Алексей Павлюшин
Нормальные горожане

Нормальные горожане

рассказы

Рядовой поэт

«Говорят поэзия мертва, но почему тогда жив поэт?!» – рассуждал Гриша, пялясь до одурения в потемневшую известь потолка коммунальной комнаты.

Гриша страдал перепадами настроения, в быту был устроен слабо и периодами впадал в хандру, не имеющую под собой никакого основания. Отношений с конкретной женщиной удержать не мог, от того имел болезненную любовь ко всему слабому полу сразу. Временами голодал и подрабатывал, где придется. Спиртное пить не умел – каждый раз напивался до беспамятства, зато в совершенстве владел искусством бездумного шатания по улицам, к тому же писал много стихов. Словом, Гриша носил в себе те самые привычки, которые обыкновенно причисляют поэтам.

Кроме прочего, он как мог привлекал внимание к своим стихам, но пока ничего приличного из этого не получалось. Например, для его бывшей девушки Тани, его стихи были не просто невыносимы, но чуть было не довели ее до нервного срыва. И хотя, Таня была воспитана в духе обыкновенной женской жертвенности или даже некоего бытового мессианства и ей ничего не стоило, например, выйти замуж за алкоголика и мирясь с побоями, и упреками, тянуть на себе всё семейство, но Гришины стихи это было уже слишком. Таня как-то попыталась сравнить его со всем известным Ляписом Трубецким из произведения Ильфа и Петрова, но у того, при всей конфискованной мебели, хотя бы с женщинами проблем не было. Это сравнение годилось только в рамках попыток Гриши пристроить свои стихи в толстые литературные журналы. Хотя, если у Ляписа его баллады о Гавриле худо-бедно брали, то от Гришиных триолетов, в журналах шарахались, как черт от ладана. А Гриша ничего не мог понять и распознавал эти отказы, как временную близорукость к его произведениям и продолжал их нести и слать по почте. Его устойчивость и вера в себя были так велики, что иногда приводили к маниакальным проявлениям. Например, однажды приметив редактора на улице, он погнался за ним, в надежде всучить кипу новых стихов, но на этот раз деятель литературы оказался проворней и успел впрыгнуть в трамвай.

Неадекватная оценка качества собственных произведений, била Гришу не только по социальной и личной жизни, но и по отношениям с друзьями – они тоже не могли терпеть его стихов. Особенно, когда он начинал их декламировать без предупреждения и настолько неуместно, насколько позволяла ситуация. Например, сидя в баре, среди пьяных друзей и таких же пьяных девушек, только что приглашенных за стол, мог вскочить с места и начать читать какую-нибудь нервную дребедень. После такого финта, как правило весь флер нового знакомства рассасывался, а на место намека на эротизм и предвкушение ночных приключений, приходила сухая и бессмысленная тяжесть. Проще говоря, Гришины стихи убивали романтику и хмель, а такое, понятное дело, не могли простить ни друзья, ни девушки.

Гриша, конечно, видел это иначе. Он, как и полагается начинающему поэту, страдал от непонимания и холодности окружающих. Он считал так: нельзя осуждать внезапного поэтического порыва – это может уничтожить творческий импульс. В конце концов поэту полагается вести себя порывисто! И что стоит окружающим просто поддержать его! Может быть оценить его слова короткими аплодисментами, и отметить для себя редкую возможность побыть в компании человека, находящегося накоротке с музами.

Ясное дело, при таких рассуждениях, он очень скоро остался один.

Гришин поэтический дар проклюнулся сравнительно недавно, и совпал с периодом, когда необходимость устраиваться на работу назрела особенно остро: ему пригрозили выселением за игнорирование оплаты электричества и воды. И вся коммунальная квартира уже заточила на него зуб.

Нужда и общественное негодование быстро расшатали Гришино сознание, и волна патетики захлестнула его. Теперь по два раза на дню он воздевал руки к небу и спрашивал за что ему все это? Рассуждал о неверности друзей и меркантильности женщин и продолжая отторгать здравый смысл, писал свои стихи:

Душа поэта – не конфета!

И ей нельзя портвейн заесть,

Ей свет и воду не оплатишь,

Она умеет только цвесть!

По поводу оставивших его друзей он высказывался несколько более истерично:

Они друзья буквально с детства,

Но нам расстаться суждено,

Они ни чё не понимают,

Сказать хочу – друзья фуфло!

Тане, в этих поэтических излияниях, досталось больше всех. И хотя сначала Гришу тянуло на матерщину, он все же взял себя в руки и выдал:

Она меня не полюбила, хотя ее я полюбил:

Не дня у нас без поцелуя, и я ее совсем не бил.

Она сказала на работу давно устроиться пора,

И я совсем и не был против, но вот куда?!

А нам вполне хватало денег на фарш с лапшой,

Она врала, она играла с моей душой.

И ей, как всем, конечно, нужен король Мидас,

А у меня сейчас на ужин: что бог подаст.

Ее жалел, держался рядом и с нею цвел,

Теперь зачах, устал и понял – она козел!

Последняя строчка перерабатывалась трижды. Был вариант: «Она осел!», но этот зверь не отражал его негодования и максимум указывал на упрямство, а этого было маловато. Еще имелся вариант: «Ее жалел, держался рядом, смотрел в глаза. Теперь зачах, устал и понял – она коза!», но это показалось мелким и банальным, так что решил оставить «козла».

В этот непростой для Гриши период его все чаще тянуло к людям. Размышляя о качестве этих людей, он имел всего два критерия: совпадение их и его интересов и необязательность покупки билета на мероприятие, где они собираются. И такое место нашлось.

Поэтический вечер проходил в арт галерее на Малой Морской. В небольшой зал набилось человек тридцать. Когда Гриша пришел, все уже расселись по выставленным рядами стульям, а какая-то взвинченная поэтесса в желтом берете и с вымазанным в блестках лицом, рассыпалась в колких рифмованных фразах. Гриша взял с подноса шампанское в пластиковом фужере, и уселся на свободное место.

Служительница муз явно кого-то ругала. Образы были размытыми, к тому же такие слова, как: «харрасмент», «неглект» и «гомофоб», сильно мешали разобрать сюжет ее стихотворения. И если, кто такие гомофобы Гриша слышал, кажется так называли обычных людей, не желающих признавать однополые отношения, как норму, то два предыдущих термина оставляли в голове зияющие пробелы.

Следующий декламатор тоже ясностью не отличался. Его стиль напоминал стук печатной машинки. Быстро произнесенные короткие слова, с трудом складывались в предложения и в момент, когда надежда на рифму угасала, она вдруг выскакивала и озаряла собой предыдущую строчку. Это давало интересный эмоциональный эффект: Грише казалось, будто он понял, что произошло, а остальные нет.

Третий чтец отличался внешним колоритом и глубоким голосом. Он был высокий, черноволосый и глаза его светились уверенностью и напором. Правда, когда первое четверостишие было брошено в зал, на лицах некоторых слушателей сверкнули издевательские улыбки – это были детские стихи. Точнее стихи, написанные незрелым существом, для еще более незрелых. Но подача. Нечто подобное могло случится если бы Маяковский, в своей резкой безапелляционной манере, стал читать «Зайку бросила хозяйка».

Внезапно, Гриша поймал себя на мысли: чем дольше он слушает этих странных людей, тем больше в нем просыпаются некие культурные образы, отдельные заметки и примеры. Когда-то они его впечатлили, но может быть за ненадобностью забылись, а теперь вновь стали подниматься из темных вод подсознания.

Теперь он больше наблюдал за собой, чем слушал чтецов. Еще полчаса назад он был о себе куда худшего мнения, а теперь рассматривая, что будят в нем эти люди, приходил в восторг от собственных мыслей. Некоторые, надо сказать, казались ему слишком сложными и красивыми для высказывания. Ему мерещилось, будто какие-то из них просят не приводить их к форме никаким способом и только когда он не внял этим просьбам, стало ясно, что имеется в виду. Гриша ухватился за одну из самых ярких и пылающих ясностью мыслей и записал ее в блокнот. И она не прожила и мгновения. Яркий шлейф многогранности таял пропорционально ее превращению в слова. Гриша пораженный такой метаморфозой, бездумно записал строчку: «Мысль сгорела под катком шариковой ручки».

Вдруг, внимание Гриши, как, впрочем, и всех остальных, привлекла высокая и невероятно красивая девушка. Она вышла перед слушателями, представилась Софией и стала читать свои стихи. И стихи, нужно заметить неплохие, но Гришу удивило не это. У него в голове стучал один и тот же вопрос: «Зачем такому невозможно красивому существу писать какие-то там стихи. Или она не понимает, что остальные их пишут только потому, что невзрачны и обделены жизнью?! Поэт – это калека больше, чем другие, поэтому он и поэт!» Гриша опомнился и записал: «Дар поэту брошен в лоб, как собаке кость».

За Софией последовало еще два декламатора, один рыжий худой, его почему-то было жальче остальных, а второй маленький бойкий, читал про кефир и КАМАЗы. Эти позволили Грише закончить четверостишие, а к концу чтений, у него их было два.

Поэтов поблагодарили громкими овациями, и слушатели понемногу стали выходить на улицу. Гриша же, стараясь не упустить момент, остался на месте и пользуясь атмосферой, попытался дописать свое стихотворение, так непохожее на все его предыдущие работы.

– А вы поэт? – склонившись к нему спросила женщина в синем платье, кажется, она была местным администратором, или что-то вроде того.

– Да! – твердо ответил Гриша и только после задумался зачем ей это.

А женщина тем временем выпроводила гостей, закрыла дверь на ключ и выкатила из подсобки сервировочный столик с бутылками.

Грише не удалось завершить свою задумку со стишком, ведь уже через несколько минут, он пил виски с колой и болтал с поэтессой в желтом берете. Кстати, остальные, судя по всему, не спешили общаться с ней и два коктейля спустя, Гриша понял почему.

Стараясь расположить к себе собеседницу, Гриша решил обратиться к тем словам, которые слышал из ее уст, к тому же зная слабость творческого человека к лести и нравоучительству, сделал это в прямой вопросительной манере несведущего человека:

– В ваших стихах мне было непонятно несколько слов. Что такое, например, «харрасмент»?

– Ты что не разбираешься в современном языке? – немедленно став грубой, рявкнула девушка, кстати ее звали Жанна, – харрасмент – это сексуальное домогательство или просто поведение, нарушающее неприкосновенность частной жизни… вторжение в личные границы без разрешения.

– Понятно, – кивнул Гриша, – а неглект – это что за зверь?

– А неглект – это пренебрежение. Точнее вид психологического насилия, когда один партнер не берет в расчет желания другого. Не разделяет пожелания и вообще игнорирует потребности близкого человека. Кстати, от харрасмента, как и от неглекта чаще страдают женщины… Короче это чаще мужской абьюз.

Гриша решил не уточнять, что такое абьюз, но по контексту догадался, что это некое общее понятие означающее насилие. Еще ему показалось, что Жанна феминистка и скорее всего слабо разбирающаяся в жизни, потому что по опыту наблюдения, например, за соседями по коммуналке, неглект и харрасмент чаще применяли жены к своим мужьям, а не наоборот.

Вечер, тем временем только набирал обороты. А поэты чем больше пили, тем яростней спорили на тему самореализации, до боли близкую всякому начинающему литератору. Точкой несогласия между основными спорщиками, стали способы этой самой реализации. Первый утверждал, что успешное продвижение в любой творческой профессии невозможно без опытного состоятельного дельца, проще говоря продюсера. И подкреплял утверждение поговоркой: «бездарность пробьется сама, но настоящему таланту нужно помогать!». Что касается оппонента, тот, прежде чем приводить доводы, решил условно плюнуть в чужие и заявил, что любой связавшийся с покровителем, как его не назови, немедленно попадет в его карман. А для торговца более сакрального места чем его кошелек, не найти и значит все это продвижение станет просто рабством или в лучшем случае кабалой. Окружающие заметно поддержали такой взгляд, и ухватившись за одобрение масс, словоохотливый поэт предложил свою версию раскрутки – интернет. Пока лектор рассыпался в примерах успеха его знакомых стихоплетов в социальных сетях и прикидывал возможный заработок с тех или иных творческих платформ, Гриша успел выпить достаточно, чтобы предложить свою «дорогу поэтического успеха».

– Ребята! А вы не пробовали предлагать свои стихи литературным журналам? – произнес Гриша и замер в легком изумлении: его коллеги по перу, резко посмотрели на него так, словно он предложил нечто непотребное и запрещенное. Так сказать, нарушил табу. Мелькнула даже мысль, что сейчас его будут бить или может быть просто выгонят.

– Ретроград! – неожиданно вскрикнул тот который выступал первым и сейчас явно проигрывал спор.

– Штрафную ретрограду! – подхватил второй и только что осушенный Гришей стакан, вновь наполнили виски.

Гриша смиренно замолчал и только пожав плечами, влил в себя напиток. Дальше закружился калейдоскоп коротких смазанных эпизодов. Раздался приглушенный пьяный хохот, зрение включилось, и Гриша обнаружил себя на улице. Ватага поэтов прощалась с женщиной в синем платье, а после, подобно водному потоку, увлекла его с собой. Толпа вопила и галдела, петляя по улицам. Где-то на набережной реки Мойки сознание отказалось воспринимать действительность и оставило Гришу, а когда включилось вновь, он невольно взбодрился. Гриша обнаружил себя сидящим на широком подоконнике просторной коммунальной кухни. Прежде он здесь не был, но бодрило сейчас совсем не это. Дело в том, что в момент, когда глаза открылись, его взору предстала жутковатая картина: у газовой плиты, на низком табурете сидел рыжий поэт. Дверца духовки была приоткрыта, газ зажжен. Рыжий протянул вперед ладони и грел их, как у костра. На его лице виднелись побои: левая сторона отекла, а над правой бровью поблескивала глубокая ссадина. На вопрос Гриши, что с ним произошло, рыжий, с недобрым прищуром ответил: «Зависть – самый тяжкий грех…» Холод скользнул по Гришиной спине и уже не стараясь быть участливым, он вышел в коридор, по дороге ощупывая свои карманы.

Всячески напрягая побитый алкоголем мозг, Гриша осматривался, стараясь сообразить, где он находится и куда подевался его блокнот? Вдруг из темноты дверного проема в коридор вышла Жанна. Из одежды на ней были только красные трусики и ее неизменный желтый берет. Глаза поэтессы блестели маниакальным огнем и пока, без того дезориентированный Гриша растерялся еще сильней, Жанна вцепилась в него и залезла языком в ухо.

– Я дико извиняюсь, но вы не видели мой блокнот? – громко спросил Гриша и замер.

Жанна с пренебрежением уставилась на него, некоторое время пристально смотрела пока молча не оттолкнула в сторону. Вдруг заметавшись, она скользнула на кухню. Из дверного проема послышались возня и страстный шепот, как вдруг раздался неожиданно глубокий бас рыжего: «Прелюбодеяние – это самый страшный грех!». Жанна пулей вылетела из кухни, и бессмысленно прикрыв одну грудь беретом и втихомолку ругаясь, исчезла в темноте комнаты.

Гриша вытер ладонью обслюнявленное ухо и продолжил гадать, где блокнот. В это время в комнате включился свет. Из дверей опять вышла Жанна, на этот раз в зеленом летнем платье в цветах и очках в черной оправе.

– Это твое? – протягивая блокнот, спросила Жанна.

– О! Да, спасибо! – выхватив блокнот, радостно воскликнул Гриша.

– Хватит орать! – послышался приглушенный голос из комнаты рядом с входной дверью.

– Давай зайдем, – предложила Жанна, оглядывая коридор.

Комната оказалась неожиданно просторной. Правда окна выходили на глухой брандмауэр. Гриша, не разуваясь упал в дутое кресло и быстро пролистав страницы блокнота, с облегчением выдохнул – новые стихи были на месте.

Жанна закрыла дверь. Подошла к столу, налила стакан воды и протянула его Грише. Он проглотил его буквально в три глотка и только теперь задумался, как сильно хотел пить.

– Гриша, да? – нехотя спросила Жанна. Гриша кивнул, – Знаешь, Гриша, бывают такие дни, когда настроение не совпадает с тем, что происходит вокруг?

– Еще как знаю… – ответил он, закатив глаза и вымученная улыбка коснулась его губ.

– У меня уже неделю так – все мимо кассы! Кстати, извини за мое домогательство… нашло что-то. Гормоны, наверное?

Вдруг в похмельной голове Гриши всплыли эпизоды вчерашнего вечера, и он как никогда раньше разглядел в памяти удачный ответ:

– А ты прости за мой неглект!

От этой находки, морда у Гриши стала на редкость самодовольной и немедленно налилась некой детской гордостью, будто за впервые решенную верно задачку.

Жанна теперь просто хохотала. Хохотала до слез, а когда утерла глаза, спросила:

– Ты откуда такой?

– Один псих из Ютуба сказал, что все мы с Сириуса, значит и я тоже, – не думая не секунды ответил Гриша.

Сейчас Жанна отошла к дверям и держась за живот одной рукой и закрывая рот другой, натужно давила из себя воздух. Это был смех, на грани истерики.

Отсмеявшись, Жанна, не сказав ни слова, вытащила из холодильника два пломбира в вафельных стаканчиках и уселась на диван.

– На брудершафт? – продолжая быть неожиданно-искрометным, уточнил Гриша, кусая мороженное. – О, кстати, может рыжего угостить?

– Мне кажется, я знаю, что он на это скажет: «Мороженное – это самый страшный грех!»

За разговором, утро незаметно пробралось в комнату. А наступивший день, стал для Гриши самым новым из тех, что он смог припомнить. Все сегодня казалось ярче: запахи острее, цвета насыщеннее, звуки отчетливее. Картинка реальности вообще, стала более выпуклой и настоящей. Конечно, в попытке вернуть привычный взгляд на мир, Гриша постарался списать это состояние на специфическое похмелье, но сегодня романтика победила. Победа эта ознаменовалась не только неоправданно-радостным состоянием, но и попыткой написания новых стихов.

Гриша писал напористо и смело, но на одном четверостишии неожиданно остановился:

Из всех доступных нынче обществ,

Из всех цветов воротничков,

Я угодил в обитель слов,

Где рваный слог, то слово топчет.

Вдруг с ним случилось то, чего не бывало раньше – он ясно ощутил, что притягивает за уши форму с мнимым содержанием, хотя и основанную на личном опыте и настоящей действительности. Она виделась ему, как трупп приведенный в порядок для похорон: с уложенными волосами и напудренными щеками и тоже основанный на реальной жизни, но не живой.

Пораженный догадкой, Гриша потратил остаток дня на разбор написанных ранее стихов. Результат был плачевным – автор не нашел у себя ни одного приличного произведения.

В течении дня его настроение менялось многократно, болтаясь в диапазоне между плаксивой жалостью к себе и зубодробительной злостью на мир, введший его в заблуждение о его устройстве. В конце концов, его состояние стабилизировалось на устойчивой, немного взвинченной решительности. Такое годилось для чего-то агрессивного. Так что, если бы сейчас стоял выбор, лезть в драку или нет – Гриша влез бы в нее без оглядки.

Вечером Гриша позвонил Жанне и пообещав интересный вечер, пригласил на прогулку. Жанна пришла не одна – привела рыжего.

– Жанна, а он тебе кто? – поинтересовался Гриша, улучив момент.

– Никто. Я вчера его впервые увидела. Он с нашей кухни уходить не хотел, соседей напугал. А тут повод, его из квартиры выманить… Представляешь, моей соседке-старухе на ее «Здравствуйте!», говорит: «Покайся!».

– А старуха что?

– «Каюсь», говорит и боком-боком из кухни, – с улыбкой сказала Жанна и уточнила, куда они идут?

– Почти пришли, – поворачивая в арку, явно приготовленного под снос дома, ответил Гриша.

Под аркой все по очереди пролезли в дыру в ограждении и вошли в небольшой, поросший бурьяном двор. Бледно-бежевая штукатурка стен расползлась паутиной трещин. По углам двора валялись груды горелых деревяшек, в воздухе воняло сыростью и гнилью.

Гриша молча прошел в центр двора и склонившись над ржавым колесным диском от грузовика, некоторое время смотрел на черные, побитые дождем угольки. Глубоко и тяжело вздохнул и высыпал содержимое пакета, принесенного с собой. Груда исписанной бумаги красиво легла полукругом, а, когда Гриша достал спички и тряхнул коробком, его окликнула Жанна:

– Эй, ты что рукописи жечь собрался?! Это, конечно, очень сексуально, но это запрещенный прием…

Жанна с рыжим подошли ближе и уставились на подрагивающие страницы.

– Какие они белые на таком фоне… – сказал рыжий и добавил, – давай – Прими кристаллизацию!

Жанна окатила рыжего тяжелым взглядом и сказала, глядя на стену:

– Ребята, вы поаккуратней с пафосом – дом старый, не равен час рухнет от этой болтовни. Вон, стены все потрескались!

Гриша ухмыльнулся и зажег бумагу. Он смотрел и думал, что плохие стихи горят точно так же, как и пустые страницы. Вдруг Грише показалось будто это вымысел, что-то надуманное им самим, но по мере сгорания страниц, внутри появлялся некий простор. Нечто плохо уловимое, изящное и тонкое колебалось вдалеке, или точнее сказать в глубине. Нет, этот костер из стихов определенно давал куда более сильный психологический эффект, чем возвышенно-болезненное удовольствие от патетики происходящего. Внутри Гришиного сознания что-то выравнивалось и распрямлялось, пока среди глубокой расфокусированной задумчивости не полыхнула яркая вспышка, заставившая его прийти в себя.

Гриша осмотрелся. Рядом была только Жанна – рыжий исчез.

– Знаешь, а ведь рукописи не горят! – озадаченно сказала Жанна.

– Значит – это не рукописи, – сухо ответил Гриша, следя за обрывками взлетевшего в воздух пепла.

Остаток вечера просто гуляли: шастали по улицам и паркам. У Жанны неожиданно прорезалась болтливость. Она немедленно рассказала всю свою короткую биографию, кажется слегка ее приукрасив. Гриша же напротив, сегодня обнаружил в себе талант к молчанию. Единственное, не смог удержаться от издевки в адрес посыла стихов Жанны. На подобный выпад Жанна отреагировала как полагается женщине – противоречиво. Сказала, если Гриша еще попробует напомнить о харрасменте, она его изобьет.

– Что будешь делать теперь? – спросила Жанна, усаживаясь на лавку в парке.

– Воспользуюсь подсказкой поэтов, с того вечера – начну выкладывать стихи в интернет.

– У тебя же их больше нет? – насторожилась Жанна.

– Одно осталось, – протягивая вперед записную книжку ответил Гриша.

Жанна открыла блокнот на последней странице, прочла про себя, хмыкнула и повторила вслух:

– Мысль сгорела под катком шариковой ручки,

Дар поэту брошен в лоб, как собаке кость,

Он у жизни взял кредит, до чужой получки

И отдал в залог судьбе из покрышки гвоздь.

Волю старую свою сам ножом изрезал,

Получился тонкий крест с пикой наверху,

Доля тяжкого труда вмиг в земле исчезла,

А взамен ему пришла краткая строка.

Вот и бродит он теперь по опушкам парков,

Носит с ветхою сумой груду острых слов,

Принимает от судьбы силы и подарки,

И о смерти помнит он – к ней всегда готов.

Не знаю, что сказать – пока не сообразила, – поразмыслив сказала Жанна, – и наверно ты прав – интернет – это возможность продвижения. По крайней мере в наш век его игнорировать нельзя. Но можешь не соглашаться, а я думаю, что основа реализации поэта – это сцена. Стихи должны звучать – им слишком тесно на страничках блокнота, книги или социальной сети.

Поднялся ветер, а Гриша почему-то подумал об этом странном рыжем поэте. Кстати, с этого дня он больше его не встречал.

Чужой дневник

У нее было четверо по лавкам котов и круглый, как одуванчик шпиц, ее звали Дуся, а новым знакомым она представлялась Дульсинеей, иногда шутя будто это ее полное имя. Она любила носить бархатные брюки, кроссовки на высокой платформе и безразмерный, как балахон волшебника, плащ песочного цвета. Плохо развитая мускулатура делала ее чересчур тощей, зато ей самой нравилось, как выпирают скулы на ее бледном лице. Кстати, когда ее спрашивали, как заполучить такую бледную кожу, она вполне серьезно отвечала будто это очень просто и только, и нужно, что загорать под луной вместо солнца. Еще у нее была густая кудрявая шевелюра одного цвета с соломой, тонкий остренький носик и большие васильковые глаза.

Мир видел Дусю художницей и, хотя к ее образованию это не имело никакого отношения – всё ее существо пропитывало искусство. Она рисовала гуашью и акварелью, лепила из глины и пластилина, писала маслом и акрилом по холсту и картону и даже ткала коврики из узких полосок текстиля. В ее квартире на всяком свободном месте стояли ряды картин, из-за шкафа выглядывали гипсовые скульптуры, укрытые полотном, а стену в гостиной сплошь закрывали небольшие акварели. В крайней комнате, когда-то превратившейся в художественную студию, по стеллажам стояли ряды миниатюрных статуэток, по стенам висели гипсовые лица с раскосыми глазами, а на широком столе, как правило стояла заготовка какого-нибудь бюста или форма для маски.

Дуся любила гостей и по выходным в ее квартиру нередко набивался пестрый косяк творческого народа всех мастей. Знакомились, пили, иногда по настроению пели под гитару или просто говорили, каждый о своем. Творческий человек он такой – только и разговоров у него, что о себе самом, о художественных находках, новом взгляде, и прочие формы восхваления своей невообразимой уникальности. Дуся, наблюдая за этим, вела кое-какие заметки. Она очень любила моменты, когда в какофонии глухих друг к другу голосов, вдруг выделялся один особенно яркий, вот из таких и складывалась история ее наблюдений. По этому поводу, с некоторых пор, Дуся вела что-то вроде дневника и первой записью в нём оказался Достоевский.

____

Записано со слов полупьяного студента филолога:

«Все же читали Идиота?! Ну ладно, если не читали, то смотрели кино или хотя бы слышали о таком романе. Федор Михайлович сочинил… Так вот, я тут понял, что весь русский характер там разложен по полкам. Не верите? А вот смотрите, кто основные действующие персонажи романа? Князь Мышкин, Парфен Рогожин, и Настасья Филипповна Барашкова. Князь Мышкин олицетворяет сострадание, смирение и сверхъестественную правдивость. Парфен рогожин – это в чистом, даже преувеличенном виде сочетание звериной силы, страсти и мужества. Настасья Филипповна представляет собой образованную, умную, но травмированную ранним интимным опытом женщину, пользующуюся большим успехом в обществе. И я говорю, эти трое – это одна сущность. Один персонаж! Для подтверждения этого наблюдения, можно взять любого другого персонажа романа, чтобы немедленно понять – любой из них хоть и непохож один на другого, но каждый – это цельная личность. И хотя любой из них время от времени срывается, эмоционирует, жалеет о своих словах и поступках, это эмоции и поступки цельного человека, по сути своей с каким ни есть, но единым стержнем или центром. Все, кроме троих центральных персонажей. И если посмотреть повнимательней, не у одного из этих троих нет конкретной цели. У всех остальных есть, а у этих троих нет! Взять Мышкина – это тот, кто несет правду и благо, но без того кому можно его передать, он дезориентирован, ему нужен…нет, он ищет бога в глазах собеседника и неспособен обнаружить его в одиночку. Рогожин очень похож на него в этом, но его знак отрицательный, он тоже человек без курса, но его метания страшнее для окружающих, потому что он мыслит не абстрактными формами, где можно заблуждаться практически без вреда для окружающих, а материальными. Он существо, транслирующее энергию земли и огня – пока мечется и ищет, он давит и разрушает. Настасья Филипповна тоже никакого направления или стремления не имеет. Все что у нее есть – это ее психологическая травма и при всем образовании и опыте, именно травма и есть ее центр. При поверхностном изучении можно подумать, что ее интересы меркантильны и это ее цель, но нет – деньги, выброшенные в камин тому доказательство. Барашкова тоже способна на покой только глядя кому-то в глаза, но ей необходимы две пары глаз: дикие и страшные Рогожина, и смиренные и болезненно-честные Мышкина.

Не представляю это ли имел в виду Достоевский, но для меня очевидно – эти трое, в той или иной степени общая проекция русского человека. Здесь вам и необузданная природная сила в лице Рогожина и ментальная часть в лице Барашковой и конечно духовность в образе князя Мышкина. Казалось бы, всё, как у любого другого народа, но изображением именно русского человека, из этого трио, делает степень влияния друг на друга. По сути, после всех перебранок и перипетий Настасья Филипповна, то есть ментальная часть, сдаётся части витальной, то есть Рогожину, но ей слишком тесно в предложенных рамках, пропитанных ревностью к духовной части, то есть Мышкину, тогда она бунтует и гибнет. Но та дикая природная сила (Рогожин), так и не поняла, что она всегда стремилась именно к духовной энергии и только по примитивности собственной натуры, убила единственного проводника, способного передавать эту энергию ей. А дальше, как с любым последовательным балансом, как только исчез мост, соединяющий противоположности, то и они сами изменились навсегда. Духовная часть впала в анабиоз, а витальная дикая натура, оставшись одна, оказалась на каторге собственного одиночества, где нет ничего кроме ее отражения и куда не глянь, вокруг только тоска и беспросветность.

Это же наш человек – своими руками угробить работу ума, понять, что без ума духовное не может проявляться во вне и впасть в традиционную тоску от безысходной ясности, что жизнь опустела, а другой уже не будет…»

Второй главой в дневнике числился диалог, записанный за художником и начинающей буддисткой.

«– И, как ты определяешь, где добро, а где зло? – спросил самодовольно художник.

– Это очень просто: добро – это отсутствие зла, как свет отсутствие тьмы, – ответила девушка.

– А тьма, по твоей логике, это отсутствие света? – ехидно наседал художник.

– Да. И ясность этого куда важнее, чем то, как это выразила я. В этом мире понимать, что тьма – это отсутствие света, куда вернее, чем знать, что свет – это отсутствие тьмы.

– Но это же естественно! Даже примитивно!

– Полностью согласна – это естественно. Куда естественней чем сама природа. Еще, я бы сказала, что это просто, как и полагается истине, а слово «примитивно» больше говорит о самом произносящем, чем о истине.

– О чем же оно говорит?

– Говорит, например, о вашей привычке к соревнованию или сказать иначе сравнительному анализу. Но истина в сути своей лишена возможности конкуренции, по этой причине ее нельзя назвать примитивной или изящной, полезной или бесполезной. Она – это ритм, а не определение…нет истинных слов, нот или чисел…

– Хочешь сказать, ты знаешь истину?!

– Иногда. Как и любой человек, умеющий слушать себя. Если бы знала постоянно, я бы стала Буддой… Но мне кажется, ты думаешь, что истина – это информация? – художник промолчал, тогда девушка продолжила, – Чтобы было понятно, что я имею в виду, возьмем, например, философа и допустим, что он потратил много лет, на изучение массы текстов, символов и значений, но истина осталась так же непостижима, как и прежде. Он кричал в небо, я готов тебя принять, откройся и одари меня ясностью, и я передам ее остальным, но истина оставалась нема. И однажды, когда разочарование поиском переросло в принятие безысходного, наш философ просто шел через парк, бездумно шагая, взглянул на сиреневый куст и понял всё… Нет, не всё что хотел, а гораздо больше. Он одновременно парил среди звезд, плыл пестрой рыбкой вдоль океанического рифа, лежал каждой песчинкой в пустынных барханах и летел каплями дождя из разъярённых молниями туч. Вдруг, ему захотелось это записать, но истина немедленно ушла, оставив философу только тени и полутона. Истина не любит, когда ей хотят завладеть, она не любит пошлых гуру, она не нуждается в популярности, рекламе и распространении, она приходит к каждому в отдельности. Где нет ума, там есть истина, где есть ум там только информация. А когда наш философ наконец понимает, что истина временами приходит к каждому и его стремление – это всего лишь тщеславное желание знать больше других, он снимает свою ученую шапочку и начинает просто жить, ведь жизнь и есть самая понятная человеку формула истины…А если сказать не так романтично, то истина открывается тому, кто совпадает с ней ритмически.»

Следующая запись содержала монолог сильно пьяного искусствоведа, как реакцию на вопрос не менее пьяной массажистки, «…что же такое искусство!?»

«По здравому разумению, изначально, искусство – это подражание природе и чем копия ближе к подлиннику, тем более – это искусство. Проще сказать, пейзаж, отображенный не только с близкой к фотографической точности, но и перенесший настроение природы, царящее в часы написания полотна, это можно считать искусством. Кстати, это прекрасно проверяется разницей между оригинальным полотном и его фотографией. И пускай фотография будет сделана самым лучшим сверхчувствительным оборудованием она никогда не сможет даже приблизительно передать психоэмоциональную силу настоящей живописи. Все эти книги, альбомы, буклеты с картинами великих мастеров – это просто реклама, приглашение исследовать оригинал и не более того. Они никогда не сумеют хотя бы приблизительно дать прикоснуться смотрящему к энергетике подлинников.

Ещё, настоящее искусство – это кровь, пот, разочарование, страх и только редкая в статистическом смысле, удача или еще более редкий триумф. Истинный художник – это авантюрист! А с точки зрения конформиста и вовсе сумасшедший…кстати нередко – это объективно так. Великая масса тех, кто посвятил себя музыке, литературе, живописи и прочим от них производным, были если не умалишенными, то, как минимум эксцентриками. Каждый из них идя путем искусства находил своё: один еще учась в академии снискивал себе славу, а иной бросал на алтарь Мельпомены несколько десятилетий и уходил в мир иной лишенный всякого признания, а порой и рассудка. Так что, никаких гарантий в искусстве нет, а для тех, кто хочет одарить мир новым жанром и вовсе нужно готовится к бездне насмешек и беспощадной критики.

Что касается критики. Первым делом нужно понять, что критика бывает не только негативной, хотя, конечно, чаще она проявляет себя именно так… Любому творцу, особенно начинающему, перво-наперво нужно научиться не боятся критики, в противном случае это немедленно повлияет на его произведения. А в произведениях важно не соответствие требованиям современного дискурса или моды, а именно незамутненная индивидуальность художника. Именно художник определяет эпоху, а не наоборот! Хорошо, я немного сбавлю обороты… Но вы, как всякие разумные слушатели скажете универсальное, если учишь, как не надо – предложи решение. И оно у меня есть! Вам необходимо понять одну единственную вещь – у каждого человека независимо не от чего, есть изначальное право на творчество и это право непогрешимо, и не может быть ограничено ни слабой ремесленной подготовкой, ни условиями жизни, ни степенью интеллектуального развития. Если понять это однажды, никакой страх забвения, никакой критик, вас не остановит… Кстати, есть еще одно, что нужно понять – право окружающих на творчество, точно такое же непогрешимое и святое, каким обладаете вы. И если получится закрепить это в голове, то и критик становится не вредителем, а скорее вашим сотворцом. Пускай он негодует и разносит вашу работу, но хочет он того или нет – он участвует в процессе вашего творчества, а значит вы ему не безразличны. И это прямо указывает на общественный отклик на ваше детище, пускай и устами сноба и задиры. В конце концов, где есть настоящая критика, там нет места цензуре и это необходимо ценить.

О цензуре… А цензура зверь неоднозначный! Как правило под определением цензуры проходит понятие политическое. Так сказать, ограничение властью неудобных или вредных для нее высказываний, имеющих гипотетическую возможность внести беспорядок в избранный государственный курс. Но видов цензуры куда больше. Например, морально-этическая, куда можно внести культурно-этническую, национальную, узкосоциальную. Допустим живет себе народность где-нибудь на островах и само собой имеет свои правила и порядки быта и отношений, выработанных годами, и приходит цивилизованный человек, смотрит и говорит, что нельзя жрать мясо мартышки и необязательно во время брачных игр бить женщину по башке дубиной. И думать не надо как сработает культурно-этническая цензура – повесят этого горе миссионера на входе в селение и продолжат жить, как жили. В узкосоциальных средах цензура будет помягче, но и там ее достаточно, особенно в монастыре, тюрьме или армии. Морально-этическая цензура в широком смысле – это изначально синоним гражданского кодекса… Это всё, в общем и целом, ясно, но мне думается, что вам полезнее будет узнать, что же такое цензура художественная. Для начала, я думаю все согласятся, что высказывание в любом виде творчества должно быть самым широким, в масштабах замысла и коль уж скоро мы беремся художественно отражать жизнь, то ее необходимо копировать во всей красе и мерзости, не обращая внимание ни на эмоции, ни на психологические уловки. Художественная цензура в этом случае – это, как правило самые грубые и узкие рамки морали… Да, мораль держит нас на плаву, как единый социум, что-то вроде «если я не ем соседа – это залог того, что сосед не съест меня», и здесь и кроется парадоксальное, ведь именно мораль зачастую наносит первый удар по настоящему творчеству. Заштриховать, стереть, закрасить, надеть трусы на Аполлона и халат на Афродиту! Но глашатаи этой самой морали словно забыли, что обнаженное тело в искусстве – это не то же самое, что обнаженное тело в порнографии и, как заворожённые транслируют собственные скрытые желания и комплексы, вынося их на публику в виде запретов, прикрываясь необходимостью сохранения высоких моральных норм. А на самом деле – это носители такой же физиологии, но невостребованной противоположным полом. А с личным неудовлетворением, в том числе сексуальным, оказывается можно бороться указанием на моральные грехи общества. Но я не устану повторять – тех чиновников от культуры, которые ставят знак морального равенства между Венерой Боттичелли и календарем от Playboy, словом, из трех букв на стене дома и стихами Лермонтова на той же стене, ни в коем случае нельзя подпускать к управлению даже краеведческим музеем, не говоря уже о большем. Но я отвлекся… ах да цензура. Но художественная цензура – это не самое страшное, куда страшнее для художника самоцензура. И если она начнет подавать признаки жизни не вздумайте ее игнорировать – ведь это верный признак внутриличностного раскола. Вы, конечно, спросите, как она проявляется, и я вам отвечу. Когда вместо свободного выражения замысла произведения вы начинаете подменять точные и ясные слова эвфемизмами, когда страх высказывания выше творческого импульса, когда страх ответственности за честное слово не позволяет его произнести – это и есть самоцензура. Но самое страшное даже не в страхе, а в том, что сам творческий замысел никуда не девается и никак не изменяется – он продолжает существовать внутри и под давлением страха, начинает искать другие пути самовыражения, а внешне подчас это проявляется жутко: алкоголизм, наркомания, маниакальные проявления. Не смотря не на что не подавляйте свой творческий потенциал, иначе он вам отомстит, а тот цензор, чем бы он не прикрывался – он либо глупец, либо сволочь, потому что своим запретом, он убивает творческий порыв, а ведь за ним вполне может скрываться гений, что несомненно единственное социально приемлемое чудо.»

Следующим пунктом в дневнике, шел спор на тему семейных ценностей. В роли спорщиков выступал взвинченный студент института кино и телевидения и бывший театральный актер, а ныне сценарист телевизионных сериалов.

«Нужно понять, что семья, как институт себя исчерпала, – небрежно объявил студент.

– Это очень интересно. И если это так, то как общество держится вместе? – уточнил сценарист.

– А это здесь причем?

– Как это причем! Не думаешь ли ты, что семья – это просто форма удобного существования? Нет, друг мой, семья больше чем просто «папа, мама, дети». Семья – это место первой социализации человека, а значит в совокупности из каких семей выйдут дети, таким и будет весь социум, поэтому семью называют ячейкой общества, то есть семья первая связующее звено между человеком и обществом.

– Хочешь сказать, если не будет семьи, не будет и общества?

– Именно это я и говорю. Сам посуди, где ребенок получит правильный навык общения, если не в семье?

– Не знаю, но объективно институт семьи становится пережитком…

– Ты заблуждаешься и даже, если это так, то что придет на его место?

– Не знаю, детские дома и дома престарелых…

– Не дай бог. Ты видел, когда ни будь толпу детдомовских? Нет! Тогда я тебе скажу – это не та компания, которую хочется встретить в подворотне. А если таким станет целый народ… нет, так и скажи, что не подумал, прежде чем сказать.

– Я тебя понял, но есть же такая тема, количество разводов растет геометрически, хочешь сказать это не указывает на семейный кризис?

– Указывает. Конечно указывает. Но в этом указании нет ни слова о том, что институт семьи себя исчерпал. Это скорее пустая болтовня любителей выдать желаемое за действительное, а может такая тенденция кому-то выгодна и этот кто-то просто-напросто берет деньги у государства на борьбу с этим кризисом. На самом деле, мне кажется, что нет никакого кризиса семьи, а есть избалованность отдельных граждан и неумение выбирать партнеров. Если бы каждый из нас посмотрел на себя более или менее беспристрастно и выбрал для себя действительно подходящего партнера, а не идеализированного, то и эти самые разводы резко бы пошли на спад. Хотя, наверное, все же это индустрия… Средства массовой информации, все эти тупые шоу сеют в головы неустойчивых граждан идею того, каким должен быть партнер, а в жизни приходится жить с живым человеком…

– Вот я и говорю! – не растерялся студент.

– Но кризис все равно здесь не причем! – одернул его сценарист, – Вопрос все равно остается открытым, что придет на смену семье, как первичной форме, где воспитываются дети, а старики с комфортом доживают свой век? Семью нельзя уничтожить, ее можно только чем-то заместить. Вот мне и интересно, что это может быть: прайд, коммуна, стая, клан, племя. Что это будет? Только не надо идиотских высказываний про индивидуальность, пока мы не гермафродиты, речи о индивидуальности не идет.

– Но люди все равно деградируют, – не найдя ничего лучше, сказал студент.

– Это-то здесь причем?! Пусть они хоть наглухо отупеют – это ничего не изменит. Или ты думаешь, что семьи заводятся от большого ума?! Ха! Это естественная форма существования человека и чем больше он подвержен инстинкту размножения, тем скорее обзаведется семьёй. Даже в доску тупой, поймет, пусть не умом, так гормонами, что нужно объединится с особью противоположного пола, и как можно скорее наклепать себе подобных.

Новой главой дневника были рассуждения о природе любви. В записях не имелось отметки о принадлежности к какому-либо роду деятельности рассказчика, стояло только: «Говорит случайный человек».

«Как только это случилось, с тех пор и мучаюсь над тем, как ее понять. Все вокруг говорят – это просто любовь, и их это устраивает, а я вот мучаюсь. Кто бы знал, как я завидую тем, кто нашел единое выражение любви и успокоился, ведь у меня-то этих лиц сотни и никакой определенности. Нет, я не имею в виду будто я бабник – всё не так буквально, я только хочу сказать, что по-человечески хорошо бы понять, как быть, если кругом видишь только любовь. Любовь без романтики и вообще человека, куда не посмотрю – везде она. Что с этим делать не понятно. Я уже догадываюсь, что это человеческие глаза меня обманывают и если смотреть не с рациональной точки зрения, то выходит, что это великое счастье видеть кругом одну только любовь, но рациональное все еще есть, ум никуда не делся и от этого страшновато и растерянность какая-то или скорее дезориентация. Куда и зачем идти, если кругом одна и та же любовь. От нее, конечно, тепло, свободно, уютно даже, но просто больше ничего нет и бывают такие мысли, что это злая шутка судьбы и если я по настоящему ее приму, то в этот момент случится что-то страшное. Вроде такого злого розыгрыша. Вот поэтому и не могу расслабится целиком. Еще из минусов этого состояния – жена обижается – ревнует к каждому столбу. Раньше я в упреках жил, как все, а как любовь видеть стал, так и началось. Люди стали смотреть иначе: когда в них любовь видишь и они ее в тебе различают. Мужики кивают, женщины ресничками хлопают, дети улыбаются, будто я какой-нибудь артист на прогулке. А жена спряталась за ревность и больше ничего к себе не пускает. В ней-то тоже любви столько, что захлебнуться можно. Ну, ладно, это я так. Еще, пока не привык к этой любви всё хотелось что-то сделать хуже, потому что, когда ты в любви, больше ничего не надо – двигаться некуда. И не то, чтобы это сильное удовольствие, нет, больше это что-то нейтральное. Вот и хотелось что-нибудь испортить чтобы выйти из этого нейтрального, пусть даже и в минус. Однажды испортил – нарочно сломал замок в комнате и ничего не изменилось, даже больше того, дочка с женой меньше ссориться стали. Раньше бегали, прятались друг от друга в этой комнате, а как замок сломался, так и спокойней стали. Кстати, недавно был на похоронах старого знакомого. Ехал туда и думал – вот там-то точно так встряхнет, что сразу выскочу из этого нейтрального состояния, но ничего подобного – кругом все равно та же самая любовь. Труп крышкой накрыли, положили в яму, присыпали землей, женщины в слезах, а я только любовь и вижу, даже как-то не по себе стало. Оказывается, даже в чужой смерти никакого страха нет, хотя если кругом одна любовь, почему смерть должна быть исключением?» …

___

Сегодня к Дусе зашел ее парень Дима, тоже художник, но с академическим образованием. С некоторых пор они договорились, что должны иметь возможность приходить в гости друг к другу так, чтобы ненароком не сбить поток вдохновения, как известно не приемлющий никакого графика. Случались эпизоды, когда на кого-то из них сваливался творческий порыв и любое даже мелкое отвлечение, допустим на открывание дверей, могло спугнуть его, и чтобы избежать этого, они обменялись ключами от квартир. Дополнительно договорились не тревожить друг друга до тех пор, пока творящий сам ни определит время для перерыва.

Обыкновенно Дуся прятала свой дневник подальше от посторонних глаз, но именно сегодня, сделав очередную запись, оставила его прямо на кухонном столе. А Дима, как раз расположился на кухне, и пока дожидался Дусю, прочитал его от корки до корки.

Дусина творческая смена заняла больше времени чем ожидал Дима. После прочтения дневника, прошел может быть час, когда Дуся вышла из своей студии. Она улыбнулась, но увидев на столе свой дневник насторожилась, торопливо стащила его со стола и став серьезной спросила, прочел ли его Дима. Получив положительный ответ, разволновалась и взялась изображать муку: стала хныкать, как ребенок и бормотать о том, что нельзя читать чужих писем, а тем более дневников.

– Дуся, ты меня не ругай. Тем более то, что я прочел мне очень понравилось, – сказал Дима, глядя прямо Дусе в глаза.

– Это не имеет значения – все равно нельзя читать чужих дневников!

– Скажу еще раз – мне понравилось, но это не дневник, – стараясь говорить мягче, заметил Дима.

– Как это не дневник?! Это мой дневник!

– Нет, я тебя знаю, а это чужие слова. Это записки за твоими гостями, это их опыт их слова, их смыслы… Это не твой дневник.

– Нет мой! Все эти смыслы мои, просто у меня не было слов, чтобы их выразить.

– Тогда тем более не твои. Это, как если бы вместо того, чтобы писать свои картины, ты взяла бы фотоаппарат, прошлась по музеям, потом склеила из фотографий альбом и говорила – это мои эмоции и чувства, просто у меня не нашлось умения, холста и краски. Нет, когда проживаешь собственный опыт, к нему и слова и остальное прилагается, а это, в хорошем смысле, плагиат и, если хочешь остаться честной перед собой, подпиши эту тетрадь «Чужой дневник».

Дуся кричала, топала ногами и трясла вымазанными в гипсе кулачками. Дима же безропотно молчал и только подчеркивал каждый выпад подруги соответствующим мимическим пассом. Дуся чуть успокоилась, он встал из-за стола, взял из ее рук смятую тетрадь и отложил в сторону.

– Ну, всё, всё… – обнимая еще протестующую Дусю, сказал Дима, – я еще раз тебе говорю – не нужно из себя лепить идеального человека. Ты же художник, и даже в этой тетради у тебя написано – нужно понимать собственную ценность. Где-то здесь есть о самоцензуре… Я тебя прошу не ври себе и не нужно создавать идеалов – ты уже прекрасна. Ты ведь не врешь в живописи, не врешь в скульптуре – они поэтому и живые, а если нужно вести записи – пиши о себе. И знаешь если бы это был по-настоящему твой дневник, я бы это понял по первым же строчкам, и клянусь тебе, я бы нашел в себе силы его не дочитывать.

Сила искусства

В этом году Егору исполнилось тридцать восемь, он уже успел пережить кризис среднего возраста: развелся, завел любовницу, бросил ее и вновь озадачился вопросом жизненного предназначения. Целый год одевался по молодежной моде и вот уже месяц как понял, насколько жалко это выглядело на фоне его мятого лица и ранней седины. Не без труда он отказался от тесных рваных джинсов и рыжей парки, стер десяток приложений из памяти телефона и удалил аккаунты в некоторых социальных сетях, неожиданно распознанных им, как площадки для подростков. Возможно, Егор действовал слишком быстро, и ему даже, казалось, будто этот неожиданный поворот в сторону условной взрослости – продолжение того же самого кризиса, но здесь уже нельзя было ничего поделать, и любая попытка посмотреть на это отстраненно, отзывалась попаданием мышления в какое-то слепое пятно сознания, где привычной самооценки вообще не было. Угодив в него однажды, он больше не старался оценивать свое положение со стороны, предпочитая просто внимательно рассматривать каждый текущий момент.

Первые шаги во взрослую жизнь неожиданно отозвались отрезвляющим эффектом, и это Егору совсем не понравилось. Он вдруг уяснил, что как раньше остаться прежним, просто напустив маску взрослого, уже не получается. Будто теперь что-то внутри бесстрастно закрепляло сделанный им выбор и распространяло его на все пространство личности. Словно раньше он мог обмануть и себя и других, а теперь потерял эту способность.

Некоторое время спустя началось что-то совсем чудное. Вкусы Егора очень быстро изменились, причем по большинству направлений: от еды до искусства. Допустим, совсем недавно он не мог смотреть на овсяную кашу, а теперь ничего другого на завтрак не хотел, словно ел ее всегда. Так же неожиданно Егор вдруг прекратил слушать электронную музыку, вместо этого взявшись за аудиокниги, к тому же выбирал таких авторов, от которых прежде держался подальше: Бунина, Толстого и практически всю остальную классику. Кстати, только теперь Егор начал понимать, каким образом оценивается ловкость того или иного писателя, и почему Пушкин в поэзии еще какой «…ай да, сукин сын!».

Возрастная деформация продолжала гнуть Егора в дугу, и следующим этапом стало его увлечение кинематографом. Нет, не то, как это было раньше – включить какую-нибудь популярную дрянь в обеденное время или перед сном – теперь просмотр фильмов приобрел иной вдумчивый образ, а их выбор стал отличаться качественно. Сначала он взахлеб пересмотрел все самые популярные советские фильмы совершенно другим, до сих пор не доступным ему взором. И если такие картины как «Они сражались за родину!» и «12 стульев» незамедлительно были признаны Егором, классикой на все времена, а после просмотра фильма «Москва слезам не верит» он не выдержал и произнес: «Правильно Меньшову Оскара дали!», то после фильма «Белый Бим, черное ухо», в Егоре что-то надломилось окончательно, и он уверовал в классику кино, как в непогрешимый эталон. Под эту дудку ему захотелось придать анафеме всю современную кинопродукцию, особенно отечественную, и применить к ее производителям ту же меру, которую прилагают к пойманным ворам на арабских рынках. Но также неожиданно переключился на классику французского кино, и Годар с Кокто отвлекли его от желания расправы над отечественными киноделами.

Общая перемена беспощадно вклинилась и в сферу тех привычек, которые Егор считал наиболее стойкими к борьбе с ними, и вдруг такое целеполагающее, если не сказать ритуальное дело, как пятничная вечерняя пьянка, перестало его увлекать. Это было нечто совсем новое и не на что не похожее, Егор не понимал, как можно собственным разумением взять и приговорить себя к сидению дома в пятницу вечером. И ничего, если бы он так наказал себя за что-то, но нет – это был естественный поступок без назидательных причин и, что еще хуже, последующих сожалений. В редкие минуты старых настроений Егор, бывало, вскакивал и думал: «Что со мной!», но искра решимости пуститься во все тяжкие скоро угасала, он успокаивался и к двенадцати часам ночи уже засыпал. Что касается женщин, то огонь желания горел уже не так яростно, как раньше – над регулировкой его горения неплохо потрудилась бывшая супруга, хотя нужно было отдать ей должное – она начисто лишила Егора его влюбчивости и иллюзий романтизма, проще говоря, одарила трезвым взглядом при оценке женщин. Она же объяснила, что именно такая оценка и есть самая главная защита от женской манипуляции.

Может быть огонь горел не особенно ярко, но все же не погас совсем, и время от времени этот вопрос давал о себе знать. Лишив себя такого удовольствия как алкоголь, он с недоумением заметил, что и секс вдруг куда-то подевался. Обыкновенно, когда было одно, о другом он не задумывался, получая это автоматически – во хмелю всегда находились женщины, свободные от нравственных предрассудков, а теперь ему оставалось только пожимать плечами, будто он стал участником некоего недоразумения.

Если вопрос удовлетворения естественных желаний, требовал всего лишь нового подхода, то общение с друзьями постепенно сходило на нет. Егорова трезвость не играла в плюс его приятельствам и выдержала только несколько общих посиделок с друзьями, которые и не думали бросать пить. Быть трезвым в компании невменяемо пьяных людей оказалось полнейшим бредом. Наверное, так должен себя чувствовать психически здоровый человек, запертый в комнате с агрессивными шизофрениками, дружно исповедующими одну и ту же идею, но слишком абстрактную для ее внятного выражения – в общем, в Егоре проснулся сноб, несогласный делить пространство с теми, чьи действия нельзя предсказать. Кроме того, и друзья после тех же посиделок слегка разочаровались в некогда лихом собутыльнике и после нескольких звонков вежливости с приглашением поехать на природу или пойти по барам, прекратили попытки вовлечь Егора в очередную вакханалию. Егор немного потосковал и даже придумал сравнение себя самого с одинокой банкой безалкогольного пива, давным-давно наблюдающей, как в холодильнике по соседству меняется ассортимент, а на нее смотрят только затем, чтобы разочарованно отвести взгляд и взять что-нибудь другое. «Безалкогольный изгой» – в конце концов назвал себя Егор, немного жалея о невозможности объяснить друзьям, что его «непитие» им самим уже не контролируется, и это даже не его решение, а скорее побочный эффект некоего большого процесса.

Хотя сейчас Егору было не до философии, ведь без женщин, друзей и спиртного он начал психовать и срываться на окружающих. Таковыми в основном оказались его подчиненные, к их несчастью, Егор занимал должность руководителя отдела продаж и теперь песочил всякого попавшего под руку по любому мало-мальски приличному поводу. На первых порах коллеги смеялись между собой над тем, как их прежде невзрачный начальник вдруг превратился в авторитарного и требовательного руководителя с лицом как с советского плаката. Но вскоре им стало не до смеха, когда Егор (теперь превратившийся в Егора Дмитриевича), лишил двух менеджеров некогда обещанной премии. Тут уж все всполошились, и обсуждение поведения шефа приобрело более агрессивный характер, если не сказать злобный. Как бы то ни было, и сколько бы версий такой перемены поведения начальника ни выдвигалось, все дружно пришли к одному и тому же выводу: причина – недавний развод с женой. Назвали ее, но подумали, конечно, куда точнее… Допустим, два менеджера, лишенные премий, одновременно прикидывали, что готовы даже купить Егору проститутку, лишь бы вернуть прежнее состояние шефа, и так же синхронно отказались от этой идеи, не сумев сообразить каким образом ее преподнести. Одна из сотрудниц отдела Алевтина тоже фантазировала на эту тему, но эта испытывала теоретическую готовность удовлетворить Егора Дмитриевича самостоятельно, и не только ради всеобщего спокойствия, – она тоже была одинока. В числе остальных в порождении химер участвовала и Аня, самая молодая сотрудница отдела, и, хотя непосредственно ее все это не касалось, кроме общего нервного напряжения, девушка активно включилась в фантазирование на тему успокоения Егора. В ее версии мнимых событий она выходила за Егора замуж, быстро рожала ему детей, от этого он расслаблялся, утопая в бесконечном счастье семейной жизни, – в общем, Аня, как и полагается нормальной молодой девушке, не особенно умела увязывать мечту с практической реальностью и отличать выдуманный порядок событий от наиболее возможного.

Сам Егор тоже фантазировал, но как только сообразил, что подавляющая часть его грез так или иначе имеет эротическое содержание встряхнулся и всерьез задумался о необходимости знакомства с новой девушкой. Несмотря на нестабильное эмоциональное состояние, Егор изначально искал серьезных отношений. Он уже не желал притворять в жизнь любвеобильность Казановы (хотя конечно и раньше не особенно притворял, но всегда хотел). С одной стороны, потерянная в браке квалификация общения с женщинами не позволяла развернуть масштабную развратную компанию, а с другой – наваливалась какая-то лень и плохая переносимость физических нагрузок, о которой он узнал буквально недавно, – все это безвыходно склоняло его в сторону моногамии.

Первые же потуги Егора выйти из состояния одиночества, в тот же час указали на его растерянность в смысле коммуникации. Первое, что он сделал, – это зарегистрировался на нескольких сайтах знакомств. Изнурительный просмотр многочисленных анкет закончился выстраданным решительным рывком – наконец, Егор выбрал, кому написать, и написал: «Привет! Давай знакомиться?!», «Привет! Давай! 2000 час, могу после шести», – ответила Снежана, чем поразила Егора в самое больное место. Внутри Егорова сознания ударила барабанная дробь, символизируя конфликт, где разумное нежелание связываться с проституткой борется со стремлением связаться с ней немедленно. На этот раз от грехопадения Егора удержали его лень и нерешительность, и после этого случая он убедился в ненадежности такого способа общения, как сайты знакомств и, хотя, наверняка, подавляющее большинство представленных анкет действительно принадлежали одиноким девушкам, ищущим долгосрочных отношений, для Егора этот метод поиска спутницы жизни себя исчерпал. Однако, фиаско, пережитое на поприще сетевых знакомств, ничуть не подкосило его решимости продолжать поиск женщины уже в реальном мире. Эту попытку он воспринял по-философски, рассуждая что-то о первом блине комом и уже потирал руки в предвкушении неминуемого успеха.

Следующим этапом назрела необходимость в смене стратегии знакомств. И если недавний опыт говорил, что в интернете полно проституток, то стереотип утверждал, что девушки, по-настоящему достойные внимания серьезного человека, собираются непременно в театрах.

Идея оказалась насколько глупой, настолько живучей, и Егору даже показалось, будто он понял, что это обыкновенное культурное заблуждение. Однако так и не смог побороть себя и выбрал спектакль с романтичным названием «Amore!», подкупающим своей прямотой. Купил билет в портер, нацепил свой лучший костюм и притащился в обитель муз на полчаса раньше, с расчетом пошататься среди публики и, возможно, присмотреть потенциальную пассию.

В фойе было полно народа, и только и разговоров, что о режиссёре, соорудившем сегодняшний спектакль. В отзывах на работы этого постановщика его называли гением, а в комментариях к отзывам, кроме прочего, говорилось, будто он очень редко делится собственной гениальностью, да так редко, что имеет известность только в узком кругу искушенных театралов. Выходило так, что Егора принесло на представление эстета для других эстетов, а от подобной избранности, в общем и целом, простой Егор ненадолго почувствовал себя не в своей тарелке.

В ожидающей толпе с вытянутыми лицами, как будто предвкушающими грядущую рефлексию, мелькали все больше женщины либо за сорок, либо уже пожилые. Егор не мог отделаться от вопроса, с кем же он здесь будет знакомиться, как вдруг, на глаза попалась девушка, не старше двадцати пяти, в черном узком платье с белым воротничком, как у сорочки составленным из мелких жемчужин. Егор даже слегка удивился тому, что, глядя девушке в лицо, прежде рассмотрел платье и фигуру, ведь лицо ее было по-настоящему красивым. Эту оценку нельзя было назвать плодом исключительно частного мнения Егора, – девушка действительно была очень хороша. Чистое молодое лицо, правильный овал, высокий лоб, пухлые губы с легким нахальством в очертании, густые светлые волосы, забранные назад, но основой этой красоты, конечно, были глаза: большие голубые, с притягательным взглядом и глубиной.

Чем больше Егор любовался этой девушкой, тем больше сомневался, стоит ли пытаться познакомиться. Нет, со своей стороны он никаких колебаний в желании знакомства не испытывал, причиной замешательства стало сомнение, нужно ли это девушке. Воображение Егора рисовало размытые образы на тему, кем бы она могла быть. Она ему так понравилась, что вместо того, чтобы ее просто хотеть, он заранее решил, будто он ей не ровня. Затем логика доделала остальное, и в конце концов итог рассуждений стал таким: «…она слишком утонченная для меня. Наверняка, гораздо образованнее и умнее… Возможно, даже какая-нибудь актриса и, может быть, как этот режиссёр – широко известная в узких кругах… А если так, то она, конечно, слишком развита для участия в популярных проектах и наверняка довольствуется исключительно камерными постановками…»

Первый звонок к началу представления вырвал Егора из тупика пустых рассуждений. Основная масса народа двинулась в зал, но девушка, на Егорово счастье, осталась на месте. Он собрался с мыслями, сделал глубокий вдох, коротко взглянул в угол зеркала на стене и пошел в направлении стола.

– Здравствуйте, а вы что в зал не торопитесь? – как можно более легко и уверенно произнес Егор.

Девушка с сомнением измерила его взглядом и, на секунду замерев в задумчивости, сказала:

– Ты что, здесь работаешь?

– Нет, совсем наоборот: ничего не понимаю в этих модных режиссёрах, открываю новые культурные горизонты, ищу более сведущую компанию…

– Познакомиться хочешь? – с насмешкой спросила девушка, еще раз окинув Егора уже более подробным взглядом.

– Я Егор.

– Не интересует, – сухо бросила девушка.

– Вы не понимаете, что упускаете…

– Сказали тебе: не интересует. Гуляй, нищеброд! – прошипела девушка, поглядывая на экран своего телефона.

На Егора буквально свалилась растерянность, повисла на плечах и застряла в мимике еле уловимой гримасой. Он безвольно отступил в сторону и группа из десятка спешащих на представление, подстегнутая вторым звонком, втолкнула его в зрительный зал, только слегка затормозив перед входом для контрольного предъявления билетов.

Впрочем, рассеянность отступила, как только Егор, продвинулся по проходу и занял свое место. Теперь ему вспомнилась бывшая жена, точнее ее «истерический тренерский курс», – называемый их семейной жизнью. Егор думал о том, что возможно она и лишила его всякого романтизма, и научила смотреть на женщин трезво, но все это не имеет особенного значения, если не разбираешься в людях в принципе. В итоге сам собой напрашивался вывод о необходимости социализироваться в большей степени, чем теперь, и обязательно изучить хотя бы азы психологии, иначе от таких попаданий впросак можно вообще разочароваться в людях.

За какофонией оркестровой настройки, раздался третий звонок, двери закрылись, и свет в зале погас. Голоса аудитории утихли, откуда-то снизу послышался глубокий ритмичный стук барабана, и в лучах вспыхнувших софитов, по центру проступили четыре троса с грузами на концах. Своей грушевидной формой, грузы походили на кожаные бурдюки, подвешенные примерно в трех метрах над сценой. Снизу доверху тросы были обвешаны прозрачными тряпками с рваными краями. Вдруг с пола взлетели куски тонкой блестящей материи, имеющие очертания неровных овалов, и медленно покачиваясь из стороны в сторону, поднялись на уровень чуть выше грузов и замерли, колыхаясь и часто дрожа контурами своих растрепанных краев. Из темноты сцены вперед выступили три арлекина на длинных ногах-ходулях, ряженные в красные двууголки и комбинезоны из черно-белых ромбов. Раздалась приглушенная тревожная музыка и клоуны громко зашептали нечто неразборчивое, должно быть по-итальянски, и ухватив каждый по куску материи, скрутили их так словно выжимали, и один за другим обвязали вокруг тросов. Вдруг арлекины нарочито-мерзко расхохотались и, взявшись кланяться и то снимать, то надевать свои шляпы, неспешно отступили назад и плавно растворились в темноте, а тросы стали медленно синхронно раскачиваться.

Егор пока не особенно понимал, что происходит на сцене, кроме того за тот краткий отрезок времени, пока идет спектакль его отвлекала соседка слева, пожилая женщина с взволнованным лицом, издающая громкое сопение, и тем громче и интенсивней, чем больше нарастала тревожность музыки и активность сценические действия. Егор даже вспомнил, что есть прибор для измерения кровяного давления, издающий подобные звуки, но, к сожалению, забыл, как он называется. «Тонометр!» – вдруг радостно подумал Егор и чуть было не рассмеялся собственному импульсу, а помешала тому соседка справа, спихнувшая его руку с подлокотника, пока пыталась примостить бинокль к глазам. Это дело оказалось пустым, потому что на сцене в этот момент снова погас свет и, если бинокль не был снабжен прибором ночного видения, это не имело смысла. Зал освещали только три тусклые лампы, установленные под балконом, хотя и этого света Егору оказалось достаточно, чтобы понять, как ему «повезло» с местом. Вокруг него – и спереди и сзади – сидели сплошь пожилые женщины (кстати, эта с биноклем тоже юность уже растеряла). Егор пожал плечами и вновь направил внимание на сцену, осветившуюся новым действием.

На фоне древних развалин появились деревья (судя по заостренным макушкам кипарисы), формируя собой просторную аллею, в ее центр выскочила высокая дородная женщина с распущенными черными волосами. Егору сначала показалось, будто она обнажена, но несколько секунд спустя стало ясно, что это всего лишь купальник телесного цвета. Кстати, масса людей в зале, по всей видимости, тоже посчитали женщину голой, что было хорошо слышно по сбивчивому, хранившему нераскрывшееся возмущение шуму, прокатившемуся по головам. Женщина растерянно металась от одной стороны аллеи к другой и, воздевала ладони вверх, иногда призывно вскрикивала: «Amore! Amore! Amore!». Некоторое время спустя, сверху спустились еще два персонажа и повисли на том же уровне, на котором висели грузы тросов в самом начале. Тот, что слева, был в длинном белом балахоне в белом же парике и с крыльями, а тот, что справа, – с рогами и мохнатыми копытами. Оба держали в руках некие подобия удочек: у черного на конце лески висел золоченый рог изобилия, у ангела большое бледно-алое сердце, пульсирующее внутри слабым светом. Обе приманки повисли чуть выше уровня головы женщины, как вдруг заиграла дудочка заклинателя змей.

Егор встряхнулся, соседка слева вновь начала сопеть, а та, что справа, – неожиданно предложила Егору бинокль. Егор молча помотал головой и надавил на уголки глаз кончиками пальцев стараясь снять напряжение. «По реакциям этих старух можно измерять перепады действий!» – подумал Егор, и края сцены поглотила темнота, оставив видимой только аллею.

Героиня приподнялась на цыпочках и аккуратно прикоснулась к сердцу кончиком пальца, – раздался тонкий камертонный звон. Она улыбнулась и потянулась к рогу точно так же, коснувшись и его, но на этот раз заиграла громкая и насыщенная классическая музыка. Женщина повторила прикосновения еще и еще раз, пока не начала метаться в хаотично скачущих тонких красных лучах, изображая смятение. Героиня замерла так же неожиданно. Она мечтательно подняла лицо, и слева в затемнении проступило и исчезло сердце, пронзенное тремя мечами, а справа, такой же короткой вспышкой, проявился и угас образ богатого стола, усыпанного яствами. Женщина села на корточки, обхватила голову руками, и темнота поглотила ее.

Объявили антракт. Егор с нетерпением вышел из зала и стоя у зеркала в уборной и умывая лицо, отметил, что у него совсем нет привычки ни к такому освещению, ни к таким креслам, и уж точно к подобным представлениям. Глаза резало на ярком свете, стоило выпрямиться – спина «заныла», а та часть рассудка Егора, которая отвечала за понимание образности и содержания спектакля вообще, билась внутри в каких-то ментальных корчах. «Надо же было растянуть такое на полтора часа!» – думал Егор, желая срочно перекусить. Отстояв очередь в театральном буфете, Егор приобрел бутерброд с красной рыбой и кофе, отошел к только что освободившемуся столу и было снял пленку с бутерброда, как его окликнул приятный женский голос:

– Прошу прощения! Вы позволите? Все остальные столы заняты… Конечно, если вы никого не ждете…

– Не жду. Пожалуйста! – сдвигаясь к стене, машинально произнес Егор, вместе с тем думая: «Вот она, моя удача!».

Девушка оказалась довольно приятной и ожидаемый Егором подвох, допустим в виде сопровождающего мужчины, оказался пустым опасением. Она не только представилась, но и сделала это первой, что, по мнению Егора, прямо указывало на ее общительность в не меньшей степени, чем симпатию к нему. И вот, казалось бы, куй железо пока горячо – шути, рассуждай, спрашивай, в общем, увлекай девушку разговором! Но теперь Егора словно подменили – он слишком сосредоточился на бутерброде, чтобы говорить на абстрактные темы. Эта девушка была прекрасна, но она только пила кофе и ничего не ела, а жрать при ней бутерброд с рыбой Егор не мог, опасаясь спугнуть.

Девушка завела разговор на тему атмосферы представления, а Егор косился на бутерброд и думал, вот бы только улучить свободную от разговора минутку – минутку одиночества, хотя он бы управился быстрей – просто проглотил бы этот бутерброд «живьем», чтобы сразу приобрести благообразный вид и спокойно пить кофе мелкими глотками. Но чертова баба не собиралась ни порыться в сумочке, ни почитать сообщения в телефоне или кому-нибудь позвонить – она была сосредоточена на рассуждении, обращенном к Егору.

– …вы знаете, этот режиссер очень удачно выступил со своим предыдущим спектаклем. Я, тогда как раз была в Барселоне, просто туристкой, и попала на фестиваль – представляете! А там: Люк Персеваль, Тони Сервилло, – и все в одном месте! Обещали даже Херманиса, но, видимо не случилось, и он так и не приехал. – мечтательно улыбнулась новая знакомая Егора.

«Да ты что – ну надо же – вот так просто приехала и сразу на фестиваль?! Вот это удача! А без Херманиса понятное дело – какой фестиваль, – баловство одно!» – с издевкой рассуждал Егор мысленно, не представляя, с чего она взяла, что ему известен хоть кто-нибудь из названных, и что конкретно в его наверняка нервозном образе, выдает хотя бы намек на подобный интерес? Но девушка и не думала останавливаться.

– Кстати, вы заметили некую перчинку дионисианства в, очевидно, очень христианском взгляде режиссера на постановку? С одной стороны, опора на женское тело, но на самом деле, конечно, душу, требующую любви, а с другой – типичная монотеистическая двойственность: вот тебе черт и ангел – пожалуйста, выбирай! – Егор только задумчиво кивал и пил остывший кофе. – А как вам этот антураж? Мне кажется, он куда больше подошел бы мюзиклу или рок-опере, или, скорее, даже балету? А еще, мне кажется, постановщик – скрытый оккультист: одно использование в декорациях символизма карт таро – чего стоит! – Егор только развел руками, как бы говоря: «Очевидность этого смешно обсуждать!», хотя, понял мало из сказанного.

Раздался звонок ко второму акту. Новая знакомая Егора выразила нетерпение узнать, чем продолжится спектакль и присоединилась к публике, понемногу продвигающейся в зал. Егор согласно кивнул, между тем рассеянно пытаясь сообразить, что ему делать: кофе заглушил голод настолько, что оправдать быстрое поедание бутерброда он бы уже не смог, поэтому, улучив момент, замотал бутерброд обратно в пленку и сунул его в карман.

В зале, Егор с недоумением поймал себя на некоем облегчении. И, размышляя о том, что здесь ему никто не станет докучать «Херманисом и компанией», еще подумал: «…вот где все наши!» – и, еле сдерживая улыбку, занял свое место посреди знакомых уже старух.

Продолжение спектакля разразилось активным сценическим действием и канонадой духовых инструментов. Прежде псевдонагая героиня сейчас была одета в длинное ярко-желтое платье, носила корону и восседала на высоком троне, установленном на насыпи из овощей и фруктов. Она смотрела вперед, держа в руке посох, на котором кое-где виднелись тонкие веточки с зеленой листвой, в то время как по сцене сосредоточенно металась группа рыцарей, как полагается, в доспехах и с мечами, наверное, изображая маневры.

Героиня ударила посохом об пол, и музыка остановилась. Рыцари медленно отступили в темноту и замерли тенями в глубине сцены. Королева снова ударила посохом и опять воскликнула: «Amore! Amore! Amore!». Стоило ее возгласу угаснуть, вдалеке заиграл барабан. Его звук все приближался и нарастал, пока на сцену не вышел карлик, ряженный арлекином. Он ловко отбивал марш на старом барабане и позвякивал круглыми колокольчиками на своих остроносых башмаках. Вслед за барабанщиком тянулся строй из мужчин в пестрых нарядах, кружевных воротниках и шляпах замысловатых форм с перьями и лентами. Стоило карлику скрыться за кулисами, следующий за ним принц взялся кланяться в приветствиях, обращенных королеве, а строй превратился в очередь. Теперь уже каждый кланялся и рассыпался в реверансах, но королеву не впечатлил ни один, и, судя по выражению лица, она злилась все сильней, пока зловещая музыка с нарастающим накалом и беспорядочно скачущие красные и фиолетовые лучи маленьких прожекторов, бьющих снизу, окончательно ни указали на ее бешенство. Свет на сцене медленно погас, и только алые вспышки из глубины кулис освещали очертание трона и контуры мечущихся фигур.

Музыка резко оборвалась, и сверху спустился огромный голубой светящийся диск, судя по всему, символизирующий луну. В холодном свете, куда более искусственном, чем прежде, проявились очертания королевы, трона и очереди к нему, но теперь королева была в черном и держала меч, острием вниз, а очередь состояла не из благородных вельмож, а из рабов в рубище и цепях. Каждый раб нес между ног деревянную палку и на очередной выкрик королевы «Amore!» делал шаг и бросал палку к подножию трона.

Егору казалось, будто содержание спектакля не выделяется особой сложностью или очевидным накалом эмоций, и потому для него было загадкой, откуда взялось такое напряжение в атмосфере зала. Кстати, поведение его соседок это тоже подтверждало: та, что громко сопела, теперь даже иногда закашливалась, а держательница бессмысленного бинокля часто вытирала лоб платком.

Режиссер тем временем и не думал жалеть разгорячившихся зрителей. Он учинил на сцене нечто вроде средневековой революции из ярких вспышек мелькающих теней, бегающих кругами рабов и рыцарей, – и все это, понятное дело, под аккомпанемент тревожной музыки.

Как только бесчинства улеглись, на сцене вновь появилась героиня. Она стояла на том же месте, только в этот раз на коленях и в окружении человеческих черепов. Ее глаза закрывала повязка, и руки были связаны за спиной. Вместо очереди из принцев или рабов ее окружали рыцари. Они подняли мечи рукоятями вверх, произнесли нечто похожее на какое-нибудь заклинание или клятву, и, синхронно опустив клинки вниз, сформировали вокруг героини некое подобие изгороди.

Теперь героиня осталась одна в кругу мечей. Она шевелила губами, и в этот момент ее осветил луч проектора: за ее спиной побежали кадры танцующих на лугу обнаженных мужчины и женщины, а высоко над ними светило солнце. Героиня опустила голову, и свет на сцене плавно угас, синхронно со звуком. После долгой паузы круг, обнесенный мечами, осветил тусклый голубой луч: от склонившейся женщины поднялся кусок прозрачной ткани и рывками поплыл вверх подобно медузе. Послышался звук ветра, и ткань плавно упала вниз. По потолку театра поползли разноцветные круги, а сцена тем временем ослепла темнотой. Раздался громкий короткий механический звук, подобный треску подзавода часов, и все снова стихло.

Когда включился свет, над сценой опять висели тросы с грузами на концах. С пола вновь поднялись куски ткани и повисли на уровне грузов. Опять на сцену выскочили арлекины на ногах-ходулях, которые так же, как в начале представления, привязали ткань к тросам и, хохоча, исчезли в темноте, а грузы со скрипом и треском начали раскачиваться подобно маятникам или языкам колоколов.

Овации не смолкали минут десять. Егор бил в ладоши как завороженный, попеременно глядя на отбивающую поклоны труппу и на гремящий аплодисментами зал. Позже, стоя в очереди в гардероб, Егор не переставал задавать себе вопрос: «Что это было?». Этот спектакль что-то сделал с его головой: окружающие его люди теперь воспринимались иначе, притом что внешне остались теми же самыми, а пространство наполнилось некой плотной атмосферой, какой наливается воздух на море в знойные дни. Но в помещении не было жарко: это был другой зной, он как бы пробрался в сознание и уже изнутри заставлял так воспринимать окружающий мир. Егору было тесно. Ему захотелось поскорее выйти на улицу. Желание стало таким сильным, что впопыхах он подал свой номерок гардеробщице раньше двух его знакомых старух (непонятно, как оказавшихся в очереди впереди него, хотя он вышел в двери раньше).

Улица давно залилась синеватым ночным воздухом, порезанным на куски светом множества уличных фонарей. Егор вышел из-под театрального козырька и, не застегивая пальто, перешел через пустую проезжую часть, пока не остановился перед клумбой сквера. Он поднял глаза к небу и, глядя как в лучах фонарей колеблется водяная пыль, – ни дождь, ни снег, а именно водяная пыль, – вздохнул и подумал: «…нельзя сказать, что она идет, как все остальные осадки, она скорее движется или в крайнем случае висит, а выпадает только в качестве мелких росинок, которые плохо держатся на поверхности одежды или волос и быстро испаряются при комнатной температуре…».

Какое-то новое, чересчур легкое чувство носилось в голове Егора. Он не мог понять, откуда оно взялось, и, хотя это было скорее приятным, чем наоборот, удовольствие от него проявлялось настолько специфически, что его хотелось унять и стереть, в пользу старого, уже привычного. Егор подумал, что с таким состоянием наверняка мог бы справиться алкоголь, но, стоило только вспомнить о своем недавнем решении сменить образ жизни, от него пришлось отказаться. К тому же факт потери друзей на фронте своей трезвости окончательно расправился с этой мыслью. Егор почти бездумно пялился на увядшие цветы в овальной клумбе, когда рука сама влезла в карман и вынула бутерброд. Вдруг он увидел себя как будто со стороны, рассматривая происходящее так, как если бы за ним наблюдал человек, допустим, идущий мимо и может быть думающий: «Какой-то чудак в пальто и костюме ест бутерброд и задумчиво смотрит на мертвую клумбу… Он, наверное, что-то узнал? Или откуда-то убежал? А может быть что-то решил? …или пьяный? В любом случае человек довольно странный и нужно обойти его стороной!». Егор съел бутерброд, уставился на пленку, и подумал о ее сходстве с той прозрачной тканью из спектакля: «…значит, эти клоуны кормят время заблудшими душами? А режиссер-то, похоже, сволочь. Хотя наверняка считает себя справедливым… а какая сволочь не считает? И вообще, сволочь не может знать, что она сволочь! Или он хотел сказать, что, сделав неправильный выбор, ты становишься заложником времени? А какой правильный – выбрать сердце и плясать голыми на траве? Или это обратная метафора, на тему «счастливые часов не наблюдают»? То есть несчастные только и делают, что наблюдают ход времени?»

– Да ну их…! – шепнул Егор и выпустил пленку из рук, однако она не упала в урну, а взлетела над сквером, подхваченная порывом ветра, тогда Егор проводил ее взглядом и ругнулся втихомолку – Познакомился… «…фестиваль, Барселона!»

Он застегнул пальто, пересек сквер, перешел проспект по пешеходному переходу и впрыгнул в автобус. За окном бежала улица, залитая фонарным светом. По тротуарам взад-вперед двигались людские потоки, кафе и рестораны принимали гостей – город дышал вечером выходного дня. Теперь навалившись на окно, Егор думал, как легко стало на сердце и та тревога, что крутилась вокруг последнее время, совсем умолкла.

На следующей остановке, когда автобус хлопнул дверьми и завывая начал набирать обороты, Егора окликнул женский голос:

– Привет! Егор – это ты?

Он повернулся, измерил взглядом девушку, стоящую прямо перед ним, отметил, что она хороша собой и сказал:

– Допустим…

– Ты меня не помнишь? Я Аня, мы в одной школе учились, правда, я годом позже. Вы с моей сестрой в одной компании тусовались, – Наташа, – она сейчас в Германии.

Егор с горем пополам вспомнил, о ком речь и позволил себе улыбнуться, на мгновение вернувшись в подростковые годы. Он пригласил Аню сесть рядом, а на ее вопрос почему от него пахнет рыбой, рассказал о своей театральной вылазке. Аня рассмеялась и ответила, что тоже пробовала ходить в театр чтобы познакомится, но смогла привлечь внимание только нескольких пенсионеров. Коллеги по несчастью обменялись телефонными номерами и на новой неделе Егор повел Аню просто в кино.

Василисина правда

Но облик мой – невинно розов,

– Что не скажи! –

Я виртуоз из виртуозов

В искусстве лжи.

Марина Цветаева

В ее роду девочек называли Машами, Дашами или Наташами, но ее угораздило родиться в пик моды на необычные имена, и ее мать, как многие другие родители, ни смогла не среагировать на такое поветрие. Таким образом, следуя утверждению: «традиции традициями, а ребенку нужно давать имя для жизни!» назвала ее Василисой, считая это имя (кроме искомой необычности) добавляющим женскому образу некоего благородства. Расчет себя не оправдал и Василиса, на фоне имен ее одноклассниц, а позднее и университетских сокурсниц, оказалось чуть ли не самым редким, и не считая нескольких Ань и Марин, Василисы тоже потерялись на фоне засилья: Эльвир, Мартин, Арин, Виолетт и даже нескольких Стелл и Милан. Так что материнское следование моде на имена не нашло расчетной траектории, просто потому что она ее задала ее неверно изначально. Более того, как сказал отец Василисы: «Мать подложила ребенку свинью замедленного действия, когда присвоила такое имя!», имея в виду, что в детской среде имена всегда сокращают и коверкают. Он оказался прав и такие раздражающие обращения как «Васёк» или «Васька», преследовали Василису вплоть до окончания университета.

В том числе Василисе казалось, что ее имя в определенном роде одна из причин ее полноватой и крепкой фигуры, просто исходя из ассоциативной логики русских сказок, где жена былинного богатыря, должна была уметь выносить силу этого самого богатыря, а для этого наверняка нужно крепкое здоровье и приличная масса тела. Или взять хоть эту сказочную белошвейку Василису-искусницу – от частого сидения за шитьем ее наверняка должно было «разнести»? Что уж там, вся остальная уйма Василис из сказок сплошь были пухлыми, крепкими и щекастыми, так что метафизическая связка со всеми остальными, не должна была оставить выбора и ей, и безысходно округлила ее бока и остальную фигуру. При этом Василиса до поры не брала в расчет ни наследственность, ни собственный хороший аппетит – версия с именем оказалась сильней.

Василиса надеялась, что притянутая за уши связь имени и комплекции, может сработать и с привлечением жениха, укладывающегося в ту же логическую модель, хотя напрасно. Притянуть за уши богатыря, Василисе не удалось, а притянулся только Олег: пухлый очкарик с двумя высшими образованиями и подозрением на раннюю плешь. Василиса поняла, что восемь лет проведенные Олегом в аудиториях учебных заведений не влияют на его заработок положительно только после того, как они переспали, что оставило повод для сожаления. Вернее сказать, высокая образованность Олега лежала в плоскости теоретической физики и это лишало Олега всяких перспектив высокого заработка, а самомнение, обусловленное тем же высоким уровнем образования, не позволяло снисходить до более простых, но денежных занятий. «Стране не нужны ученые – стране нужны таксисты, прорабы, астрологи, телеведущие и тренеры по саморазвитию!» – говорила подруга Василисы Ева, уже устроившаяся в личном смысле, и благополучно живущая с молодым риелтором.

Вообще Василиса не знала зачем ей Олег: как личность он был довольно хрупким и расстраивался от малейших неприятностей, балансируя на грани депрессии. Невозможность обзавестись достаточными для жизни деньгами он объяснял упадком российской науки. На предложение Василисы устроиться куда-нибудь, где его теоретические знания механики приобретут более практический характер, например, на станцию технического обслуживания автомобилей, отвечал, что не имеет на это права, ведь подобное повлечет за собой неизбежное падение профессионализма и его облика, как ученого в целом. Так или иначе он не соглашался поработать хотя бы до того момента, когда российская наука начнет подниматься с колен и предпочитал оставаться гордым, будто забывая, что эту гордость обеспечивает его мать, содержащая его на свою пенсию академика. Кроме того, что Олег получал оба образования в Москве, так еще и отучившись он тут же вернулся в Петербург и поселился у матери, по ее словам, даже не попытавшись как-нибудь устроиться в столице, и попробовать найти себя в московской научной среде, очевидно более перспективной.

Каждый раз вспоминая все это Василиса, с новой силой не представляла зачем он ей. В попытке объяснить самой себе то смешанное чувство, которое посещало ее во время встреч с Олегом, каждый раз она принимала за ответ помутнение ее собственного рассудка, потому что назвать это любовью просто не могла. Однажды она попыталась поделиться с матерью своими соображениями на счет Олега, по крайней мере тем, что касалось внешней стороны. «Мама у него цвет кожи какой-то серый…мы, когда гуляем он или молчит, или про свои бозоны и ленты Мебиуса рассказывает – лучше бы молчал! Однажды он сказал, что влюбился, а когда я спросила в кого, он побледнел и стал ручками перебирать как ребенок. Еще он на маньяка похож, со своими очками и придурковатым от стеснения взглядом. Вечно приносит какие-то билеты в кино или театр. Ладно – иногда можно и сходить, но постановки, которые он выбирает слишком уж нестандартные: что-то экспериментальное или артхаус. И когда на выходных приходит – перед этим не звонит… Зачем я с ним вожусь – может я псих?». Мать долго хохотала и несколько раз пыталась показать, как дети перебирают ручками, а Василису от этого передергивало. Насмеявшись над дочерью вдоволь, мать все же попыталась объяснить Василисину терпимость к Олегу. Она рассуждала так: «Помнишь у нас рядом ветеринарная клиника была, когда мимо проходили частенько видели, как кто-нибудь побитую зверушку несет?». Василиса кивнула и торопливо уточнила: «Хочешь сказать – это жалость?». «Нет, жалость – это значит не полениться принести в клинику найденного, допустим кота, оплатить прием врача, а вот забрать этого кота домой и позволить ему жить у себя – это нечто большее чем жалость. Вот с Олегом у тебя что-то большее. Я это «нелюбовь» называю… Сначала жалость, потом «нелюбовь», потом юмор, если друг друга понимаете, а дальше… если ребенок родится некогда будет продолжать замечать фазы отношений. У нас с твоим отцом тоже была «нелюбовь», правда он всегда крепкий был, еще и смешной, а твой Олег…» – и снова стала сучить пальцами.

Василиса в этот момент представляла себе, как Олег, уменьшившийся до размеров кота, трясется на ее руках со скорбной миной и подвязанной платочком рукой, подогнутой и лежащей на его груди. Мгновение спустя его ладонь уже перебинтована в кулачек, и он пытается бить здоровой ладонью по бумажному бантику, привязанному за нитку к дверной ручке. Василисе это зрелище показалось на редкость мерзким и ее передернуло в очередной раз.

Отец выслушал вопрос Василисы без насмешек, но его ответ оставил желать лучшего: «Радоваться надо, что не пьет и не пытается никого в окно выбросить… Представляешь, у нас в травматологию на днях человека без носа привезли, вернее, как без носа – он у него с собой был, серо-голубой такой…». «Папа! Зачем ты мне эту мерзость рассказываешь?!» – воскликнула Василиса. «Затем, что безработный ученый, лучше, чем рабочий без носа – не капризничай! А не нравиться – брось!».

С тех пор Василиса прекратила обсуждать с родственниками вопросы своих привязанностей. Будучи воспитанной в том числе на книгах и фильмах о Гарри Поттере, она еще долго не могла отделаться от образа Волан Де Морта, единственного известного ей безносого персонажа, который при этом вел насыщенную событиями жизнь. «Тоже мне интеллигенты: мама педагог, папа врач!» – с досадой думала Василиса и после этих разговоров предпочла больше размышлять о работе.

Ее первой работой после получения образования была рутинной и скучной, к тому же не способствовала развитию в профессии, Василиса имела юридическое образование, но сумела найти только такую работу, где приходилось целый день заниматься составлением договоров. В юридическое агентство она попала от безысходности – без опыта и блата больше никуда не брали. Правда было еще одно предложение из мирового суда, где Василиса проходила практику, учась на втором и третьем курсах, но на тех ставках которым теоретически могла подойти ее профпригодность, платили такие смешные деньги, что рассматривать эту занятость как полноценный вариант она изначально не стала. Хотя из непродолжительного участия в жизни мирового суда, она вынесла нестандартный опыт и обзавелась каким-никаким чувством юмора. В мировом суде появление чувства юмора вещь неизбежная, как смена дня и ночи. Хотя, как вариант можно было загреметь и в дурдом, если начать принимать в серьез все то, с чем обращались граждане.

На ум Василисе первым делом пришли три особенно выразительных случая заявлений. Первый истец требовал привлечь к ответу жильца второго этажа (точный адрес дома прилагался), за то, что он, свесившись из окна ударил его шваброй по голове. Правда при более подробном разбирательстве выяснилось, что на первом этаже этого дома располагалась рюмочная, а истец, прилично приняв на грудь, справлял малую нужду под окнами указанной в заявлении квартиры, прежде чем получил по голове вышеуказанной шваброй. Когда борца с нарушением правопорядка вызвали в суд для дачи разъяснений, он кроме прочего сказал, что много лет терпит это безобразие, говорил, что в его квартире вечерами невозможно открыть окна – воняет как в общественном туалете. Он звонил куда следует, писал жалобы, но (цитата) «Как ссали – так и ссут!», вот он и решил взять «правосудие» в свои руки. Мотивы его действий походили на мотивы супергероев из всем известных комиксов, но в отличии от остальных «мстителя со шваброй», не ждала слава и радость отмщения, а только штраф за хулиганство и траты на возмещение морального ущерба. Второй сутяга подал заявление на собственную жену и требовал взыскать с нее семнадцать тысяч рублей, взятые ей из их общей копилки и потраченные на два комплекта нижнего белья. Мужчина объяснял, что пытался сдать покупку обратно в магазин, но, когда продавец сказала, что белье обмену и возврату не подлежит, он отдал его обратно жене, но в наказание пообещал пойти в суд. Мужчина говорил, что жена не воспринимает его всерьез и поэтому он решился заявить на нее исключительно в воспитательных целях. А после того, как вспомнил, что подходит дата тридцати лет их совместной жизни, совсем расстроился и отказался от претензий. Содержание третьего заявления вообще, как можно было подумать, пробилось в наш мир из какой-то другой реальности и, если опустить законы физики и не сосредотачиваться на заурядной внешности участников этого дела, в целом это был чистый сюрреализм или может быть сказка. Заявительницей была семидесятипятилетняя женщина по имени Антонина: заслуженный учитель, ветеран труда и много кто еще. Она утверждала, что какое-то время назад у ее соседки по лестничной площадке появился козел. Самая настоящая: белая, рогатая, вонючая скотина. Заявительница выделяла отдельной строкой свою неосведомленность по части того можно ли держать подобное животное в квартире, а основным предметом своих притязаний назвала невозможность втолковать соседке необходимость убирать за ним. «Она с ним гуляет как с собакой, а этот козел ничего не понимает и гадит в подъезде, а соседка оказывается за ним убирать!» – говорила Антонина. Кроме прочего она предложила суду обязать соседку кастрировать козла в рамках борьбы с его невыносимым запахом и дополнительно заставить купировать рога в целях безопасности, потому что козел бодается. Судья предложила женщине более внятно описать предмет претензий, и для начала обратиться не в суд, а в полицию. Позднее прошел слух будто козел этот сбежал из цирка, а сердобольная соседка Антонины возьми, да и приюти его у себя, а еще говорили, что, когда в квартиру вошел наряд полиции козел вышел к ним на задних лапах блея нечто похожее на: «М-а-амм-ма-а!».

Будь Василиса по-настоящему глупа, как некоторые бывают талантливы, ее бы только насмешили эти воспоминания, но ей в этом смысле «не повезло» и насмешка над случившемся вскоре переросла в понимание себя самой, как некоего нестабильного существа. Она ведь прекрасно видела, как выглядит жизнь у остальных – понятная, ясная безо всяких подводных камней, и если взять для примера кого-то простого, то и выходило: что жизнь его проста, окружающие люди примерно одинаково просты, как и желания и цели. Почему же с ней не работала эта формула и то, как она сама видела себя со стороны, так плохо сочеталось с тем, кто ее окружал?

С одной стороны, Василиса радовалась, что каждый ее друг, родственник или знакомый в отдельности, принимал ее за «свою в доску», даже гордясь такой своей «хамелионьей» особенностью, но как бы правдоподобно и естественно она не проявлялась, так или иначе это была изворотливость, а это указывало на явную психическую слабость. Ей не нравилось чувствовать себя слабой, она даже думала, как развернется ее жизнь если она станет вести себя одинаково со всеми, и именно эта мысль заставила ее по-настоящему повеселеть.

Под новое настроение и размышления стали просторней и смелей, и дошло до того, что Василисе захотелось не просто быть стабильной и одинаковой для всех, но при этом еще и говорить каждому все что она о нем думает.

Это новое действие, пока только в рамках собственной головы, она решила применить, начав с кого-то близкого. Подумала о родителях, но они для этого не годились ведь Василиса уже говорила им что они: «того», «спятили» и «свалились с луны», причем делала это неоднократно, но не нашла никакой особой реакции. Тогда подумала о подруге Еве, тем более она, кажется, была обидчивой и скорее всего испытала бы некоторый шок от той откровенности, которую могла бы услышать будь Василиса действительно правдивой.

Василиса немного помешкала, так будто действительно готовилась к разговору и первым делом подумала, то есть внутренне сказала воображаемому фантому подруги: «Саша, с которым ты встречалась на первом курсе, в то же время предлагал мне секс! Я отказалась, а ты в него влюбилась, дура!». Нет, это не годилось, это было похоже не на откровение, а на эпизод истерики, за которым могли зазвучать матерные вопли, либо начаться драка. Тогда она попробовала так: «Ты всегда плохо училась, спала со взрослыми мужиками с первого курса, курила траву, пропускала лекции!». Нет, это тоже не подходило, потому что уж очень отдавало завистью. К тому же, если Ева на это скажет, что при всем описанном образе жизни, оценки в ее аттестате все равно точно такие же, как и у Василисы, тогда уж точно вся эта откровенность будет выглядеть как сожаление об упущенных возможностях. Нет, выглядеть жалкой она точно не хотела и решила пока оставить Еву в покое.

Василиса начала суетливо перебирать в памяти всех своих знакомых, воображая будто высказывает свою версию правды о каждом из них, но получалось еще хуже, чем с Евой. Большинство смотрели на нее с опаской, те кого она давно не видела (в ее сознании они остались в том же возрасте что и в последнюю их встречу), вообще прятали лица, отворачивались, а некоторые обижались и беззвучно плакали. Раззадорившись, Василиса даже не пощадила своего пучеглазого троюродного братца Ваньку, внезапно всплывшего в памяти. На момент их последней встречи ему исполнилось лет пять и его только что вынули из лужи возле компостной ямы и поэтому от него несло какой-то кислой дрянью. Василиса так ему и объявила: «От тебя несет гнилью – ты вонючка!».

После образа Ваньки, источающего компостный запах, Василиса решила, что это перебор и дело пахнет не только гнилью, но и чем-то не особенно здоровым, как вдруг вспомнила про Олега.

«А слона-то я и не заметила!» – злорадно подумала Василиса, внутренне сожалея, что обозвала маленького Ваню вонючкой.

«Вот он наш красавчик! – думала Василиса, как бы ходя полукругом возле Олега, вытянувшегося по стойке смирно и щурившего глаза под перекосившимися очками. – Значит бозоны сочками ловим, ядра ножовкой пилим, а денег заработать не можем? В глаза смотреть! – как она себе нравилась в роли офицерши, допрашивающей «языка». – Образований значит у нас много, а кто работать будет? Если все образуются, кто гвоздь забьет, кто яму выкопает! – она удивлялась сама себе, ведь раньше подобные вопросы ее не заботили, но тем ни менее продолжала, – Как ты планируешь обеспечивать семью?! – образ Олега вздрогнул и его взгляд наполнился пустотой, – Сколько ты планируешь вести себя как ребенок?! – ответ снова не последовал, – Тогда вот что – нам придется прекратить встречаться, я не собираюсь тащить тебя на себе – прощай и не звони мне больше!»

Не успело удовлетворение от последней фразы раствориться в сознании Василисы, как раздался звонок в дверь. Она посмотрела в глазок – на пороге стоял Олег, тогда подумала: «Неужели я так громко размышляла, что этот недотепа услышал меня и пришел спорить?». И торопливо убрав с лица улыбку, которую в случае с Олегом непременно пришлось бы объяснять, открыла дверь и пригласила гостя в квартиру.

Очки на носу у Олега и правда были набекрень, а весь его взлохмаченный и диковатый вид, отдавал какой-то погоней, будто до дверей его гнала стая диких псов. Василиса, оглядев его все же не выдержала и улыбнулась, а Олег взялся говорить о сломавшемся лифте и громко пыхтел, когда стягивал ботинки, добавляя что-то о необходимости поиска рычагов воздействия на местную жилищную контору и важности подачи коллективной жалобы на управляющую компанию.

Олег порылся в кармане куртки и вручил Василисе билеты в кино, а сам прошел на кухню и еще не совсем отдышавшись, стал пить воду, при этом громко сопя.

«Вот интересно, где он их взял – он же не работает? Вернее, не зарабатывает! Понятно, деньги у мамы попросил – это, наверное, ее откуп за то, что не смогла обеспечить его отцом? И может быть невозвратный депозит гарантирующий, что он ее не забудет если она сляжет? Хотя какие с таким человеком гарантии?» – подумала Василиса и даже не успела до конца прочувствовать нетипичную циничность своих рассуждений, когда удивленно произнесла:

– «Однажды в Голливуде»?! Это Тарантино? – из кухни донеслось глухое «угу!». – Прикольно… – выдохнула Василиса и пожала плечами.

Кинозал был заполнен только на четверть – немудрено ведь премьера прошла полторы недели назад. Пока шла реклама, Василиса размышляла кто посещает такие сеансы. Ей на ум приходили варианты о том, что в зале сейчас сидят: социофобы, мизантропы или интроверты, но любители широкоэкранного кино. Все те поклонники творчества Тарантино, кто не смог бы выдержать переполненного зала. Ну или просто те, кто увидел афишу и подумал: «…блин! Скоро прокат кончится, а это же Тарантино – надо сходить!». К кому из них отнести себя Василиса не знала, но Олег в свете проектора точно походил на типичного человеконенавистника и казалось будто его умеренная мимика указывает на то, что он так привык скрывать свою ненависть к людям, что давно научился выглядеть благообразно. Василиса вдруг задумалась над этой мыслью, показавшейся ей чужой, но также быстро сменила смущение на легкую веселость, и даже улыбнулась, отвернув лицо от Олега.

Под грохот очередного блока уже затянувшейся рекламы, Василиса попыталась вспомнить, как они с Олегом познакомились. Странно, но память об этом как будто исчезла из ее головы или может быть провалилась куда-то в глубь подсознания, как бывает с местом и временем знакомства с друзьями детства. Но Олег не был другом детства Василисы и при попытке вспомнить как они узнали друг о друге Василису первым делом посетило тяжелое чувство безысходности, а уже вслед за ним проступили и обстоятельства их знакомства.

Это была поздняя весна. Василисе только что исполнилось двадцать лет и в тот же день ее бросил парень Костя. Они встречались с ним полтора года он приехал из Петрозаводска и учился в лесном техникуме. Костя был веселый: всегда имел много сил и пару тройку нескучных идей. Он был недалекий, грубоватый и лихой, никого не слушал и имел на все свое недалекое, но устойчивое мнение, как иные депутаты законодательного собрания, избравшие в качестве пути развития политическую клоунаду. На памяти Василисы Костя дважды нырял в Неву: один раз на спор, другой доказывал Василисе свою любовь. Он не умел, но любил драться, от этого частенько носил на лице ссадины и синяки и еще у него была нездоровая тяга к мелкоуголовным проступкам, но не ради поживы, а скорее ради помпезного эффекта и привлечения к себе дополнительного внимания.

В тот день, в составе разномастной студенческой толпы они шатались по центру города. Точнее это было Марсово поле. Василиса только хотела проявить инициативу и предложить что-то свое, но сделала это слишком требовательно, в опоре на особый статус именинницы. А Костя никогда не поступался своим непролазным эгоцентризмом и очень ревностно относился к вниманию толпы, и на ее требование предложил перестать встречаться. Вот так просто и как бы между прочим, и не дожидаясь ответа объявил, что сейчас все идут на набережную Фонтанки к его приятелю. Толпа загудела и даже не остановилась, оставив Василису на скамейке у вечного огня. Василиса заплакала, и кто-то пафосный на небе, включил дождь. Василиса насмешливо подумала о грустной музыке, которая непременно добавила бы в этот момент еще больше патетики, но этот сарказм не смог остановить слез.

Когда в очередной раз Василиса убрала ладони от лица и утерев слезы подняла взгляд, в этот момент она впервые и увидела Олега. Он сидел рядом на скамейке и держал над ней зонт. Этот жест от незнакомого человека не заставил Василису насторожится и уж тем более не испугал, его вид был скорее оставляющим вопросы, чем пугающим: плащ, завязанный на поясе и туфли похожие на казенные (как у военных и полицейских), стрижка подобная той, что носил отец Василисы, очки в толстой оправе, какие редко встретишь у молодого человека. Словом, парень искусственно пытался добавить лет, к своему очевидно молодому возрасту. Хотя выходило довольно плохо – все равно это был мальчик, ряженный в дядечку. Этот маскарад так развеселил Василису, что она не только забыла о своих слезах, но и ощутила такую безопасность от превосходства над этим странным парнем, что ее сознание само собой выдало шутливую мысль: «Хорошо из-под плаща торчат эти широкие брюки, а не голые ноги, как у психов эксгибиционистов…они кажется тоже в парках орудуют?». От этой мысли Василиса улыбнулась. Олег, чтоб ему, улыбнулся в ответ и на этот раз заставил-таки Василису насторожиться. Он стал еще больше напоминать маньяка из дешевых «фоновых» сериалов (их больше слушают, а не смотрят), какие крутят среди дня для не очень разборчивых зрительниц.

Василиса поблагодарила этого колоритного паренька, но отделаться от него так и не смогла. Он вызвался проводить ее до дома и молча плелся рядом до самой Кирочной, а когда Василиса вошла в свой подъезд, только тогда попытаться познакомиться. Василиса не знала зачем ей этот перепуганный и подспудно жалкий человек, может она хотела отомстить Косте в его лице, ведь верила же она когда-то в то, что ее комплекция связана с ее именем. Вне зависимости от того, что истинная причина этого была не ясна, она представилась и даже обменялась с Олегом телефонными номерами. Что уж там говорить, особенно на первом этапе знакомства Олег только и годился что для мести, и Василисе казалось, что с его психическим укладом, родись он в эпоху, когда активно практиковались человеческие жертвоприношения, его бы давным-давно обвешали чужими грехами и спалили на костре или выгнали в пустыню, как козла отпущения. Но даже если не брать в расчет этой вечной поклонной жертвенности Олега, Василиса все равно не могла смотреть на него как на принятое ей существо. Другими словами, она все время спорила с собой на тему кто перед ней сейчас. Это могло сравниться со спором на тему неприятия физических качеств снега. И если истина гласила: снег белого цвета, формируется при низких температурах и его выпадение в атмосферу, как правило происходит в зимний период, то Василиса на нее отвечала так: «не всегда белый, не очень-то и холодный, бывает и летом!».

Впрочем, ее внутренний конфликт никак не мешал ей издеваться над Олегом от всей души. Точнее от той ее части, которая источала жестокость и эгоизм, и, если дело касалось Олега она почему-то всегда выигрывала схватку с состраданием. Василиса объясняла себе эти издевки как попытки пробудить в Олеге хоть какое-то чувство собственного достоинства, а вместе с тем и его волевой отказ продолжать общаться с ней. Василиса раз от раза увеличивала напор требований и понижала планку качества обращения к Олегу, таким образом по логике вещей когда-нибудь ее слова вполне могли прозвучать так: «Эй ты чмо – если не достанешь золото и бриллианты – лучше сдохни, но ко мне не приходи!». На самом деле ее запросы были более чем скромными, но, когда на горизонте появлялся Олег в нее будто бес вселялся. Василиса думала, что хорошо было бы послать Олега сразу послать, куда подальше, а тот бес, что вселялся в нее, показал бы ему дорогу и всё опять стало бы на свои места, но к эпизодам последнего времени, неожиданно прибавился еще один дополнительный противовес: знакомство Олега с родителями Василисы, и о ужас – он им очень понравился.

Реклама наконец закончилась и первые кадры фильма вырвали Василису из воспоминаний. Она вдруг подумала, что встречается с Олегом почти восемь лет. Они общались все первое лето, потом он уехал в Москву и приезжал на каникулы, а теперь у него было два высших образования: «Восемь лет – какой кошмар!» – глядя на экран, но не видя картинки думала Василиса. «Это что же получается – я его жду?! Я училась здесь, он в Москве, приезжал-уезжал… Как же это – у меня же еще все впереди, но восемь лет? У нас же с ним не серьезно! О Боже – мне двадцать восемь!»

Василиса переключилась на фильм и внимательно посмотрела его только до эпизода, где Леонардо ДиКаприо просит уменьшить жар огнемета. Ему отказывают объясняя, что суть огнемета в высокой температуре, по залу прокатываются несколько смешков и Василиса снова теряет смысловую нить повествования, под напором нахлынувшего возмущения собственным возрастом.

Вдруг что-то жуткое прокатилось по сознанию Василисы и на нее неожиданно свалились стандартно женские, но до этой поры чужие, сожаления. Вдруг она захотела иметь свой дом, мужа и пару детей, просто потому что обычно женщины хотят именно этого. «Мне почти тридцать, а что я имею?» – думала Василиса, очевидно не желая рассматривать то, чем она располагала, как нечто ценное. Теперь ее тянуло срочно что-то сделать чтобы это чувство неудовлетворения отступило, как можно скорее. Ей казалось, что внутри завелся некий зверек, будто его напугали и теперь обуянный паникой он мечется в пространстве сознания изнемогая от страха и обид, никак не находя выхода. Василису удерживало на месте только то, что она могла наблюдать за этим зверьком со стороны и не ассоциировала его с собой в полной мере.

Она возилась на месте пытаясь менять позы, то переваливаясь с бока на бок, то сползая вниз пока колени не начинали упираться в спинку соседнего кресла. Ее слегка отвлек эпизод с швырянием Брюса Ли и его ударом о голубую машину жены продюсера, а перед этим насторожил смех Олега над фразой, сказанной о герое Бредда Питта игравшего каскадера Клиффа: «Он легенда – он убил жену и это сошло ему с рук!». Олег прямо зашелся смехом, подхватив хохот большинства людей в зале.

Василиса разволновалась и разозлилась одновременно, и толкнула Олега в плечо. Он отшатнулся и практически не обратив на это внимания продолжил смотреть фильм. Василиса же, закинула ногу на ногу и взялась ритмично бить носком своего кроссовка Олега по лодыжке. Он оценивающе осмотрел нарочито-язвительный вид Василисы и молча отодвинул ее ноги в сторону. Тогда Василиса склонилась к его уху и произнесла громким шепотом:

– Ты человеконенавистник! – и уловив вопросительный взгляд Олега добавила, – все в этом зале мизантропы – вы ненавидите людей и поэтому ходите в кино в пустой зал.

– Это риторика в стиле Тарантино? – с улыбкой спросил Олег и повернулся обратно к экрану.

– Риторика, да… – выдохнула Василиса, вскочив с места и ударила Олега наотмашь по правой стороне лица.

Олег замер, ошарашенно глядя на Василису, кстати тоже самое делала и добрая половина зрителей в зале. Василиса быстро пошла к выходу сквозь пустой проход, бормоча при этом что-то о своей усталости от того бреда, в котором ей приходится существовать благодаря Олегу.

Василиса запуталась в шторе, накричала на капельдинершу и исчезла в ярком прямоугольнике дверного проема, дополнительно выкрикнув: – «Тарантино спёкся!». Теперь все без исключения зрители смотрели уже не на экран, а на Олега, и в их лицах читалось общее участие и соболезнование, напоминая некой «обязательной печатью скорби» на лицах, людей с видео хроник похорон какой-нибудь знаменитости. Олег же только поправил очки и дважды извинившись вышел вслед за Василисой.

В фойе кинотеатра ее уже не было. Гардеробщица, очевидно запомнившая Олега, взяла номерок из его рук с неким осуждением, словно говоря: «обидел девочку – теперь догоняй!». Олег на ходу нацепил куртку, выскочил в двери и вдруг остановился на тротуаре, привлеченный визгом тормозных колодок, глухим ударом, и канонадой сигнализаций припаркованных машин.

Василиса очнулась ночью, ее голова сильно болела. Она часто заморгала, и мутная пелена сошла с глаз, тяжёлыми капли слез, скользнувшими по вискам. Воздух пах мятой и какой-то химией, свет бледного ночника проявлял окружающий интерьер, как небольшую одиночную палату. На столе у зеркала стояли цветы: герберы вперемешку с розами и еще какими-то с желтыми бутонами. Василиса занимала кушетку в положении полулежа, она попробовала встать, но при попытке двинуться, голову сжала опоясывающая боль. Ее левая рука была в гипсе, правая просто в бинтах, сильно болела спина и какой-то ком справа от солнечного сплетения не давал вздохнуть полной грудью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.