть добавили в каштановой гриве седины.

А Миша, лучший ученик школы, победитель районных и областных олимпиад по физике и математике, к этому времени только что вступил в комсомол. Его приняли в числе первых, несмотря на тайные, непонятные Мише страхи матери.

И ведь что у них не заладилось? Дед ему про землю, а вундеркиндистый девятиклассник ему про релятивисткую теорию Эйнштейна, боровскую интерпретацию квантовой механики, теорию гравитации, гамовскую теорию первого взрыва и фридмановскую модель расширяющейся вселенной. Этакую раннюю мудрость ушатами вливал в них появившийся в школе молодой учитель физики и математики, приехавший в Орёл из самого МГУ после каких-то событий в среде серьёзнейших физиков начала пятидесятых. Герц (такое странное имя было у молодого учителя) Иванович Копылин был ещё и поэт, и являлся автором сатирико-физической поэмы «Евгений Стронегин», за которую его, похоже и отправили в ссылку учительствовать, но которая до сих пор популярна у университетских физиков, и которую Герц беспрестанно цитировал, слегка изменяя к моменту, на каждом уроке: «Наметив план мероприятий, На глаз прикинув их объём, Ну, Миша Орликов, приятель, решенье верное найдём?». Когда никто, даже его лучший ученик Орликов, не мог справиться с каким-нибудь «легчайшим» (по мнению Герца, конечно) уравнением, сокрушённо вопил: «Нет, лучше (чем вас учить), честью дорожа, уйти в зверинец, в сторожа». Расчерчивая мелом доску, всегда бубнил себе под нос что-нибудь типа: «И формул меченое стадо погоним верною рукой». К доске приглашал только желающих: «Где, где вы, бодрые задиры?», «Чьё сердце ёмкостью с фараду? В ком индуктивной мысли склад?» Бестолковую часть класса он называл не иначе, как «Дубняк, из жёлудя проросший», за что она отвечала ему целым набором кличек, типа Перц Вдуванович или Шмерц Диванович, Герц не обижался, он был добрый и весёлый дядька, а только опять цитировал себя самого: «Знать, факультетский комсомол, работы среди вас не вёл». Они звали его в поход, да у физика с физруком дружбы не было… Герц как-то продекламировал из своей поэмы: «…зароками живущий Голодный вечно фронтовик», а военрук принял на себя…

Невесёлая дедовская озабоченность, выросшая, как казалось Мишеньке, только из его, деда, трагического прошлого, была в таком диссонансе со светлым комсомольско-физическим будущим, что чаемого дедом контакта не случилось. Хотя несколько раз старому всё же удалось увлечь малого истинами ничуть не менее завораживающими, чем теория относительности и квантовая механика…


Сейчас, в палатке попробовал сквозь сон улыбнуться, вспомнив, как рассказывал ему дед Михаил сказку – тогда, когда рассказывал, не услышал («Дед, что ты мне сказочку рассказываешь, я уже по физике лучший ученик в городе, а то и во всей области, мне же не три года!.. а ты мне сказочку…»), а сейчас вот вспомнил, как услышал: «Было тут, под самым Орлом, за самым нонешним истоком, в древние времена верхнее море, вытекали из него реки в разные стороны, и наша Ока тоже, и по воде поэтому считалось это место лучшим – во все стороны путь, что зимой, что летом, что торговать, что воевать. А посреди моря был остров, и выходила через него ещё и сила земная. Остров невысок, но кто на нём стоял, тот все другие земли видел и слышал. И люди жили тут особенные, умение у них было видеть и слышать, земля их берегла, они, докуда видно и слышно, берегли землю. И расселились эти люди по всей Оке, и по другим местам на земле, где можно видеть и слышать, в три года пути солнцу навстречу, три года пути посолонь, и называли каждое новое место тоже Окой, и стали беречь землю сообща. Потому и был тут ключ ко всей земле, и кто из чужих людей узнавал это, всегда хотел этим ключом владеть, но уже не для того, чтобы землю беречь, а только чтобы себе силу прибрать. Бесы серые. Тысячи лет хотели, да в те тысячи и сунуться не могли, да постепенно поокрепли по окраям, полезли злее. Покрайние родники-ключики окружили, и на главный ключ метят. А мы держим. Не удержим – погибнет земля. И ты из держателей…»

Смеялся Мишенька… «Понятно дело, что Гитлер – главный бес!..»

«Да никакой он не бес. Он – у бесов пёс. Бесов, как и держателей, немного, и сами они против нас слабы, но они выкармливают псов, натравливают. Псы даже и не знают, что у бесов на уме, хотя этому последнему приоткрылись, потому что не только Москва, не столько, ему нужна была, он знал откуда миром правление идёт, знал, где делать себе берлогу… да все об этом будут молчать, молчать и новых псов растить, куда как коварней и злей, надо будет много духа, удерживать…»

Но разговорами всё и кончалось. Дедова идея-фикс – сплавать с внуком сначала к окскому истоку, к бывшему верхнему морю, как некоему начальному пункту предполагаемого посвящения, на три-четыре дня в оба конца, а уж потом, летом, по Оке вниз, четыре дня в один только конец, в другое сильное родовое место – всякий раз не осуществлялась из-за каких-то пустяков: то комсомольский субботник, то олимпиада по физике, то первенство района по лёгкой атлетике, то городской турнир среди школ по шахматам, то просто – «не могу я сегодня и завтра». И даже летом, когда школьник должен бы быть свободен, как ветер – тут и экзамены, какая-то практика, потом отработка, сборы, лагерь, и даже поход, но в другую от дедова истока сторону. Между дедом и внуком росло расстояние, как ни старался дед все три года до отъезда Михаила-внука в Москву, не мог захватить сумасбродный спутник в свою орбиту, вздыхал, мрачнел и год за годом как будто остывал, тепло, не нашедшее единственного, казалось, необходимого применения – перелиться во внука – сякло за ненадобностью. Понимал, что упустил – не по своей вине! – внука. Два самых главных семилетья, когда и можно человека на путь поставить, он только и мог, что молиться за него. Закостенел парень, развернули его душу вспять, засохла она, но… но всё равно – пытался.

Рассказывал – пытался рассказывать – об истинной родине.

– Расширь взгляд, улети ввысь и оттуда глянь – много увидишь.

– Что? Что? И так ведь всё видно. Немца победили, жизнь строим новую, мирную, счастливую.

– А как победили? Почему? Кто?

– Чудной ты, дед! Как кто? Мы!

– А ты хоть знаешь, кто такие – мы?

– Знаю – советский народ. Разве не так?

– Так-то оно так.

– У меня же, дед, не только по физике, но и по истории пятёрка!

Пятёрка… Тупик, тупик и тупик. Пробовал рассказывать, как бы просто так про старину, но парня ничего раньше 17 года уже не интересовало.

Вот и прямо перед походом, позавчера, поспорили-повздорили:

– Не из какой-такой физики никогда не будет ни тебе, ни земле твоей никакого толку, если ты к земле пуповиной не привяжешься, унесёт вас ваш комсомольский смерч в пустыню, ни пути, ни дороги, пропадёте.

– Только с физикой толк и будет! – браво парировал Мишенька, – да и без комсомола – как же?

– Да я не против твой комсомольской физики, но и к физике пуповина нужна, без пуповины, что от земли, всё одно – пропасть.

– Пропасть, пустыня… мрачный ты, дедуля. Смотри, какая жизнь начинается! А пуповину же отрезают сразу, не нужна пуповина.

– Эх, ты, физик! Начитались своих Инштейнов, а ведь никакого смысла мира не имеете! Эту пуповину ножницами не отрежешь и иголкой не пришьёшь. Чтоб её увидеть и понять вашей физике мильон лет нужен… пропадешь ты без неё, без пуповины. Какой-нибудь пустышок выживет, а вот ты-то и пропадёшь!

– Как пропаду? Война опять будет?

– Война… – Дед устало покачал головой. Был бы Миша зорче, сумел бы прочитать дедову тревогу: «Будет… война не кончалась, наша битва вечная, за жизнь, за тебя битва… а я вот её проигрываю…». – Ты в мирное время пропадёшь, в мирное время жить бывает тягше, война-то, она изнутри простая, как вошь: смерть косит себе и косит, там враг, тут приказ, и Родина за спиной. А вот загнуться без врага, без приказа, у самой родины за пазухой…

– Ты что, дед! Посмотри! – и Мишенька обвёл рукой иконостас над своим столом: дипломы, грамоты, грамоты, дипломы, – это же всё моё!

– Эх, ты… моё! Не твоё, а моё, деда моего, прапрадеда моего, пращура нашего. Ты с нашего молока сливки собираешь, только кормить тебе этими сливками некого будет. Пропадёшь… Пустышок выживет, а ты пропадёшь, упорхнёт твоя Жар-птица.

– А ты, дед, выживешь?

– Мне срока нет… и тебе могло бы не быть, ты же наш, ярный… а пропадёшь, никакая физика не спасёт, только подпихнёт в чёрную яму, в склеп.

– Кто? Герц Иванович подпихнёт? – Миша рассмеялся, – уж если физика не спасёт, что тогда и сможет?

– Пуповина, Ока-матушка, земля… и то, если потом вернуться повезёт… К тому ж ты один за семь должен, первун… Первун, а вышло, что и последыш.

Только одно и вынес Мишенька из разговора, что война взяла не столько убитыми, с сколько не родившимися, но тяжести этих шестерых не родившихся на горбу своей души так и не почувствовал.


И опять показалось, что дед сейчас не за тридцать вёрст в Орле, а тут, рядом, стоит окликнуть и он распахнёт брезентовый полог, войдёт… или уже вошёл? Показалось, что сквозь не разлипающиеся веки видит его строгое и в то же время такое доброе лицо, только почему-то он с бородой, белой, как иней в январе, вот он, рядом, совсем рядом, склонился, что-то шепчет, как будто будит его в школу… нет, не его, а ту самую Жар-птицу, оттого и зажглось в груди. «Дед! Дедуля!.. Родненький!..» – но звук из горла не пошёл, странная горькая сухость и боль, боль, обложная, как октябрьские тучи во всё тело-небо.

Теперь слышал два голоса – деда и матери, слышал сквозь сон, не сквозь этот, а сквозь тот, давнишний-предавнишний

– Я ведь за ним приехал.

Миша почему-то подумал, что мать сейчас воспротивится, или заплачет, но она сказала спокойно

– С ним бы и решать, да он ещё мал, и время другое, надо подождать школы. Поживи с нами, с ним, не лишнее.

Показалось, что это была совсем другая женщина, высохшая и жёсткая, но при этом невыносимо близкая, неизмеримо ближе его самого к самому себе… и сейчас он понимал, что чувство это было не просто детским, когда все матери больше неба и Бога, чувство было взрослым, слишком взрослым, настолько взрослым, что и теперь, «взрослому», оно ещё до конца неподъёмно.

Уснул и через секунду – или через час? – проснулся. Услышал теперь своё дыхание, с каким-то свистом, болевые тучи над телом расползались… изнутри и снаружи светлело, но вместо боли накатил озноб, и тоже – снаружи и изнутри… холодно!

В соседней палатке храпел военрук… кому же ещё? Хорошо встать первым, развести костёр, спуститься к Лисичке за водой, подвесить котелок, заварить чай. Напиться, напиться прямо из Лисички, очень хочется пить, что же так во рту пересохло?.. напиться! Попробовал привстать и не узнал своего тела, словно кто-то положил на него матрац с гвоздями и ещё сам сел сверху. Подо льдом мускульных ощущений явно не райская сирена пела ему про недалёкий берег – ворон каркал про слепой тупик. И дух… даже сладкий брезент в нём затерялся…. Брр… Не хотели открываться глаза…И какая-то чёрная тварь (ворон – красавец!) застучала в темечко кривым клювом, и другая, с другой стороны черепа вторила ей склизким гаденьким хохотком – показалось, он отлично и очень давно знает обоих… жуть… Что-то было не так, страшно, убийственно не так! Вчера утром на школьном дворе Герц Иванович, провожая их, декламировал: «…Ну вот, читатель терпеливый, Пришла пора трубить финал». Это он хорошо помнил – вчера, утро… Но ведь он хорошо помнил и то, что Герц Иванович Копылин проработал в школе ровно три года, именно те три года, которые пришлись на орликовские восьмой, девятый и… десятый класс. Десятый! Это он тоже помнил точно, потому что надо ли и говорить, что это было для вундеркинда Миши! Именно десятый… то есть следующий после этого похода – одни только слова этого десятого: «квантовая физика, гравитация, ядерная энергия», а тут уж, после экзаменов и возможность попасть внутрь мира, где живут этих слов смыслы!.. И он попал! В 56-м году Герц Иванович, словно исполнив какую-то миссию (какую? Да сделать из хорошего ученика Миши Орликова физика! Пустить его по славной дороге), уехал же в Дубну, а он… он легко поступил на физфак! «Физфак, как много в этом звуке, для сердца нашего слилось!». «Есть факультет, где все помечены одной печатью – печатью мечты о прекрасной несбыточной жизни – физике». Да, да… Ездил в первые целинные стройотряды, и играл в первом «Архимеде!». Кто? Да я, я, Миша Орликов… И деда своего вспоминал оттуда, с целинных полей со снисходительной усмешкой: «Земля, Ока… эхе-хе!». На втором или третьем курсе получил от матери письмо, что дед пропал, «…куда не сказал, вернётся, нет ли – неизвестно, такой он у нас, что ж…».

Было ли это? Ведь такие же сладкие кусочки – и Праздник Архимеда, и приезд Нильса Бора на физфак – это уже пятый курс, его, Бора, лекция по фундаментальным проблемам квантовой механики – не могло же такое присниться! – лекция длилась около трех часов, а им всем показалось, что это была самая короткая лекция за всё их обучение… или самая длинная?.. Ну почему же так холодно?! И ядерная Жар-птица была, и ускоритель… и потом было… и потом… и потом… А Таня, Таня?.. Как же холодно, холодно!..

Нет, нет, ему не показалось – дед, его дед Михаил, и не постаревший, только побелевший и побородевший стоял в этой палатке склонённым над ним на коленях – он видел его не видя, он узнал его, как слепые щенки узнают мать, как всё живое узнаёт родное даже не глядя, не слыша и не нюхая… чуя! «Дед, дедуля!!! Где ты? Где… я?»

Он, наконец, осилил открыть глаза и окончательно вернулся в нынешнее время, в эту новую реальность, которую в самый первый миг пробуждения принял за сон, беспощадной кошмарностью превосходивший все мыслимые чёрные фантасмагории, даже сама смерть на его фоне выделялась бы светлым пятном. «Как это? – беззвучно пытался он спросить неизвестно кого – что это? Нет, нет, не надо, нельзя! Закройте, заслоните чем-нибудь меня от этого…»

И завыл, негромко – звук не решал ничего! – не громко, а утробно-глубоко, глубиной соразмерно открывшейся бездне, это был какой-то инфра-вой, сверхпроникающий – тысячи детей в округе горько заплакали во сне… затем вой перешёл в хрип, хрип в похожие на сухой кашель рыдания, а уже те в какой-то обречённый заячий писк-умоление: «Выпус-с-с-сти! Выпус-с-с-сти…»


И потом на целый час-вечность – тихо…

Вася-мордвин приплёлся на косу раненько, солнце ещё не пожелтело, а спасаться после вчерашней халявы уже требовалось. Как дошёл вчера до дома – не помнил, да не до дома, до сарая, и хорошо, что не до дома, был бы сейчас вой: жена русская, порядка не знает, похмелиться не даст, один путь на косу. Тем более, что не так давно протрещал мотоцикл, по звуку – «урал», с которого вчера и началось, встрепенулся. Не тот мордве друг, кто вечером наливает, а тот… Кое-как доплелся. На спуске по мокрой глине заскользила нога, изувачкался. Ещё эта курица на ремне… как упал на неё в сарае, так всю ночь с курицей под боком и пролежал, вдавила бочину, аж рёбра болят, хотел отрезать – ножа не нашёл, отвязать не слушались пальцы. Мешалась, зараза.

«…А мордовская жена ещё бы и накостыляла…»

Мотоцикла не было, правильно услышал. Костёр безнадёжно залит, и кружки, и точёные стакашки на кабельной катушке-столе тоже полны воды, если и оставалось в них какая толика, то и её разбавило грозой до беспользы. И никакой бутылки, ни фляжки, не то, что вчера – пей не хочу… О-о-х-х! Оставалось ждать, кто-нибудь ещё да вылезет сейчас на опохмел, не железные же они…

Богатыри храпели, надрывались соловьи, лещи плескались, примеряясь к скорому нересту, шебуршила по отмели рыбья мелкота… Тошно-то как, мама!..

Ещё раз перенюхал кружки, из самой духовитой половину выпил, только хуже стало, но допил до конца и тут же горько проблевался.

– Эльбятькс!

Подышав немного, взял со стола нож, отрезал, наконец, курицу. Прохладный речной бриз шевелил мелкие пёрышки на рябой шее. «Живая, что ли? – испуганно подумал Вася, – не может такого быть…», – двумя пальцами поднял птичью голову за гребешок. С дерева каркнула утренняя ворона, Вася испуганно отдёрнул руку. «Фу ты… похмелье, что ж, всего страшно…».

Брезгливо спихнул курицу под стол-катушку, и тут услышал, как из дальней, брезентовой палатки, зашнурованной петельками, кто-то пытался выбраться.

«Ну вот!» – Вася сразу вдохновился, но попытки несчастного прекратились, а к командному храпу прибавился какой-то стон-вой, можно было бы решить, что скулит собака, если б скулёж не рвался короткими хриплыми человечьими вздохами.

«Ещё хуже, чем мне, – сочувственно подумал мордвин, – ну, лезь, лезь, родной, вместе и спасёмся…»

Возня повторилась – теперь по брезенту с той стороны несильно били руками – и скулёж перешёл в рыдания с неразборчивыми причитаниями. Вася пошёл на выручку, распустил мокрые петельки и на пару шагов отступил. Никто не выходил, Васе стало не по себе. Заглянул – в заднюю стенку вжался странный лохматый изодранный и по пояс мокрый дядька с обезумевшими глазами, вчера он такого не заметил, хотя кого он вчера заметил?

«Уй, бля!..»

А вслух, не иначе, как с перепугу:

– Шамбрат – за год, бывает, по-мокшански ни слова, а тут за утро целых два, как они на берегу вспоминаются?

– Плох-хо, – ответили из палатки – Орлу в мокшанском приветствии послышался вопрос: «как, брат?»

– Ну, так вылезай, поправимся.

– К-куда?

– Сюда, куда ж ещё, на свет божий, рвался ведь!

Орёл мелко затряс головой и сильнее вжался в угол.

– Ну, как хочешь, – вздохнул Вася и поплёлся назад к кострищу.

– Стой, п-погоди… ты кто?

– Я Вася.

– А я?

– У-у-у, ка-ак тебя…

– Вася, в-вытащи меня отсюда…

#### Странное утро

…существует неизвестный процесс, который пересекает пространство-время и упорядочивает события.

Карл Юнг

Ока ещё с вечера повела себя как в тихом роддоме роженица, которой приступило. Часа за два до грозы, в изумительной чарующей тишине, когда широкой её гладью любовалась всякая живая тварь – и с берега, и с воздуха, и с воды, и из-под воды, – вдруг возникали на ней, то тут, то там рябые пятна, мигрировавшие вниз и вверх по течению, то к левому, то к правому берегу, а то вообще выписывающие кренделя, какие под силу бы ураганным порывам, но на верхушках ив и лист не дрожал. Кое-где даже вспенивались буруны, мчались метров сто-двести и так же неожиданно исчезали. По всему было понятно, что ветер тут ни при чём, как и всё, что было вне реки – река, плавная равнинная тихоня сама, изнутри себя вбрасывала в мир невесть откуда взявшуюся прыть и силу, словно накопила её когда-то в непамятные нынешним обитателям времена, да вот пришло время освобождаться от бремени. С дединовского парома посреди реки скатились в воду шесть легковушек – паромщик клялся, что виной неожиданный продольный крен, как будто кто-то под другой край подставил спину. В сумерках одна баржа с песком, не справившись с неожиданным боковым течением, зашла за бакен и как утюг прокатилась по запоздалым лещатникам – три лодки до сих пор пустыми болтаются на якорях, а другая баржа, порожняя, чтобы не погубить рыбаков с белой стороны, стала их оплывать и, тоже не рассчитав попутной стремнинной тяги, врезалась в берег, аккурат в насосную станцию, теперь там на двенадцати гектарах будет сохнуть без полива только что высаженная капуста. В Малеевском, в Прорве, с полоскательных мостков пономарёвская вдова, бывшая учительница Нина Ивановна уцепила проплывавшее мимо удилище и выволокла на берег леща весом в двадцать один килограмм – с отделения звонили в Коломну, и теперь из Москвы ждали ихтиологов, для подтверждения рекорда. А во Фруктовом, под плотиной, местные рыбаки вытащили в одной сети центнеров шесть стерляди, ну, этому, конечно, уже никто не поверил, может шесть штук? – хотя утром к коломенскому рыбнадзору экстренно выслали подмогу – не одному ведь местному инспектору живиться на таком вопиющем браконьерстве. И с утра же зажужжал вдоль Оки вертолёт, а по берегу стали шнырять милицейские и даже военные машины – ну, это, должно быть, совсем по другому поводу…

Но вот что не подвергнуть сомнению: жирная, в столовую ложку длиной уклейка клевала куда ни забрось удочку – и в омутках, и на мели, и на хлеб, и на манку варёную, и на болтушку, и на что только ни забрось. Ещё выползли на берег раки и шуршали в траве, как ужи и ежи.

Река как будто «вспомнила» себя молодой, трёхтысячелетней, а может и стотысячелетней давности, со всем своим изобилием и чистотой. Да, да, и старики рассказывали, что в некоторые годы случались деньки, когда река вдруг преображалась и становилась какой-то взбалмошной и в то же время – сказочной … Да только где они, эти старики? Какие-такие старики? Вон, старик, но он разве что-нибудь расскажет?

А по низкому берегу за одну ночь выросла почти в локоть душистейшая мята – заросли!!!

Первым из команды морфей отпустил Аркадия. Не потому, что он меньше других пил – кто считал? – просто Аркадий был единственным из всей команды настоящим рыбаком, и, как настоящий рыбак, просто не умел просыпать утреннюю зорьку, святое рыбацкое время. Предки Аркадия, включая мать с погибшим на производстве отцом, родом были из Спас-Клепиков, столицы благословенной Мещеры, края речек, озёр и лесов, края, где дети удочку начинают держать раньше ложки, где с молоком матери попадает в младенческую кровь благоговение перед тайной и чудом леса и воды, двух единоутробных русских стихий, непохожих друг на друга двойняшек Земли-матери, разноликих – на взгляд чужака, пустынного или степного страдальца или кремневатого горца – близнецов, неразлучных ни во времени и ни в пространстве, питающих друг друга, помогающих и друг друга берегущих пуще себя самоё, и не потому даже, что знают: не будет леса – не будет и реки, не будет реки, не будет и леса (так простенько думают в общем благородные природолюбители), а потому, что у них, как у всех близнецов, как бы не были они не похожи внешне – одна на двоих душа, они – одно по сути, и всякой родящейся здесь божьей тварью, включая, конечно, и человека, это понимается так же легко, как на любом из тварных языков понимается слово «мама»… Семь первых лет Валерка (нынешний Аркадий) провёл в деревне в двух часах ходьбы от Клепиков, потом ещё десять лет каждое лето, хоть на месяц приезжал надышаться родиной. Были и любимые места рыбалки, но так заманчивы были лесные изгибы Пры-реки, что всегда казалось, что только бы суметь пробраться к потаённой, конечно, никому не ведомой излучине и уж там-то!.. Пешком, на велосипеде, потом на мопеде с младшим братом, потом уже с дядькой (вот уж был заядлый рыбачище!) на мотоцикле и с резиновой лодкой объездили всю округу, и все большие мещерские озёра – Великое, Ивановское. Шагару, и собственно Пру, Сокорево и Мартыново с Лебединым, но больше Валерке нравилось забираться в дебри к озёрам маленьким, как бы укутанным, упрятанным в лесах от всякого праздного человека, всего-то одна или две мало кому известные тропки вели к ним через сосновые буреломы и гари, они – мальчишеское сердечко не обманешь! – были ему рады, заждавшись, сразу поднимали на всплески приветствия своих хищных и не очень насельников, торопили: «Давай, давай, где там твои клепиковские червяки!», а от понимания, что на озере кроме них нет никого, рождалось странно волнующее чувство нераздельного владения этим местом… озеро оживало и превращалось в сказочной красоты женщину, каким-то чудом одновременно бывшую им самим, не ровесницу-девушку, а именно женщину, с дополнительным, как бы он сказал сейчас, измерением тайны и чуда, а само чувство – взаимным и …целомудреннейшим! Такими – и двадцать лет спустя – он помнил озеро Урцево, километров тридцать в дебри, где был потрясающий улов окуней (вот он, знак взаимности!), и с не меньшим трепетом – озеро Ютницу, воистину уютнейшее на всей живой земле место, с водой цвета позднего заката (как-то не приходило в голову тогда сравнение с кровью), отчего во время купания он виделся себе сквозь воду настоящим краснокожим индейцем, а щуки, попадавшиеся на дядькины жерлицы, были не светлозелёными, как в Пре, а бурыми. «Гарное озеро» – комментировал дядька-водяной этот феномен, а Валерка даже это понимал по-своему, как и много на свете – по-своему, и именно через эти речные и озёрные фантазии одушевления воды, стремления разгадать её простую и не разгадываемую сущность, вмещающую в себя целые живые миры с волшебными именами рыб. Иногда ему казалось, что он и сам был когда-то рыбой – так сильно влекла его часть пространства с другой стороны глади – иногда он мысленно превращался в амфибию и тогда безошибочно определял и место, где надо ловить, и будет или нет клёв. Впрочем, если клёва не предвиделось, то он себе не верил.

Мозг у настоящего рыбака так устроен, что за час до рассвета ему начинают сниться вещие (он-то в этом уверен!) сны, где правит бал госпожа рыбацкая удача. Река зовёт! Во сне всегда клюёт и почти никогда не ловится. Поплавок дрожит, ложится, тонет, ходит кругами, чуть не говорит человеческим голосом: вставай, вставай! иди на берег! подсекай!.. А не подсекается… и даже если подсёк, водишь, водишь, леска звенит… сошла! Аркадий уже сообразил, что спит, и сразу простой вариант: спуститься туда (не нырнуть!), посмотреть, что там за баловница. Так и сделал. Под водой было хорошо, только сначала, как всегда, боялся вздохнуть, терпел до последнего, но терпение кончилось – и… ничего страшного, дышалось лучше, чем на земле. Вот и его наживка, рядом вертится маленькая рыбка, то ли сеголетний пескарь, то ли вообще гуппёшка аквариумная, червяк больше, но рыбке до червяка и дела нет, она к нему: «Где ж ты, родной, ходишь, столько у нас дел!» – «Какие у нас с тобой дела?» – удивился Аркадий. «Как? – возмутилась рыбка, – а землю спасать? Я тут дёргаю, дёргаю, а он…». И тут он её узнал: это ж та самая сикилявка, которая к Ману в кувшин попросилась, стало стыдно. «Так делать-то что?» – «Ну, ты даёшь! Вылезай на берег, меня поймай, потом отпусти, там видно будет». – «А в кувшин? У нас, правда только фляга, да и та… не очень». «Какой кувшин? Лови, давай, быстрей!» Аркадий выбрался на берег, а поплавок возьми и замри, поймай теперь её… Осенило: сеть же забросить надо! Швырнул её прямо в вонючем мешке, мешок сначала поплыл, но через минуту – сеть была огружена хорошо – пошёл ко дну. Теперь пришлось нырять. Рыбка попалась, только другая, не пескарь и уж не индийская с рогом. «Чего тебе надо?» – спросила она голосом начальника, Орликова. Не недолго задумался Аркадий: «Слушай, ты четырёхкомфорочную плиту нам на кухню поставить можешь?» – «Это мне – тьфу! Отпускай!». «Эх, бля… – тут же огорчился спящий Аркадий, – дурак-то я дурак! Надо же было, что б она с долгами моими рассчиталась!» – и снова закинул вонючий мешок в реку. Нырнул, вытащил, рыбки не было, только протухшие мидии. Опять осенило: «Бредень ещё надо забросить!» Собрал в кучу разложенный на берегу бредень и кое-как столкнул его в воду и сразу вытащил: рыбка была уже в мотне. «Слушай, родная, у меня тут долгов скопилось, кварталку, понимаешь, не всегда получаю, а жене не скажешь – выбросит аппарат…» – «Ладно, отдам твои долги… – и помрачнела, – у тебя, что, других забот нет?» У Аркадия во сне забот больше не было. «Да я и не знаю…» – ответил он уклончиво. «А кто за тебя знать должен? Пушкин? Смотри, он сейчас уплывёт, и так ты ничего не узнаешь!» Сон ещё путался с явью, слышались звуки: чёлн по песку, вода о борт, о борт весло и весло о воду, пара недовольных возгласов от костра – не иначе Пушкин уплывал на челне, а под челном вода бурлила: лещёвые спины несчётным числом резали воду по всему видимому пространству, за бакеном стучали хвостами жерехи, как целая артель плотников; блестящим веером, словно салютом в честь речной рыбородицы, от каждого – из тысячи – всплеска разлеталась мелочь…

Совсем проснулся. Тело было деревянным, правая рука онемела. Когда выбрался из палатки, первым делом убедился, что челна не было. «Куда его, не похмелённого сукина сына, понесло? Скопытнуться ведь можно…» Какое-то время в голове варилась ассоциативная каша: «Не скопытнётся, он же живее всех живых… нет, он – «наше всё», а живее всех живых – это другой, тот труп … труп… «Ё-моё, Михал-то Васильевич!..» – вспомнил всё, даже коленки ослабли, сел на землю, где стоял…

От кострища к нему уже неровно, но быстро, шёл Вася.

– Это, Аркадий, будь хоть ты человеком, тащи, давай, баклагу… – и перевёл стрелки, – вон, одному вашему совсем плохо.

«Кому бы это? – спросил себя Аркадий, и сам же себе отвечал, – да кому угодно, водка не тётка…». Со спины не разглядел, голову бедолага опустил к коленям и, постанывая, широко качался взад-вперёд. Полез обратно в палатку, за своей заначкой. Поручик с Африкой мерно, без храпа, сопели, а вот Семёна не было! Выходило, что это он маялся на берегу.

Кто, кто, а уж Аркадий знал – здоровье и у его друга-хибакуси после двух ликвидаторских командировок ни в одно место. «Дочернобылился!.. Как его и похмелять-то теперь? Да и не в похмелье дело, стал бы он меня дожидаться…»

Они смотрели друг на друга, как два марсианина, встретившиеся на Венере. Один всё забыл, другой помнил, но не верил, что такое возможно. Немая сцена затягивалась, первым не выдержал Вася.

– А ну вас! – и налил себе в давно приготовленную кружку.

Потом что-то изменилось в лице Орликова.

– Валерка, – проговорил он еле слышно и был явно не рад узнаванию, наоборот, словно лишившийся последней надежды человек, бессильно заплакал.

Надо было что-то сказать, и Аркадий не нашёл ничего лучшего:

– Михал Васильич, как… там?

Орликов в ответ утробно заскулил, на четвереньках отполз к воде и там, у воды, уже завыл в голос. Река приняла вой на свои плечи и понесла его по синенькому утреннему дымку в обе стороны – и в Дедново, и в Коломну.

«Не умер, но тронулся…».

– Налей, что ты его мучаешь, – к Васе уже вернулся морковный цвет лица, можно было позаботиться и о ближнем.

Аркадий с кружкой присел рядом с начальником, тронул за трясущееся плечо.

– Выпей, Васильич, выпей, полегчает.

Увидев кружку, Орликов на мгновенье замер, опять как будто натужно что-то вспоминая, и, видимо вспомнив, завыл пуще прежнего.

Аркадий пожал плечами и выпил сам. Усадил Орликова за стол-ондулятор, нащупал под ногами что-то мягкое. «О! ряба! Надо бы её на солнышко, через пару дней свой опарыш будет», – и швырнул её в сторону молодого прибрежного ивняка. В полёте курица как будто махнула крыльями.

«Самому бы не тронуться, – подумал он и сразу вспомнил свой сон про рыбку, – эх, где ты, рыбка золотая, попросил бы за сумасшедшего!..»

Добрый человек с каждым стаканом добреет, злой – злеет. В самом алкоголе ничего нет ни доброго, ни злого, только способность раскачивать уже присущие человеку качества.

По второй Вася с Аркадием, оба добрые, выпили уже вместе. Орёл всё подвывал.

– Ямбар… Надо бы ему всё-таки это… симомс, тогда и в ум вернётся.

– Конечно, верное дело, да ты ж видел, как он?..

– Ну, пусть тогда помучается, а я выпью… можно?

– Добрый ты, Вася… пей, пей, – и снова повернулся к Орликову

– Тяжело, Валерка…– произнёс тот первые разумные слова.

– А как вы думали, Михаил Васильевич? Воскресать – не кнопки нажимать. Будете поправляться? Правильно – не пейте. Нельзя вам пить, Михаил Васильевич.

– К-кому можно…

– Всем, кроме тех, кому нельзя… – Аркадию быстро похорошело, хотелось рассуждать. – Пока мы на реке, надо бы вам заговор от пьянства сделать на речную рыбу. Бабушка соседу по деревне делала. Только нужная живая.

Жалкими, мутными глазами смотрел на него Орликов

– Пока она еще живая, влить в нее водки, поболтать и вылить обратно в стакан…

Орликов вздрогнул и съёжился, как перед ударом.

– …а рыбу приготовить, начитать на нее заговор: "Как эта рыба от водки задыхалась, так чтоб и ты при виде водки задыхался и век к ней не прикасался. Аминь". Потом рыбу съесть.

На словах «рыбу съесть» Орликова словно что-то дёрнуло изнутри, вмиг скрутило в эмбрионную запятую – свалился с ящика, опять неуклюже на четвереньках пополз к воде, и от начавшихся тут же рвотных конвульсий потекла изо рта тягучая зелёная желчь.

– Чем рыбу есть, – сочувственно сказал наблюдавший за экзекуцией Вася, – ты бы ему лучше этой рыбьей водки дал выпить.

– Нельзя. Бабушка говорила, что стакан с водкой обязательно отнести на безымянную могилу.

– Тогда не выйдет ничего. Есть он не может, безымянную могилу поди найди…

– Не силой же вливать! Попросит – нальём.

А у самого Аркадия самогоночка разбежалась по капиллярам, мир из чёрно-белого снова стал цветным и добрым, и чудо воскрешения Орликова казалось теперь таким обыденным делом – ну, воскрес, задышал… а сели б похмелился, то уже бы и сплясал

Разглядел вдалеке чёлн. Лёха уже, наверное, с уловом.

Пока ждал его, смотрел на стайки сеголеток у самой речной кромки, на их синхронные манёвры, размышлял, что никакой команды они друг другу не дают, никакое вещество не выделяют – у них просто на всех одна душа, она и рулит всеми сразу. И не просто рулит этими в стае, но ведь и теми, кто от стаи отбился и плывёт где-то далеко, и этот отщепенец точно так же сейчас повернул направо, даже если там камень или щучья пасть, а может это стая рванула без видимой причины в сторону, потому что в сторону от окунька рванул тот, отбившийся, но ещё связанный с остальными сеголетками общей душой? И это так понятно!.. Никакой тебе скорости света – когда одна душа всё делается одномгновенно.

А ведь и у людей, должно быть, есть общая душа. Близких родственников она держит крепко – недаром мать без всякого телефона знает, когда у него припадок… Дальних – послабже. Род, племя – под одним покрывалом, да и сам народ – потому он и народ, что всё-таки есть у него общая душа, не так она, конечно, рулит им, как этими сикилявками, но – рулит, держит в давно невидимых высях (или глубинах?) всех по своему компасу… потому и народ…

Где она? Какая? Что в ней за сила? Каким местом он к ней привязан… ведь привязан, чувствует же он холодящую дрожь по спине, когда вдруг вспомнил красную воду Ютницы… Может, она, душа, действует через землю – лес, озёра? Может, она, главные струи её, текут реками… Окой… все мещерские реки в неё впадают, Пра… «Ведь земля – это наша душа!» – вспомнил Высоцкого: как просто! Но не только земля, ещё и леса и обязательно – реки, это главное, от чего земля-душа жива, главное!!!

Вася, видя бесполезность своей добродетели, уже не предлагал Орликову – пил сам.

Причалил Лёха. Аркадий – к челну с детским любопытством: что там попалось?

– Я не проверял.

– Куда ж ты плавал?

– Да… – отмахнулся Лёха, а чтоб Аркадий не донимал, согласился взять его на сети.

– А… – сделал жест, понятный всем пьяницам мира – пальцем к горлу

– Всегда.

По ходу вдвоём подняли с колен и посадили на ящик Орликова, мученическая гримаса у того не исчезла, но дополнилась каким-то страшноватым спокойствием, Аркадию даже подумалось, что лучше бы он продолжал выть, не подарок тоже, но понятно по-человечески: из рая да снова в похмельную яму, завоешь.

Лёха смотрел на воскрешённого с жалостью. Юродивый реки ради, он за всю жизнь не прочитал ни одной книги, не написал ни одного письма, не посадил ни одного дерева, никого не родил, ничего, кроме челнов с дедом Сергеем, не построил, и отсутствие не то что перспектив в жизни, отсутствие самой жизни нисколько его не заботило. Он жил, казалось, как пескарь на перекате: что река принесёт, тому и рад. Он не рассуждал и не думал о родине, он был в ней, а она была рекой. На умников с тремя высшими образованиями, до хрипоты спорящих на берегу о смысле и правде, он взирал без зависти и без превосходства, он не понимал их, не понимал даже того, как это они, считающие себя умными, не понимают вещей самых простых – воды, ветра, рыбы, наконец. Он их жалел. Подневольные и неприкаянные, почти все они были несчастны, тёмные тени над их головами рассеивались только на полчаса, от первого полстакана до третьего, после третьего на место тёмных теней водкой выдавливались уже совсем чёрные нимбы из тоски, обид и забот, после чего всё их умное и правильное выходило грязным и глупым, но сами они этого уже не замечали.

С такой вот жалостью он смотрел сейчас на Орликова. Чёрный нимб лежал у того над головой, как сомбреро – как было не жалеть? Ожил, зажил, а что толку… Вон Вася- мордвин – протрезвеет и пойдёт своими делами заниматься: трактор, корова, куры… а этот куда? Аркадий не заметил, как на секунду сцепились взглядами речной лешак и вчерашний покойник, только последовавшую за этой сцепкой новую жутковатую ухмылку Орликова.

– Может, Васильич, всё-таки, того… – побулькал Аркадий фляжкой, но Орликов, дёрнувшись телом, опустил голову к коленям, видно было только, как вместе с желваками шевелятся его уши – тяжко.

А Лёха выпил. Выпил и, как обычно после стакана, отошёл к берегу, к самой кромке воды, лопотанье её было чистым и внятным – после стакана он неизменно представлялся себе родниковым ручьём, вырвавшимся из-под земли, ему, ручью, было радостно и легко, легко и счастливо от скорого свидания с рекой. Если предлагали, он выпивал и второй стакан, и третий – тогда ручей начинал петлять, прятаться в травах, блуждать по болотцам, но бега своего не останавливал ни на минуту. Сейчас до третьего не дошло – уж очень нетерпелив был городской рыбачок до возможного улов.

– Поплыли, поплыли… – торопил Аркадий, не столько не терпелось к рыбе, сколько сообщить о чуде.

Он уже столкнул чёлн с песка и, сидя верхом на корме, с почтительным уничижением звал казавшегося ему сейчас речным богом Лёху – так в детстве они упрашивали богоподобного же соседа, шофера грузовика, прокатить до перекрёстка… Речной бог пересадил Аркадия на нос, развернул чёлн, и за несколько гребков разогнал его до невероятной для гребного плавсредства скорости. Который раз Аркадий убеждался, что с веслом в руках – это совсем другой человек, или даже не человек: движения рук при неподвижном торсе были не настоящими, от таких полушевелений чёлн не должен был и с места тронутся, а он летел, и ещё это спокойно-счастливое выражение небритого лица, словно у них не проверка сетей, а миротворческая миссия на другую планету.

– А знаешь, что у нас вчера случилось? – заговорщицки спросил Аркадий, когда отплыли уже изрядно, с берега не услышать. – Орликов, ну, этот лохматый, что у костра, вчера-то умер!

– Бывает, – спокойно отозвался Лёха.

– Так сегодня – видел? – воскрес, ожил! – по-детски, взволнованным шепотом, выдавил из себя Аркадий, ожидая, что Лёха от его сообщения выронит весло.

– Бывает.

«Наверное, не понял, о чём я», – подумал Аркадий.

Когда Лёха не только грёб, но при этом вёл беседу, то есть был не с челном лишь, а и с пассажиром, скорость была быстрой, но объяснимой, а вот когда он устремлял взгляд поверх сидящего на носу Аркадия, неслышно включался какой-то форсаж, казалось, само пространство раздвигалось перед чёрной дубовой колодой, чёлн словно на воздушных крыльях приподнимался над поверхностью воды и … как будто вправду летел!

– Как это у тебя получается? Есть же законы…

– Какие ещё?

– Ну, сохранения энергии… ты её как будто тыришь где-то.

Не ответил, и – ни всплеска, словно и не вода была под ними.

«Не понял, или…»

– Лёха, а ты можешь мысленно загнать рыбу в свои сети? – не унимался заинтригованный Аркадий.

– Как это?

– Тебе лучше знать! Ведь можешь?

– Какие вы в своих институтах… прямоголовые. Никого никуда загнать нельзя, всё это не так.

– А как, как? Или ты просто видишь, когда она уже попалась…

– Да как её увидишь?

– Не знаю, ты же видишь, не я…

– Тебе кто мешает? Видь себе на здоровье.

– Вот почему мы плывём к этой сетке, а не поплыли к той, за травкой?

– Потому что та пока пустая.

– Значит, ты знаешь, что она пустая?

– Что же тут знать, если она – пустая?

– Фу, ты! Не хочешь, не рассказывай, чего Ваньку валять?

– Сам не знаешь, что спрашиваешь.

– Ладно, скажи, какая там сейчас рыба?

– Поднимем, посмотрим.

– А как ты думаешь?

– А ты как думаешь?

– Десяток плотвиц и щучка, – сказал, уполовинив содержимое вчерашнего мешка, Аркадий, – да, и один подлещик. – Он неотрывно смотрел на лицо речного духа, пытаясь поймать хотя бы след какой-то внутренней работы, напряжения, отрешения…

– Нет там никакой щучки, и плотвы нет, кончилась плотва, скатилась… Пяток густёрок и два карася.

– И за этим плывём? – фальшиво передразнил, сам бы поплыл и к пустой сети: а вдруг?

Лёха опять промолчал – сделался продолжением весла, которым совершенно не грёб, а просто опускал в воду по одному борту, а чёлн при этом шёл резво и ровно, как под откос по смазанному маслом и спрятанному под поверхностью воды монорельсу.

– И ещё за одной рыбкой… хор-рошей рыбкой, давай, готовь мешок!

– Кого загнал? Признавайся, чёрт болотный!

– Судак, Аркаша, судак, не так чтобы велик, килограмма, может, на два, чего он тут забыл…

«Видит, шельма, видит, и про Орла знает, знает, что не бывает, а если бывает, то не потому что бывает, а почему-то другому!»

Неожиданно подтабанив, Лёха подцепил верёвочный отвод, Аркадий перехватил конец сети и сразу услышал сильные удары. Пропуская густеру, подтягивался по сети к её середине.

– Чего рыбу не вынимаешь?

– Эту успеем, как бы не ушёл.

– Куда ж он теперь…

Судак сильно замотаться не успел, видно было, попался только что, зубы да одна жабра в ряж, а рядом – как зацепилась? – плотвичка-дюймовочка. Густёрок оказалось семь, а два карася – Аркадий уже собирался хмыкнуть: не угадал! – притаились парой в самом нижнем углу сети, пришли, видно, на муть, поднятую вторым грузом.

Когда плыли назад, Аркадий рассуждал:

– Ты, значит, становишься судаком, и он, поскольку оно уже не он, а ты, плывёт, куда тебе надо. Так?

– Если б я стал судаком, на хрена бы пошёл в сеть?..

«Действительно…»

Вторая сеть и вправду была пуста – Аркадий настоял проверить из принципа.

Обратно до косы плыли по туманцу, он не опустился, не сгустился, как случается по утрам, а низким облаком набежал со стороны Деднова. Вспомнился вчерашний парусник поперёк реки.

– Лёх, а это, ну, корабль вчерашний – всё миражи?

– Миражи… миражи они не сами по себе миражи, они чего-то миражи. Если есть миражи – тут где-то и настоящий, а так с чего бы им взяться, миражам? Надо только отличить.

– Как в сказке про Марью-искусницу? Угадаешь настоящую – воля, ошибёшься…

– Неволя, – закончил за него Лёха и с прищуром посмотрел в заволакивающую реку белую марь.

– Значит, корабль всё-таки есть?

– А ваш этот, воскресший, откуда родом? – Перебил своим вопросом аркадьевское любопытство.

– Лыткаринский вроде.

– Не-е, – покачал рыжей гривой, – он не лыткаринский, там Москва, там другое…

«Что там другое? – принялся соображать Аркадий, – Может, он не Москву имел в виду, а Москву-реку? Наверное, реку. Просто странно было, когда их Москвареку называли как бы не полностью. С детства жил во всех лыткаринцах этот звуковой штамп, и никто не называл обнимающую город красавицу просто Москвой. Москва – это город, столица, вон она за дзержинскими дымами, а река не Москва, а Москварека, одно слово, без всяких вольностей в середине. Куда? На Москвареку, Где? На Москвареке. А Лёхе откуда знать? Вот он и запутал его. Лёха ведь в городах ничего не понимает, кроме Луховиц и Коломны нигде, поди, и не был, он географию только по рекам знает, и знает, от какой реки при рождении на её берегах какую силу получить можно. Там Москва, там другое. Что другое? Почему такое уж другое – приток ведь, здесь, между прочим, в Дединово, тоже она течёт, Москварека, вся до капельки, и для нас здесь ничего не другое, я даже запах москваречный здесь различаю. В Калуге вот этого запаха нет, а в Коломне есть. Постой… а ведь Орликов-то – Орловский! В Орле то Москварекой и не пахнет. Был бы он рязанский, или касимовский, да хоть муромский, тогда бы – да, был бы в нём московский дух, а в орловском – откуда? Там своё, там другое… Но – что? Что вообще может оставить в человеке протекающая рядом с роддомом, где он родился, река? Как будто человек не человек, а – отмель, банка, на которую река наносит свои сапропели. Или и на человека наносит? Ведь я же через ржавую линзу Ютницы чего только не насмотрелся! А Семён приезжал – ничего не видел. То есть я и без Лёхи это знаю, но вот треклятый материализм, физика эта грёбаная – не бывает и всё тут! Раз не бывает, то и не пользуемся, а не пользуемся – уже и на самом деле не бывает. А Лёха не знает, что не бывает, и пользуется, а от того, что пользуется, у него всё и бывает. И судак, и два карася… да что караси, это ж представить страшно, какие он, пьяница, через свою Оку пространства может разглядеть! Может быть он и в нас не человеков видит, а речных духов? Ну, не духов, не маленьких духов по отдельности, а того речного духа, который нам всем вроде со-родителя и который один и есть настоящий вечный насельник той земли, а мы – именно что духи, появились на одну коротенькую жизтёнку, как дым под сапогом из пыхалки, дедушкиного табака, и опять смешались, бесследные, с прелыми глинами. Но если есть дух Москвареки, кем он приходится духу всей Оки? Младшим? Или вроде руки? Нет, что он, Шива что ли многорукий… тогда – пальца… фу, нескладно. Скорее вроде пёрышка на крыле, крыло же – Ока, может даже и Волга… Ух… а что же тогда сама эта птица? – от масштаба догадки у него перехватило дух и дальше он даже думать стал, как и дышать, неровно, отрывисто. – Так вот кто… а мы-то… Э-эх!..

Ещё думал: подплывём, а Орликова нет, в смысле нет за столом, а лежит, как и положено трупу, в палатке. Не по-доброму, зато понятно…Нет, вон он, сидит, мучается.

Одно дело умирать за Родину, другое – за так.

В каких только похмельных глубинах не побывал за четверть века боёв со своим зеленым спарринг-партнёром Михаил Васильевич Орликов, но нынешнее состояние ни с одной сопоставить не получалось – жуть, равная по амплитуде физических мучений всем прошлым всплытиям с пьяно-коматозного дна, получила как будто ещё одно измерение, можно было бы назвать его душевным, если б таким именем не назывался уже букет жестоких угрызений перед собой и миром окружающих родных и близких, знакомых и незнакомых людей. Если прошлые угрызения имели какую-то границу и телесные корчи вытесняли их на периферию сознания, то теперь на их месте словно пропасть разверзлась, из неё потянуло абсолютными чернотой и холодом, и размера души не хватало вместить эту чёрную глубину – душа рвалась в лоскуты, лопалась, расползалась, крошилась… собственно, как таковой её и не было, и лучше было, если бы лопнули ещё и мозги, чтобы не было возможности осознавать масштаб беды – право, не согласился бы он сейчас с Александром Сергеевичем, заклинательно восклицавшим «не дай мне бог сойти с ума!..» – с каким бы облегчением он отдался бы сейчас полному безумию! А всего-то поменялись местами сон и явь… Бывало – и как часто бывало в последнее время! – приснится какой-нибудь кошмар, где он раздавлен, немощен, или опозорен, обесчещен, а то сама собственная смерть заявится – он, как правило задыхался под водой, в вонючей, смыкающейся над ним трясине, или был раздавлен упавшей бетонной плитой, сошедшей лавиной, неуправляемым грузовиком… смерть наступала, во сне хватало ума понять – всё! Всё-ё-ё! и даже давалась секундочка для последнего конвульсивного содрогания… но наступало пробуждение и – о, счастье! – он жив и может дышать.

А теперь – всё наоборот! Только что он – самый счастливый на свете мальчишка… не сон, не сон, таких явных снов не бывает, это была самая явная явь – он в походе на Лисичке, влюблённый, сильный, самый способный, не просто сын героя, он сам – победитель мировой чумы и от этого законно гордый и светлый, светящийся переполняющей его радостью жизни, которая вся впереди, бесконечная, яркая, счастливая… конечно явь, храпел же в на весь берег военрук, вплетались в его храп соловьи, и этот запах похода – дым, мокрый брезент палатки, и прекрасная Таня… и вдруг – обоссанный, облёванный, вонючий, изувеченный, разрываемый бесами старик, примеряющий место на том свете! Выпустите из кошмара! Зачем я проснулся в эту мерзкую явь? Это неправда, этого не могло случиться… Верните меня туда!.. Где… моя… жизнь… господи!?! Эта – не моя, я не жил её, что за уродливая сущность вселилась в моё тело? То есть что за уродливое тело пленило мою светлую детскую душу? За что? Каким судом? За какую идею? У-у-у-у-у!

Опасливо огляделся. «А может быть всё-таки сон?» Теперь никто не мешал хоть как-то сосредоточиться: знакомый-незнакомый Валерка уплыл с кем-то на лодке, красномордый лежал неподалёку в мокрой от росы траве, спал.

Глобальный вопрос – кто он? – уступил место локальному – где он, и как сюда попал? Появился в памяти какой-то давнишний день, за которым не было последующих, поэтому можно бы посчитать его вчерашним, если б не странная сияющая лакуна между ним и теперешним часом. Бог с ней, с лакуной… Вчера, ну, в тот, последний день они ехали в автобусе в колхоз… перед этим были у Французской горки… ещё раньше Женька вызволил его из гаражного плена, подлечил. До этого была тьма, а после автобуса… после автобуса тоже сначала тьма, а потом… потом тепло и светло. Долго… это была не одна ночь, это продолжалось, длилось, и оно было настоящее! Настоящее настоящее, а это…

Он посмотрел на свои руки, не удержался и опять застонал, потом заплакал, причитая не по-мужски: «Выпусти, выпусти, верни меня назад, в настоящее, туда, туда, умоляю, пожалуйста, выпусти-и-и-и!»

#### Весёлые поминки

Разделяя с верующими все печальные и радостные события земной жизни, Св. Церковь проникновенно-торжественно провожает своих чад в загробную жизнь.

Из брошюры «Первые шаги в Православном храме

Ведь чудо – веры лучшее дитя

Гёте, «Фауст»

Семён проснулся от шума – с пришедшего на эту сторону парома (после ночной суматохи это был первый рейс) сгрузились и одна за другой проревели мимо Семёна несколько грузовиков и милицейских машин – и сразу же вспомнился Орликов. Не приснилось!..

Подрулил к бараку, где расквартировали НИИП. ПАЗик стоял у крыльца, значит, на завтрак ещё не уехали. Крыльцо было облёвано и засыпано окурками.

«Ух, блевопитцы… – выругался Семён, – молодёжь! Такие все трезвенькие… а со стакана бормоты крыльцо испачкали. Тяжелая у вас будет жизнь…».

Известно, что самыми невозвратными и идейными пьяницами, становятся ищущие трезвенники-ботаники, по идейным же соображениям не употреблявшие – или мало, вот так, стакан портвейна и блевать, до сорока лет лет. Искавшие и ни черта не нашедшие к этому зрелому возрасту, они вдруг обнаружат отсвет, всего лишь малый блик этого искомого на дне стакана и уже никогда не выпустят его из рук. Вдруг понимают, что «ин вина веритас» не просто фраза…

Бедный Тимофеич!.. Мёртвому Орликову всё равно, а Тимофеичу… как ему сказать? Два раза входил и выходил из барака. Как?

Но начальник сам задачу облегчил. Увидев в окно мнущегося перед крыльцом Семёна, он подумал, что речной десант уже прибыл для посадочных работ, хотя завтракать со всеми не собирались, и, довольный такой неожиданной дисциплинированностью, в окно бодренько спросил:

– Ну, и как там наш Орёл? Жив?

Семёну и осталось-то сказать правду:

– Нет.

– Что, плохо бедолаге?

– Почему? Ему уже хорошо… а там кто знает.

– Но он хоть с вами?

– Пока с нами, без вас труп не трогали. Поехали, я на мотоцикле.

– К-куда?

– На косу… а там решим… решите, что с ним делать. В милицию… или позвонить, куда положено, в партком, директору… Я не знаю, что сначала… может, жене?

Выскочил на крыльцо, вляпался, простонал брезгливейше и только потом переспросил:

– Ты что такое говоришь?

– Что есть. Умер Орликов.

У Тимофеича, секунду назад думавшего, что облеванное крыльцо – самая большая его теперешняя проблема, на лысой голове зашевелились четверть века не растущие волосы, – ты что говоришь? Что с Орлом?

– Не знаем. Спал себе в палатке, вечером тронули – уже холодный.

Культурнейший человек простонал нецензурно, отшатнулся от Семёна и (в наказание?) опять наступил в блевотину.

– О-о… Что ж столько проблем из-за этой капусты!

– Одного семейства с горчицей, поэтому, наверное… Поехали, а?

Тимофеич покорно кивнул, спустился с крыльца, долго елозил подошвами по траве, не столько вытирая, сколько ожидая от Семёна признания в розыгрыше, не дождался и, раб галерный, пошёл к мотоциклу.

По дороге Семён гадал, что там на косе? Точно – не спят. Но и рыбу не ловят. Сидят, наверное, очумелые, вокруг костра. Ждут. А чего ждут? Он же не сказал, что Тимофеича привезёт… Или в поле подались? Оставили кого-то дежурным… Да какое поле – труп в палатке! Похмелились, вторую – помянули, третью для счёта – и горе не беда. Нет, нет… а-а… могли уже сами его в морг… или в милицию. О-о, вот, что самое вероятное: милиция уже там – вот куда две ментовские тачки промчались! – и следаки, и уже протоколы пишут, и его недобрым словом вспоминают – свалил…

Всяко плохо, да и как могло быть иначе?

Тимофеич же в сотый раз ругал себя за слабину: согласился, на всё согласился – и поехать в этот чёртов колхоз, да ещё старшим… оно ему надо было? Представлял себе букет наступающих проблем и уже задыхался от его тошнотворного аромата. Донаблюдался, наблюдатель…

Не сбавляя скорости, как Габдрахман Кадыров по льду, съехал Семён по непросохшей ещё глине на берег.

Гульба была в самом разгаре.

– Весёлые у вас поминки, – начал было Тимофеич, но, увидев в центре праздника косматую гриву Орликова, осёкся и с жалкой грустью посмотрел на Семёна – дурацкие шутки! Захотели пригласить к себе на косу – к чему такой спектакль? Но Семен был в ещё большей прострации, что там вчерашняя Ахтиарская бухта!..

«Вот она, команда!.. – с некоторой брезгливостью и одновременно насмешкой над своими фантазиями насчёт ребят вздохнул Тимофеич, – пьянь, она везде пьянь… Африка, Поручик, напридумывали, тьфу! Право слово – идиоты. Восемь утра, боже мой, восемь утра, а уже ни одного трезвого лица, ну, не понимаю!.. Как им самим-то не противно, и какие у всех гадкие рожи…»

Николаич уже вёл его под руку к столу, Жданов, Виночерпий отмеривал очередные бульки, сияющий, как самовар, Капитан в обнимку с Поручиком не в лад пели «Связанные одной цепью…», Николаич пытался им дирижировать, от реки, бросив удочку, бежал Аркадий: «И я! И мне!», и только Орёл вёл себя странно – от каждого возгласа расходившихся пьяниц, как от ударов ногами по почкам, он содрогался и, не поднимая головы, всё съеживался и съёживался. «Неужели до такой степени надрался?»

Не участвовал в общем веселье Африка. Обняв гитару, он сидел чуть поодаль от шумной суматохи третьего круга похмелья, и на его лице была блаженная улыбка, глаза внутрь… так улыбаются старики, когда вдруг вспомнят счастливую минуту юности, вспомнят без грусти о невозвратном, наоборот – с радостью, что она была, была не с кем-то, а с ним, с ним!..

– Штрафную Тимофеичу, – крикнул Николаич

– Штрафную, штрафную! – подхватили все.

Кружку Тимофеич взял как-то автоматически, пить, конечно, не собираясь.

– И что за праздник? – начальственная интонация едкой строгости у него никогда не выходила, не вышла и сейчас.

– Праздник, праздник, – призывно чокался с ним Николаич, – долго объяснять, так поверь, Тимофеич – праздник.

– А это кто у вас?

– Вася… отдыхает, ему хорошо.

В то, что брошенному в траву человеку хорошо, Тимофеич усомнился – на вдохе тот прерывисто всхрапывал, а на выдохе страдательно вымучивал какое-то непонятное слово: «эльбя-я-яткс… хр… хр-р-р… эльбя-я-яткс…»

– Через полчаса надо быть в поле, а вы тут!..

– Да будем!

– Будем, будем! – загалдели хором, то ли подтверждая намерение быть в поле, то ли привычно выкликая стандартный бестостовый тост: «будем!» и стукались, стукались точёными стаканчиками и кружками.

И Тимофеич… выпил.

Семён, трезвый, так и стоял около «Урала», пытался осмыслить случившееся. Не получалось. «Или тоже треснуть? Ладно, отвезу Тимофеича, а на поле уже и тресну, кто-то должен быть и посветлей, вчера эвон как надрались, мертвецкого от мёртвого не отличили», – настроение было паршивое: для Тимофеича он паникёр и обманщик, для команды вообще белая ворона. Слазил в палатку, вынес пачку скреплённых листов, испещрённых столбиками слов, сунул в нагрудный карман рубашки маленький блокнотик с огрызком карандаша.

– Ты чего не в обойме? – спросил придурковато улыбающегося Африку. Тот посмотрел на Семёна блуждающим взглядом, и показал пальцем на скрюченного Орликова.

– Живой.

– Вчера спьяну не разглядели, бывает.

Африка покачал головой.

– Не-ет, не-ет, Сеня!.. Разглядели. Ещё как разглядели. Ты же сам в палатку со мной лазил, пульс щупал, зеркальце к носу приставлял, в зрачок фонарём светил.

– И что ты хочешь сказать?

Африка в ответ только снисходительно, но не без хитрецы, улыбнулся, как долго не выигрывающий покерщик при открытии флэш-рояля против королевского стрита картёжного везунчика.

– Сами были чуть живые, что могли рассмотреть? Да ещё в полутьме, – отмахивался Семён. Мысль о воскресении пришла и ему, но неприятно было, что приватизировать её собрался этот полупопик. Как будто если Орликов воскрес, то все теперь должны Африке по рублю. – В коме он был.

– И остыл в коме, и коченеть начал, да?

– Случается и такое.

– Правильно! Правильно – случается! Потому и пасха.

– Сравнил…

– Перед Отцом все равны, – быстро сообразил ответить Африка, – воскрес!

– Нет, здесь другое.

– Да хоть другое, хоть третье, хоть пятое-десятое. Был человек мёртв, стал жив. Что тут другого?

– Понять физику процесса…

– Какую вам, физикам, физику? Нет у Господа никакой физики, химии и математики, эти мыши живут только в ваших перезрелых тухлых тыквах, у Господа всё просто.

– Было бы просто…

– Не в том смысле просто, что легко, а в том смысле что просто.

– Вот и понять, как это просто происходит.

– Не надо ничего понимать! Надо верить, а не понимать.

Подошёл Аркадий.

– Вы тоже заметили? – спросил заговорщицки.

– Что?

– Ну… рожу его? Вчера же он её расцарапал о камни, и синячище был под левым глазом, а теперь нет ни ссадинки.

Африка счёл это подтверждением свой версии, воздел руки.

– Воскресение и – преображение.

– Как ты и сравниваешь: Христос и … Орликов.

– Христа, выходит, всё-таки признаёшь?

– Отстань.

– А как же «Первые шаги?..» – с укором спросил Африка.

– Вторые пора уже делать, третьи, пятые, а у нас всё первые, – опять отмахнулся Семён.

– Нет, первые – они и вторые, и третьи, и пятые.

Странно разошлись после той брошюры духовные пути Семёна и Африки. Семён, вдохновитель и соавтор (хоть на книжице «Первые шаги в православном храме» и значилось «Составитель дьякон Владимир Сидоров», и это было так, и дьякон Владимир, тоже скромняга, нашёл вариант против гордества – «составитель», идея и план книжечки были семёновы) к религиозной теме вдруг охладел, а Африка, всего-то и делавший, что сопровождал иногда друга в Церковь Рождества Богородицы в Старое Симоново, где в тесной комнатке за трапезной Семён и дьякон Владимир бесконечно черкали и правили два десятка листков, наоборот – проникся. Может быть, если бы не получил гитарой по лбу, оставался бы ждать на Автозаводской и пить пиво, но после «гитарного гласа» тянуло в церковь, тем более, что таинственный дьякон, которого Семёну порекомендовали, как чуть ли не единственного, кто мог бы взяться за осуществление его идеи, оказался Африке знаком: отец Владимир был в недавнем мирском прошлом бард и они несколько раз встречались на слётах, концертах и каких-то необязательных спевках. Был бард – стал поп. У Африки тоже не срослось с КСП, этим большим ноющим костром, залитого в конце концов обильными жидкими сладкими соплями. Всему своё время. От их песенного куста «Французская горка», входившего в большой вдовинский (Валерка Вдовин, начальник) куст «Новослободский», только они с Семёном и остались; Валерка Белоусов ушёл в геронтологический комсомол, Юрка Лаптев – в депутаты и рыбалку, Люда Корчагина… а куда делась Корчагина?

А в то время Африка как раз переживал кульминацию своего религиозного детектива и никак не мог посчитать случайным такое совпадение – увязался за Семёном уже на второй его визит к отцу Владимиру.

С дьяконом они вместе вспомнили добрый десяток концертов и слётов КСП, особенно 25-й юбилейный, где, правда, столкнуться было мудрено, не очень к этому располагала трёхдневная броуниада пяти тысяч не совсем трезвых бардов, тем более, что Африка даже в кустовых концертах не участвовал – на Нерли, берег которой оккупировали песенники, был сумасшедший клёв щурят на лягушонка, и они с бардом-рыбаком Юркой Лаптевым все дневные спевки прорыбачили, а ночные пьянки слепы. Но гигантскую инсталляцию «СЛАВА КСП» на зелёном склоне из тысяч пустых водочных бутылок помнили оба.

Но если Африка вспоминал радостно, размахивая руками и даже напевая что-то из особенно популярного в прошлые годы (Суханова, Берковского), то отец Владимир – грустно, так взрослые иногда вспоминают не совсем достойные проказы молодости: внешне улыбаясь, но внутренне поёживаясь.

Сначала Африке не давалась произошедшая с бардом перемена: Владимир был старше всего года на три, так ведь у костра все ровесники, правда ровный густой баритон и какие-то особенно печальные слова его собственных песен выдавали и раньше если не другую породу, то другую дорогу, но сигарета в бороде опять всё нивелировала… теперь же он казался старше чуть ли не вдвое – не повзрослел, это просто был другой человек, и все же непонятно было, из чего этот другой человек вырос, как непонятен был и сам этот другой, выросший Владимир. Сначала думал, что дело в рясе, но однажды они застали Владимира в мирской одежде – эффект был только сильнее. «Курить бросил? Африка и сам бросил, что ж… Смеяться перестал!.. да, отличие, но мало… Борода поседела? Взгляд! Взгляд стал… умнее? глубже? грустнее? А может просто достали болезни – сам никогда не жаловался, но было известно, что со здоровьем у него беда, сердце, врождённый ревматизм, сейчас вот на группе… а двоих детей ещё к старшему сыну родил, чудак… может, устал, вот и кажется старым? Нет, у больных и уставших в глазах боль и усталость, тоска, а у этого… что? Свет? Свет! Всё так и – не так. Появилось в бывшем барде что-то недоступное для понимания «с лёта», но то, что оно было, новое, большое, настоящее – несомненно. Именно большое настоящее… Скажем, появится у прощелыги всего-то лишняя сотня – полетели понты в разные стороны, а у кого богатство большое настоящее, тот бормоту ящиками на показ покупать не будет.

В один из следующих приездов, пока Семён разбирал свои бумажки, Женька поведал отцу Владимиру о своем странном «общении» с богом. Не всё, конечно, рассказал, а начало, когда гитарой по голове, и оживление через несколько часов Голосом, нет – Гласом, и уже конец, когда тот же голос позвал в церковь, излечившую от наваждения… а про само наваждение не стал.

Ждал от дьякона подтверждения, чуть ли не поздравления с откровением. Ошибся.

– Забавный случай, – трогая длинными бледными пальцами шрам на женькином лбу, только и сказал дьякон.

– Но это… – Женька закатил глаза к потолку, – Он?

– Всё – Он. Даже если не Он, всё равно – Он.

– Как это?

– Пути господни неисповедимы. Услышать голос – большое дело, только и этого большого ой как мало.

Потом просил разъяснить Семёна: «Чего мало?..»

– Одного раза мало, надо тебе ещё раз по башке заехать, не к Богу придёшь, так хоть поумнеешь.

Африка угощался в трапезной чаем и шёл бродить по церкви и небольшому дворику, безжалостно зажатому заводскими (динамовскими) стенами, подолгу простаивал около захоронений Пересвета и Осляби, не переставая размышлять о метаморфозе барда. «Наверное, он всегда был таким… в смысле – не таким, а со временем – проявилось… А мы? А я? Может быть мы все не такие, ведь накатывало же временами чувство, что всё в нынешней жизни какое-то не настоящее – ни работа, ни гитара, пьянство – это уж точно случайное, «пока»… пока что? И даже семья… семьи не представлялись главным и окончательным – так, гавань, переждать непонятку океана, и плыть дальше, в неведомый свой порт. Отец Владимир Сидоров, похоже, доплыл. Он спокоен… Вот! Вот слово, какое к нему теперь подходит! Не устал, не болен – хоть устал и болен, но какая в сущности это ерунда! – он спокоен! Это покой отцовского дома… так, бывало в детстве, всех собак перегоняешь, все штаны по заборам издерёшь, на соседней улице получишь тумаков, в лесу чуть не заблудишься, в Пахре едва не утонешь, а придёшь домой – тепло и спокойно, дом, рай…

Поделился этими мыслями с Семёном. Тот похмыкал и что-то написал карандашом на форзаце подаренного ему дьяконом сборничка стихов «Электричка» с надписью «От бывшего поэта». Потом узнал стихотворение: «Кто дома – тот в Боге. Прибавь только, сынка, две эти дороги».

После того, как брошюрка вышла, Африка, считавший себя если не соавтором, то соучастником проекта (выхаживал же по двору, и чай пил, и молиться пробовал, пока они бумагу марали), с удовольствием помогал развозить пачки книжиц по московским храмам, вступая при этом в необязательные разговоры со старостами, а иногда и с батюшками, всё больше и больше ощущая себя причастным к непонятному, но манящему специально для него загаданной тайной миру.

Семён же – автор! – наоборот, словно ношу донёс до места, сбросил с плеч и забыл.

«Забыл – а зря! Вот она, тайна, разгадывается понемногу, а он в стороне, вот и злится. Да ещё трезвый» – определил для себя Африка.

– Да ты выпей, полегчает.

Перед поездкой Семён пить не хотел, не такой он и мотоциклист, но снисходительную ноту, почти издёвку, уловил

– Как же ты – бог, бог, а сам водку дуешь? – и правда, злился, а – нехорошо.

– Лучше же водку дуть с богом, чем без бога, – африканская же голова была устроена бесхитростно.

Тимофеичу же сотка попала в брюшину, и он тотчас услышал, как бенефисит над головой соловей, как обалденно пахнет после ночной грозы мятой, увидел, наконец, реку, вытекающую не из-за поворота, а из самого горизонта, укутанного в синий туманец. Подумалось вдруг, какой всё-таки хороший парень Николаич, как ловко Африка перебирает толстыми пальцами по струнам, и Виночерпий… придумают же – Виночерпий! – чисто шаман, не просто наливает, бубнит чего-то… красавец! Только вот Орёл, ну, что ж, не всё масленица…

И открылось вдруг (наверное, потому, что груз, под который он уже согнул спину души, вместо того, чтобы придавить, распушился облачком и поплыл вдаль по красавице реке), что все они – замечательные ребята, и не только по отдельности, они все уже не сами по себе, они все вместе и все вместе они уже что-то другое…

Было хорошо и так не хотелось возвращаться к облёванному крыльцу, что чуть было сам не попросил повторить.

– Вот он, окский коллайдер… видишь, какая рытва, – обняв Тимофеича за плечи, указывал в сторону Коломны Николаич.

– Да ладно, кому в голову могло прийти такую уйму земли перелопачивать?

– Ну, знаешь, на пирамиды камни таскать тоже непросто было!

– Так то пирамиды.

Николаич посмотрел на начальника не просто без приличествующего субординации уважения, а даже с некоторой брезгливостью, словно говоря: да твои пирамиды – это просто груда камней, если что и могут – только принять-передать, а тут живой поток от живого Солнца к живым… смотри. И тот как будто что-то увидел, но…

– Поехали, Тимофеич, а то мне ещё туда, сюда, опять туда, – вывел его из сладкого ступора Семён. Ребята не отпускали, Николаич не унимался: «На пос-сошок, на ход ноги ему, педальную начальству!..»

В коляску ещё загрузили и полуживого Васю – не дойдёт же сам. «Урал» по глине заюзил, краешком, колесом по травке, выбрался-таки наверх.

Тимофеич обернулся, оторопел: по-над штильной рекой, слегка миражась, двумя кильватерными колоннами шла эскадра морских кораблей – броненосцы, крейсера, миноносцы, чуть сзади – транспорты. Один крейсер был донельзя узнаваем…

### Катенька

«Первые шаги в православном храме» – На кладбище – Имена – Поэмка

Не целуй! Скажу тебе, как другу: Целовать не надо у Оки!

М. Цветаева

#### «Первые шаги в православном храме»

Русь была крещена, но не была просвещена

Н. Лесков

Столовая, куда он сразу и отвёз Тимофеича, находилась на другом берегу Ройки, около Троицкой церкви. Завтрак кончился, НИИПовские, которые из барака, квёлые, дремали внутри ПАЗика, снаружи о чём-то ругались бригадирша Зоя, немолодая женщина в сапогах и комсомольской косынке, и начальник отделения Виктор (Олегович или Игоревич – никак не мог запомнить Семён), этот посмотрел на Семёна, даже не на Семёна, а на мотоцикл, как будто это был не «Урал» а БМВ R75, то есть фашистский. Понятно, о чём ругались: из тридцати пяти – по списку – новоявленных аграриев в автобусе была от силы половина. Да, вовремя подвёз, теперь те двое на него одного. Бедный Тимофеич…

От греха отъехал в сторону церкви, хотел подойти, издалека уткнулся взглядом в табличку на церковных вратах «Склад №3», повернул в сторону реки, на самую стрелку Ока-Ройка. Где-то здесь стояли стапели первого русского военного корабля «Орёл»… Стало грустновато: вот страна! Первый русский военный корабль – хоть бы столбик с табличкой поставили, что уж про памятник говорить. Столб с макетиком, всех дел на сто рублей с обмывом и опохмелкой. Нет! Это ж не коммунисты строили, а цари проклятые, им – за что? Ладно «Орёл» – царские дела, но ведь тут – вот оно, общение с музейщицей! – целые речные флотилии на воду спускали – рыбаки, купцы. Двести лет с верфи, вот с этого самого места сходили струги, корабли, яхты, боты… О них-то кто помнить запрещает?.. «Склад №3»… Вот сделай в таком храме первые шаги. Первые шаги в православном… складе.


В семинаре прозы, который на пару вели два замечательных русских писателя – Андрей Скалон и Валерий Исаев, где Семён стал старостой вместо двинувшего в политику Игоря Харичева, немногим больше года назад сформировался кружок, собравшийся поймать ветер перемен в свои паруса. Ветер этот (свобода, предпринимательство!) рвано дул в разные стороны, и сначала, как водится – в рожу: семинары выселили из обжитого места на Новом Арбате, освободив место для издательства «Столица». Не сразу выселили, пока директором этой славной книгопроизводящей кампании был товарищ (ещё были товарищи) Зайцев Александр Борисович, имевший с настоящими писателями одно важное общее качество – любовь к крепким напиткам в рабочее время, кое-как, благодаря этому качеству, уживались, а когда Александра Борисовича (Бир.и сов.ича, так любовно называли его семинаристы), как незабвенного Пал Ваныча из «Республики ШКИД», вынесли из издательства, разрушив таким образом творческий союз руководства «столицы» с молодыми дарованиями, вымели следом и семинары. Судьба «поэтов» под водительством Татьяны Глушковой, и «драматургов» Александра Мишарина не известна, скорее всего их этим ветром разнесло по листочку, а вот прозаики, вросшие, по определению Андрея Васильевича Скалона, задницами в табуретки, переместились в Царицыно, где Валерий Николаевич Исаев, в миру (то есть в свободное от литературы время) известный стоматолог, да не просто стоматолог, а доктор медицинских наук, профессор, действительный член будущей Академии медико-технических наук, имел небольшой кабинет в две комнатки – в одной то самое жуткое кресло с подсветкой, в другой – те самые табуретки для задниц молодых писателей. И вот тут-то, под весёленькое жужжание бормашины, и протекали такие актуальные для того времени рассуждения: если теперь свобода слова и предпринимательства, нужно эти обе свободы соединить с их, молодых писателей, собственными возможностями, то есть организовать МП с лицензией на издательскую деятельность – можно ли было мечтать о таком ещё несколько лет назад? – и издавать, во-первых, коммерческую литературу для поддержания штанов, и – главное! – во-вторых, свои собственные сочинения, ибо от «Совписа», «Худлита» и «Молодой гвардии» кроме редких вбросов в коллективные альманахи ждать ничего хорошего не приходилось. Конечно, когда дошло дело до учредительской волокиты, энтузиастов поубавилось, но двое – сам Семён и Боря Лачков, писавший под псевдонимом Борлачков (хотя какой же это псевдоним?), невысокий, лысоватый, с лёгкой картавинкой и срывающимся после кружки пива на фальцет голосом, но цепкий и практичный прозаик с экономическим образованием (или правильнее сказать – перспективный кандидат экономических наук с литературным талантом), выдержали. А поскольку литераторы, даже прозаики, в основном пижоны, поэтому к этой предпринимательской затее Семён привлёк ещё своего институтского друга Бабыкина Колю, не пишущего, но после того, как Семён стал старостой, на семинары к Скалону-Исаеву изредка приходящий и рассуждающий о достоинствах и недостатках оглашаемых шедевров, его-то два писателя и сделали в новообразованном издательстве директором. Бабыкин работал в энергомонтажном поезде №766, что на Перерве, и вообще много чего умел лучше иных, в частности (кроме того, что пахать и организовывать) – петь и пить, а ещё быть добрым и дерзким одновременно – мордва по матери. В противоположность Бор.Лачкову Коля был высоким усачом, и Бор.Лачков – не трусоватый, но осторожный и осмотрительный, с радостью согласился с его директорством: жираф большой… тем более, что все первоначальные материальные риски были на Бабыкине: необходимые для предполагаемого тиража тонны бумаги могли появиться только в результате обмена на километры силового кабеля на одном из белорусских ЦБК. Кабель Бабыкин, как зам. начальника по снабжению, вешал себе на шею. Коля был мировой парень, после стакана ревел басом не хуже отца Владимира, даже один раз, когда они тормознули в пельменной около метро, и Бабыкин, после двух стаканов «Кавказа», затянул «Дубинушку», один почтенный дядечка на полном серьёзе (этот после водки) предложил ему протекцию Большой Театр. Коле тогда светило разбогатеть на издательском бизнесе (силового кабеля в ЭМП было достаточно), и от шаляпинской карьеры он отказался. А вот водочки после портвейна и пива с дядькой выпил.

О том, что издавать в первую очередь – а от этого зависело многое! – споры у младолитераторов были серьёзными. Народ в скалоновском семинаре был больше образованным и начитанным, чем деловым, поэтому сразу хлынули предложения подспудных раритетов, самиздатовских перлов, всевозможных не вошедших в советские издания опусы классиков – но Семён и Бор.Лачков, как учредители (хозяева!) эти предложения стопочкой сложили пока в дальний ящик: какая могла быть аудитория у такого продукта? На глазах редеющая интеллигенция, и то не вся, а лишь специфически литературная? И потом непонятные проблемы с авторскими правами – как бы не попасть, и потом объёмы – где деньги, Зин? Нужна была не больше авторского листа оригинальная брошюра, но такая, чтобы – влёт! И таких предложений у скалоновских орлов тоже «было». Нашлись репринты Баркова с флагманом Мудищевым, многослышанным в народе, но практически нечитанном, русские заветные сказки, россыпь сомнительных и не очень эзотерических трактатов, какие-то хитрые календари и каталог злачных мест столицы, руководство по сексуальному воспитанию подростков квестом с «Камасутрой», тайны карт «Таро», да и много чего ещё в этом духе. Но… Но и тут практическая рассудительность Бор.Лачкова (а как дальше с такой репутацией?), остатки комсомольской чистоты Семёна и скрытая набожность мордвина Бабыкина (не по-божески!) соединились в шлагбаум: не пойдёт!

Кому пришла идея «Первых шагов…» сказать уже невозможно, но она пришла. Так, что через некоторое время уже странной казалась сама возможность «Луки…» и «Камасутры»: надо же, в какую бездну чуть не свалились! Оставалось решить, кто поможет воплотить идею – не ко всякому попу с таким проектом подойдёшь, да и вообще – что оно такое, нынешние попы? До того ли им? Не разгадают ли сразу корыстную составляющую дела и не пошлют ли… от церкви подальше? Хотя сами ничего такого элементарно пропагандистского для возврата заблудшей паствы в своё стадо не издали и поэтому должны бы проявить интерес. Несколько попыток – знакомый батюшка у Бабыкина где-то под Чеховым, и ещё меньше знакомый семинарист у Семёна – охладили было пыл миссионеров, но вдруг повезло: по цепочке друзей-литераторов посоветовали обратиться к поэту и барду Владимиру Сидорову, не так давно ставшим церковным старостой, а теперь уже и дьяконом Церкви Рождества Богородицы в Старом Симонове. Какие-то его однокашники по филфаку МГУ снабдили рекомендациями и дали телефон.

Работа оказалась не такой простой, как представлялось сначала: слишком несхожи были представления о том, что, собственно, собирались издавать. Семёну виделось нечто вроде путеводителя, отец же Владимир никак не хотел опускать планку брошюры до примитивной, оба деликатно упорствовали в своём, работа затягивалась.

– Отец Владимир, – Семён никак не мог привыкнуть к такому обращению, язык сопротивлялся, и разумом он понимал нелогичность, и приступая к этой работке, кое-что почитав из, так сказать, первоисточников, вычитал у Матфея: и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, который на небесах» (Матфей 23:8:9), да и не настолько дьякон был старше, чтобы величать его отцом, из-за этого в первые дни общение проходило несколько натужно – был бы Владимир по-поповски напыщенней, поставил бы сразу перегородку между собой и мирянином, ей-богу, было бы легче, но Владимир был прост, а уж когда, переодеваясь перед дорогой домой, снимал своё одеяние и оставался на время в обычной рубахе, так и вообще хотелось с ним попанибратствовать… – Отец Владимир, – «ну и с чего бы он мне отец? Незадача…», – вы правильно всё говорите про необходимость обращений в нашем тексте к Писанию, к мыслям Святых Отцов («и тут отцы, опять не по Матфею, опять против своего же Евангелия!»), и мы к ним обратимся… в другой книжице, немного погодя, потом, после того, когда будет к кому обращаться с таким умным словом… у нас-то, уж извините – повторюсь, задача другая: самыми обыкновенными словами поведать… не о Православии даже, не обо всей христианской церкви – ну, не воцерквить нам с вами людей одним махом! – а о том, как – банально – в церковь войти.

Отец Владимир вздыхал, коробило его такое словосочетание – «банально войти в церковь».

– Плохо, согласен, неудачно я выразился, но вы представьте себе тысячи русских людей, которые готовы, особенно теперь, когда иные опоры уходят из-под ног, войти в храм и помолиться, приобщиться, и которые не заходят потому лишь, что не знают, как это сделать, для них внутри уже церковной ограды начинается другой мир – он и вправду там начинается! – но как сделать туда первый шаг, чтобы с этого же первого шага не накосячить… извините… своим невежеством не нарушить что-либо в этом незнакомом, но влекущем их мире. Думаете это не вопрос? Напрасно. Многодоверчивый, детскодоверчивый русский человек совестлив, в некоторых вопросах даже излишне совестлив, он за сто метров до церкви уже почувствует себя слоном в посудной лавке и пройдёт мимо. Я по себе знаю: вдруг не там встану, не то скажу, не тому святому свечку поставлю… да мало ли! Поэтому после Вашего замечательного вступления о необходимости посещать храм… вот: «...на нашей грешной земле Св. Храм – единственное место, где мы можем укрыться от непогод жизни, от нравственной грязи. Храм – подобие неба на земле, где таинственно и непостижимо пребывает Сам Владыка неба и земли, Господь наш Иисус Христос; в храме, как сказано в песнопении, «невидимо Силы Небесные служат…» – пусть, пусть… и далее – «Спаситель наш говорил: «Не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих.» – то есть духовная пища так же необходима душе человеческой, как пища телесная для поддержания телесных сил. А где же христианин услышит слово Божие, как не там, где Сам Господь невидимо наставляет собравшихся во имя Его? Чье учение проповедуется в церкви? Учение пророков и апостолов, говоривших по внушению Духа Святаго, учение Самого Спасителя, который есть истинная мудрость, истинная жизнь, истинный путь, истинный свет, просвещающий всякого человека, грядущего в мир. Храм по справедливости может быть назван училищем веры и благочестия. Св. прав. Иоанн Кронштадтский писал в своем дневнике: «В храме, в его расположении и частях, в иконах, Богослужении с чтением Св. Писаний, пением, обрядами, начертано образно, как на карте, в лицах, в общих чертах, вся ветхозаветная, новозаветная и церковная история, все божественное домостроительство человеческого спасения. Величественно зрелище Богослужения нашей Православной Церкви для тех, кто понимает его, кто вникает в его сущность, дух, значение, смысл!» – хорошо Иоанн Кронштадский, правда – хорошо, даже если и ещё что-нибудь из праведников, но закончить вступление нужно примерно так: но недостаточная открытость сердца мешает нам… – Семён замялся, подбирая слово, – соединиться в молитве… В наше время это часто происходит оттого, что не знают люди, как вести себя в Храме Божием, поэтому мы вам сейчас и расскажем… не о таинствах церковных, это после, в четвёртой, пятой главке, а о том, как устроен Храм, что где в нём находится. Дальше – наипростейшими словами – как нужно вести себя в храме, а потом уже о таинствах, и в конце обязательно примеры – пусть это не покажется обидным – поминальных записочек, тексты самых простых молитв.

Отец Владимир опять вздыхал. Он, видел эту книжицу другой – огнём, призывом к православным, но не воцерквлённым ещё братьям, он полнился по-хорошему высокими горячими словами – поэтому и согласился соавторствовать, а эти странные молодые литераторы, как ветер зелену траву, пригибали его… вот именно – к банальностям. И отправил бы их с Богом, когда бы не чувствовал, что и от такой брошюрки польза может быть немалая – именно теперь, когда этот многодоверчивый, детскодоверчивый народ (эк, – думал он, – перемягчил тут молодой литератор, не из детскодоверчивости он всего полвека назад колокольни рушил… а из-за чего? не наоборот ли– из дерзконедоверчивости, Откуда она? Разобраться бы самому), ликуя в предвкушении свобод, не замечает неотвратимо надвигающейся тёмной пустоты на русскую душу. Коммунистические идолы плохая замена Богу, но они были, и пусть в лампадах у них не елей, а жир грешников горел, был какой-никакой свет, был! А что завтра?

И потихоньку приходили к золотой середине…


Вот он – православный храм, церковь Троицы Живоначальной, пять глав, придел, колокольня… Единорог со львом, непростые знаки, по любому обозначают принадлежность к сильным этого мира, к самым сильным… а поди ж ты – табличка на куске фанеры оказывается сильнее – «Склад №3»

Автобус уехал. Догонять? Передумал: куда ему в поле? Сапоги не взял, в поле грязища… И вдруг захотелось расхохотаться в открывающийся с орловского юра речной простор: как всё мелко и стыдно устроено в громадном, во все шесть сторон бесконечном русском мире! Сапоги… Капуста… Разве не смешно это барахтанье в оставшейся после великого разлива прибрежной луже? Кто мы? Кто? И кого, кроме себя самого, спросить об этом? Триста лет, тысяча, две, пять, сорок – были ли они на этой земле или прав плотник Петя, приколотивший эту табличку «Склад №3»? Может быть, и на самом деле никакого бесконечного русского мира, никаких бездн ни в прошлое, ни, тем более, в будущее и нет? Ни «Орла», ни купцов, ни вепря, ни яблока, ни крови по щиколотку, ни песни под небеса, ни души, ни имени, ни ходьбы по лезвию между смертью и воскресением, ни шалаша у входа в рай, ни дворца на адовом гноище, ни ора врывающихся в вечную погибель толп, ни беззвучной молитвы чающих одного лишь мгновения Встречи – ничего? «Склад№3»? Вечная память о забытом человеке. Где ж ты, «Орёл»?


Поехал – вроде как за сапогами, но свернул-таки к клубу: а вдруг на месте? Вчера обещала какую-то рукопись местного древнекопа, повод. Не за рукописью же… а зачем? Зачем, зачем… за тем!

Музейная комнатка была открыта, мало того, почти полна – человек семь ребят уныло стояли вокруг останков челна и через силу слушали тоже не очень-то весёлую музейщицу.

Лекция – уж очень это напоминало именно лекцию – началась, похоже, совсем недавно, недалеко Катенька ушла от возникновения села. Увидев в дверях Семёна, немного оживилась.

– …но 15 век – это, ребята, очень поздняя и, конечно, неверная дата основания нашего села. Дединово было уже и в 13 веке, существует предание, по которому в это время недалеко от Коломны на обращённом к степи берегу Оки в ознаменование победы над монгольской конницей была построена древняя часовенка и этим якобы положено начало Дединову, но и это не самая ранняя дата, вы, наверное, знаете, что на территории села был найден клад с серебряными монетами 11 века, и в архивах графа Толстого, при описании границ владений, упоминается 1065 год, а клады не зарывают в чистом поле, значит, здесь уже в то далёкое время жили люди и жили долго…

– Да уж, – умно встрял один мальчишка, – чтоб зарыть, надо сначала скопить.

– Скорее всего, расположение села в древности обусловило наличие в этих местах проходимых бродов через Оку, и первыми поселенцами были как раз люди, эти броды обслуживающие, тем более, что Ока здесь сильнее всего вдаётся на север и при движении со стороны степи поиск других бродов означал бы движение обратно – поэтому дединовские броды спокон веку были стратегическими и оставаться бесхозными никак не могли. Со времен Ивана Грозного и кончая 1762 г. село Дединово являлось Дворцовым, и его жители снабжали «обиход Великого Государя» рыбой и не знали крепостной зависимости. С последней четверти XVI в. Дединово представляло собой военный городок с небольшими укреплениями, в 1577 г. гарнизон его состоял из 500 казаков. Дединово прикрывало дорогу на Каширу и Коломну от нападения со стороны «Муравского шляха» – так называлась дорога, по которой крымские татары совершали свои набеги на московские владения. Да ведь и само название не говорит ли вам о некоем почтении к месту, особенно к его возрасту?

– О дряхлости говорит, – сумничал кто-то другой. Не видели они в Кате строгого педагога, вольничали.

– Тогда уж скажем – о ветхости, это будет правильней. А вот один из самых образованных людей прошлого века Николай Горчаков в «Журнале для чтения воспитанников военно-учебных заведений» писал, что Дединово заслуживает особенного внимания и есть одно из известнейших во всём государстве селений. Вокруг нашего села стояли дубовые рощи. В старину здесь строились почти все суда, которые плавали по Оке – коломенки, барки, струги. А в 15 веке Дединово уже большое дворцовое село. Почти все жители опытные рыбаки, доставляли рыбу к царскому столу, за что им были выданы охранные грамоты на владения водными угодьями от Цны до самой Угры. При царе Михаиле Феодоровиче – здесь начали строить корабли для голштинского посольства в Персию, а при Алексее Михайловиче первые большие военные корабли для Каспийского моря.

– Знаем мы про «Орла».

– Надо сказать, что цари жаловали вниманием Дединово, у Ивана Грозного были здесь знакомые мужики, он останавливался у них после соколиных охот, и Пётр Первый бывал здесь неоднократно.

– А Горбачев не собирается?

Ребята забалагурили: «Не дорос он ещё до царя!» – «До Дединова не дорос! Сравнила Мишку с Грозным!..»

– В 1714 г. часть жителей вывезли для заселения окрестностей Петербурга так появилось село Рыбачье в устье Невы. С семнадцатого века из Дединово набирали кабацких целовальников – это люди, принимавшие присягу на кресте и Евангелии и обещавшие при вступлении в должность соблюдать государственный интерес, – торговцев рыбой, хлебом и солью. Наши недавние предки – инициативные и творческие. Было много крестьян, вышедших в купцы. Только в Петербурге жило более двухсот дединовцев, у которых был отдельный староста.

Семён наклонился к стоящему ближе к нему пареньку:

– Интересно?

– Не-а.

– А чего ж вы тут?

– Это кто сочинение о родине на двойку написал, вроде субботней отработки.

– Что ж вы так родину не любите?

– Мы родину любим, мы сочинения о ней не любим.

#### На кладбище

Лишь рассветёт – приокской простоте

Тритон заблудший попадётся в сети.

След раковины в гробовой плите

Уводит мысль куда-то дальше смерти.

Б. Ахмадуллина

Где смерть, там и правда.

Ю.Мамлеев

Дожидался Катю уже на улице.

– Ну, как у вас там? – ещё бы, волновалась.

– Ничего. Ожил.

Посмотрела с недоверием: «Как? Не может быть!» Но спросила о другом.

– Что не в поле?

– Да отработают сегодня за меня… шесть лбов. Я… во вторую смену.

– А у нас, видишь, в первую, абракадабра, покруче вашей капусты: лекцию о родном селе, о малой, как говорится, родине, заставляют слушать в наказание. Что-нибудь понимаешь? Не в награду, для тех, скажем, кто написал выше тройки, и уж не для всех – перед этим самым сочинением, а в наказание…

– Да… Слушай, а цари правда сюда наведывались?

– Ещё как наведывались.

– И чего им тут? Ладно – Пётр, он поплавать не дурак был, но Грозный?

– Была, значит, нужда и у Грозного… – и выжидательно посмотрела: будет спрашивать, что за нужда?

Но Семён спросил не совсем так, как ожидала.

– Тоже капусту сажать отправили?

– Гречиху.

– Вот те на! Десять лет уж ездим сюда, гречихи тут не видывал. Грозный царь Гречиха.

– Долгая история, – немного разочарованно сказала Катя, – но что приезжал, и не один раз – это точно, у пустой легенды другой вкус. Да это и не легенда, расскажу как-нибудь. Вот, кстати, почитай, обещала.

Это был четвёртый или даже пятый машинописный экземпляр, почти слепой, страниц, может быть, с полста, прошитый зелёными нитками, как курсовой проект, в обложке из сложенного пополам ватмана и к тому же со стёртым названием.

– Так что тут? Историческое?

– Скорее – да… – Собралась было что-то добавить, пояснить, но передумала, – почитай. С собой в Москву тебе дать не могу, так что прочти, пока вы тут.

– Стоит?

– Посмотри сам.

– Здешний следопыт?

– Совсем нет. Я ж говорила – Владимир Фёдорович из Тулы, писатель и ещё художник, столько знает про нашу Оку! Был вот на праздники, и на годовщину «Орла» обещал быть.

– Зачастил, – с ревнинкой в голосе бросил Семён, – чего ему тут?

– Ищет Белый остров.

– Давно ищет?

– Всю жизнь.

– И не нашёл?

– Нет, – ответила она с интонацией, сразу напомнившей ему мадам из их первой встречи, спутницу «адидаса», которой она так же коротко отрезала на вопрос о дединовских легендах про «Орла», правда, теперь сразу же и смягчила. – Какие сейчас острова. Пока плотину в Белоомуте не построили, были, а теперь это – мели, банки… или как они по-морскому называются? Да и те срыли – судоходство.

– Чего ж он тогда ищет? Не понимает, что ли – плотина.

– Всё он понимает, он больше понимает, чем мы с тобой, потому и ищет. Для него остров не только песок посреди реки.

– Понятно, местная Шамбала… Так о чём пишет?

– Про… – Катя как будто запнулась, – про одного алексинского странника… Да это и не он писал, он перепечатал с какой-то рукописи…

– Ну!.. – вздохнул Семён: «Придётся ведь читать, никуда не деться», – сказка известная: рукопись из сундука, сундук из лукоморья, а лукоморья больше нет. А тебе-то почему привёз?

– Про наши места, там всё вокруг Дединова, старики…

– Старики… Слушай, Катюш, прокатимся до кладбища, второй год Сергея Ивановича навестить не можем.

– И – обратно, мне надолго нельзя.

– Поедем!

Кладбище было на полдороге к Бору.

– Я ведь Сергея Ивановича и до вас знала. И с Лёшкой он меня знакомил.

– Вот так да! И как?

– Всё челны… Собирала материал, фотографировала для музея. Дединовских челноделов я всех знаю, а тут мне дядя Саша Шустов говорит, что в Малеевском есть мастер, Сергей Иванович Пономарёв, у него лекала особенные. Приехала, разыскала.

– Водочки взяла с собой?

– Нет.

– Надо было бы.

– Да он и без меня был уже весел. И как будто ждал меня, обрадовался моему интересу, стал расспрашивать, больше, чем я его, про меня, про мать-отца, а сам всё кивал, как будто и без расспросов всё про меня знает… и чему-то как будто радовался. Просила показать, а он говорит, что ему уже тюпку не поднять, теперь корзины плетёт. Послал к племяннику. Я сначала даже насторожилась, что это он ласковый такой? Не сосватать ли за племяша хочет? Чуть не передумала с ними общаться, но что-то остановило, больно уж дед мировой.

– Да, Сергей Иванович…

– А у Алексея… божьего человека, вечная путина. День-ночь на реке, в хибарку свою и не заходит, из челна вылезет, рыбу продаст или раздаст, на вино поменяет, на вещи какие-то, и опять в чёлн, или на косу, реку заговаривать. В самом Малеевском его не дождалась, Сергей Иванович вызвался проводить на берег. Сфотографировала чёлн, и целиком, и детально, Лёху вместе с челном, что-то ему дед-дядька сказал, и повёз он меня обратно в Дедново рекой, мне на челне в радость, знать я о них всё знаю, а плавать приходилось редко. Отмолчал всю дорогу, а чувство было, что говорили без умолку и никакой неловкости… бывает так у тебя: минуту с человеком помолчишь, а ощущение не просто долгого знакомства, а родства? – не дождалась ответа, – рыбу, что для меня отложили, в мешке мне до самого дома принёс. И около дома я его ещё раз сфотографировала. Покажу тебе фотографии, не узнаешь.

– Почему?

– Глазу не всё видно…

Подъехали к кладбищу.

– Нина Ивановна говорила: войдёшь с площадки, до тропки и налево до конца, там по правую руку, за поваленной ветлою.

– Найдём… А от чего он умер, не говорила?

– От старости.

– От старости теперь не умирают, до старости не дотянуть, теперь от другого – жить незачем. И пьют от этого же. Пьянство – это же маленькая смерть. Вот ты мне никогда не скажешь, почему вы пьёте, то есть наоборот – миллион причин, и все неправда.

– А ты знаешь правду?

– Думаю, да.

– Отчего же?

– Вы жить боитесь.

Помолчали, Семён покачивал головой, соглашаясь и не соглашаясь, размышлял: «Может, и правда – боимся? Ведь есть в душе чувство, а в голове осознание, что жизнь не случайный и напрасный дар Божий, а инструмент, при помощи которого мы должны выполнить некое домашнее – земля же наш дом! – задание. Мы инструмент взяли, а дело делать – нас нет. Боимся? Но и Он тоже хорош: инструмент дал, а техзадание где? Хотя… хотя, если б ещё и техзадание, то были бы мы не людьми, а роботами…»

Старая часть кладбища сплошь заросла черёмухой, ивняком и сиренью, кое-где высились редкие для этих мест ели, берёзы. Читал надписи на проржавевших табличках: Софроновы, Банины, Юнины, Ивановы, Липатовы, Пономарёвы, Есины… Обычный русский ряд. По верхам неторопливо перекаркивались вороны, хозяева жизни в царстве смерти.

«А эти Софроновы и Банины, Пономарёвы и Есины – боялись? Жили – и всё. Но если жили и всё, просто жили – значит, не боялись. Но и мы просто живём, живём – и всё… Кого мы боимся? Никого. Сам чёрт нам не брат, чего я напустил на себя?..»

От их появления в дальнем углу вороны сорвались с мест, показалось – с хохотом.

«Врёшь, врёшь – боимся, боимся, ещё как боимся, и так глубоко от этой боязни в стакан залезли, что уже и разглядеть не можем своего страха. И – не живём! Не живём! Боимся. Жён у нас, считай, уже нет, детей – по одному, то есть, почти тоже нет, дела, своего дела, ради которого можно и жить, и умереть – и в помине нет, да и жить нам, по сути, негде… только хань трескать! Живые покойники, именно – покойники, настоящие, а эти… эти не покойники, эти… оставленники, души их оставили… покинутники, а покойники – мы». И сам удивился, как далеко вслед за одним катиным словом забрался.

И теперь показалось, что лица с ржавых в подтёках времени фотографий смотрят на него не просто с укором, а с брезгливым осуждением. «Как сквозь строй…». Даже ускорил шаг.

– И зачем все эти камни, портретики… – стряхивал с себя подёргиванием плеч паутинки взглядов, – умерли и умерли, что теперь…

– Стыдно? – чуть заметно усмехнулась Катя. – В том-то и дело, что не умерли, и слава богу.

– Как это – не умерли?

– Боги так просто не умирают.

– То боги.

– Для русских боги – это предки. Потому и памятники. Раньше были столпы с вырезанными ликами, молились им на капищах, теперь молимся вот им.

– Поминаем, не молимся.

– А вон посмотри.

Катя кивнула в сторону, где через два ряда за синенькой оградкой сидела лицом к ним нестарая женщина. В как будто привязанном к невидимой точке взгляде не было скорби, даже грусти, казалось, она просто смотрела в невидимое Семёну и Кате зеркало.

– Поминает или молится? – а после согласительного вздоха Семёна добавила, – да ты сам всё понимаешь, просто… просто стыдно стало, признайся. В пивной не стыдно, а на кладбище стыдно. Боги…

Дошли по тропке до самого конца кладбища, появились недавние захоронения, свернули направо и стали искать табличку с Пономарёвым Сергеем Ивановичем. Не было. Не было и поваленной ветлы.

– Может сразу надо было направо, а потом – налево?

– Пойдём сейчас направо.

Через четыре могилки уткнулись в свеженькую. На перевёрнутом ведре рядом с песчаным бугорком сидел вчерашний мальчишка, тапочки, в руках вратарская кепочка. На бугорке пластмассовым венок, простой деревянный крест и фанерная табличка «Кудина Марфа Ефановна». И цифры после чёрточки: – 11/05/88.

– Как же… – в непонятном для Семёна недоумении произнесла Катя и остановилась, опустив руки.

– Мать? – спросил Семён, как-то сразу проникнувшись сочувствием.

Паренёк поднял голову. Под носом следы размазанных соплей, но глаза сухие.

– Бабуня.

– Бабушка, – проговорил Семён соболезнующим голосом.

– Бабуня, – поправил малец, – бабушка когда ещё умерла… вон там лежит, кивнул в сторону выхода.

– Прабабка, значит?

– Бабуня, – повторил ещё раз, как бестолковым ученикам учитель, и как-то не по-детски пошутил, – прабабка ей была правнучкой.

– Сколько ж её лет… было? – удивился Семён.

Мальчишка пожал плечами.

– Много.

– А родители… мать жива?

– Да-а… – махнул рукой, да так красноречиво, что Семён прямо-таки услышал недавнее Катино: «пьянство – это маленькая смерть…». И ещё вспомнил, из Стругацких, кажется, что родители двенадцатилетнего ребенка – это всегда существа довольно жалкие, обремененные кучей забот.

Семен вспомнил вчерашнюю встречу, прикинул: умерла 11-го, значит, хоронили 13-го, как раз вчера. А Катя всё не отмирала.

– Деньги были нужны?

– Как не нужны…

– Тебя зовут как?

– Стёпкой.

– Её Катей…

– Знаю.

– А я… Семён.

Малец посмотрел на него подозрительно. «Какой же ты Семён?» – читалось в его взгляде.

– Как же… я не знала? – выговорила наконец Катя.

– Бабуня не велела трепать, – сказал пацан.

– Ты, Стёп, после обеда приходи ко мне… в музей, посмотрим твою медальку.

– Вчера надо было.

– Ну, ты так приходи… чаю попьём.

Не вставая, паренёк умудрился посмотреть на них сверху вниз и ничего не ответил. Семён почему-то почувствовал себя недорослью, обернулся через несколько шагов – пацан всё так же сидел на ведре, но теперь показался Семёну маленьким старичком.

– Не пойму я их тут… Сергей Иванович, дед – наивный, как дитя… ты же его знала. А это дитя, мудрое, как старик… Знаешь, у этрусков было таинственное существо – Таг, с лицом ребёнка и мудростью старика. Оно было первоисточником их религии откровения, а появилось из недр земли. И китайский Лао-Цзы переводится, как старик-ребёнок, он родился уже с седыми волосами. Оба верили в существование островов блаженства, где растёт трава бессмертия. Вот и этот Стёпка… Нет, детей сейчас так не называют, что-то тут не настоящее.

Ещё немного походили между последними рядами, но своего Пономарёва так и не нашли. Катя после встреч с мальчишкой туго молчала, Семён больше не мешал её странному переживанию, ни о чём не спрашивал, несколько раз только пробурчал как бы самому себе:

– С Ниной Ивановной надо приехать, покажет.

#### Имена

Что в имени тебе моем?.

А. С. Пушкин

Возвращаться сразу не хотелось, Катя, похоже, ждала, когда выйдет мальчишка, но того всё не было и не было. Немного прогулялись. По краю кладбища росли чистотел и крапива, а через колейную дорожку шелковистое поле зелени с весёлыми жёлтыми пятнами одуванчиков. Бегали с деловым видом собаки, невдалеке паслись коровы, и – вороны, вороны, вороны.

– Вот были имена: Марфа Ефановна, – попробовал разрядить Семён, – песня! Не слышал такого имени – Ефан. Нерусское… или, наоборот, такое русское, что уже и нерусское.

– Русских имён теперь нет, – неохотно отвечала Катя.

– Да уж, Иванами мало кого называют, одни евреи, чтоб подстроиться, чем, кстати, себя и выдают.

– Иван как раз самое нерусское. Означает «помилованный иудейским богом». Семён, кстати, тоже еврейское. Степан, – кивнула в сторону кладбища, где остался мальчишка – латинское… а русских нет. У любого западного славянского народа славянских имён полно, а у нас шаром покати.

– И почему?

Катя посмотрела на Семёна с лёгким укором, не придуряйся, мол, очевидно же, но, чуть подумав, всё же ответила:

– Западные и с правильными именами не больно-то им страшны, а тут приходилось зачищать капитально.

– Кому – им?

– Попам. Знаешь, что у нашей церкви был запрещающий список из сотен славянских имен? Вот целому народу имена и поменяли. А у вас даже прозвища нерусские – Семён, Аркадий, Африка…

– Ну, это так… баловство.

– Нет, Сенечка, не баловство. Поменяли человеку имя – поменяли человека, не узнать. Юра – футболист, а Сенечка – поэт. Разные люди. Это же азбука.

– Но в этой же азбуке и другое: собственно, жизнь – это изменчивость. – Семён не с Катей спорил, а как будто проверял на правильность какие-то свои мысли, поэтому и подливал, и подсыпал. – Не меняется мёртвое. Вот придёшь на это жёлтое поле через две недели, а оно белое. Тоже не узнать. А если бы каким-то надприродным усилием осталось жёлтым, то его не стало бы вовсе уже на следующий год.

– Есть изменчивость, дело божье, а есть подмена, чертовское. Не путай. И человек от одуванчика немного всё-таки отличается.

– Немного.

– Смейся, смейся… У человека, знаешь, есть такая штучка, душа называется.

– Как же, слышал.

– Тогда, наверное, слышал и то, что за эту штучку там, наверху, – кивнула на небо, – и воюют. Почему?

– Тонкая энергия, они ей питаются, мясо им не по зубам, вот и воюют.

– Физики, одно слово… Душа – это такой золотой ключик, волшебная палочка, которой, будь он у одуванчика, можно его превратить в розу, а можно и в лопух, не за две недели, конечно, а за сто лет запросто.

– А зачем в лопух?

– Наверное, кому-то, у кого эта волшебная палочка в руках, лопушиные души вкуснее одуванчиковых, одуванчиковые, а тем более розовые, ему, как ты говоришь, не по зубам. Только у нашего одуванчика такой души нет, ему хоть тысячу лет говори, что он лопух, не услышит, и будет каждую весну вырастать одуванчиком. А у нас есть.

– К сожалению?

– Почему? К счастью! Но счастье – это не леденец во рту, это… это, – она и руки включила, сотрясая растопыренными пальцами перед раскрасневшимися щеками, но слов всё никак не находилось, – знаешь, когда у тебя крылья начинают прорастать, это не просто же щекотно под лопатками – это мука…

Немного успокоилась, хотя видно было, что осталась недовольна невысказанностью.

– Вот так ключик и работает: поменяли имена народу – подменили народ.

– А почему ты думаешь, что не к лучшему? – провоцировал.

Катя так посмотрела, что Семену стало стыдно.

– Сколько вы, мозги нации, самогону на брата взяли?

– Ладно, ладно… Так что, мы теперь – не мы?

– Успокойся, мы – ещё мы, но уже не те. Слава богу, остались ещё…

– Олеги да Игори? Тоже одних пижонов называют… хотя… хотя сначала их называют, а потом уже под этими именами вырастают пижоны.

– Вот видишь… Да я не про людей даже – остались реки, деревни, они только и держат, они и помнят. Города ведь тоже в клички попрятали, улицы… слава Богу на все пламенных Либкнехтов не хватило, а то была бы сейчас наша Коломна какой-нибудь Бухаринкой, причём про самого Бухарина никто бы не помнил, а все искренне бы считали, что от того Бухаринка, что живут тут одни бухарики, и что самое дикое, бухариками и стали, схамелионили бы под имечко, а немногие умники удивлялись бы: что за слово такое – Коломна?

– А что за слово?

– Сам как думаешь?

– Ну, с Коломной легко: пограничный город, враги, оборона…

– Ну и что?

– Как что? Колом – на! Не лезь

Катя рассмеялась

– Была, была такая притча, только не про врагов, а про Сергия Радонежского, он здесь воды попросил, а ему колом.

– Интересные у коломенцев с православными святыми отношения.

– Да уж… Кто-то говорит, Коломна что от прилагательного колымный – в смысле богатый… а вообще, происхождение этого имени наукой, как говорится, однозначно не объясняется.

– Вот так? А неоднозначно?

– Например, от реки Коломенка.

– А река Коломенка от города Коломна.

– Нет, реку назвали, потому что она протекала около происходившего здесь, на речном перепутье торжища, менка по-старому. Река около менка. Околоменка, Околоменка., Коломенка… а по ней уже город – Коломна.

– Скорее бы менок этот назвали по имени реки – она же текла и до торжища, и у неё наверняка было имя… что-то не так. Хотя Сергей Иваныч никогда не говорит Коломна, всегда Околомна. Что это за мно такое, около которого город построили?

– Правда он Коломну Околомной называл?

– Ну да.

– Тогда может быть правильной самая невероятная версия, я её, кстати, от тульского художника и слышала. По месту…

– Где мно живёт?

– Эти места … как бы сказать… ломает реку, не пускает, куда ей хочется, а направляет, куда этому месту надо. Оку ломает. Ока здесь переломана. Вот тебе и Околомна.

– Есть каменно-ломня, а здесь Ока-ломня?

– Именно. Переломили, выпрямили, потом ещё раз переломили и завернули. На карту посмотри.

– Кто? Кто переломил?

Катя пожала плечами, а Семен представил себе великанов, растущих прямо из земли, которые брали живую струю реки в железные руки и ломали её, как… молодой ярник.

– Кто ломал, кто вообще на земле всё на жизнь настраивал – не по-нашему пока уму, не доросли, а вот кто назвал – и в самом деле интересно. Ведь Кашира – выходит, прав художник – тоже не от каши, а также от Оки – Ока широкая, Окашира, и Калуга – Ока луговая, Окалуга. Вот и Сергей Иванович, значит, помнил правильное имя – Околомна. По настоящим именам много можно узнать, а кто не хочет правды или боится её, – хитро посмотрела на Семёна, – тот настоящие имена прячет, и земля, как в кляксах или в плевках – либкнехтах-воровских-кржижановских, язык заплачет. Оттого и вся история, как будто не о нас… да и литература.

– Великая русская?

– Особенно великая. Она как будто не о русских людях, а о каких-то… жалких и ничтожных личностях, то старушек рубят, то шинели теряют. Помнишь, сам Толстой сказал, что «если бы русские мужики были действительно таковы, то все мы давно перестали бы существовать». Это он о «Мужиках» твоего любимого Чехова. Правда ведь, любой сказке русских людей больше, чем во всей нашей великой русской. И вышли они не из гоголевской шинели, а в худшем случае из павловской. Ты уж извини.

– Пусть, пусть, но всё равно она – наша. И история с либкнехтами тоже наша. Наша. А Кржижановский вообще-то неплохой был дядька…

– Конечно, наша… – остановила его Катя. – Я в прошлом году… может, ты видел? – в музей икону принесла, доска липовая, шпонки дубовые, какой-то святой изображён, письма не разобрать, думала показать Владимиру Фёдоровичу, как приедет. А сыночек заведующей на ней самолёт белилами нарисовал, у неё в кабинете ремонт делали, сама она руководила, а пацана у меня в музее оставила. Белый самолёт, большой, во всю доску лёжа, хвост даже не уместился, за ковчег вылез. Красной краски у него не было, так звезду он гвоздиком прокорябал. То есть наш самолёт, не вражеский, – грустно улыбнулась и ещё пропела: «люблю тебя, мой город Горький – моя судьба, моя любовь»…

– Пацан, несмышлёныш.

– Мы, мы на своей земле как пацаны-несмышлёныши, по святому – белилами, гвоздиком. Да только не в несмышлености дело, наоборот, наши пацаны с кистями куда как смышлёные! Ты вот знаешь, какую дату сегодня наш флот празднует?

– Сражение какое-нибудь?

– Сражение тоже, но его не праздновать, только скорбеть… А празднуют спуск на воду первого военного корабля на Руси, который был построен… – вопросительного глянула на Семёна, – в 1692 году трудами Петра I и 16 солдат Преображенского полка. Несмышлёныши?

– А как же «Орёл»? Ведь он – первый, на четверть века раньше…

– А никак.

– Ну и ладно, построили и построили. Что плохого?

– Ты что, Семён Семёныч? Это же белильный самолёт, только не на одной святой досочке, а во всю страну, во всю её историю – лика святого не видно! Первый военный корабль на Руси!.. Как будто за тысячу лет до Петра по Черному мору не плавали русские военные корабли сотнями, отчего оно и называлось в те времена Русским.

– Так уж и сотнями.

– И тысячами. Да вы, физики, хуже моих сегодняшних двоечников… В 907 году князь Олег ходил на Византию на двух тысячах – двух тысячах! – судах. Это тогда Олег и повесил свой щит на воротах Царьграда, может быть, это слышали? И на Каспий ходили. А преемник Олега князь Игорь на 500 судах по сто человек на борту ходил против хазар, дошёл с боями до юга Каспия, а потом на тысяче лодий опять в Византию, где их пожгли «греческим огнём». Физики, слышали про «греческий огонь»? А когда Святослав в Болгарии высадил 60 тысяч воинов, если считать по сто человек на корабле, то уже шестьсот кораблей получается. А битва у маяка Фар, где разбили пятьсот наших кораблей? И палубные суда русские изобрели, когда между собой под Киевом дрались. А ушкуйники весь север, а заодно и Волгу с Камой в страхе держали – наверное, они на брёвнах плавали? А за пятьсот лет до Петра поморы на Грумант за зверем ходили, тысячи километров в открытое море среди льдов – это тебе не каботаж на пироге. А какие были суда! Голландские боты в сравнении с поморскими кочами именно что боты против сапог.

– Куда ж они делись, эти твои кочи?

– Догадайся! Уничтожены были по указу Петра. Все. Понимаешь что-нибудь? Все русские суда были уничтожены, и с того момента наступил строжайший запрет на их строительство. Не любил он, русский царь, ничего русского, не просто не любил – ненавидел. Уничтожить! Он ведь и у нас учредил стандарт – привёз образец: только так строить, иначе на галеры.

– Прямо-таки на галеры?

– Именно, – и процитировала, – «под наказанием и ссылкою вечною на галеры, если инако начнут делать». Ладно ещё, петровская коломенка, хоть и маловата против нашего дощаника, но проходимостью брала, а кочи – до основанья, а затем… с шестнадцатью своими солдатами в какой-то лефортовской луже построил, видишь ты, первый русский военный корабль. И триста лет это всей страной празднуют. Можешь себе представить, что они построили? И что это за страна? Ладно, Олега со Святославом и поморами он презирал, но и дедушкой его построенный в Нижнем «Фредерик», и батюшкой построенный «Орёл» – наш «Орёл» – даже в расчёт не принял. Как и не было ничего до него. А ведь даже сами англичане – был у них такой историк Джен в конце прошлого века – признавали, что за сто лет до того, как они построили свои первые военные корабли, русские уже участвовали в ожесточённых морских сражениях, и тысячу лет тому назад именно русские были наиболее передовыми моряками. Англичане – !!! – признавали, а от них в наш адрес доброго слова и в Новый Год не услышишь. А тут явился великий корабел Петр…

Распалилась. Семён украдкой ей любовался, а чтоб не заметила его умиления от согласности их мыслей, сказал:

– Не любишь ты Петра Великого, а ведь он тоже, какой-никакой, а наш.

– Не люблю. Но и никогда не скажу, что его не было. Был. Был. Не одну только иконку, всю Русь чёрными белилами вымазал, да ещё в пуху извалял. И знаешь почему? Это не его страна. Четвёртый царь – антихрист.

– А третий – Кощей? – вспомнил Семён про кур бабушки Аркадия, – что ж мы им осанну поём?

– Это как раз те самые мы, которые уже не мы… Про третьего не скажу, а второй на Кощея бы потянул.

– Тишайший?

– Тишайший… Это та самая тихость, где и водятся черти. Он не как его сумасшедший сынок, да и нельзя было ещё, рано, он тихой сапой Русь уничтожал! Сколько он пожёг гуслей, столько все цари после него и не видели.

– Конечно, как же они увидят, если он их пожёг.

– Тебе всё в смех.

– Но и ты – «Русь уничтожал!». Ну, сжёг две сотни сопелок, чтоб похабщину на площадях не распевали.

– Всё-таки ты поэт пока одной только головой, как же можно так не чувствовать самого болевого? Для бытия народа куда важней сохранить песню, чем даже армию.

– Ну это ты хватила!

– Согласна, но… Солдаты и новые родятся, а вот смогут ли они защищать народ, зависит от того, какие будут петь песни. Тишайший это печёнкой чуял.

– А что ты так против царей?

– Да я не против царей. Я против тех, которые уже выстроились в шеренги, чтобы, прокляв последних чертей, зацеловать предпоследних. Сейчас у них что ни царь, будет мученик и святой.

– А на самом деле?

– А на самом деле нынешние черти просто дети чертей предыдущих, а некоторые, так просто одна сущность. Владимир вылез из Петра, Пётр из Владимира.

– Какого?

– Да тоже красного. Слышал про Красно Солнышко? А нынешний наш уж очень на Николашу похож, этакий трусливый предатель в соплях и шоколаде. Россия им всем настолько чужая, что и сила её в них жилку не найдёт пролезть. Чужие, одно слово. Как и попы.

– Послераскольные?

– Да все.

– И попов не любишь? Я думал, ты только к царям так категорична.

– Я, Сенечка, не делю чертей на царей, попов или большевиков. У них соревнование по укорачиванию народа… во всех смыслах. Все, кто своими грязными когтями выскребал из народа память и душу, не ими данную, без них, до них ставшую душой, выскребал, пусть даже под благим предлогом поместить туда, в рваную грудь нечто по их разумению более правильное и совершенное, хоть Христа, хоть Ленина – для меня черти…

– Ладно – Ленина, его только ленивый теперь не пинает, но христианство!

– У христианства под золотыми куполами и ореолами спрятана большая вина перед человечеством, настолько большая, что в тысячелетней близи её порой и не разглядеть. К тому же разглядыватели – сами попы, да мнимые выгодополучатели мужчины. Да, да – христианство уничтожило Женщину. Берегиню, хранительницу. Знающую, в отличие от воинов и пахарей, прямую дорогу в небо, ведающую язык общения с населяющими его силами и наполняющую частью этих сил своих воинов и пахарей. После христианства человечество стало однокрылым, потому и не летит, а кувыркается… Удивляешься? Странно, я ведь в твоих стихах это и находила, и тебе же сейчас это объясняю!

– У меня такое чувство бывает, что пишу не я, а кто-то – мной. – попытался оправдаться Семён, – бывает, ночью нашифрую, а утром удивляюсь тому полуночнику, как будто это был совсем другой человек. Не просто в другом настроении, а именно – другой.

– Вот с ним тебе обязательно надо встретиться!.. А чужая религия, Семён ты мой Семёнович, это такое же оружие, как автомат, только стреляет дальше.

– Ну, ты…

– Скажи мне, почему греки, от которых мы якобы христианство получили, из своих языческих богов-идолов создали пантеон мирового масштаба – зевсы, артемиды и даже вакхи с гетерами, пьяницы с проститутками – на которых вся культутра до сих пор стоит, а наших безжалостно уничтожили, а кого не смогли уничтожить, перекрасили в бесов? Это греки, среди которых белокурого Аполлона, вроде вашего Капитана, уже лет пятьсот днём с огнём не найдёшь.

– И это, значит… – Семён протянул руку в направлении села, над которым торчало с десяток порушенных куполов и колоколен.

Катя вздохнула:

– Ничего это не значит… Какие вы, мужики, одномерные! Всё головой хотите охватить, словами сказать, а тут никаких слов не хватит.

– Попробуй, ты же умница.

– Тогда представь, что ты женщина, и родила от насильника ребёнка…

– Не могу представить.

– Ты даже представить не можешь… А вариантов всего два: или убить его вместе с собой, если ты сильная женщина, или, во всех остальных случаях, любить его. Не будешь ты разве его любить? Или не будешь страдать, когда другой насильник будет над ним издеваться?

– Уф-ф! Одни насильники.

– Такая у женщины… у родины нашей судьба. А вы самогонку трескаете.

– Но в каком-то смысле мы тоже эта… женщина!

– Ну-ну-ну… меняем тему, а то в глупость скатимся. А с поэтом своим ты встреться, сбудешься. Я тебя таким видела.

– Тогда уж!..

– Ничего не тогда уж, само собой это не случится, это – преодоление, мужское. Не сумеешь – останутся только пьяные сопли, как у всех этих серебряно-золотых, и хныканье, чтоб тебя за это ещё и жалели, а в это время чёрными белилами…

– Всё-всё, сама сказала – меняем тему.

«А ведь ей просто обидно за «Орла», – с удовлетворением подумал Семён, но, даже не пошутив над чёрными белилами, тему решил сменить, немного ревновал, что все его мысли она опять выскажет первая, но при этом не упустил и подсластить самолюбие сельской патриотки:

– Расскажи мне лучше эту сказку про возвращающегося «Орла».

– Расскажу… только это не сказка.

– Ну – легенда.

– И не легенда, – только и сказала Катенька и теперь даже как будто обиделась.

– Откуда же, девочка, тогда ты это знаешь?

– Живу я здесь, мальчик.

И, как будто обменявшись паролями, примирительно засмеялись.

#### Поэмка

Стихотворение и то, что его вызвало – какие несоизмеримые величины!

М. Цветаева

Семён, когда только начинал её слушать, самые первые минутки, удивлялся, насколько она не как все дединовские, да и вообще современные девушки, которым бы покурить, немного выпить, пофлиртовать-нарядиться… но куда Волга впадает – не знают. Как-то пафосно звучала эта водно-историческая энциклопедистика. Словом – не как все. А в конце, через какие-нибудь четверть часа, думал наоборот: это все не как она, ибо так естественно знать о большой родине простые вещи, особенно если они так связаны с историей родины малой, с твоими же предками… дико – не знать, не интересоваться. Когда пытался представить её женой – не своей, хоть чьей-то – не получалось, опять казалось, что она будто и сделана не из женского материала, но потом опять вдруг открывалось, что он, да и все его друзья, знать ничего не знают о настоящем женском материале и до сих пор имели дело с чем-то суррогатным, специально размягчено-увлажнённым, раскрашенным и пахнущим парфюмерным магазином – специально, чтобы скрыть отсутствие настоящего женского запаха – запаха ветра по волне и травам, ливня в лесу, луны в морозном небе, чего-то ещё, ещё более простого и важного, больше того – главного, но даже им, поэтом, невыразимого словами… И мужчина ей нужен тоже из другого материала, настоящего мужского, а никак не физик-лирик-пьяница, которого могут на счёт «раз» выгнать из НИИПа на посадку капусты… а потом выгнать из НИИПа за непосадку. Орёл ей нужен, а не Семен Семёныч. Эх, ма!..

И свои недавние мечтанья: а вот взять её за плечи и поцеловать! – показались ему сейчас не только дерзкими, но и глупыми, неуместными и кощунственными. Чувствовал, что близость с Катей возможна лишь как некое таинство, приобщение к священному, такое, какое подспудно чувствует каждый в мгновенья первого соития, чувствует, но в силу цивилизационной дикости своей даже это священное за священное не считает. И жена, и все другие женщины, которые как женщины, были уже в его жизни, показались ему вдруг ненастоящими, даже – странное чувство! – не женщинами, какими-то недоженщинами, муляжами, их женственность начиналась с почти стандартного кокетства и оканчивалась нижним бельём, а чего-то главного, одновременно девственного и материнского, тайного и властного, чему хочется подчиняться всей своей могучей мужской самостью – увы.

«России нужен матриархат, – думал он потом, – нужно персонифицировать то святое чувство родины, живущее в каждом русском мужике, матери, богоматери… Бог-отец – абстракция, а божья мать – живая… Да и кто может верно чувствовать биение жизни, как не самая к Богу близкая сущность, человеческая его жена? Не зря все эти легенды про золотую бабу.

Нет, не дотягивал он до героя, до того типа мужчины, которого может полюбить настоящая женщина. Понимал и мучился этим. Катя может его пожалеть, но не полюбить, какая-то в нём, в них, во всех нынешних, ущербность, они расквасились, расплылись от мирного времени, они вообще не умеют жить в этом мирном времени… «Чего тебе – войны? На войне и дурак героем может стать, а ты вот в обыкновенной, в мирной нашей болотной жизни попробуй стать мужчиной. Не соскользнуть в дешёвую браваду – пить, курить, деньги, понты, а героем быть, чтобы Дева могла тебя не пожалеть, а полюбить» А он бы полюбил… Её одну полюбил и всегда, всё бы для неё… стоп, стоп… а ведь Деве мало, чтобы ты только её любил, даже не мало, это ей вообще не нужно, ей нужно, чтоб ты был героем, и чтобы она тебя за это полюбила… «Я её с другими женщинами спутал, тряпичницами, собственницами… скучно».

– Думала, ты мне уже свою поэму привезёшь. Такое яичко хорошо бы к христову дню…

– Яичко-то я привёз, да из него одного яичницу не поджарить.

– Ну, без аллегорий.

– Да не в одном крещении дело. Из этой одной точки ни прямую, ни кривую не построить.

– Уж определись: поэт ты или геометр.

Год назад, когда Семён подарил ей свою книжицу, нахвастался, как ребёнок, что к 1000-летию крещения Руси пишет почти крамольную поэму, и даже читал начало и маленькие отрывки из вступления.

А первая книжица… Что ж… Пока не издал её, хотелось, чего греха таить, славы, что ли, чтоб узнавали, чтоб благоговейно заглядывали в глаза в ответ на подаренный экземпляр… Но как только это случилось, как только пахнущая типографской краской драгоценность оказалось в его руках, всё вдруг переменилось: «Кой чёрт в этой славе? Перед кем, господи? Не то что известности не хочется, больше – не хочется, чтобы вообще кто-то знал, что этим и этим мыслям – ты создатель, Тот, кому нужно и можно это знать – знает, а остальное настолько мизерно и неважно! Да, было так, что дурацкие капустные вирши о пьянках с друзьями он читал и пел охотно, но едва лишь иная искорка загоралась в странно рифмованных словах, превращая их совершенно в иное вещество – сразу табу: не для всех, это моё и Его. Каждое такое, с искрой, стихотворение было сродни прекрасному беззащитному дитяти, которое ни в коем случае нельзя выпускать одного на шумную, грязную, полную обидчиков улицу. И в то же время верилось, что достаточно стихотворение написать, и в тот же миг всем духовным родственникам оно неведомым образом становится известным, а остальным – зачем? И ещё было странное чувство… измены? Предательства? – возникало всякий раз, когда после Кати, дарил книжку кому-то ещё… Творчество интимно и этим всё сказано. Поэтому заставить его прочитать своё стихотворение было невозможно, а когда читал кто-то другой – он мучился.

– Ну и зачем ты тогда их пишешь? Для кого? – недоумевал друг Аркадий.

– А детей мы зачем рожаем?

– Да мы и не рожаем…

Но Кате начало поэмы и маленькие отрывки из вступления читал.

Святогор и малых – три

Гроб нашли богатыри.

Пустой.

Постой!

Мерить принялись.

Первый – кто плечом поплоше.

Не видать в гробу Алёшу!

Лёг Добрыня в домовину –

Занял только половину.

Лёг Илья –

Со всех концов щелья.

«Дай-ка я!»

Святогор,

Сварогов правнук,

Самый правильный из равных,

Святогор,

Даждьбожий внук,

Уложил себя, как гору, –

Впору!

Вдруг

Гроб –

Хлоп!

Бросились богатыри,

Все оставшиеся

Три

Отворять,

Вызволять богатыря –

Всё зря!

Принялись рубить мечами –

Гроб покрылся обручами,

В крепь обхватья.

Всё не впрок –

Мольба и злоба!..

– Бросьте, братья, -

Им из гроба

Старший рёк, –

Видно, Бог

Для меня его берёг.

Время!

Вы ж себя виной

Не мутите.

Бог – со мной.

Вам же – дальняя дорога

С новым Богом,

Так и знайте.

Помните себя.

Меня – поминайте

По заветам.

Их беречь вам,

Как зеницу!

Слушайте:

Держать границу.

Сколь ни минуло б веков,

Славить правильно богов,

И в тяжёлый, лютый год

Помнить: мы велик народ!

Помните себя.

Меня – поминайте.

И – прощайте!..

Затряслась гора, горя,

И взяла богатыря…

Читал не как дарил, не как экзамен, а как долг отдавал – так же было и с книжкой, ибо чувствовал – не понимал, до понимания было далеко! – чувствовал, что каким-то неведомым образом Катя вплетена в события, происходящие с ними всеми последние годы.

А что происходило? Произошло? Тронулись вдруг в рост в душе спящие почки? Предназначение, которое с годами затерлось бытом. Он же помнил детское благоговение перед чистым листом бумаги, чистый лист был в его детском мозгу вмещал все возможные чудеса на свете, это не могло быть воспоминанием только-только начавшейся жизни, что было вспоминать 5-летнему ребёнку? – это было вспоминанием иной жизни, другого бытия, бытия не его, Семёна или Юрия Евгеньевича, а бытия вечной души, которая только на этот мизерный кусочек времени обзавелась этим именем. Появляющиеся на листе буквы были не просто буквами и словами, они были окошками в таинственный мир, настоящий, куда более настоящий, чем тот, что окружал его. Мать рассказывала, что новые детские книжки он сначала долго нюхал и обижался, если их начинали ему читать, даже иногда плакал, ревнуя испещрённые волшебными буквами белые страницы к не понимающему их сути читающему взрослому человеку. Потом, задолго до школы, он смешно срисовывал печатные буквы на свой чистый лист и, даже не умея прочесть скопированного, бывал счастлив, собирал листочки в стопочку и прятал ото всех у себя под матрацем… Школа утащила его в свою колею, как ни странно, собственно грамота, умение писать никак не отзывались, не аукались с тем реликтовым зовом, а скоро и вовсе уроки, двор, футбол заглушили его. Лет в четырнадцать случился рецидив – по реке созревшей крови он почти вернулся к сверхтайне написанного, а теперь и зарифмованного слова – целый год он портил парты четверостишиями-посвящениями своей первой любви, а вот тетрадка, в которую аккуратнейшим почерком, каким не удостаивал ни одну самую важную контрольную, он переписывал свои наскальные (нашкольные) вирши, засветилась вдруг тем самым наджизненным светом… но он опять не внял ему, почти справедливо отнеся причину стихотворной эйфории на счёт первой, конечно же – настоящей, конечно же – единственной до конца жизни любви… Второй, настоящей и единственной, стихов он уже не писал, третьей тоже, а молодой жене даже не читал чужих.

И вот вдруг эта спящая почка пошла в рост… После первых ночёвок на косе, ещё до знакомства с Катенькой – именно вдруг вспомнился детский белый лист и как будто приоткрылось великое пространство за ним, а уж когда появилась Катенька…

– Наверное, – прокомментировал откровения друга Аркадий, – в прошлой жизни ты был поэт и умер молодым.

– Почему молодым?

– Если бы старым, то тебе бы это бумагомарание к старости осточертело и в новой жизни вместо трепета ты бы чувствовал только эту осточертелость. А трепет – от не израсходованного потенциала.

– А может я и до старости свой потенциал не израсходовал, не успел?

Относительно старости у Аркадия уверенности не было – что там бывает в этой старости? – и он только пожал плечами.

Рабочее название у поэмки такое и было, в лоб: «Крещение Руси». Простая тема, но, оказывается, нет ничего сложнее простых тем. Вот стоит простой косой крест, а с разных точек-кочек видится по-разному: отсюда перекладинка сверху вниз, отсюда – снизу вверх, а сбоку – просто доска и говорить не о чем. Похвастался, хоть и зарекался, пока не напишет – никому, но у Катюшки же не любопытство, да и он не из бахвальства, он от неё подпитаться собирался, знал – похвалит сначала, потом всё равно скажет, где фальшиво, а где черпать. К тому времени столько про крещение перелопатил, что в конце концов заблудился: одни уважаемые авторы без крещения самой Руси и не видели, другие, не менее уважаемые, считали его не больше, не меньше – порабощением, хуже татарского. Одни пели: не было Руси до Христа, другие – не стало Руси после Христа. Первые были академичней и шире, вторые – энергичней и острее. И все казались правыми. Поделился тогда этой мукой с Катей, она ему и сказала: себя-то послушай! Послушал… и поползла поэмка через всё тысячелетие…

– Не в геометрии только дело. Сейчас не я её пишу, а она меня.

– И много написала?

– Да черновичок уже в ящик стола не влезает, а конца не видно.

– Это же славно! Взрослеешь, – и продекламировала: Всё-то ясно молодым… Ты не прозевай семь-дым, Проворонишься! «Раззудись плечо – И брань нипочём!», Да не от всего мечом Оборонишься!..

– Надо же, помнишь! А всё «Крещение» оказалось только первой главкой.

– Оказалось?

– Я же тебе говорю: такое чувство… даже не чувство, а реальность, что она, вся поэма, существует уже давно сама по себе, а меня тянут к ней, как осла за уши, и я ещё упираюсь. То есть она больше меня…

– Что же в остальных?

– Бога поменять, конечно, не рубаху переодеть. Но ведь и царей сменить – не переобуться! И попов не за просто так жгут со всеми приходами, а потом ещё раз да всех скопом – и Бога, и царя, и попа… И это, если всё-таки кривую по этим точкам нарисовать, логически идёт к пределу: народ.

– Что народ?

– Теперь тому чародею, а правильней – Великому Чёрту, что в нашей истории мутил и мутит, можно взяться и за главное.

– «…Тут Добрыня ясноликий выбрал, вырвался вперёд, а от Киевских ворот шум великий: БОГ НЕ ТОТ!!!» Значит, вторая глава у тебя будет про смуту – «ЦАРЬ НЕ ТОТ!», потом про раскол – «ПОП НЕ ТОТ!», потом, как итог первых трёх подмен, 17 год – «БОГ, и ЦАРЬ и ПОП НЕ ТОТ!». Так?

Семён оторопел. Он год вымучивал структуру и названия частей, а тут – пожалуйста!

– Умница!.. – только и сказал.

– Первые четыре части история за тебя уже написала… – и вдруг резко повернулась, – у тебя тоже ощущение беды? Что какая-то страшная главка впереди, трагический финиш – «НАРОД НЕ ТОТ»?

– Только куда его, ощущение? Поэмкой же не спастись, что-то и делать надо.

– Спастись и одним словом можно…

– И убить словом можно… какое тебе сейчас слышней? То-то же. А мне из ящика стола, как с высокой горы, так ясно увиделась последняя тысяча лет… мы бьёмся всё это время с одним единственным врагом, Великим Чёртом. Он терпелив и упрям, зная, что в прямом бою нас не взять, и не удастся сразу крикнуть «Народ не тот!» – смахнуть нас с лица вожделенной для него планеты, начал, стэп бай стэп, как в его свите принято, раз за разом находить бреши в нашей броне, пробираться внутрь нашей сути и, как с капусты, которую мы сейчас сажаем, листья, снимать с нас одну кольчужку за другой, пока вот не добрался до кочерыжки…Украл богов, заменил власть, поменял попов, потом одним движением смахнул со стола эту фальшивую защитную не защищающую триаду, что сделать было несложно – за не родных богов, царей и попов народ и не вступился, и уже тогда, в 17 году начал, наконец, и уничтожить самоё русское, у него же в первые годы всё шло, как по маслу – гражданская война со всеми прелестями братоубийства, разрухи и голода, стервятники уже слетелись на делёж трупа… но вдруг случилось то, что этот Великий Чёрт в кошмарном сне не увидел бы – народ, освобождённый от этих пут – ложного бога, ложного царства, ложного пастырства – соединившийся, наконец, со свое природной сутью, пошёл в такой взрывной рост, что всего за тридцать лет не только уничтожил всех чертовских наймитов внутри (жалко, что не всех!), отразил величайшую в истории мира атаку извне, и достал головой до неба, чем привёл чертовской синклит в ужас – и от того, что их тысячелетний труд насмарку, и, главное, от того, что высвобождение русского духа они, выходит, организовали своими руками! Отдышались и набросились снова: мобилизовали всех, и недобитых внутри, и озверевших от поражения снаружи, и, воспользовавшись тем, что за малый срок народ-победитель не успел воссоздать себе новую защитную триаду – идею, власть и жрецов-идеологов, приступили к лелеемой ими тысячу лет задаче: «Народ не тот!» И, похоже, у них получается.

Прошагали до мотоцикла молча.

– Привёз я тебе «Крещение», только оно не по задуманному… – Вытащил из-под сиденья тетрадку, – у нас с тобой как читательско-писательский клуб – обмен рукописями. Вступление оставляем, а у первой главы название тогда уж переправь на твоё – «Бог не тот!».

– Хорош подарочек к 1000-летию!

### Лещ

Нина Ивановна – Сергей Иванович – лещ – неравная битва

В прекрасной ключевой воде

Лещи водились.

И.А. Крылов, «Лещи»

#### Нина Ивановна

Не стыдись, страна Россия!

Ангелы – всегда босые…

М. Цветаева

В бригадирской, располагавшейся в правом крыле первого этажа «Хилтона», откуда звонили в Коломну насчёт необычайного экземпляра, Нина Ивановна решила вдруг, вопреки договорённости, леща не оставлять. Сказала: «Мой это» – хоть никто и не оспаривал, и по земле поволокла мешок к себе в лачугу. Дома успела только налить полстакана «розового крепкого», купленного впрок на завтрашнюю годовщину памяти Сергея Ивановича (магазинчик в отделении работал два раза в неделю, вторник и четверг, а поминать надо было в воскресенье), и уже почти закончившегося, как перед палисадом остановилась белая машина.

– Ой, ребята! – всплеснула она в окно руками, едва не опрокинув «розовое». В прошлом году они приезжали спустя недели две, как старик ушёл, а в этом, видишь, ровно на годовщину успели. Родные дети разъехались, так рада этим, московским – который год привозят городских гостинцев – спиртику «для компрессов» да батон варёной докторской, в Дединово не достать, а беззубым старикам два кило деликатеса за счастье. А поначалу ребят невзлюбила, Иваныч от них с берега всегда являлся тёплым, а чаще и не являлся вовсе, вместе сутками будылили, да что уж… батон-то варёной всегда ей перепадал. Теперь вроде родни.

– Вот, приехала твоя команда, – обратилась она к мешку, и, как будто услышав её, мешок шевельнулся.

Капитан после счастливого воскресения Орла еле угомонил братьев по стакану. Понимал: в поле надо выходить, помнил дедов полузавет: живите, как должно, все получится, всё, что нужно, произойдёт. А должно было утром выходить в поле сажать капусту, да и ни к чему скандалы с самого начала, ни к чему баламутить пространство – вдруг оно да не отзовётся в нужную минуту? И без прогулов не ангелы А выходить непросто было: у Аркадия клевала бройлерная уклейка, вопил с берега: «Оставьте меня дежурным!..», Поручик, гусар, вдруг не захотел пьяным садиться за руль, Николаича пробило «на мысль», его в этот момент не тронь, Винч, как попугай, повторял: «Дороги не будет, дороги не будет…», и, чтоб она была, все наливал и наливал. Африка вообще перепутал дни и твердил: «Воскресенье, сегодня воскресенье, в воскресенье не работаем!», хотя была суббота. Один Семён, слава богу, в поле, что-нибудь там наврёт про их задержку.

Наконец впятером (Аркадий остался-таки «дежурить» – уклейка!) загрузились. Тормознули около пономарёвской хибары – колбаса второй день просилась в холодильник.

Нина Ивановна вышла навстречу. Бывшая школьная учительница здорово смахивала на бабушку Ягу: простоволосая, седины давно не чёсаны, один зуб сверху, круги под бесцветными глазами и, главное, их прищур, который к радостной улыбке на старческом лице добавлял этакой яговской хитринки: заходите, гости дорогие, в баньке искупаю, на метле покатаю, а потом уж, извините – на лопату. Физиков, впрочем, такие тонкости не отвлекали от главного: Нина Ивановна, вдова их «берегового» (есть водяной, есть домовой, Сергей Иванович был береговой) была дома – чем не повод? Капитан вздохнул – одиннадцатый час! Тимофеич наверняка уже на нерве – но… как не выйти и не обнять Нину Ивановну? И как, обняв, не зайти, а, зайдя – не выпить? Тем более, что появилось странное чувство: зайдут – а за столом сидит себе Сергей Иванович и кружка с бормотой в клешне. Пошли. Капитан с распростёртыми объятьями, Винч со своей на литр двести флягой, Африка с закусоном, Поручик с колбасой, Николаич сам по себе – ему, оторванному от «мысли», едва покинули защитный берег, опять поплохело («Надо, Николаич, и тебе какой-нибудь псевдоним придумать, больно ты заметен!»)

Жильё у Нины Ивановны было повеселей лёхиного, и расшитое крестиком полотенце на месте, где быть бы иконе, и цветочек на подоконнике, и занавесочки на окнах, но – бедность! а за ней, как ни упирайся, ползёт небрежение к уюту: вот и не метено, батарея пустых бутылок, постель – матрас без простыни и комом на нём лоскутное одеяло без пододеяльника. Пустоголосая печаль.

– Убого живёте, Нинванна, – переступив порог и оглядевшись, вздохнул Капитан.

– У бога, милый, у бога, как иначе.

Засуетилась. Появилась полбанки солёных огурцов с белой плесенной плёнкой поверх рассола, вскрытые поржавевшие кильки в томате, сковорода с жареной третьего дня плотвой, разнокалиберные стопки и стаканы. Колбасу убрала в холодильник, включила его в розетку – «Иней» взбрыкнул и затрясся в виттовой пляске.

– Рычит, а не морозит, поганец, – посетовала хозяйка, – и что ему надо? Говорят, какого-то хрену, а куда его тут вставлять?

– Фреону, – уточнил быстро соловеющий Николаич, да кто бы его слушал.

Расселись – по двое на табуретку, физик, как самый нестойкий, на перевёрнутый бельевой бак. Африка выложил сало, тушёнку, батон ещё не зачерствевшего хлеба. Виночерпий разлил.

– Ты, Нинванна, нашего выпьешь, или своего?

– Вашего, свою успею.

– Грамотно. Что, со свиданьицем или уж помянем?

Нина Ивановна только рукой махнула и… махнула свою стопочку без всяких тостов.

– Значит, помянем.

Выпили, не чокаясь.

– Мы, Нинван, завтра Иваныча проведать собрались, – начал было Капитан, но «Нинвана» его оборвала.

– Чего завтра? Чего его проведывать?

Не успели изумиться, как Нинванна указала на на мешок.

– Вот он лежит, проведывайте.

Мешок в этот момент подпрыгнул. Николаич упал с бака.

– Кто?

– Сергей ваш Иванович, кто ж ещё. Явился, как обещал.

##### Сергей Иванович

…народ наш, – скажу это не обинуясь, – просвещённее своей интеллигенции.

О. Сергий Булгаков

У каждого со стариком за эти годы сочинилась своя история, каждый его по-своему любил и кусал теперь локоток, что, вот, не стало – все истории были незаконченными, рассказы не дорассказанными.

Помнил свою первую встречу с Сергеем Ивановичем Виночерпий. Сначала, как и Капитана, удивили его стариковские руки, в которых трехсотграммовая кружка пряталась, как в руках Винча лафетник.

– Зато у тебя голова большая, – отвечал на удивления старик, – это кто чем трудится, ты же на своей работе головой работаешь?

– Не, дядь Сереж, я не головой, я пальцем. Пять, четыре, три, два, один, пуск – и пальцем на кнопку. Вся работа. Обезьяну посади – хуже не будет.

– Весёлые, это хорошо. А как же в нём, в реакторе вашем, внутри, если без головы? Не само же по себе!

– Конечно, не само, а только после пальца. Сначала пальцем, а потом уже внутри.

– То есть, что ж – голова не нужна?

– Как не нужна? Мы же ей пьём.

– Разве можно? Допускают?

– Э, тёмный ты, дядь Серёжа, на нашу работу трезвых не допускают. Когда принимают, в анкете даже графа есть: пьёшь – нет. Если не пьёшь – не берут.

– И что ж у вас там ларёк есть винный или как?

– Зачем ларёк? Выдают. У нас с этим строго: на месяц на человека два литра спирта под роспись.

– А кто не может, печень или там язва?

– Тех отправляют лечить, в специальные клиники, лечат и снова – в бой. Нет, у нас не пить не положено.

– Да я слышал, что винцо от этой вашей радиации первое дело.

– И первое, и второе, и третье.

– А как же бабы? Тоже пьют?

– Баб у нас нет. Уборщицы-пенсионерки, которым уже не рожать.

– А вам что – тоже не рожать? Как с этим? Говорят, ведь, того…

– Тут уж ты выбирай: либо реактор, либо бабы. И потом, кто с водочкой дружен, тому х… не нужен, сам, небось, знаешь.

– Да как сказать… У меня вон пять сынов да две девки, обе сами уж бабки. Правду сказать, в те поры и не пили, как ноноче.

– А что так? Председатель не велел?

– Он и сейчас не велит. Да как-то вот не было… Всё лето работали… да и зимой работали.

– А теперь что, работы не стало?

– Теперь вас вот возют, эвона армия, да толку-то. Сидели б уж на своих реакторах…

– Кто ж тогда отгулы даст? Мы вот тут две недели пьём – четыре выходных, за каждый выходной – два отгула. Итого восемь, а праздник попадёт – все десять, десять отгулов – считай, что отпуск. И своих тридцать рабочих дней.

– Как же там ваши реакторы?

– Главное, дядя Серёжа – капусту посадить, бураки в кучу собрать, а реакторы, они железные, их не полоть, не дёргать – что с ними будет? Не сгниют, не убегут

– Как же чернобыльский убёг?

– Ну… раз в год палка стреляет.

– Это верно.

Но второе удивление было куда как круче.

– Тебе налить, дед?

– Коль не жалко.

– Сколько?

– Сколь не жалко.

– Не упадёшь?

– Ты нам поровну налей, поглядим.

Стало интересно. Выпили по кружке чемергеса, потом вдогон ещё по полкружки. Когда к вечеру Гена очнулся, дед сидел на том же месте, пил с ребятами и всё так же по-стариковски балаболил.

– Ты, дед, никак изнутри лужёный?

– Не, – отшучивался старый, – у меня против вашего два горла: одно в брюхо идёт, а другое прямо в серёдце, – и постучал, чисто Аркадий, ребром ладони по грудине, – если в брюхо пущу – пьянею, если в серёдце – вино сразу в радость переходит.

И не понять было – шутит, нет? Но ведь не пьяный – весёлый!

– Разве так можно? – оказывалось, хоть он и Виночерпий, а чего-то самого главного про это вино, что он черпает, и не знает. – Как?

– Огонь же … можно дом сжечь, а можно суп сварить, решай сам… пока ты ему хозяин. Вместо головы у вас палец, вот вы же одним животом и живёте…

– Мы не животом, мы всё-таки головой, – амнистировал Винч голову.

– Э-э… – отмахнулся Дед, – головой жить нельзя, в ей самой толку нет, ей только пальцу вашему команду и давать – пять, четыре… нажимай… она вроде пастуха, с самого-то пастуха ни мяса, ни молока, ни шерстинки. Живут либо животом, либо серёдцем. У живота помол грубый, только для нежити, она-то вас, своих кормильцев, и корчит, а у серёдца помол тонкий, господень пух, какой хошь пирожок выпечь можно, а для нежити он что вода в решете – ей не взять.

– Научишь… через серёдце? – уже уважительно спросил Виночерпий.

– А что не научить, наливай.

Он выпивал, глаза начинали лучиться, какое-то сосредоточенное блаженство появлялось в глубине их…

Винч недоумевал: тут же простая понятная химия, как физиология может обмануть химию? Как это – сразу в радость, без дури? А грамм-градус на килограмм веса? Куда градус пропадает?

– Дак ты опять головой про живот думаешь, а в серёдце все не так… химия-фимия – это всё для нежити.

– Уж если твоё серёдце такое чудесное, то ему и водки не надо, с воды можно забалдеть.

– Можно, – просто ответил Сергей Иванович, – правильному серёдцу ни на что запрета нет. И с воды можно, и без воды можно… но это уже серёдцу труд, а мы не трудники.

– А водку сразу в радость – без труда?

– Куда как проще. Серёдце не обманешь. Живот можно и обмануть, а серёдце нельзя.

– Погоди, погоди… – заработала мысль у Виночерпия, – животу, значит, тоже можно воду подсунуть?

– Конечно. Только мимо вашей головы пронеси.

– Как это?

– Да так… Живот глупой, если голова не скажет, сам ничего не поймёт.

– А как мимо головы?

– А вот так… – Выпивал, и ещё другое говорил, совсем непонятное, видно уже под хмельком. – Из воды вино сделать не хитро, этому научишься, а вот придётся тебе один раз вино в живую воду обратить, тут бы не сплоховать!..

Услышал это после и забыл, а вот урок из воды в вино не только разговором остался.

Однажды взяла аркадьевская жена Люба Виночерпия за лацкан.

– Не наливайте вы Валерке, нельзя ему!

«Ладно, ладно! Конечно, конечно! Не будем, не буду!..».

А как не наливать? Сказать: «Извини, брат Аркадий, не велела тебе жена наливать!». Или того хуже: «Ты же больной, убери-ка стакан!». Тем более, что был опыт, по-товарищески… Аркадий посидел немного вместе со всеми и ушёл. Напился в одиночку втрое против команды, и на следующее утро – припадок…Тут и вспомнил виночерпий про живот и голову. А вдруг? И в одну из пьянок, после третьей, налил Аркадию воды, благо она со спиртом всегда на столе рядом, уперся взглядом Аркадию в лоб, как показал дед, да ещё влез мысленно внутрь фляжки с водой и, как живу душу, заклинал её: «вино, вино, вино…». Не прокатит – отшутится. Аркадий пил и морщился, потом крякнул, запил той же водой, и к концу мероприятия был отнюдь не трезвее остальных, даже наоборот (крепка вода!), хотя больше ни градуса в его утробу не попало. Винч был в восторге, правда, отягощённом размышлениями: «Да, сработало, но… Но Аркадий-то был реально пьян, домой-то его волокли, и Люба причитала точно так же, как если бы Аркадий упился совсем не водой. Кайф – хорошо, но… печень? Печень принимает воду, как воду… или?.. А мозговые клетки так же миллионами умирают… или?..». Он чувствовал себя, как Архимед в предбаннике, как Ньютон в калитке яблоневого сада… да что там Архимед! – как Христос в Канне галилейской, наверняка тот именно такую штуку проделал на свадьбе! Но открытие откладывалось, потому что, попробовав на другой день, уперевшись взглядом в собственный лоб в зеркале над раковиной, похмелиться из-под крана, чтоб не пахло на работе, разочаровался. Выпил сначала водки и снова из-под крана – опять не прокатило. «Конечно, я-то знаю, что это вода, Аркадий же не знал, гости галилейские не знали! Не должен человек знать, что его обманывают, он верить должен, сначала нужно заставить человека верить, а потом уже обманывай его сколько влезет! И самого человека, и его печень, и его мозговые клетки».

Хотя несомненный плюс для времён постоянного безеднежья и тупой борьбы с пьянством был налицо, в серию это ноу-хау запускать не решался, достаточно ведь одного прокола и сомнение, известный пожиратель веры, магию уничтожит. Кто-то как будто подсказывал ему – когда можно плацебнуть, когда никак нельзя.

Экспериментировал. В частности, он обнаружил, захмелеть от воды можно, только если из этого стакана перед этим пили спиртное. Сначала он думал, что эффект обеспечивает оставшийся запах, но он наблюдался и тогда, когда уже пятый раз из стакана пьют только воду – какой уж запах! «Гомеопатия, – восхищался Винч, – достаточно одной молекулы!» Однако, и на следующий день продраенные с песочком после чая кружки, в которых уже точно не было ни одной цедваашпятьоашинки – работали! Дальше: работал и вчерашний мятый пластик в отличие от точно такого же нового. Дело было не в молекуле, дураки эти гомеопаты, просто стаканы «помнили» и, неживые, стеклянные, алюминиевые, железные и пластиковые умели передавать налитой в них жидкости, а через неё и пьющему, весь букет некогда бывшего в них напитка. «Помнили» – ещё как-то укладывалось в голове, но «передавали»!.. Восхищала его непонятная, невидимая связь между всеми «участниками соревнований» – нутром, стеклом, водой, вином, существующими не просто совершенно в разных физических (не говоря уже психических, энергетических) состояниях, но и в разные времена! Чудит природа…

Ни с кем никогда не делился своим опытом. Тот же подсказчик внушал ему: бестайность сразу будет означать бессилие. Ни-кому! И хотя еще недавно немыслимое чудо упаивать водой открылось (не с той ли поры у Винча и появилось искусство сохранения заначки?), более, как ему казалось, простое дело – пускать настоящее спиртное через серёдце, чтобы сразу и только в радость, оставалось для него недоступным – серёдца не хватало

С Аркадием у старика было почти по-родственному: разговоров не вели, а если и вели, то глупые, детские: – Дядь Серёж, а вот если б у тебя появился мешок денег, что б ты делал?

– Что делал, то бы и делал, рыбу ловил, корзины плёл.

– Понятно, что рыбу… купил бы себе катер?

– Не-е, лучше челна на реке катера нет. Только шум да дым, и река задом.

– А где у реки зад?

– Как и у тебя – сзади.

– А если без реки? Куда бы дел?

– Совсем без реки и не жить, русский человек из реки родился.

– А не из земли?

– Река из земли, а человек из реки.

– Из реки, но не всякий. Вот мы с тобой – из реки, а скажем, Николаич – из пробирки, Винч – из фляги, а Капитан вообще не пойми из чего.

Капитан, который деду в этой спонтанной береговой семье был вроде первенца, как будто ревнуя, даже спрашивал в шутку.

– Может наш лиофил тебе и вправду родня?

– Кто-кто?

– Да Аркадий!

– Что ж, правильный малец. Реку понимает.

– Тридцать годиков мальцу.

– Всё одно.

– Да он же врёт, твой правильный, как дышит!

– Без корысти не обман, а забава, сказка, а сказка впереди идёт, правду за руку тащит.

Николаич устраивал с ним целые почти научные диспуты, провоцировал всегда старый, а наш и рад – свободные уши, тем более, что Сергей Иванович сразу признал его за самого умного из команды, правда, скорее только за очки, так перед ним и уважился с первой встречи:

– Ты, небось, теретик!..

– У нас, дед, только ленивый не теоретик. Вон, говорят, даже Ленин был физик-теоретик.

– Эк, нашёл ленивого, столько дров успел наломать, а что ему и было-то? Мне в сыны теперь бы пошёл.

– Да я пошутил. Ни Ленин, ни один марксист физиком не был, да и сам Маркс – целая теория из одних сил отталкивания, глупость же!..

– Кабы только глупость…

– Если бы у них был хотя бы один физик, они бы знали, что их равенство – это победа энтропии, финиш, смерть, равенства может желать только дебил, такая вот, дед, марсельеза.

– Это да… А скажи мне, как шибко надо бечь, чтобы за жизнь хоть до какой-нито звёздочки успеть?

– Сергей ты мой Иваныч, ну, причём тут скорость? Никаких жизней и скоростей не хватит, если, как ты говоришь, бечь. Надо не бечь, не бежать, а соображать.

– Давай сообразим.

– Сейчас… Виночерпий!… ух! Так вот, звезда твоя не там, где ты её видишь глазами, а… вон, за кустом, и нужно не бежать, а всего-то сделать один шаг, но – мозгами.

Дядя Серёжа смотрел на куст, на Колю, на небо, трогал своими корявыми клешнями голову.

– Плесни-ка ещё.

– Я тебе сейчас объясню, это, дядь Серёж, просто, как… мерёжа. Вот сколько в мерёже длины…

– Вместе с крылом?

– С крылом, крылом… и сколько, скажем попавшемуся раку ползти из конца мотни чтоб выбраться?

– Ну…

Николаича уже несло, не мог дожидаться, пока дед прикинет длину своей снасти.

– А когда ты мерёжу сложишь, он вмиг – и вывалился.

– Вывалится, жди! его, гада, пока отчепишь, пять раз сложишь-разложишь.

– Это техника, я про принцип… Ладно, ну, их, раков, в реку…

– Да уж, лучше б не попадались.

– Я тебе проще, – Коля сорвал молоденький лопушок, – я тебе на двухмерном пространстве, вот в лопухе по жилочкам сок бежит от черенка к вершинке, это как будто свет, как будто взгляд наш, мы вот здесь, у черенка, а звезда твоя – на кончике. Долго ему бечь? А когда мы лопушок наш вот так сложим, – Коля сложил лопух пополам, – сок, или свет, взгляд, как бежал, так и бежит себе отсюда да вот так вот сюда, а фактически они в одном месте!

– А как же ему, соку, из жилы-то своей выпрыгнуть?

– Вот! Во-о-от, Сергей Иванович, Резерфордушка ты мой, Шрёдингер ты мой малеевский! Как? Мозгами!

– Что, и небо вот так сложить можно?

– Не можно, оно так и сложено, просто мы смотрим на него изнутри жилочки, вдоль её. А на самом деле мир-то – он вот какой! – Коля быстро складывал лопух вчетверо, потом ещё вчетверо, пока не он стал комочком с ноготь, – у-па-кованный, всё-всё в одном месте, надо просто суметь бежать поперёк жилы, проткнуть, ход найти, дыру, нору, и тогда можно успеть между «первой и второй» всю все-вселенную с гостинцами обойти.

– Так если он уже свёрнут… как же… звезда, она эвон где, видно!

– Я ж и говорю: свет – он по жилочке бежит, свет – это такой медленный старичок, который только по жилочкам.

– Я ж прямо смотрю!

– Ты, когда из Малевского в Дединово по дороге пешком идёшь, сколько кругов нарезаешь? А шагаешь-то всегда вперёд, и кажется ведь тебе, что ты идёшь прямо вперёд, а умом знаешь, что прямо, если через Прорву, рукой подать и в другую сторону.

– Это да.

– И тут так же – мозгами надо.

– Ну и как это – мозгами?

– А вот это уже на лопухе не объяснишь, только на стакане…

– А что, кончилось?

Выпивали.

– В принципе, Сергей Иванович, для того, что проколоть листик, сделать вот тут, – опять складывал расправившийся было лопушок, – лазейку, прокол, то есть прорвать материю пространства-времени, достаточно сильного гравитационного поля чёрной дыры, – градус работал, и Николаича несло и несло, – только чёрная дыра – штука опа-асная, нестабильная, вот мы и хотим создать свою нору. А для того, чтобы стабилизировать чёрную дыру, нужен огро-омный заряд хитрой такой энергии, отрицательной, её даже теоретически не все ещё признают, а мы – мы! – готовы получить её в рабола… лабораторных условиях.

– Значит, с помощью железяк? Так-так-так…

– Без железяк пока никак.

– Ну, уж и никак… а мозгами-то, как сам говорил, не пробовали?

Николаич дедовой подначки не заметил.

– Зато если два протона, – он с хрустом столкнул два кулака, – вот так… то миниатюрную чёрную дырочку заполучить можно, тогда уж мы…

– Такую хиросиму с нагасакой устроите, ух…

– Что – Хиросима, Сергей ты мой Иванович, что Хиросима! Только у нас пока такой мощи нет…

– Слава богу… – и смягчал: – что, дорого стоит?

– У-у-у… Мы, физики, дядь Серёж, самые дорогие учёные в мире. Математикам что? Пачки бумаги и одной чернильницы на всю жизнь может хватить, философам – и тех не надо, а нам, чтоб, скажем, вот такухонькую пиздюльку найти целый завод построить надо, что завод – город!

– Да, – вздохнул дядя Серёжа и глаза его заблестели, – чтоб такухонькую найти, я в своё время два совхоза в ряд строил и ещё соседний колхоз Ленина…

– Так вот когда, – Николаич ещё раз стучал кость о кость, – бахнем, то эта такухонькая, в полнейтринки чёрная дырочка, может сожрать всё, – и он обхватывал руками небо.

– Такухонькая чёрненькая сожрёт, не подавится, это да, – соглашался старик и менял тему. – А как, скажем, планетки по небу бегают, знаешь?

– Любопытный ты какой дед! Как… – Николаич немного задумался, – как… кубы больших полуосей орбит, ну, это средних расстояний планет от Солнца, относятся между собой, как квадраты времен их обращений вокруг Солнца.

– Кубы, квадраты… Нет там никаких кубов, сам-то посмотри! – упрощал лукавый старик, – за какую верёвку они привязаны? Луна-то вон не отрывается.

– Верёвка эта называется гравитацией. Свойство материи такое – притягиваться, – поднял с земли камешек и отпустил его.

– Материи? Не много для неё чести? Друг к дружке тянуться это дело души, и не материи.

Николаич расхохотался и начал было объяснять ему разницу между духом и материей, веществом, но тот его быстро перебил:

– Ты по-русски мне ответь: что живое – вещество или существо?

– Ясно же: вещество – неживое, существо – живое, – разводил руками Николаич на очевидное.

– Оно так, так, да не так, а ровно наоборот.

– Ты, дед, запутался: так или, по-твоему, наоборот?

– Наоборот: потому, что существа-то ты и не знаешь. Вот что из чего: существо из вещества или вещество из существа?

– Каждое существо состоит из вещества, то есть всё живое в конце концов сконструировано из неживого…

– Потому-то и бедлам, – оборвал его дед.

– Где?

– А везде. Наоборот: в каждом веществе есть существо, у всякой вещи есть сущесть, она им, вещам, присуща, и вещество взялось из своего существа, больше ему взяться неоткуда, и ещё не всякое-то существо обрастает веществом.

– Почему же?

– А без надоби. Сущи в мире несметно, видимо-невидимо, а вещей всего-то только те, что есть.

– И какие же, по-твоему, сущи могут облечься в вещи?

– Какие сподобятся.

– А что нужно, чтоб они сподобились?

– Увидеть. Когда сущь увидишь, она тут же превратится в вещь, тогда и другие на неё посмотреть могут, и сама она враз заговорит, за-вещает. Слышали, небось, присказку – «видимо-невидимо»? Как раз об этом. Было невидимо, стало видимо.

– То есть сущь можно только видеть, а на вещь лишь смотреть?

– Если смотреть, то вещь и будет только вещь, как вы вот про неё думаете, и то, пока ты на её не смотришь, а если вещь видеть, то можно узреть и её сущь, то, из чего эта вещь взялась и оживела. Потому-то у вас от вещи остался только вес, а нет главного, что от сущи…

– Если от вещи – вес, то что от сущи? Сус?

– Сус… раньше так и звали: сус. Вес и сус… И-сус, сущий на небесах. Или забыли?

– Значит – Иисус?.. – тут же встрял давно прислушивающийся к разговору Африка.

– Только по-правильному, по-русски – Исус.

Великий физик хотел было рассмеяться, но вдруг как бы оторопел: как бы помимо его воли главная картинка мироздания так переворачивалась в его голове, что на некоторое время он выпал из разговора.

– Это как посмотреть… по-русски. Иисус тоже по-русски, – держался за привычное православный неофит.

– Эх, Женька! Говорю же: видеть надо, а не токмо смотреть. Можно ведь посмотреть, а ничего не увидеть.

– Как же видеть, если не смотреть?

– Соображай… мозгами-то, – шамковато улыбнулся Сергей Иванович. – От смотрения цветы вянут, а от видения камни цветут.

– Разве это не одно и то же – смотреть, видеть…

– Да ты послушай слово-то, чай, русский. Вникни!

– У тебя, дед, третье горло не открылось? – огрызнулся Африка. – Мимо кайфа, мимо радости сразу в мудрость?

– Какая там мудрость, это всё радость.

– А как же сказали: «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»?.. – не преминул вставить начитанный Семён.

– Дураки сказали, или враги для дураков, или они просто радоваться не умеют, или очень уж не хотят, чтобы другие радовались… всяко может быть. Сами-то они, небось, мудрые…

– Правильно, Сергей Иванович: знание – сила, а мудрость – радость, – Аркадий был всегда на стороне старика.

– Погодите, – перебил всех вышедший из своего ступорка Николаич, – а как же увидеть то, что ещё не явлено, то, что ещё невидимо? Как же новые вещи из твоей сущи вытягивать?

Дед вздохнул.

– Непросто… Дети могут, или во сне бывает, или вот… – постучал корявым пальцем по кружке. – А так только особые люди, взор у них чистый, вострый, за явленные уже вещи не цепляется, мирское, как нам, этим видунам не помеха.

– Есть сейчас такие?

– Как не быть, творилы… – вздохнул, – Да, словом ещё можно: правильное слово родится, а за ним и вещь объявляется, это самый прямой ход.

– Вначале было слово? – воскликнул, услышав знакомое Африка.

– Не глазами видели, а словами? – многозначительно хмыкнул Семён.

– Так. Иное слово поглазастей любого бинокля будет… затем они и появились, слова, ими прежние силачи из сущи вещи изымали… не лясы точили.

– Вот ведь: есть же русское слово – сущь, и по смыслу, и по… сути, – сокрушался Николаич, – а у нас «вакуум», и будь хоть он трижды творящий, сути-то не выражает.

– Что это такое ваш вакум? Пустота?

– Ну, не совсем пустота. Это как бы сыр из одних дыр, но в обёртке и с ценником.

– Еще ничего, то есть сырная сущность. Правильный вакум, а слово всё одно – пустое… Ино дело – сущь.

О чём-то шептались они и с Поручиком, и Африке загадывал загадки, а уж у Капитана с дедом была отдельная песня.

Вровень с рекой дед ценил только дерево, в реке – стреж, в дереве – ствол. Из листков-цветков челна не выстругать…

#### Лещ

Когда теперь мы видим рыб, плавающих в воде, то эти рыбы, – конечно, в выродившейся форме – являются остатком того человека.

Р. Штайнер

«Сбрендила, – сообразил Винч и просмотрел этикетки у дальних рядов: ряд «агдама», ряд «777», ряд «солнцедара», три безымянные «бомбы», две «столичные» и два последних ряда по четыре бутылки из «розового крепкого». Можно было восстановить график завоза в магазинчик, а также размер учительской пенсии. – Съехала наша бабушка Яга с катушек от «розового крепкого».

– А что он – обещал? – Чтоб как-то сгладить, спросил Африка.

– Приплывёт, сказал, через год… вот, приплыл.

Мешок ещё раз подпрыгнул, из него выпростался чёрный сопливый хвост и мазнул по очкам ровнёхонько свалившегося к мешку Николаича, тот с трудом встал на четвереньки, задрал голову и, ничего не увидев, начал тереть очки пальцами.

– Ч-что тут у вас за туман? – и упал снова. Воистину, ему, одноимённому, было тяжелее всех – все удары в него, неприкрытого вторым именем, попадали без промаха. Сколько раз думал Капитан спрятать Николаича за какой-нибудь кликухой, но вот ни одно прозвище к нему не прилипало. Мучился. Его крутило и корёжило, но, правда, всё равно без ожидаемых чертями последствий, потому что большую часть времени проводили всё-таки на косе, под защитой.

Поручик встал и вытряхнул рыбу из мешка. Огромный – таких не бывает – реликтовый лещ, больше метра (с хвостом) в длину, с чёрной спиной и бронзовым в кровяных разводах пузом, жалостно смотрел оловянным с темным зрачком глазом в потолок и на счёт пять устало поднимал жабру.

– Это точно…Сергей Иванович? – спросил Африка.

«Ну и дурак!» – подумали остальные.

– А кто же ещё? – Нинванна прехитро обвела всех взглядом, – кто?

– Действительно – кто? Надо бы Аркадия привести, он в рыбе разбирается.

– При чём тут рыба? Причём тут Аркадий? Это лещ.

– Двадцать один килограмм, – подняла Нинванна к потолку палец, – а вот на такой тонюсенькой лесочке… почитай сам на берег выполз. Иваныч, тут без сомнений, хоть и сама не сразу признала. Бывало, вот так же по Прорве намается, ляжет тщедушно где придётся и дышит, дышит…

– Может, ему спиртика под жабры? Сколько без праздника…

– Наливай и всем, чего уж.

Выпили, плеснули и в красную жаберную мякоть. Сергей Иванович замер, словно задержал дыханье после стопки, а потом смачно шлёпнул хвостом по полу.

– Принялась.

Принялась и у ребят, алкоголь шёл, как ему и положено, в хмель, берег тут не берёг. Уже не казалось им странным такое обличье их старого берегового друга: ну, лещ, ну и что? Не свинья же, в конце концов…

– В воду его надо.

– А ты его самого спроси, надо ему в воду? Ему, может быть, выпить ещё надо.

– Спроси.

– Спрошу. Сергей Иванович, как насчёт грамульки под жабры?

Лещ взбрыкнул, и даже конвульсивно вытянул трубочкой вниз ротовые хрящи.