# Не верь, не бойся, не проси…

Владимир Харитонов

Книга для тех, кто любит "тюремную тематику". Она основана на реальных событиях. О парне, отсидевшем семь лет за преступление, которого не совершал. Правдиво описан процесс дознания, следствия, суда. Кто сомневается в том, что у нас в стране 15 процентов осужденных невиновны, получат четкий ответ, на вопрос - как это возможно? Практически "изнутри" рассказывается о следственных изоляторах и колониях, порядках, отношениях между зэками и с администрацией... Все персонажи - существующие люди, имена и фамилии изменены, любое совпадение с реальными людьми случайно. В основном сюжет построен не на чрезвычайных событиях, а на внутренних ощущениях, переживаниях от, казалось бы рутинной жизни в местах лишения свободы. Не рекомендуется для чтения людям с "каменным сердцем" и "деревянной" головой.

## Глава 1. Не в то время, не в том месте…

Майское солнце едва приподнялось над горизонтом, словно робко пробуя воздух на тепло, обещая день, щедрый на свет и ласку. В то время как обычные горожане ещё досматривают сны, на центральном рынке провинциального волжского города уже бурлит жизнь — стремительная, шумная, полная суеты и предвкушения. Во все стороны снуют тележки, жалобно поскрипывая колёсами; на них громоздятся коробки и тюки — разнокалиберные, разно ценные, таинственные в своей не распакованной сути. Торговцы, будто по незримому сигналу, занимают привычные места: устанавливают временные шатры, раскладывают товар — каждый знает, что предстоит сделать в ближайший час. Начинающие капиталисты на практике осваивают марксистскую формулу «товар — деньги — товар», но делают это чётко, по графику: впереди долгий день, и всё нужно предусмотреть заранее.

От солнца и дождя защитит плотная ткань палатки, от голода — чай в термосе и бутерброды, от скуки — непрерывный поток людей, живая река, из которой то и дело выныривают силуэты возможных покупателей. Они, следуя неписаному ритуалу базара, осматривают приглянувшееся изделие, щупают ткань, оценивают качество. И тут же звучат привычные вопросы, будто высеченные в камне многолетней традиции:


— А вот это сколько стоит?

— Почему так дорого?

— Можно померить?

— А вы не скинете хотя бы пятьдесят рублей?


Ответы продавцов чаще не устраивают, и с мыслью: «Посмотрю в другом месте», экономный покупатель вновь растворяется в пёстром людском потоке.

А невдалеке — красавица Волга. В противовес людской суете течёт неторопливо и величаво, унося свои воды вниз по течению. Над ней, в вышине, плывут молочные облака, а прямо над волнами с пронзительным криком кружат белоснежные чайки, высматривая добычу. Река здесь широка — больше полутора километров. На противоположном берегу чётко просматривается городок Заволжск: в основном одноэтажные деревянные дома, за ними — серые пятиэтажки. Чуть левее вырисовывается химический завод, угрюмо примостившийся у самой воды. Выше по течению, в дымке утреннего тумана, стелющегося над рекой, внимательный взгляд различит очертания строящегося моста — совмещённого, под автодорожный проезд и железную дорогу. Но, как гласит народная мудрость, озвученная некогда премьером Черномырдиным: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Работы давно заморожены из‑за нехватки средств. Ходят слухи, что мост всё-таки достроят — но только для машин, а пролёты под железную дорогу демонтируют. Ломать — не строить, душа не болит...

Однако глобальные проблемы мало волнуют местных предпринимателей. Их заботит другое: как выстроить торговые ряды, как продать свою продукцию, и непременно с прибылью. Покупатели вот-вот заполнят площадь в поисках нужной вещи — ее нужно закупить, привезти, сохранить, да ещё и в уличных, почти походных условиях. Но не зря говорят: «Голь на выдумки хитра». Ночью, когда площадь пустеет, ценный товар хранится здесь же — в металлических контейнерах или в камере хранения под кинотеатром «Пассаж», с обратной стороны от центрального входа. Именно сюда спешит невысокий, но крепкий паренёк лет шестнадцати — Артём. На нём джинсовые шорты и светлая рубашка с коротким рукавом. Ему нужно успеть до открытия ярмарки собрать пять палаток для знакомых торговцев, и принести упакованный товар. За работу он получит семьдесят пять рублей — на еду и сигареты.

Отрок живёт вдвоём с отцом — по крайней мере, так значится в документах опеки. Но родитель пропадает на работе целыми днями, и его наследник давно привык рассчитывать только на себя. И не то, чтобы некому помочь. Родственников много: старший брат Сергей с женой Любой в посёлке Чкаловский, тётка Марина, бабушка Нина по материнской линии и бабушка Валентина — по отцовской. После смерти матери, Натальи Сергеевны, четыре года назад, их забота только усилилась. Они предлагали кров, еду, помощь — но Артём считал себя взрослым и не хотел никого обременять.

Как обычно, он подходит к камере хранения к самому открытию, чтобы первым забрать палатки и товар для продажи. Но в этот раз его внимание привлекает старая «шестёрка» — белый «Жигуль» с затемнёнными шторками на окнах, припаркованный справа от входа. Это кажется странным, но заведующая складом Нина Павловна — одна, как всегда, и приветлива. Худенькая, невысокая, лет сорока пяти, в светлом платьице, кажется Артёму почти старухой — зрелой женщиной с усталыми, но добрыми глазами. Она открывает дверь при нём и, конечно, видит белую машину, но никак не реагирует.


— Привет, Артёмка. Как твои дела? — бросает она дежурные слова с привычной улыбкой.


— Да ничего, всё нормально, — так же машинально отвечает паренёк.


Нина Павловна знает Артёма неплохо — по крайней мере, ей так кажется. Она видела, как он помогает родственникам и знакомым на рынке, честно зарабатывая свою копейку.

Поэтому без лишних вопросов выдаёт ему пять упакованных палаток и товар. Процедура привычная, и заведующая знает: хозяева доверяют парню, претензий не будет. За один раз всё не увезти — Артём справляется за две ходки. Рынок рядом, и на всё уходит пятнадцать минут… Установив палатки и передав востребованную продукцию её владельцам, Артём получил оговорённую плату и почти бегом направился на улицу Пирогова — туда, где жила бабушка Нина. Она пекла пироги на продажу, а сестра мамы Марина, брат Сергей и его жена Люба торговали ими на ярмарке. По общей договорённости доставку печёных изделий взял на себя Артём — возил их на небольшой колёсной тележке. И непременно пешком, хотя родственники выделяли деньги на автобус. Юноша привык экономить на всём и оставлял эти средства себе — на законных основаниях. Торговля пирогами шла бойко: порой предприимчивому Артёму приходилось дважды проворно курсировать между домом бабушки и ярмаркой. За помощь родственникам ему перепадала небольшая доля с прибыли, — всё-таки какой-никакой, а семейный бизнес…

В этот весенний день Артём, как обычно, совершил два рейса. А потом ощутил себя свободным — словно чайки, кружащие над Волгой. Не спеша прогулялся по площади, купил сигарет и бутылку пива. Поднялся на верхнюю набережную и присел на лавочку меж старых лип — в любимом месте с видом на водную гладь. Река искрилась под лучами весеннего солнца, а на противоположном берегу уютно раскинулся городок, будто сошедший с открытки. Артём неторопливо, с удовольствием сделал глоток чуть дурманящего голову напитка. Потом еще один и еще…В этот миг прямо перед ним возник спившийся мужичок лет сорока — худой, невысокий, с лицом, изборождённым следами долгих лет неумеренного пристрастия к алкоголю. Его помятый, неряшливый вид говорил сам за себя, а резкий запах дешёвого пойла, ощутимый за несколько метров, окончательно развеивал любые сомнения. Мужичок с надеждой скользнул взглядом по бутылке в руках подростка — явно рассчитывая на последний глоток. Но, убедившись, что ёмкость прямо на его глазах опустела, тяжело вздохнул и просящим голосом произнёс:


— Паренёк, можно я бутылочку заберу?


Юноша без раздумий протянул ненужную стекляшку и ответил:


— Забирай, не жалко. Всё равно хотел выбросить.


Не сказав дежурного «спасибо», мужичок заторопился прочь — будто по каким‑то чрезвычайно важным делам, — а юный благодетель, достав из кармана рубашки пачку «Мальборо», закурил. Дым мягко коснулся губ, но уже через минуту Артём бросил окурок в ближайшую урну и направился к брату — на улицу Декабристов.


В последнее время он всё чаще ночевал у Сергея. Люба, его супруга, умела создать уют: её блюда всегда были вкусными, а угощения — щедрыми. Она старалась побаловать родственника мужа какой‑нибудь вкуснятиной, да и в разговоре была приветлива и ненавязчива — ни капли фальши, ни намёка на обязанность.

Артём на мгновение задумался: можно, конечно, поваляться на центральном пляже в парке, окунуться в Кинешемку — небольшую речушку, впадающую в Волгу. Купальщиков сегодня наверняка немного: лето ещё не вступило в свои права. Но май в этом году выдался на удивление жарким, и вода, должно быть, уже не такая ледяная. Однако идти пешком до пляжа не хотелось — в этот день Артём непривычно устал, будто весь груз дня вдруг навалился разом. Он неторопливо добрёл до остановки «Главпочтамт». Вывеска «Чебуречная» с аппетитно изображённым румяным чебуреком напомнила, что он голоден, и мысль о перекусе показалась очень заманчивой. Впрочем, долго ждать не пришлось: большой жёлтый автобус с цифрой «1» на лобовом стекле подошёл довольно быстро. Артём с удовольствием уселся на свободное место у окна.

Глядя на проплывающие мимо зелёные улицы родного города — знакомые до мелочей, любимые в каждой детали, — он размышлял о планах на вечер. «Сейчас приеду, выпью чаю с бабушкиным пирогом, вздремну часок‑другой. Потом поужинаю с братом и рвану на танцы», — мысленно расставлял он свои приоритеты. Там, как обычно, ждали друзья, весёлая музыка и озорные взгляды кинешемских красавиц — искрящиеся, манящие, обещающие лёгкий вечер без забот. А то, что на следующее утро, почти не выспавшись, снова надо будет спешить на рынок, — так это не беда. К такому Артём давно привык. Однако не зря кто‑то придумал пословицу: «Человек предполагает, а Бог располагает». Как это часто бывает, судьба приготовила подростку неожиданный сюрприз — и в одно мгновение нарушила все его тщательно выстроенные планы…

## Глава 2. Кто попался, тот и преступник

К вечеру тишину квартиры разорвал настойчивый звонок в дверь. Артём спал на диване, так и не сняв одежды, — гостей он не ждал, да и в голову не могло прийти, что кто‑то явится именно сейчас. Сон цеплялся за сознание, не желая отпускать: юноша просыпался медленно, будто выныривал из вязкой глубины. Но звонок не умолкал — резкий, требовательный, безжалостный. Нехотя Артём поднялся, сонно щурясь, и, даже не взглянув в глазок, распахнул дверь. На пороге застыли двое: один — в строгой милицейской форме, другой — в гражданской одежде, с холодным, цепким взглядом. «Гражданский» без лишних слов резко оттолкнул подростка вглубь прихожей, словно тот был не человеком, а помехой на пути. Следом они вошли в квартиру — непрошеные, властные, решительные.


— Как тебя зовут? — бросил мужчина в штатском, не тратя времени на предисловия.


—Артём Юрьевич Павлов, — растерянно пробормотал юноша, ещё не до конца осознавая, что происходит.


— Вот ты нам и нужен. Поедешь с нами.


Один из милиционеров молниеносно вывернул руку Артёма, а второй ловко защелкнул наручники за спиной. Юноша даже не пытался сопротивляться — он всё ещё пребывал, в каком‑то странном оцепенении, будто мир вокруг был не настоящим, а лишь причудливым сном. «А может, это и правда сон?» — теплилась слабая надежда. Но реальность безжалостно напомнила о себе: когда его, скованного, вывели на улицу и подвели к милицейской машине, лёгкий ветерок, коснувшись лица, окончательно стряхнул остатки сонной пелены. И тут же в голове всплыло: вчерашняя драка на танцплощадке в бору… Так местные называли парк у вокзалов — и железнодорожного, и автобусного, — излюбленное место отдыха горожан. Старые сосны с густыми зелёными кронами и редкие берёзки дарили покой и умиротворение. Днём здесь неспешно прогуливались молодые мамы с колясками, а по асфальтированным дорожкам, то тут, то там, пробегали спортсмены — целеустремлённые, дышащие полной грудью, мечтающие о будущих победах.

В глубине этого лесного царства притаилась танцевальная площадка, огороженная высокой металлической сеткой. Днём она казалась спящей — тихая, неприметная, почти забытая. Но к вечеру, озаряемая яркими огнями, пробуждалась, манила к себе молодёжь. Громкая музыка, смех, шутки, вихрь танцев — всё это притягивало, кружило голову. Именно там вчера к его знакомой, Тане, стали приставать двое парней лет восемнадцати. Невысокая худенькая блондинка с тонкими чертами лица, она явно не ожидала такого внимания — юноши были пьяны, развязны, их поведение граничило с откровенной вульгарностью. Они хватали девушку за руки, назойливо звали с собой, сыпали грубыми словами. Друзья Артёма ещё не подошли — он оказался один. А Таня ему нравилась, и давно. Порой ему казалось, что он влюблён. И… он заступился — сначала словами:


— Ребята, эта девушка со мной…


— Какая тебе девушка, малыш? Отвали, — прозвучало в ответ, и в грудь толкнуло чужое плечо.


В тот миг Артём вспомнил уроки своего тренера по каратэ, Алексея Галкина. Движения вышли чёткими, отточенными — хулиганы неожиданно быстро оказались на земле, без сознания. Таня и её подруга, стоявшая рядом, даже не сказали «спасибо» — просто развернулись и пошли прочь по освещённой дорожке. Артём, напротив, нырнул в сумрак леса. Почти бегом направился к автобусной остановке. Затем вскочил в подъехавшую полупустую маршрутку. Мысли роились в голове, скакали, как камешки на ухабах: «Правильно ли я поступил? Парни взрослые, найдут меня, устроят разборки… Но друзья не бросят, помогут, если что. Да и как я мог не заступиться? В глазах любимой я бы стал трусом».

Рядом с Таней была её одноклассница Елена — бойкая, довольно высокая, склонная к полноте. Она часто «строила глазки», приглашала на «белый танец», просила проводить до дома. Но Артём не отвечал взаимностью: во‑первых, не хотел, чтобы об этом узнала его, как он считал, девушка; во‑вторых, думал, что Елена проявляет интерес ко всем мальчишкам подряд; в‑третьих, она просто была не в его вкусе. Да и тайны, похоже, хранить не умела.

«Может, я кого‑то сильно повредил в той драке?» — размышлял он, пока милицейский Уазик трясло на неровностях дороги. Металлические стенки глухо гудели при каждом толчке, а наручники неприятно сдавливали запястья — реальность больше не казалась сном. «Но скрывать ничего не стану, расскажу всё как есть». Между тем милицейский автомобиль, глухо урча мотором, подкатил к отделению милиции № 1 на улице Островского — почти в самом центре города — и замер у входа. Оно располагалось на первом этаже обычного пятиэтажного жилого дома, но имело отдельный вход со стороны центральной дороги: неприметная дверь под козырьком, вывеска с лаконичной надписью и тускло горящая лампа над порогом.

Артём, скованный наручниками, послушно двинулся вперёд: его провели внутрь и направили в один из кабинетов оперативных сотрудников. В помещении, кроме него, находились трое молодых людей в гражданской одежде. Один из них — тот самый, что задерживал подростка на квартире у брата, спросил он напрямик, без каких‑либо предисловий:


— Ну, давай рассказывай, за что ты ударил ножом работницу камеры хранения?


Только сейчас задержанный как следует, разглядел оперативника. Крепкий парень среднего роста, спортивного телосложения, лет двадцати пяти. Говорил он чётко, с жёстким ударением на ключевых словах, будто вбивал гвозди. От него исходила непоколебимая уверенность: он знал, что получит ответ, — вопрос был лишь в том, сколько времени это займёт.


— Какую работницу? — растерянно переспросил Артём.


— Ты чего «дурака‑то включаешь»? Нину Павловну, естественно, — вмешался второй сотрудник, подключившись к допросу.


Высокий, мускулистый, с лицом, искажённым злобой, он словно готовился сорваться в любой момент — и тогда кулаков не пожалеет. Короткая стрижка жёстких тёмных волос подчёркивала резкие черты, делая его похожим на бойца из восьмиугольного ринга. На вид ему было лет тридцать, но тяжёлый взгляд, в котором читался немалый жизненный опыт, прибавлял ещё лет пять. Может, он нарочно старался выглядеть опытным, знающим жизнь со всех сторон, а может, и правда побывал в переделках, где цена ошибки — собственная жизнь.


— Я её видел сегодня на складе, но не трогал, — неуверенно начал Павлов. Затем, словно собравшись с духом, добавил: — Так вы её саму спросите — она подтвердит.


— Спросим, спросим…, если выживет, — вставил третий сотрудник милиции, до этого молча сидевший на подоконнике с безразличным видом.


Он был невысок и худощав, лет двадцати пяти — как и первый. Светлая рубашка с закатанными рукавами явно не по размеру подчёркивала хилое телосложение и тонкие руки. «Зачем таких доходяг берут в милицию? Может, он сильно умный?» — пронеслось в голове у Артёма. Но вслух он ничего не сказал. Задержанный молодой человек, на какое‑то время словно отключился от реальности — «ушёл в себя», не реагируя на вопросы оперативников, несмотря на то, что их голоса звучали всё резче, а интонации становились всё более агрессивными. Затем он вдруг встрепенулся, будто вспомнив, что‑то важное, и резко спросил:


— А вы тех, кто сидел в белой «шестёрке», задержали?


— Какой «шестёрке»? Ты о чём? — здоровяк‑опер шагнул вплотную и навис над Павловым, тяжело дыша. — Мозги нам решил компостировать?


Подозреваемый всем телом ощущал угрозу. В воздухе повисло напряжение: ещё чуть‑чуть — и его начнут бить. Долго, методично, больно… Он инстинктивно наклонился вперёд, прикрывая руками живот, и, глядя в пол, торопливо заговорил:


— Там стояла машина перед входом в камеру хранения. Белая «шестёрка».


— Может, ты и номер записал? — с ядовитой иронией бросил первый оперативник, начавший допрос.


— Нет, не записал. Я на номера и внимания‑то не обратил, — глухо ответил Артём.


— А зачем ему? Это его подельники, он их и так знает, — раздался холодный голос «интеллектуала», всё это время сидевшего на подоконнике.


Здоровяк, не дожидаясь реакции, резко ударил ладонью по голове юноши. Не давая ему опомниться, он выкрикнул:


— Давай, сука, называй всех, кто был с тобой! Всё равно мы тебя расколем!


Павлов молчал. Это разъярило здоровяка ещё сильнее. Он снова ударил — на этот раз с другой стороны, а затем ребром ладони резко в шею.


— Погоди, погоди, не спеши, — оперативник спортивного телосложения оттеснил коллегу, положив руку ему на плечо. — У нас целая ночь впереди, успеем размяться.


Он повернулся к задержанному и заговорил притворно извиняющимся тоном, почти по‑отечески:


— Ты уж прости его. Три раза был в «горячих точках», нервы ни к чёрту… Правду‑то рассказывать будешь?


— А я вам правду и говорю, — произнёс Артём, насупившись. — А вы бьёте. Стояла там машина, только я не видел, сидел кто‑то внутри или нет. Шторки на боковых стёклах закрывали обзор.


— Да он над нами издевается! — взревел здоровяк, сжимая кулаки. — Я урою этого щенка!


При этом он замахнулся, но нанести удар не успел — спортивный сотрудник ловко перехватил его руку, словно заранее предугадал этот порыв.


— Может, оставим их вдвоём с Николаем в кабинете? — небрежно бросил сидевший на подоконнике умник, обращаясь к спортсмену. — Как думаешь, Виталий?


— Не стоит, — отрезал тот, не раздумывая. — Он его инвалидом сделает, а нам потом отвечать. — Затем, повернувшись к Артёму, добавил с напускной участливостью: — А друзья‑товарищи у тебя есть? Назови самых близких.


У Павлова, разумеется, были друзья: Денис и Максим Нещадимовы, Евгений Голубев… Но втягивать их в это дело он не хотел — ни за что на свете. Ещё меньше ему хотелось прослыть в глазах товарищей «стукачом». В их компании таких презирали, вычёркивали из жизни, словно они больше не люди — с ними не здоровались, не подавали руки. Каждый в их кругу кичился тем, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сдаст товарища. Но перед кем он это демонстрировал? Перед теми, кто и так не поднимет руку на своего, кому достаточно честного слова.

Артём прекрасно понимал: слова с делами нередко расходятся, как рельсы на повороте. И кто знает, как повели бы себя его друзья, окажись они на его месте…


— Нет у меня никаких друзей, — глухо ответил Артём. — Я целый день на рынке кручусь.


— А как зовут твоих родителей и где они работают? — вкрадчиво спросил оперативник Виталий, сверля подростка взглядом.


Артём мог бы рассказать о матери — Наталье Сергеевне, продавщице из магазина «Речник». Мог бы поведать, как в 1996‑м её подкосила неведомая болезнь: она стремительно худела, хотя ела как обычно, её мучили постоянные боли в голове и желудке. Обследования и анализы не давали ответа, а потом начались приступы рвоты, обмороки… После очередного такого случая маму увезли в больницу. Тридцать дней она не принимала пищи, и жизнь в её теле поддерживали лишь капельницы. Артём навещал её в палате и каждый раз, едва переступив порог, не мог сдержать слёз. Он любил её безмерно и не представлял, как будет жить без неё. Но врачи оказались бессильны — Наталья Сергеевна скончалась. Официальная версия — сердечная недостаточность.

Тело перевезли к бабушке Нине на улицу Пирогова. Их хибарка на Комсомольской была настолько тесной, что в ней негде поставить гроб. Артём мог бы рассказать, как рыдал на похоронах, как кто‑то бесстрастно щёлкал поляроидом, запечатлевая процессию, и как ещё два года после этого, увидев эти снимки, он не мог унять слёз… Но зачем всё это знать этим взрослым мужчинам? Их не трогают детские переживания — у них одна цель: выбить из подозреваемого признание.


— Мамы у меня нет, — произнёс юноша ровным, безжизненным голосом. — А отец работает музыкантом.


— Как его зовут, и где он конкретно трудится? — не унимался опер, по-прежнему стоя у окна.


—Юрий Витальевич Павлов, — ответил подросток, глядя в пол. — Работает в доме пионеров на улице Ленина, а по вечерам — в ресторане «Волга» с какой‑то музыкальной группой.


Вопросы сыпались один за другим, порой повторяясь в чуть изменённой форме, словно проверяя его на прочность. Пару раз злой Николай, не сдерживаясь, наносил удары кулаком под дых — так резко и сильно, что допрашиваемый юнец не успевал закрыться руками, и воздух вырывался из груди судорожным хрипом. В конце концов, Артём подробно изложил всё, что произошло за день: где был, с кем встречался, чем занимался — и даже назвал тех, кто мог бы это подтвердить. В какой‑то момент здоровяк, ведший допрос, вновь не сдержался и резко хлопнул его ладонью по затылку. «Наверное, у него с мозгами не всё в порядке после „горячих точек“, — с горькой иронией подумал подросток. — И он словно хочет всех, кто к нему попадает, сделать себе подобными — такими же жёсткими, такими же… сломанными». Эти мысли он, разумеется, оставил при себе, но твёрдо стоял на своём. При этом Павлов младший не лгал — он рассказывал всё точно так, как помнил, без утайки и прикрас.

Наконец оперативники, видимо, утомились от бесплодных попыток поймать его на лжи, и Артёма повезли в ИВС — изолятор временного содержания при центральном отделе милиции, расположившийся на улице Ленина. Отдел занимал старое трёхэтажное здание в сотне метров от Волги. Рядом, на бульваре, величественно возвышался памятник вождю пролетариата. За его спиной, параллельно могучей реке, протянулись ухоженные пешеходные дорожки. В любое время года с них открывался завораживающий вид на Волгу‑матушку — широкую, величавую, вечно текущую сквозь века. Это место притягивало горожан для прогулок не меньше, чем тенистый бор неподалёку. Стройные голубые ели, высокие и гордые, словно верные стражи, выстроились за памятником, охраняя его покой.

Чуть левее виднелось старинное белое здание с колоннами — оно придавало волжскому городку особое очарование. Когда‑то здесь находился кинотеатр «Волна», а теперь разместился магазин «Мир техники». Перед ним красовался круглый каменный фонтан — старый, но по‑прежнему живой, с лёгкими брызгами, играющими на солнце. Так рядом уживались две реальности: живописный верхний бульвар с его умиротворяющей красотой и мрачные милицейские казематы, хранящие в себе тревоги и страхи. Но подростку, впервые оказавшемуся в жестких тисках следствия, в тот момент было не до размышлений о подобных контрастах. Его напуганный взгляд устремлён вперёд — туда, где за тяжёлыми дверями зловещего учреждения его ждала неизвестность…

## Глава 3. В ИВС вспомнишь все, даже свое детство

Оперативники завели Павлова в дежурную часть — она располагалась слева от центрального входа. За пультом, усыпанным множеством кнопочек и тумблеров, сидел строгий капитан милиции. Он буквально отбивался от нескончаемых телефонных звонков: не успевал положить трубку, как снова хватал её, чеканя привычную фразу:


— Дежурный по милиции, слушаю вас!


Голос офицера то срывался на крик — когда он убеждал очередного звонившего, что его вопрос вовсе не в компетенции милиции, — то, напротив, становился ровным и деловитым: он спокойно уточнял адрес, заносил данные в журнал и тут же раздавал по рации чёткие распоряжения патрульным экипажам. «Как он только со всем этим справляется?» — невольно подумал задержанный.

Однако Артёма вглубь помещения не повели. Группа остановилась в своеобразном «предбаннике»: здесь за небольшим столом сидел простой сержант — по всей видимости, помощник дежурного. Он тоже без устали отвечал на звонки граждан, с завидным упорством набирающих «02». Оперативники, сопровождавшие подростка, дождались, пока сержант наконец положит трубку. Тогда Виталий, старший из них, произнёс:


— Это подозреваемый по разбою. Помести его пока в «обезьянник». Мы сходим к следователю, оформим документы на задержание в ИВС.


— Хорошо, — кивнул сержант. — Только с протоколом не тяните, а то дежурный разорётся.

Сотрудники 1-го отделения милиции развернулись и направились, куда‑то на второй этаж. Сержант тем временем подошёл к обитой железом двери — она находилась справа от входа в дежурную часть и имела небольшое пластиковое окошко, сквозь которое можно было наблюдать за задержанным.


Дверь со скрипом открылась, и Артём оказался в «обезьяннике» — тесном помещении размером примерно два метра на полтора. Слева вдоль стены тянулась лавочка — единственная мебель в этой камере. Подросток медленно опустился на неё, достал сигарету и закурил. Дым, клубясь в спертом воздухе, на мгновение отделил его от реальности — но лишь на мгновение. Артём ещё не был обыскан — ничего у него пока не изъяли. Сигарета, как на грех, оказалась последней. В комнате никого больше не было, и он мог, наконец, спокойно собраться с мыслями.

Но поразмышлять, толком не удалось. Едва он докурил и затушил окурок о край лавки, дверь со скрипом открылась. Сержант, сохраняя вежливость в тоне, однако, не теряя властности, произнёс:


— Пройдёмте со мной.


Он препроводил Артёма мимо строгого капитана и передал вместе с какой‑то бумажкой надзирателю по камерам предварительного заключения. Тот деловито осмотрел карманы одежды несовершеннолетнего подозреваемого, забрал немного денег — не более пятнадцати рублей — и аккуратно отметил сумму на бланке. Затем изъял зажигалку и велел вынуть шнурки из кроссовок. После этой непривычной для Павлова процедуры надзиратель подвёл его к одной из камер и открыл дверь — точно такую же, как в «обезьяннике».


— Заходи, располагайся, — произнёс сотрудник ИВС с кривой ухмылкой.


Дверь за спиной малолетнего узника глухо закрылась, и замок провернулся несколько раз — тяжело, окончательно, бесповоротно. Каменный мешок три на три метра, со стенами, покрытыми штукатуркой «под шубу». Во всю ширину камеры стоял деревянный настил из досок, приподнятый на полметра от пола. От стены с дверью он был отодвинут примерно на метр вглубь. «Видимо, это место для сна, — подумал подросток. — А перины, одеяла и подушки, наверное, не предусмотрены», — попытался он развеселить сам себя, но шутка вышла горькой. Над входной дверью в специальном углублении горела тусклая лампочка, едва рассеивающая мрак. Её слабый свет лишь подчёркивал унылость этого места. В углу Артём заметил ведро. По запаху, который доносился оттуда, стало ясно: оно служило туалетом.

«Друзья, наверное, сейчас на дискотеке развлекаются, — мелькнуло в голове у Павлова-младшего. — Музыка, девчонки, пиво… А я здесь — „позабыт, позаброшен с молодых юных лет“», — вспомнил он слова старой песни, которую когда‑то слышал от отца. Поначалу ситуация даже забавляла его. Он не воспринимал происходящее всерьёз, убеждая себя, что завтра‑послезавтра его выпустят и всё вернётся на круги своя. В мыслях всплыл образ Тани — она наверняка расстроится, узнав об аресте Артёма, и, может быть, даже будет считать его героем. Хорошо, что в камере никого больше нет. Никто не станет лезть с расспросами, требовать подробностей. Ему не хотелось ни с кем общаться — тем более рассказывать о том, как над ним глумились. Воспоминания об этом ударили по нервам, словно ледяной волной. Игривое настроение развеялось, будто дым на ветру, и на смену ему пришла тяжёлая тоска. Всё произошло подло: его били, а он не мог дать отпор — был совершенно беспомощен. И хуже всего — издевались за то, в чём он был абсолютно невиновен. Эта несправедливость жгла душу, оставляя в ней горький след обиды…

Юный страдалец сел на крашеные доски, заменяющие кровать, и погрузился в тяжёлые раздумья:

«Грабёж в камере хранения наверняка совершили те, кто сидел в „шестёрке“. Кто они? Ведь ждали, пока я заберу палатки и товар… Знали, что я долго не задержусь. Но зачем порезали Нину Павловну? Она бы им и так отдала всё, что нужно. Жива ли она? Если выживет, она скажет, что я ни при чём. Надо бы номер машины запомнить… Но я бы всё равно его не назвал — я же не „стукач“. Значит, и запоминать ни к чему… Милиция, наверное, устроит обыски у всех моих родных. Это неприятно, тем более что искать‑то там нечего…». Но повлиять на происходящее подросток никак не мог. Ему оставалось только ждать — и предаваться воспоминаниям…

Когда‑то семья Павловых владела шикарной двухкомнатной квартирой на улице Макарова — на третьем этаже, в микрорайоне Томна, который местные прозвали «Озёрками». «Шикарной» она стала казаться лишь потом, когда пришлось перебраться в старый дом без удобств. Артём тогда был совсем малышом и, конечно же, не мог сравнивать условия жизни. Он узнавал эти житейские нюансы постепенно — от старшего брата Сергея. В «Озёрках» вместе с семьей Павловых жила старшая сестра мамы — Марина — со своим мужем. Её первый супруг оказался военным, однако брак продлился недолго: он уехал, куда‑то служить и пропал без вести. То ли с ним, что‑то случилось, то ли просто сбежал от быстро надоевшей молодой жены. Точной причины Артём не знал. Взрослые эту тему обходили стороной, словно невидимой стеной её оградили. Наложили негласное табу.

Через какое-то время Марина вышла замуж во второй раз, и Павловы разменяли своё благоустроенное жильё на два объекта: старый рубленый дом и однокомнатную квартиру. «Однушка» совсем незавидная. Из удобств только газовое отопление, а туалет находился в прихожей и служил всем жильцам «муравейника». И хоть он и располагался всего в двух километрах от города, в деревне Луговое, добираться автобусом со всеми остановками приходилось не менее часа. Дом же, доставшийся родителям Артёма, несмотря на то, что стоял в центре города, на улице Комсомольской, обогревался обычной кирпичной печкой, которая топилась дровами. В общем, условия жизни подобный размен явно не улучшил…

«Наверное, они так поступили, полагая, что первого мужа тёти Марины напугали именно бытовые неудобства и желали их исправить», — размышлял повзрослевший Артём. Со слов брата Сергея он знал, что тот несколько раз неожиданно заставал молодожёнов в довольно интимные моменты. Невольный свидетель смущал даже военного офицера: тот тут же выходил на балкон покурить, не делая замечаний, — видимо, считая, что живёт здесь «на птичьих правах». Да и переезд в центр города не задался с первого дня. Мебель перевозили на специально нанятой грузовой машине. Однако поместить её всю не удалось: жилая площадь не позволяла. Кое‑как втиснули родительскую кровать, самодельную двухъярусную кровать для братьев и шкаф для одежды. Знал бы тогда Артём, сколько лет ему предстоит провести на двухъярусной кровати…

Большой старинный комод и множество мелочей пришлось отправить к тёте Марине тем же транспортом, по-сути, не разгружая. И эти подробности через много лет поведал старший брат. Для Артема — другой жизни просто не существовало. Осознавать себя он начал уже в доме с печкой. Кстати сказать, на его взгляд, жили они хорошо: родители не ругались, заботились о младшем Павлове, да и Сергей относился к нему неплохо. В семье царили любовь и взаимоуважение. Когда братану исполнилось шестнадцать, бабушка Нина уговорила его переехать к ней — на улицу Пирогова. Объяснила просьбу трудностями ведения домашнего хозяйства. По крайней мере, так она говорила. Но что на самом деле подвигло её к этому, братья не знали. Возможно, почти взрослый Сергей становился помехой в отношениях родителей. Тем более что для отца Артёма он был приёмным, не родным…

А для Артёма перемены свелись к малому: со второго яруса кровати он перебрался на первый — и словно весь дом утратил краски, погрузившись в тягучую скуку. Потом заболела мама. Будто тёмная туча нависла над семьёй — наступили тяжёлые времена. После её смерти отец целыми днями пропадал на работе, и Павлов‑младший оказался предоставлен самому себе. Он научился хозяйничать: ловко управлялся с печью, готовил и суп, и картошку — то жареную, хрустящую, то нежное пюре, а при желании мог напечь румяных блинов. Раньше всё это делала мама — её блюда, приготовленные на красных головешках прогоревших дров, всегда получались необыкновенно вкусными. Газовая плита в доме тоже имелась — газ привозили в баллонах, — но ею пользовались лишь летом: не станешь же ради стряпни растапливать печь! Зато зимой приходилось постоянно подкидывать дрова, чтобы не выхолаживать комнату, — порой даже ночью. И вот однажды печь подвела…

Перед уходом в школу Артём кинул в огонь вязанку дров. А когда вернулся,… дома уже не было — он сгорел дотла. Соседи заметили огонь слишком поздно, да и спасатели ехали долго. Артёма с отцом вызывали и в пожарную часть, и в милицию — искали причину возгорания. Но проверка прошла как‑то формально, быстро сошла на нет и вскоре совсем забылась. Артёму пришлось на время переехать к старшему брату. Сергею, казалось, в жизни везло во всём — по крайней мере, так виделось Павлову‑младшему. Сергей встретил Любу — красивую девушку, — и между ними быстро вспыхнули чувства. Вскоре они решили пожениться. Свадьбу сыграли в ресторане «Волга», и тут родители невесты огласили приданое: двухкомнатная квартира со всеми удобствами в районе посёлка «Чкаловский». Так Сергей начал семейную жизнь без жилищных проблем — и это в двадцать лет!

Брат представлялся Артёму настоящим везунчиком: за что бы тот ни взялся, всё получалось легко и словно само собой. Правда, детей у молодожёнов не было, хотя оба их очень хотели. Может, это и стало платой за удачу в других делах? Или просто ещё не пришло их время? Кто‑то получает счастье маленькими порциями на протяжении всей жизни, а кому‑то приходится пройти через испытания, чтобы потом обрести такое огромное счастье, что оно едва поместится в сердце. Но подобные размышления ещё не посещали тогда Артёма — эта жизненная философия придёт к нему много позже, когда он сам встретит свою любовь. К моменту пожара прошёл уже больше года после смерти матери.

Отец познакомился с одинокой женщиной — на пару лет старше его. Она была невысокой и худенькой, но отцу, видимо, нравилась. Артём понимал: родитель ещё не старый, имеет право на личную жизнь. По иронии судьбы её звали так же, как и работницу камеры хранения, — Нина Павловна. Она жила в однокомнатной квартире на улице Островского, слева от центральной аптеки. После пожара на Комсомольской Юрий Витальевич стал постоянно ночевать у неё и предложил Артёму переехать вместе с ним. Сожительница отца не возражала. Некоторое время он жил там, но хозяйке не нравилось, что подросток возвращается с дискотеки в два часа ночи — приходилось просыпаться и открывать ему дверь. Она не прогоняла его, но юноше было неуютно находиться рядом с явно недовольной взрослой женщиной. Всё чаще он оставался на ночь у брата Сергея.

Однажды Сергей сказал просто и прямо:


— Ты можешь жить у нас, сколько хочешь, кушать досыта, но помогать по продаже пирогов будешь бесплатно.


Артём ответил без раздумий:


— Я согласен.


Так они и договорились — по справедливости и по‑братски.

Сидя в камере, Артём мучился от угрызений совести. Он чувствовал вину перед близкими ему людьми — перед братом, перед всеми, кто о нём заботился. Из‑за него к родным нагрянули с обысками… Хотя в глубине души четко понимал: он ни в чём не виноват. Просто оказался не в то время и не в том месте. Несмотря на гнетущие мысли и жёсткие доски, на которых приходилось лежать, Павлов всё же ненадолго задремал. Сказались усталость — и физическая, и моральная. Снился ему кошмар: кто‑то гнался за ним, стрелял в спину, а он пытался убежать и спрятаться. Но каждое убежище оказывалось ненадёжным — ветхая хижина, заброшенный сарай, тёмный подвал… Всё рушилось, едва он успевал укрыться. Он снова бросался прочь, слыша за спиной сухие щелчки выстрелов, и снова искал хоть какое‑то укрытие. Проснулся Артём в холодном поту, с учащённым сердцебиением, будто погоня продолжалась и наяву.

На следующий день подозреваемого вывели из камеры и привели в другую — пустую, неуютную. В помещении стояли лишь два стола и четыре лавки возле них, ножки мебели намертво вмурованы в пол. «Наверное, чтобы никто не украл», — с горькой иронией подумал Павлов. Позже он узнал, что это следственная камера, в которой производились необходимые мероприятия по уголовному делу. Здесь его уже ждали вчерашние оперативники — Николай и Виталий. Их взгляды были тяжёлыми, недобрыми, в них читалась неприкрытая агрессия. Артём не знал, что обыски и допросы его родственников не дали следствию ничего нового. Это злило оперативников, и теперь они решили любой ценой «расколоть» упрямого подростка.


— Ну что, Павлов, — начал Виталий, наклоняясь вперёд, — Нина Павловна скончалась от ранения в больнице. Теперь сядешь за убийство — и надолго.


— Я её не убивал, — ответил Артём, насупившись и глядя прямо перед собой.


— Убивал, не убивал — какая теперь разница? Ты её последний видел, значит, отвечать будешь ты.


— Я её не убивал, — упрямо повторил Павлов.


Виталий сидел на лавке через стол от Артёма, а Николай стоял сбоку. Он навис над столом, опершись на него руками, и какое‑то время молчал, буравя задержанного взглядом. Вдруг оперативник резко взорвался: ударил кулаком в область почек, затем — по спине, а ребром ладони — по шее. Видимо, это был его излюбленный приём. Павлов едва сдержал крик — боль пронзила тело острой вспышкой.


— Будешь орать — вообще убью, — захрипел в ярости Николай, сверкнув глазами.


Потом били вдвоём и поодиночке — методично, безжалостно. Удары перемежались вопросами: где спрятан краденый товар со склада, кто подельники, чья машина использовалась при ограблении… Но Павлов молчал. Он вздрагивал при каждом ударе, съёживался, прикрывая руками живот, стискивал зубы и терпел. Что он мог сказать? У него не было ответов — и быть не могло.

Когда его, наконец, увели обратно в камеру, Артём с тревогой обнаружил, что к нему подселили сокамерника. Внутри сразу возникло неясное напряжение, ощущение опасности, хотя физически мужчина выглядел слабее подростка. Сосед оказался лет сорока — худощавый, невысокий, с тюремными татуировками на руках. Он окинул Артёма внимательным взглядом и участливо произнёс:


— Били, да? Ляг, отдохни. Меня Юрой зовут, задержали за кражу. Не впервой, прорвёмся.


Артём ничего не ответил. Молча прилёг на спину, подложил руку под голову и уставился в потолок, пытаясь унять дрожь в руках и привести мысли в порядок.

Ему вдруг вспомнились рассказы матери о первом муже — отце его старшего брата Сергея. Звали того Александр Выборов: среднего роста и телосложения, темноволосый и кудрявый, на пару лет старше Натальи Сергеевны. Он довольно быстро вскружил голову юной девушке — до него за ней толком никто и не ухаживал. Кавалер оказался обычным рабочим, но обладал хорошим чувством юмора и умел вовремя сказать комплимент. По выходным, как многие его коллеги, любил выпить — а порой и после работы, без всякого повода. Но стоило ему захмелеть, как он вдруг становился агрессивным. Однако Выборов был первой серьёзной любовью матери Артема. Какое‑то время он и сам её любил, не обижал — и в душе Натальи Сергеевны теплилась надежда: вдруг он исправится, и всё снова станет как прежде — с комплиментами и поцелуями? Но со временем становилось только хуже: пьянки участились, а агрессия лишь усиливалась.

Стал регулярно избивать супругу, без какой‑либо причины — нещадно, жестоко: и по животу, и по голове. Однажды, уже после рождения старшего сына, у Натальи Сергеевны случился выкидыш… Но она терпела. Куда идти? Кому нужна дамочка с ребёнком на руках? Так думала она — и так думают многие женщины, попавшие в подобную ситуацию. Мысль обратиться за помощью даже не приходила ей в голову. С Юрием Павловым мама Артёма познакомилась на свадьбе сестры Марины — та выходила замуж в первый раз, за военного. Торжество проходило в ресторане «Волга». Юрий Витальевич развлекал гостей игрой на баяне. Он с первых минут покорил Наталью Сергеевну своей обаятельностью и коммуникабельностью: весь вечер острил, смеялся и, наигрывая простые русские песни, неотрывно смотрел на неё. А её муж к тому времени уже захмелел и уснул за столом между закусками — и не видел, как баянист открыто ухаживает за его женой. Наталья Сергеевна не устояла перед таким кавалером. Их отношения развивались с космической скоростью: в итоге она развелась с тираном и вышла замуж за обаятельного музыканта. Вскоре родился Артём.

«Сколько же времени она терпела эти избиения? — размышлял молодой человек. — Ей некуда было спрятаться, некуда бежать… Но она выстояла. И я выдержу — ничего со мной не случится».


— Ты чего молчишь‑то? — прервал его мысли сокамерник. — Расскажи, за что арестовали — самому легче станет. Да может, я что‑то подскажу: я не в первый раз тут, знаю все ментовские штучки.


— Не хочу сегодня разговаривать, — ответил Артём. — Устал я что‑то, да и подумать надо.


— Ну… Ну… — неопределённо протянул сосед по камере.


Он беспрерывно курил, какие‑то дешёвые сигареты, и дым вскоре заполнил маленькое непроветриваемое помещение. В тусклом свете ночника над дверью он клубился, переливался и напоминал Артёму облака, спустившиеся на землю. У подростка своих сигарет не осталось, да и курить совсем не хотелось — было не до этого. Тем более что сокамерник табака не предлагал, а просить у незнакомого взрослого казалось неудобным.

Павлов лежал на жёстких досках и погружался в воспоминания… В первый класс родители определили его в гимназию — считалось, что там дают лучшее школьное образование в провинциальном городе. К тому же ходить на занятия с улицы Комсомольской было совсем недалеко. Преподавательский состав в учебном заведении и правда, был сильным, но Артёма подвело поведение. Он любил пошалить — порой даже прямо на уроках. Понимал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Естественно, необходимых знаний для перехода в следующий класс он не получил — так считали учителя. Можно сказать, что за шалости его оставили на второй год в первом классе…

Родители, собравшись на серьёзный семейный совет, приняли непростое решение: их непутёвый сын отправится в школу имени Фурманова — и, что особенно поразило самого Артёма, снова в первый класс. Учебное заведение расположилось неподалёку от гимназии, в оживлённом районе возле Главпочтамта.

Отцовские наставления, к удивлению многих, возымели действие. Глава семьи умел убеждать без крика и упрёков — его спокойный, взвешенный тон проникал в самое сердце. Постепенно дневник Артёма преобразился: на страницах засияли твёрдые четвёрки и заслуженные пятёрки. К тому же повторять уже знакомый материал оказалось куда легче — словно идти по протоптанной тропинке вместо того, чтобы пробираться сквозь густые заросли незнания.

В третьем классе судьба преподнесла неожиданный поворот: Павлов‑младший внезапно увлёкся лёгкой атлетикой. Тренировки проходили в спортзале под руководством наставника Мальцева — человека, чья страсть к спорту была заразительна. Позже в этом же здании откроются увеселительные заведения — сначала «Фантом», затем «Рим», — но тогда здесь царила атмосфера упорного труда и стремления к победе. Тренер принадлежал к редкой породе людей: он не просто знал о спорте всё, но и умел разжечь эту искру в сердцах учеников. Уже через год Артём блистал на городских соревнованиях, занимая призовые места. Неудивительно, что и в школьном журнале по физкультуре красовались одни пятёрки. Учитель физкультуры Александр Мишуров, глядя на целеустремлённого подростка, не раз говорил ему:


— Если ты, Артём, всерьёз возьмёшься за спорт, то покоришь любые вершины. У тебя для этого есть всё: талант, выносливость, воля.


— Да я стараюсь, — скромно отвечал юноша, опуская глаза.


И правда, он старался — но порой ему не хватало той самой стальной целеустремлённости, которая превращает старания в триумфы.

Летом, чтобы дети не слонялись без дела по улицам, на Комсомольской организовали «Красный уголок» — своеобразное царство досуга и полезных занятий. Опытных воспитателей, словно добрых волшебников, поставили во главе этого начинания: они умели и игру затеять, и к общественно полезному труду привлечь. Школьники с энтузиазмом брались за уборку мусора, покраску заборов — словом, вносили свою лепту в благоустройство родного города. За эти старания ребят бесплатно кормили в милицейской столовой на улице Ленина. Обеды там подавали отменные — сытные, ароматные, будто приготовленные с особой заботой. «Наверное, повара продукты не воровали, боялись милиционеров», — с привычной иронией думал Артём.

Эта черта — лёгкая насмешливость — была ему свойственна с детства: она сквозила и в разговорах, и в сокровенных мыслях. А в самом «Красном уголке» юных гостей ждали настольные игры: хоккей, футбол, шахматы, шашки. Азарт кипел, счёт победам и поражениям терялся — каждый стремился доказать, что он самый ловкий, самый умный, самый умелый. Подросткам здесь нравилось: после школьных будней, порой таких непростых, это место дарило радость и свободу. И что особенно ценно — никто никого не принуждал приходить сюда. Дети, как известно, охотнее идут туда, куда их не тянут за руку, — туда, где ждут настоящие приключения и искреннее товарищество.

В то же здание, но через другой вход, стекались дети на тренировки по каратэ — к прославленному детскому тренеру Кате Соковой и её звездному ученику Алексею Галкину. Алексей, в совершенстве освоив основы японской борьбы, решил пойти дальше: он собрал собственную группу из увлечённых подростков и принялся обучать их боевому стилю «Кекусинкай». Дар передавать знания, словно заложенный в нём от рождения, делал его наставником от бога — ученики впитывали каждое движение, каждый совет. Артём поначалу лишь из любопытства заглядывал в зал, где кипела работа: наблюдал за отточенными движениями, за сосредоточенными лицами, за тем, как плавно перетекают одно в другое удары и стойки. Но постепенно, почти незаметно для самого себя, он оказался среди учеников каратиста.

Так в 1992 году состоялось его знакомство с Алексеем Галкиным — человеком неординарным, с судьбой, полной неожиданных поворотов. Она ещё сведет их много лет спустя — в местах, далёких от спортивных залов и юношеских мечтаний, — но пока впереди маячили лишь тренировки, пот и первые успехи. По приглашению молодого тренера Павлов окунулся в мир восточных единоборств. Его физические данные сразу выделили его среди остальных: гибкость, сила, быстрая реакция — всё это не укрылось от опытного глаза наставника. Словно вторя словам школьного учителя физкультуры, Галкин не раз повторял:


— Тёма, у тебя все данные для каратэ. Если не будешь пропускать тренировки, станешь чемпионом и города, и области.


С молодым тренером Артём оказался откровеннее, чем с кем‑либо ещё:


— Так я бы рад, — отвечал он, — но столько интересных вещей вокруг! Времени на всё не хватает, а летом тренироваться вообще не хочется…


Возможно, со временем он и вправду стал бы выдающимся бойцом. Ему нравилось ощущать мощь собственного тела: с резким выкриком выбрасывать вперёд руку, сжатую в кулак, дополнять комбинацию хлестким ударом ноги. В эти мгновения воображение рисовало яркие картины: вот он на танцах, заступается за Таню и в одиночку укладывает на землю пятерых крепких хулиганов. А потом она, благодарная и восхищённая, награждает его поцелуем…

Правда, были и неприятные моменты — например, растяжки. После них мышцы и связки ныли, напоминая о себе при каждом шаге. Но упорство и регулярные тренировки давали плоды: со временем Артём научился наносить удар ногой в голову даже сопернику, который был выше его на голову. Названия приёмов звучали таинственно и резко: «маваши», «ура‑маваши», «йока», «майя». Каждый из них отрабатывался десятки раз — сначала в воздухе, затем по тяжёлой груше. Движения становились всё чётче, удары — точнее, реакция — быстрее. Тренер, видя старания ученика, уделял ему дополнительное время, отрабатывал индивидуальные комбинации, подсказывал, как улучшить технику. Но проявить себя на соревнованиях, ради которых и шли все эти изнурительные тренировки, Павлов так и не успел. Неустойчивый характер снова взял верх: то лень, то внезапные увлечения отвлекали от цели. Мечты о победах оставались мечтами, а путь к чемпионству так и не был пройден до конца…

На танцах Артём познакомился с бесшабашной компанией: дерзкими братьями Нещадимовыми — Денисом и Максимом, рассудительным Евгением Голубевым и вспыльчивым Валерием Кошелевым. Братья Нещадимовы сразу бросались в глаза: невысокие, тщедушные, темноволосые — но в каждом движении сквозила отчаянная дерзость, будто они нарочно бросали миру вызов. Денис, старший на год, вечно таскал в кармане перочинный нож — доставал его без особой нужды, видимо, стараясь походить на своего «крутого предка». Отец их, человек с бурным прошлым, то выходил на свободу на месяц‑два, то снова «гремел на зону» — «за нож», как коротко и многозначительно говорили новые знакомые Артёма. Жили братья на улице Дарвина, в небольшом частном домике неподалёку от бабушки Нины.

Непонятно, с чего местные окрестили этот район «Америкой». Одноэтажные рубленые хаты теснились вдоль неровных проулков с пыльными грунтовыми дорогами. Летом здесь царила почти деревенская идиллия: по тропинкам бродили куры, а возле домов, привязанные на длинных верёвках к колышкам, вбитым в землю, мирно жевали сочную траву козы, нагуливая густое молоко. И на фоне этой патриархальной картины — громкое, чужеродное имя: «Америка»… Мать братьев Нещадимовых, Елена Павловна, работала ткачихой на Томне. В отсутствие мужа она порой приводила в дом посторонних мужчин, а детей выпроваживала на улицу — словно сама отдавала их на воспитание асфальту и дворовым законам. Улица и воспитала…

Евгений Голубев на их фоне выглядел чужаком. Он был на полгода старше Артёма, чуть выше ростом и крепкого телосложения, светловолосый и рассудительный. Родители у него — из интеллигенции: отец — врач‑терапевт, мать — школьная учительница географии. Жили они почти в центре города, на улице Ленина. Но, несмотря на благополучную семью, Евгений драк не избегал — бился отчаянно, с какой‑то холодной сосредоточенностью, будто доказывал себе и окружающим, что может быть таким же отчаянным, как его новые друзья.

Валерий Кошелев, напротив, словно мог бы сойти за третьего брата Нещадимовых. Среднего роста и телосложения, он был так же дерзок и конфликтен. Родители — простые рабочие — в детстве частенько наказывали его физически, и это воспитало в нём какую‑то недетскую, затаённую злобу. Да и жил он в районе Томны, который давно слыл в городе «бандитским» — место, где закалялся характер жёстче стали. Знакомство Павлова с этой компанией началось не с вежливых приветствий, а с драки. Как‑то летом на танцах вспыхнула массовая потасовка. Артём, не раздумывая, бросился в бой на стороне тех, кого было меньше. Его решимость, напор и отчаянная смелость переломили ход схватки — соперники не выдержали натиска и разбежались, оставив поле боя за этими юными «сорвиголовами».

Победители ещё не успели отдышаться, когда Денис, окинув нового помощника пристальным, оценивающим взглядом, вместо «спасибо» резко бросил:


— А ты кто такой?


— Артём Павлов, — ответил тот, стараясь не выдать волнения.


— Живёшь где?


— Да в центре города. А что?


— В драку‑то чего вязался?


Подростки дружно расхохотались — громко, заразительно, с той особой интонацией, в которой смешались и насмешка, и одобрение. Артём невольно присоединился к их смеху, хохотал так же задорно, держась за живот, чувствуя, как тает напряжение первых минут знакомства.

Когда смех утих, Евгений Голубев, сохраняя привычную сдержанность, спокойно произнёс:


— Да мы этих доходяг и сами бы разделали. Впрочем, если хочешь, можешь к нам присоединяться. Дерешься ты неплохо.


Так, среди потасовки, смеха и первых слов признания, началась их дружба — крепкая, бесшабашная, по‑настоящему мужская.

Образовавшаяся компания беспечно бродила по городу: по вечерам — дискотеки, в перерывах — сигареты и редкие глотки спиртного из общей бутылки. Потасовки вспыхивали сами собой, и чаще всего искрой служили братья Нещадимовы. Каждый в этой четвёрке стремился казаться круче, бесстрашнее, взрослее — будто нарочно проверял себя и других на прочность. Курили и выпивали не ради удовольствия, а чтобы доказать: они уже не дети. Хотелось чем‑то выделяться среди ровесников — и не так уж важно, хорошим или дурным путём. Павлов младший постепенно отдалился от прежней жизни. Тренировки забросил, домой возвращался всё позже, а уроки и вовсе перестал учить — зачем, если двойки уже стали привычной отметкой почти по всем предметам?

К тому времени мама Артёма, Наталья Сергеевна, тяжело болела. Отец, ухаживавший за ней, был поглощён заботами — им обоим оказалось не до сына. А он жалел мать, сердце сжималось от тревоги, но, понимая, что ничем не может помочь. По этой причине он как‑то отстранился. Старался реже появляться дома, приходил лишь поздно вечером — только чтобы уснуть. Когда Натальи Сергеевны не стало, все дурные привычки подростка словно укоренились, приобрели хронический характер — будто теперь ничто не сдерживало его от сползания в эту тёмную, беспечную жизнь. Лежа на жестких досках ИВС, новоявленный сиделец вспомнил один случай. Мамы к тому времени уже не стало…

Однажды вечером, после дискотеки он вместе с братьями Нещадимовыми и Валерием Кошелевым оказался возле дома бабушки на улице Пирогова. Разгорелся спор — подростки громко, с матерными выкриками доказывали друг другу, кто из них «круче». Приводили примеры своих «подвигов»: кто кого поставил на место, кто не испугался драки, кто первым полез в бой. Когда страсти поутихли, встал вопрос о ночлеге. Бабушка разрешила остаться на ночь только Артёму и Кошелеву, а братьям строго сказала:


— Вы рядом живёте, идти недалеко. Давайте‑ка домой.


Те, недовольно бурча, побрели восвояси.

Наутро, когда друзья вышли во двор, пожилая соседка бабушки из четвёртой квартиры — та самая, что накануне слышала их крики, — окинула Артёма строгим взглядом и бросила:


— Попадешь на Шуйскую — там тебя воспитают…


На Шуйской находился следственный изолятор, и мальчишки это знали. Но тогда они лишь переглянулись, не придали словам старухи значения и даже не ответили. А зря… «Ведь как в воду смотрела…» — подумал Павлов, засыпая чутким сном — скорее полудрёмой — на деревянных нарах изолятора временного содержания в центральном отделе милиции.

После подъёма и утреннего туалета Артёму отчаянно захотелось с кем‑то поговорить. Он не мог больше держать в себе то, что на него свалилось в одночасье — тяжесть обвинения, страх, растерянность.

Словно почувствовав это, улыбчивый Юра, его сокамерник, обернулся к нему и спросил:


— Что, малой, отоспался, наконец? Побазарить со мной не судьба? Пошептаться, пока мусора не наехали? А то потом поздно будет, сам понимаешь…?


Павлову скрывать было нечего, и он не спеша поведал о своих злоключениях. Рассказал правду: что ни в чём не виноват, никакого преступления не совершал — «а менты не верят и бьют нещадно».


— Да… Ну, ты конкретно попал, парень, — протянул опытный зэк, покачивая головой. — Теперь, как ни крутись, а отвечать тебе придётся. А если баба откинулась, то срок тебе накрутят… ого‑го какой, на десятку годков потянет.


— Чего же мне делать? — тихо спросил юноша, вглядываясь в лицо сокамерника в надежде найти хоть каплю утешения.


— Колоться надо, брать всё на себя, — твёрдо ответил Юра. — Если прокатит и не пришьют тебе групповой разбой, то, как несовершеннолетний и в первый раз… получишь года три‑четыре. Отсидишь — молодой ещё, сам не заметишь, как время пролетит. В зоне, брат, дни бегут, а годы — летят.


— Так если возьму на себя чужую вину, меня посадят. А потом, вдруг настоящих грабителей найдут, меня выпустят?


— А как же? — Юра глубоко затянулся сигаретой, медленно выпустил дым колечками и продолжил. — У нас на «зоне», когда я там парился, через два года одного мокрушника освободили. Нашли настоящего душегуба. Извинились перед невиновным страдальцем, компенсацию от государства дали — в смысле, деньжат подкинули на первое время. Говорят, неплохо устроился потом.


Он помолчал, словно давая Артёму осмыслить сказанное, и добавил:


— Но тебя‑то и так, и так упекут. У мусоров принцип простой: кого первым взяли, тот и крайний. Как говорится, «не за то отец сына бил, что воровал, а за то, что попался». Зато если расколешься, срок небольшой выйдет. А там — УДО подвалит. А вот за несознанку, браток, раньше срока не выпустят. Будешь сидеть «от звонка до звонка», без всяких поблажек.


В этот момент тяжёлая дверь со скрипом открылась, и в проёме показалась фигура охранника.


— Павлов, без вещей — на выход, — прозвучала сухая команда дежурного милиционера.


«Да как же я без вещей‑то?» — иронично мелькнуло в голове у подростка. Но он молча подчинился. На самом деле всё, что у него было, надето на нём — кроме, разумеется, изъятых шнурков.

Его снова привели в следственную камеру, где уже ждали оперативники Николай и Виталий. Сначала уговаривали по‑хорошему: мол, признайся — и легче станет, и меньший срок получишь. Потом били вдвоём. Потом снова уговаривали. Говорили, что родственники от него отказались и что Нина Павловна, заведующая камерой хранения, на него показала.


— Как Нина Павловна? Вы же вчера сказали, что она умерла! — выдавил из себя растерявшийся Павлов.


— Нас неправильно информировали, — спокойно ответил Виталий. — Выжила она. Тебе повезло — срок не такой большой получишь… если, конечно, признаешься.


И Артём сломался. Морально сломался. Впервые в жизни он оказался в милиции, впервые сидел в камере — и сразу такое обвинение. Побои надоели, они были непривычны, жестоки. Раньше его никто так не бил. Родители любили, после смерти матери родственники жалели…


— Ладно, пишите… — нерешительно начал Павлов, опустив голову. — Пишите всё на меня.


— Хорошо. Для начала расскажи, куда ты дел товар со склада? — спросил Виталий, наклоняясь вперёд.


Артём задумался и замолчал. «Ведь милиция должна его изъять, а я в глаза не видел… Что делать? С кем посоветоваться? Допрашивают без адвоката. Если потребую защитника, изобьют ещё сильнее…» — тяжёлые мысли крутились в голове подростка. Выхода из тупиковой ситуации он не видел.


— Может, отдал знакомым торговцам на реализацию? — вкрадчиво подсказал оперативник Виталий.


— Да, да. Отдал знакомым… А кому — не скажу, — торопливо выговорил подозреваемый, избегая смотреть собеседнику в глаза.


— Хорошо… А кто твои подельники? Ну, те, которые на машине?


— Я был один, — насупился Артём.


Николай молниеносно двинул ладонью по его голове.


— Давай‑давай, колись до конца. Сказал «А», говори и «Б», — резко выкрикнул он.


— Хоть убейте, никого называть не буду, — твёрдо произнёс Павлов, стиснув зубы. — Я был один.


— Ладно‑ладно, не ерепенься, — примирительным тоном сказал Виталий. — Один, так один… Сейчас к тебе следователь придёт — с дежурным адвокатом. Ты думай, что говорить‑то. Пока посидишь в камере.


Он открыл дверь следственного кабинета и крикнул в коридор:


— Дежурный, верни задержанного в камеру.


В проёме двери вновь возник тот самый милиционер, что привёл Павлова. Его рука тяжёлой хваткой легла на локоть Артёма — без слов, без объяснений. Он молча повёл юношу по короткому, но гулкому коридору, где каждый шаг отдавался эхом, будто отсчитывая последние мгновения свободы. Подросток вернулся в клетку. Там, на нарах, сидел Юрий — с улыбкой, в которой странно смешивались сочувствие и какая‑то затаённая хитрость. «Видно, его совсем не заботит собственное дело, за которое задержали», — мелькнуло в голове у юноши. Однако промолчал, лишь сжал кулаки, пряча тревогу.


— Ну что, малой, послушал‑таки моего совета? Сознался, как надо?— тут же оживился сокамерник, подавшись вперёд с нескрываемым любопытством.


— Наговорил на себя, — с горечью выдохнул Артём. — А вы же сами мне советовали…


— Правильно, малой, правильно. Всё на себя взял — это дело. Никого не заложил? Вот так и держи. — Юрий буквально впивался вопросами, словно выискивал в ответе какую‑то выгоду.


— Некого мне сдавать. Сказал, что был один, — неохотно выдавил из себя Артём, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.


Но «добродетель» не унимался. Он подробно расспросил о показаниях, ещё раз одобрительно похлопал по плечу за «стойкость», а в конце внушительно посоветовал:


— Запомни, малой: своих слов держись, как утопающий за доску. Показания не меняй — даже если начнут уговаривать по-хорошему. Всё схавал?


Затем, будто завершив важную миссию, он резко поднялся, постучал в дверь и громко заявил дежурному, что желает дать показания по своему делу. Его увели удивительно быстро — так быстро, что Артём даже не успел осознать, что больше никогда его не увидит. А Юрий уже сидел в кабинете перед оперативниками — Николаем и Виталием. С гордостью, почти с торжеством, он рассказывал, как «расколол» упрямого разбойника, убедил во всём сознаться и держаться одной версии на суде. Он искренне верил, что делает полезное дело, и с нетерпением ждал заслуженного вознаграждения. Сожаления по поводу того, что помог недобросовестным милиционерам надолго лишить свободы невиновного, он не испытывал вовсе. Его интересовало другое.


— Ну, я ж вам тут всё по уму устроил, дело сдвинулось. Теперь, думаю, пора и мне кое‑что получить. Подкинете деньжат — я ещё пригожусь, это точно,— с жадным предвкушением спросил он.


— Подкинем, подкинем. Не факт, что поймаем — ехидно усмехнулся Николай. — Потом догоним и еще раз подкинем.


И всё же свои «тридцать сребреников» Юрий получил — аккуратно, под расписку, как положено по неписаным правилам этого грязного дела. Но судьба, словно усмехаясь, уже готовила ему ответный удар. Спустя полгода грянул гром: его единственного сына, наследника Ваньку, взяли с поличным — за сбыт наркотиков возле школы № 17. И вот уже сам Юрий, ещё недавно охотно помогавший оперативникам, вопил от возмущения, клеймя «ментовской беспредел». Его негодование было предельно искренним — будто забыл, что сам не так давно играл по тем же правилам. В отместку он порвал с кураторами, с презрением отвернулся от них и вернулся к «старому ремеслу» — к кражам личного имущества граждан, с чего когда‑то и началась его дорога в осведомители. А вскоре жизнь завершила свой жестокий круг: Юрий вёл переписку с сыном — с одной «зоны» на другую, — так и не осознав неизбежности бумеранга судьбы…

Ну, а Артем в тот же день примерно через час томился в следственной камере перед милицейским следователем — молодой женщиной лет двадцати пяти. Невысокая, худая, с симпатичным лицом, она совсем не выглядела строгой — даже в милицейской форме старшего лейтенанта. Её облик скорее вызывал доверие: мягкие черты лица, внимательный взгляд, в котором не было привычной для таких ситуаций жёсткости. Рядом сидела адвокат — женщина лет сорока пяти, с безразличным взглядом и явным желанием поскорее покинуть это место. Она то и дело поглядывала на часы, теребила край юбки и едва заметно вздыхала, будто сама процедура допроса была для неё утомительной формальностью.

Перед началом следователь, слегка улыбнувшись, чётко произнесла:


— Я — ваш следователь, старший лейтенант милиции Елена Викторовна Самойлова. При допросе присутствует дежурный адвокат Симакова. Вы имеете право поговорить с ней наедине, посоветоваться.


Подросток, опустив глаза и нервно теребя край рукава рубахи, ответил грубовато, с едва уловимой ноткой раздражения:


— Мне пока не о чем спрашивать.


— Хорошо, — пропела Елена Викторовна, и в её голосе прозвучала не столько официальность, сколько попытка смягчить обстановку. — Тогда приступим. Назовите свои фамилию, имя, отчество, время и место рождения.


Артём монотонно отчеканил требуемые данные — так, словно повторял заученный урок. Следователь аккуратно внесла сведения в протокол, чуть склонив голову набок, будто оценивая состояние подростка. После этой формальной части начался сам допрос. Елена Викторовна задавала вопросы — спокойно, без нажима, но с настойчивостью, которая не позволяла увиливать от ответов. Она быстро, почти машинально, записывала каждое слово в протокол: ручка скользила по бумаге с тихим шуршанием, нарушавшим тишину комнаты. Адвокат Симакова тоже, что‑то черкала в блокноте — отрывисто, без энтузиазма. Время от времени она кивала, будто соглашаясь с вопросами следователя, но ни разу не вмешалась, не задала ни единого уточняющего вопроса, не подала Артёму ни единого знака поддержки. Её поза выдавала отстранённость: спина прямая, взгляд устремлён, куда‑то в сторону, губы плотно сжаты.

Комната казалась тесной: голые стены, два стола с деревянными лавочками жёсткими, неуютными, на одной из которых сидел Артём. Вся процедура заняла не больше часа.

В завершение следователь подняла глаза и спросила:


— Зачем вы надели на голову маску?


Артём замер. Удивление было искренним — он и правда, не сразу нашёл, что ответить. На мгновение задумался, а в голове пронеслось: «Теперь Нина Павловна не может уверенно сказать, что я ни при чём. В маске мог быть кто угодно…».


— Так, чтобы кладовщица меня не узнала… — обречённо произнёс подросток, и голос его дрогнул,


будто каждое слово давалось с усилием.

Когда последние строки протокола были подписаны, Елена Викторовна подняла глаза на подростка и мягко произнесла:

— На сегодня всё. Вас проводят обратно.

Артём молча кивнул и поднялся, чувствуя, как от долгого сидения затекли ноги. В голове крутились мысли: «Неужели это всё? Или завтра будет новый допрос?». Когда Павлова вернули в камеру, тишина обрушилась на него, как тяжёлое одеяло, — теперь он был один, и никто не мешал погружаться в мысли, которые, словно острые осколки, царапали изнутри.

Невиновный страдалец лежал на жёстких досках, уставившись в потрескавшийся потолок, и перебирал в голове обрывки реальности, складывая их в безрадостную картину: «На хорошего адвоката у отца денег нет… У брата — тоже. Этот бизнес с пирожками — лишь чтобы купить еду и одежду, не больше. Музыка отца никогда не приносила дохода, она всегда была для души, а не для кошелька. Сам я толком законы не знаю… Да и признался уже в том, чего не делал. Наверное, неправильно поступил. Надо было говорить только правду. И стоять на своём. Но бьют ведь, сволочи… Больно. На теле ни одного синяка — а внутри всё болит, будто кто-то вывернул душу наизнанку. Долго бы я выдержал? Жаловаться на них бесполезно. Везде „свои да наши“… Что делать? Оставить всё как есть?».

Он сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается волна отчаяния, смешанного с робкой надеждой: «Может, на суде сироту пожалеют? Несовершеннолетний, несудимый… Вдруг условно дадут? Или хотя бы срок поменьше? Но кто поверит в мою невиновность, когда я сам уже всё подписал? Когда сам загнал себя в эту ловушку…». Мысли крутились, как в водовороте, то поднимаясь к призрачной надежде, то снова падая в пропасть безысходности. В ушах ещё звучали голоса оперативников, перед глазами мелькали их насмешливые взгляды. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать эти образы, но они возвращались снова и снова. Со скрипом открылась дверь. Звук резанул по нервам, заставив вздрогнуть. Артём резко сел, с трудом оторвав взгляд от потолка, и обернулся к входу, напряжённо вглядываясь в полумрак коридора. Кто пришёл? Что теперь?

## Глава 4. Арест, следствие, тюрьма… или предсказание сбылось

В проёме двери появился конвойный милиционер — высокий, с суровым лицом и тяжёлым взглядом.


— Павлов, с вещами — на выход! — резко скомандовал он.


«Опять с вещами? Звучит как какой‑то дурацкий прикол», — мелькнуло в голове у Артёма. Он ещё не успел потерять чувство юмора и находил смешным то, что вскоре перестанет вызывать даже лёгкую улыбку, превратившись в мрачную обыденность его новой жизни. Два сопровождавших милиционеров молча надели на задержанного подростка наручники. Холодный металл больно сдавил запястья. Без вины виноватого юношу вывели во двор отделения и усадили в старенький «Уазик». Дорога оказалась недолгой — всего через семь минут машина остановилась у здания городского суда.

Оно стояло на улице Островского, неподалёку от «Главпочтамта» и отделения милиции, куда привезли Артёма в первый день задержания. Некоторое время назад в этом двухэтажном каменном строении располагалась детская больница. Ирония судьбы: там, где когда‑то лечили детей, теперь калечили их неокрепшие души… Впрочем, не только детские. Долгое время Артём сидел в «боксике» — тесной камере без спальных мест, похожей на ту, что была в милиции, только ещё меньше. Зато при этом с него сняли наручники — и это уже казалось какой‑то степенью свободы, которую он пока не научился ценить. В помещении не было ничего, кроме деревянной лавки вдоль стены. Юноша сидел, сжавшись в ожидании, когда за ним придут. Он всё ещё надеялся, что его вызовут к строгому, но справедливому судье, который во всём разберётся и отпустит его. «Ведь я же ничего не сделал… Они поймут, что произошла ошибка», — думал наивный подросток, цепляясь за эту мысль, как за последнюю соломинку.

Наконец дверь открылась. Двое конвойных вновь защелкнули «браслеты» на его запястьях и повели Артёма по длинному коридору. Минуя повороты и глухие двери, они добрались до нужного кабинета и втолкнули задержанного внутрь. За столом сидела уставшая полная женщина средних лет, облачённая в мантию судьи. Она смотрела, каким‑то обречённо‑безразличным взглядом в свои бумаги, словно видела уже сотни таких дел и знала заранее их исход. Следователь зачитывал ходатайство об аресте подозреваемого, и в тишине кабинета резко прозвучали неуместные, пугающие слова: «тяжкое и особо тяжкое преступление», «может воздействовать на свидетелей и скрыться от уголовного преследования». Артём не до конца понимал их смысла, но вдруг осознал: его всерьёз считают опасным преступником. Сердце сжалось от страха и обиды.

Десять минут — и судья произнесла роковые слова:


— Избрать меру пресечения — заключение под стражу на два месяца.


А он надеялся… На что? Думал, что эта опытная женщина, облечённая властью, увидит его искренность и не поверит следователю? На чудо? Детство кончилось — впереди ждала взрослая жизнь, полная лишений. И никаких чудес… Сразу после суда Артёма повезли на Шуйскую улицу, в местный следственный изолятор. Его заперли в металлическом «стакане» внутри автозака, так в народе прозвали машину для перевозки заключенных, — крошечной камере с узкой лавочкой, рассчитанной на одного человека. Через маленький глазок в стенке «металлического гробика», который почему‑то оказался открытым, Артём разглядел своего попутчика — мужчину лет тридцати, среднего роста и телосложения. Тот сидел на лавке в угрюмом одиночестве, уставившись в металлический пол, словно пытаясь прочесть в нём ответы на свои вопросы.

Машина тронулась. На ямах её трясло, и Артём ударялся телом то об одну, то о другую стенку своей маленькой клетки. Каждый толчок отзывался болью в плечах и спине, но он даже не пытался смягчить удары — всё равно это занятие бесполезно. Наконец, приехали. Несколько минут фургон стоял перед большими железными воротами. Затем они медленно, со скрипом, разошлись в стороны, словно челюсти какого‑то древнего монстра, а потом захлопнулись за арестантами, поглотив их в своём тёмном, ненасытном чреве… Опять ожидание — в тесном, невыносимо тесном «боксике», размерами чуть больше того, что в автозаке. Артём даже не представлял, что подобные «гробики» ещё существуют в современной тюрьме. Метр на метр — не больше. Стены изнутри обиты железом, будто пробитым гвоздями по всей площади: острые края металла готовы оцарапать руки любому, кто вздумает стучаться изнутри. К стенке примостилась лавка — словно в издёвку: на ней невозможно было сидеть даже с широко раздвинутыми конечностями — колени тут же упирались в железные листы с шипами. Страдальцу пришлось стоять на полусогнутых ногах.


В памяти всплыла стойка из каратэ — киба‑дачи, которой его долго учил тренер Галкин. Эти навыки неожиданно пригодились: юноша застыл в ней, стараясь унять дрожь в коленях. Пыточная — по‑другому не назвать — чуть не заставила арестанта запаниковать, но он поборол в себе противное чувство страха. Просто стоял с закрытыми глазами и ни о чём не думал. В восточных единоборствах подобное упражнение называют медитацией: спортсмен старается полностью отключить сознание. И у него получилось…


— Выходи! Выходи, чего застыл?! — крики донеслись будто издалека, не сразу пробившись сквозь завесу внутреннего спокойствия.


Артём открыл глаза и, всё ещё полусогнувшись, вышел наружу.

Затем последовал тщательный обыск. Его раздели догола, заставили присесть, нагнуться, раздвинуть ягодицы. Новобранцу всё это казалось невероятным унижением, но он понимал: за невыполнение требований сотрудников его тут же накажут — дубинками по спине. Нехитрое резиновое орудие имелось в руках у каждого охранника на приёме арестованных. Наконец повели по непривычно длинным коридорам — повороты сменялись глухими дверями, эхо шагов гулко отдавалось от стен. В специальной комнате выдали матрац, подушку, одеяло, тарелку, ложку, кружку. Вскоре Артём уже стоял перед одной из камер. По обе стороны широкого прохода виднелось множество дверей с глазками — обитых железом, с номерами, выведенными белой краской. Стены прохода были выкрашены в зелёный цвет, местами краска облупилась, обнажая штукатурку.

Прозвучала резкая команда конвойного:


— Руки за спину. Лицом к стене! —


Тяжёлая дверь со скрипом открылась.


— Заходи! — последовал приказ.


Дверь захлопнулась за спиной. Теперь Артём оказался один перед настороженным коллективом преступников, следивших за каждым его движением и словом в эти первые минуты знакомства.


— Здравствуйте, — негромко произнёс новенький.


— Привет, привет, — раздалось с первого яруса.


— Ты откуда такой красивый нарисовался? — донеслось со второго.


— Кто такой и по какой статье? — спросил паренёк за небольшим столиком справа от входа. — Может, ты подсадной?


Вопросы сыпались со всех сторон, словно град. Артём молча осмотрелся. Камера была рассчитана человек на восемь. Прямо — двухъярусный сплошной лежак, слева — туалет городского типа и кран для воды. Справа — небольшой дюралевый столик для еды, по обе стороны от него — две лавки. Вся «мебель» намертво вмурована в пол. Стены выкрашены такой же зелёной краской, что и коридоры. От кого‑то на воле подросток слышал, что подобный цвет успокаивает. «Может, по этой причине его здесь так любят?» — подумал новичок. Почерневший от времени, когда‑то белёный потолок. С него ярко светила лампа дневного света, отбрасывая резкие тени. В воздухе витал специфический запах, характерный только для камер СИЗО: сырость, пот, затхлость, едва уловимый запах хлора от недавней уборки и едкий след сигаретного дыма. «Общая жилая площадь… не более двенадцати квадратных метров», — вдруг всплыла в памяти фраза из какого‑то документа по обмену квартиры. Артём любил иногда перелистывать старые фотографии и бумаги…


С нар — так здесь называли места для сна — на новенького смотрели пять пар озорных глаз, таких же подростков, как и он сам.


— Я — Артём Павлов, из Кинешмы… Арестовали за разбой, — произнёс он.


— Ни фига себе! — присвистнул один из подростков. — К нам сам Соловей‑разбойник пожаловал!


— По утрам будешь будить свистом, — послышалось с верхней полки. — Или кукарекать?


— Ни кукарекать, ни свистеть я не буду, — насупился Павлов. — И стучать — тоже.


Видя, что места на нижних нарах заняты, он бросил выданное имущество на свободное место на втором ярусе. Внутренне приготовился к возможной атаке со стороны новых соседей…

Воцарилась недолгая тишина. Затем с нижних нар поднялся крепкий, довольно высокий подросток лет семнадцати, в простеньком чёрном спортивном костюме. Голова обрита наголо — впрочем, как и у остальных арестованных. На это Артём обратил внимание только сейчас. Сиделец погладил голову правой рукой и произнёс:


— Если вправду так, то — молодца. Меня Максом все зовут, — и протянул руку.


Напряжение сразу спало. Когда Артём, отвечая на вопрос нового знакомого, назвал имена своих знакомых, к нему стали подходить и другие ребята — протягивать руку для знакомства:


— Я этого знаю, — сказал Денис.


— И я, — добавил Виталий.


— Олег.


— Михаил.


Оказалось, из всех друзей Артёма они знали только Дениса Нещадимова. Видимо, слава о его бесстрашии бежала впереди него.


— А меня тоже обреют наголо? — осторожно спросил Павлов.


Мальчишки засмеялись, а Макс добродушно усмехнулся:


— Это по желанию, насильно бреют только в кино. Просто так удобнее — не надо заморачиваться с причёской, да и вши не заведутся. Мы сами друг друга бреем. Хочешь, и тебя обработаем?


— Да не сегодня, — ответил новенький. — Впечатлений и без этого с избытком.


— Ну, тогда давай познакомимся поближе, — предложил Макс. — Сам я из Вичуги, арестован за причинение тяжких телесных повреждений. В этой камере меня выбрали старшим. Остальные сидельцы — местные: Денис, Витек и Мишка сидят за кражи, а Олег — за наркоту. Все мы первоходы, неопытные, хотя я и крутился с авторитетными людьми. Меня удивило, что тебя самого земляки в лицо не знают. Ведь не Москва…


Артём спокойно ответил:


— Ну, вот сейчас пригляделся — Дениса и Мишку где‑то видел. А с Витьком, кажется, даже дрались…


— О, было дело — компания на компанию после танцев, — смущённо начал Виталий. Он‑то новенького признал сразу, но до этого не хотел обозначиться. — Нам тогда наваляли по полной. С Тёмой были такие головорезы — мама не горюй!


Все снова расхохотались, а Максим, дождавшись тишины, строго добавил:


— Здесь выяснять отношения не будем — в любом случае.


— Да я и не собирался, — поспешно ответил Витек. В памяти всплыли картины: Артём руками и ногами крушил его друзей, да и самому ему тогда досталось неслабо.


— Я тоже не собирался, — твёрдо сказал Павлов. — Подрались — и подрались. Бывает.


— Так и со мной ты дрался, — вдруг вспомнил Мишка. — Ты был, с какими‑то мелкими задирами, похожими лицом, а я — с другом Пашкой. Он боксёр и вырубил этих двоих, а ты его выхлестнул. И мне за компанию досталось.


Подростки опять засмеялись.


— Да ты реально драчун, — начал Максим, когда смех поутих. — Будем переделывать тебя в дрочуна. Точнее, сам переделаешься — посидишь тут…


В коридоре послышался скрип давно не смазанных колёс тележки. С лёгким щелчком открылся «кормяк» — так называли специальное окошко в двери. «Баландер» — такой же заключённый, который развозил еду, — на всякий случай произнёс:


— Ужин.


Мальчишки без спешки подошли к окошку со своими тарелками — за пшённой кашей и еле сладким чаем. Отоварившись, новые друзья стали доставать из сумок продукты из передач от родственников: конфеты, печенье, копчёную колбасу, масло. При этом щедро угостили Артёма, приправили кашу маслом и посыпали сахарным песком — так она стала гораздо вкуснее.

После ужина Павлов попросил конверт, ручку и бумагу. Он решил черкануть письмо отцу — самому родному человеку на свете, не считая, конечно, брата. В первом послании он не стал жаловаться на судьбу или доказывать свою невиновность. Просто попросил по возможности прислать сигарет, чая, зубную щётку, бельё и какой‑нибудь еды, не очень дорогой. О себе написал кратко: «Всё нормально, приняли хорошо».

Макс объяснил:


— Письмо надо на другой день взять с собой на прогулку. По пути будет большой почтовый ящик — бросишь в него. Потом его прочитают в специальной части и отправят по адресу. Цензура жёсткая: всё лишнее зачеркнут до полной не читаемости.

В двадцать часов из коридора донёсся отрывистый голос, отдающий команду: «Отбой!». Основной свет в камере погас, и лишь тусклый ночничок над дверью отбрасывал призрачные блики — такой же скудный, как в ИВС. Мальчишки молча разошлись по своим местам. Артёма поразило, насколько мгновенно смолкли все разговоры: ни шуток, ни шёпота — будто кто‑то невидимый щёлкнул выключателем. Видимо, юные сидельцы уже успели вжиться в жёсткий ритм этого места, а может, просто валились с ног от недосыпа. Лежать на деревянном настиле поначалу было жёстко — кости ощущали каждую неровность. Но после того, что довелось пережить в ИВС — когда приходилось спать прямо на голых досках без всякого матраца, — это казалось почти комфортом.


Артём уже почти проваливался в сон, когда почувствовал резкий укус. Машинально ударил по месту ладонью — и тут же снова: ещё один, потом ещё. «Клопы, — мрачно подумал новенький. — Старая знакомая напасть». Он вспомнил ветхий дом на улице Комсомольской, где эти твари были такой же неотъемлемой частью быта, как скрипучие половицы. Вытравить их окончательно почти невозможно — остаётся только смириться и научиться, не замечать. Так и началась его размеренная тюремная жизнь… Особенно ярко запомнилась первая прогулка во дворике — крошечном, всего четыре на четыре метра. Мальчишки шли по коридорам следственного изолятора цугом, один за другим, руки привычно спрятаны за спиной. Слева по пути маячил большой почтовый ящик с узкой прорезью — Павлов, помедлив мгновение, опустил в него письмо отцу.

Сзади шагал сотрудник СИЗО. Затем он вышел вперед, распахнул обитую железом дверь, впустил арестованных внутрь, и тут же за их спинами глухо лязгнул ключ в замке. Над головой вместо неба — металлическая решётка, грубая, неумолимая. Артём поднял взгляд, и в груди, что‑то сжалось: вот он, тот самый смысл выражения «небо в клеточку» — не метафора, а реальность, холодная и беспощадная. Несовершеннолетним в следственных изоляторах положено два часа в сутки дышать свежим воздухом — в любую погоду. А в этот день природа словно решила подшутить над местом заключения: на улице царило почти летнее настроение — тепло, солнечно, воздух звенел от беззаботного веселья. Ребята захватили с собой самодельный мяч — сшитый из старых тряпок, кривобокий и тяжёлый. Но разве это могло помешать? Сначала они устроили импровизированный футбол, гоняя неуклюжий снаряд по ограниченному пространству, а потом просто принялись кидать его друг в друга, хохоча и толкаясь. Конвойный, наблюдавший сверху, лишь равнодушно пожал плечами — дети есть дети, даже за решёткой.

Когда азарт игры поутих, Макс, заговорщически подмигнув, попросил:


— Покажи пару ударов по воздуху!


Артём не стал отказываться. Плавно, с отточенной точностью, он продемонстрировал связку: майя, ура‑маваши, маваши — движения сливались в единый танец силы и ловкости. Глаза ребят загорелись неподдельным восторгом, кто‑то восхищённо присвистнул. Павлов почувствовал, как в этой замкнутой клетке, среди серых стен и решёток, его авторитет среди сокамерников незаметно, но уверенно растёт. И это ощущение ему определённо нравилось.

Через день, сразу после завтрака, дверь с глухим скрипом отворилась, и конвойный, не повышая голоса, произнёс ставшую уже привычной команду:


— Павлов, без вещей — на выход.


После непродолжительной прогулки по длинному тюремному коридору, Артём ненадолго задержался в «боксике» — тесной камере временного содержания, которая, впрочем, показалась ему почти уютной по сравнению с тем, что было раньше. А вскоре автозак с зарешёченными окнами уже вёз арестованного в центральный отдел милиции — на встречу со следователем. Той самой молодой женщиной Еленой Викторовной, что допрашивала его прежде.

В кабинете присутствовал и адвокат — но уже другой. Невысокий, склонный к полноте мужчина лет сорока пяти — пятидесяти. Он был одет в старомодный серый костюм и галстук, отчего выглядел чуть нелепо в этой обстановке. Как только завели подозреваемого в разбое юношу, адвокат обратился к следователю:


— Разрешите, пожалуйста, поговорить с Павловым с глазу на глаз.


Следователь, не задумываясь, кивнула:


— Да, да, конечно.


Лишь она вышла из кабинета, адвокат повернулся к подзащитному. Его голос звучал спокойно и уверенно:


— Меня зовут Алексей Анатольевич. Со мной заключил договор на твою защиту брат Сергей — он и оплатил мои услуги. Я буду представлять твои интересы и на следствии, и в суде. В деле много неувязок — именно для их устранения тебя и вызвали. Отвечай спокойно и обдуманно. Если сомневаешься в чём‑то — обязательно посоветуйся со мной.


— Хорошо, — коротко ответил Артём.


…Мысли невольно унесли его в прошлое. Он вспомнил летний вечер на улице Ленина, когда они с братьями Нещадимовыми — Денисом и Максимом — гуляли втроём. Распили бутылку «Кагора» прямо из горлышка, без закуски, — вино подняло настроение, сделало мир ярче. Курили, громко хохотали, не обращая внимания на прохожих, которые старались обходить подростков стороной. Рядом с перекрёстком с улицей Фрунзе, напротив магазина № 44, на двухэтажном здании висела рекламная вывеска: «Адвокат Козлов принимает в кабинете юриста». Ребята тогда хохотали до слёз, решив, что адвокат принимает «козлов» в кабинете юриста — эта нелепая игра слов вызвала у них неудержимое веселье. «Не из этой ли конторы Алексей Анатольевич? — с внутренней ухмылкой подумал подозреваемый. — Так я вроде и не козел вовсе…».


В этот момент вернулась следователь. Она заставила Артёма в очередной раз назвать фамилию, имя, отчество, дату и место рождения, а затем расписаться в том, что он предупреждён об ответственности за заведомо ложные показания. Павлову недавно исполнилось шестнадцать, и эта процедура была обязательной. После выполнения всех формальностей следователь негромко произнесла:


— Скажите, подозреваемый, как вы могли успеть совершить разбой, если после сборки пяти палаток, со слов вашей бабушки, вы у неё брали пироги на продажу?


Вопреки совету адвоката, Артём ответил поспешно, не задумываясь:


— А я быстро собрал палатки, взял нож, маску… И так же быстро ограбил камеру хранения.


— Зачем вы ударили ножом заведующую камерой хранения? — последовал следующий вопрос.


— Она стала орать, — ответил подросток.


— Вы хотели её убить?


— Нет, просто чтобы она не орала.


— В какую область тела вы нанесли удар?


— В область головы.


— Кровь была? — уточнила следователь.


— Да, вроде…


— Почему на вашей одежде её следов не обнаружено?


— Так я замыл потом рубашку и брюки водой.


— Куда вы дели окровавленный нож?


— Выбросил. Где — не помню.


— В белой «шестёрке» находились ваши знакомые? Кто они? Как их зовут?


— Нет, я всё сделал один.


— А потерпевшая говорит, что в ограблении участвовало двое, — настойчиво продолжала допытываться следователь.


— Нет, она путает. Я один.


— Куда вы дели товар со склада?


— Отдал своим знакомым под реализацию.


— Кому? Кто эти знакомые?


— Не скажу.


— Вы понимаете, что, укрывая своих соучастников, оказываете себе «медвежью услугу»?


Артём замолчал. Ему надоело врать. Он сам не понимал, зачем сейчас наговаривает на себя, — слова будто выдавливались из него, царапали горло, оставляли горький привкус во рту. Никто не разъяснил ему, что те показания, которые он устно давал оперативникам в отсутствие адвоката, никакого юридического значения не имеют. И именно сейчас, в кабинете следователя, он терял свой последний шанс на справедливость. Оговорив себя, он отчётливо осознал: впереди — тюрьма. Возможно, немалый срок. Тяжёлая мысль легла на плечи, словно каменная плита. После допроса он даже не стал разговаривать с адвокатом — тот всё равно казался чужим, равнодушным, частью этой безликой системы. В голове засело только одно: следователь предъявила обвинение, но хочет направить его на психиатрическую экспертизу в Иваново. Зачем? Павлов не понимал и, честно говоря, уже не хотел понимать. Он считал это обычной формальностью, которая на его судьбе никак не отразится.

В свою камеру он вернулся в подавленном настроении. Но юные сидельцы не стали ни о чём расспрашивать — тюрьма приучила не задавать лишних вопросов. Могут заподозрить в нездоровом любопытстве. Все понятия взрослых заключенных распространялись и на малолетних, и нарушать их никому не дозволялось. Артём залез на верхние нары, лёг на спину и уставился в потолок. Мысли роились в голове, сталкивались, путались. Он задумался: «Как там отец? Получил ли он письмо? Что думает брат Серёга по поводу моего ареста? Неужели они верят, что я совершил такое дерзкое преступление? Ножом женщину по горлу… Они же знают меня, я на такое не способен». Мнение близких людей казалось ему важнее, чем то, что думает эта невысокая и симпатичная следовательница. А ведь вся его дальнейшая жизнь зависела именно от неё. От этой девушки с мягким взглядом и строгим протоколом в руках.

Через три дня одновременно пришли письмо от отца и передача от него и брата. Артём выделил большую часть содержимого на «общак» — все сидельцы в камере хранили продукты сообща, а за их распределением следил старший по камере — Максим. Кстати, его никто из сокамерников не называл «смотрящим»: видимо, они ещё не до конца обустроились в условиях неволи, не выстроили чёткую иерархию. Себе Артём оставил сигареты, предметы гигиены, одежду, немного конфет и чая. Затем прилёг на нары и стал читать письмо. Ни один из родственников не верил, что он совершил преступление. И отец, и Серёга советовали терпеть и ни в чём себя не оговаривать. «Поздно… Пути назад уже нет…» — с глухой грустью подумал Артём.

В этот день он долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок на жёстких досках, стараясь выбросить из головы назойливо грустные мысли. Но они, словно змеи, кусали со всех сторон: то порождали несбыточные надежды, то убивали их ядом безнадёжности. Мимолётно вспомнилась Таня. Артём с удивлением осознал, что почти ни разу в последние дни о ней не думал — не представлял её образ, не разговаривал с ней мысленно. На воле ему казалось, что он ни на минуту не забывал её… Ещё дня через два следователь Самойлова с тем же адвокатом, что присутствовал при последнем допросе, приехали в следственный изолятор — ознакомить его с постановлением о направлении на психиатрическую экспертизу.

Конвоир открыл дверь и невыразительным голосом произнёс дежурную фразу:


— Павлов, без вещей — на выход.


Выйдя в тюремный коридор, Артём вдруг почувствовал, как распрямляются плечи, а грудь наполняется воздухом. Пешая прогулка даже в присутствии конвоира казалась маленьким развлечением — глотком свободы после тесноты и гнетущего ощущения опостылевшей камеры. Комната для следственных действий в СИЗО оказалась небольшой, меньше чем в милиции: один стол и две лавки по обе стороны — вот и вся мебель, ножки которой также надежно вмурованы в пол, будто намертво прикованы к этому месту.


— Здравствуйте, — негромко произнёс Артём.


— Здравствуйте, здравствуйте, — почти одновременно откликнулись приехавшие.


— Присядь, — сказала Елена Викторовна. — Послушай моё постановление и распишись в ознакомлении.

Она не торопясь зачитала привезённые с собой документы — размеренно, без эмоций, словно повторяла заученный текст. Каждая фраза отдавалась в сознании Артёма тяжёлым эхом, будто камни, падающие в бездну.


— Ты всё понял? — завершив чтение, строго спросила следователь.


Артём поднял глаза, в них мелькнуло, что‑то похожее на растерянность, но он тут же спрятал её за нарочитой небрежностью и ответил вопросом на вопрос:


— Когда ехать‑то?


— Ближайшим этапом, — коротко ответила следовательница, её голос прозвучал как приговор, не допускающий возражений.


Она нажала, на какую‑то кнопку на столе — глухой щелчок нарушил тишину комнаты. Через несколько секунд дверь открылась, и в следственную камеру вошёл конвойный.


— Павлов, за мной, — коротко бросил он.


Юноша молча поднялся. По ходу движения, не дожидаясь команды, он привычно убрал руки за спину, сцепив пальцы в замок. Это уже становилось второй натурой — машинальное, отточенное до автоматизма движение, которое он раньше видел у других и которое теперь невольно перенял сам. Конвойный молча кивнул и повёл его по длинному коридору — мимо мощных дверей, тусклых ламп, отбрасывающих дрожащие тени на стены. Артём шёл, почти не глядя под ноги: шаги эхом отдавались в гулких переходах, а в голове крутилась горькая мысль. Тюрьма навязывает узникам свой образ жизни — методично, неумолимо. Вбивает в память свои понятия и повадки, порой на всю оставшуюся жизнь. Эти привычки въедаются под кожу: особая походка, специфическая речь, настороженный взгляд исподлобья. Они становятся частью тебя — как шрам, который не заживает до конца.

Когда его завели обратно в камеру и дверь с лязгом захлопнулась, Артём на мгновение замер у порога. Соседи по «хате» подняли головы, но никто не задал ни единого вопроса — лишь обменялись быстрыми взглядами. Он медленно поднялся на верхние нары, сел, прислонившись к холодной стене, и уставился в одну точку. В голове снова и снова прокручивались слова следователя: «Ближайшим этапом…». Фраза звучала как отсчёт — будто кто‑то запустил невидимые часы, тиканье которых теперь будет сопровождать его каждый день, каждую минуту… Когда немного привел мысли в порядок по собственной инициативе рассказал о визите следователя и скорой смены обстановки. Расставаться с мальчишками, которые стали частью его семьи не хотелось. Однако выражение «сам себе не хозяин» в данном случае относилось и к нему…

## Глава 5. Этап и ивановский централ

От сокамерников Артём узнал, что этапы в Иваново отправляются третьего, тринадцатого и двадцать третьего числа каждого месяца. «Значит, через два дня», — мысленно отметил он, и в груди шевельнулось, что‑то похожее на тревогу, смешанную с неясным ожиданием. Утренний поезд отбывал в шесть часов — а разбудили его уже в два часа ночи.


— Павлов, со всеми вещами — на выход! — резко бросил конвойный, которого здесь презрительно именовали «попкарем».


Вещей у подростка оказалось немного — они без труда уместились в один потрёпанный целлофановый пакет. Остальные сидельцы спали, и никто не поднялся, чтобы попрощаться. Полусонный, заключенный брёл по «продолу» — тюремному коридору, — и невольно завидовал тем, кто ещё нежился за крепкими дверями камер. Казалось бы, чему тут завидовать? Затем долго пришлось томиться в одиночном «боксике» следственного изолятора… «Через несколько часов уже буду на месте, - размышлял юный сиделец, - не через всю ведь Россию ехать». Но сейчас, в предрассветной полутьме, эта мысль не утешала.

Дальше всё происходило по привычному порядку: обыск, который на местном жаргоне называли «шмоном», — быстрые, грубые движения, ощупывание каждого шва, — а затем — посадка в «автозак» и путь к вокзалу. Взрослые «зэки» дремали, сгорбившись на лавках, а несовершеннолетний Артём смотрел на это «спящее царство» через круглый глазок металлического «стакана», и сердце его сжималось от странного одиночества. К перрону подъехали, где‑то в половине четвёртого утра. Этапируемых сидельцев оказалось семь человек. Всех усадили в одно купе «столыпинского» вагона — подростка вместе с взрослыми заключёнными. Впрочем, никому до него не было дела: каждый оказался погружён в свои мысли, в свои тревоги. Арестованные не выспались, сидели хмурые, неразговорчивые, словно тени самих себя.

Внешне спец вагон почти не отличался от обычных пассажирских — разве что решётками на окнах. Но внутри он напоминал настоящую тюрьму на колёсах: через весь вагон проходило металлическое ограждение, отделяющее купе от прохода. Каждое купе, по сути — клетка, имело отдельный вход: двери из толстых железных прутьев, холодные и неумолимые. По проходу сновали конвойные в зелёной форме — с виду обычные люди, но в их взглядах читалась отчуждённость, будто они существовали в каком‑то ином, чуждом и злом мире. Один из зэков не выдержал и обратился к конвойным:


— Сводите в туалет, три часа уже терпим…


— А вы друг другу в карман справляйте нужду, — с издевательской усмешкой бросил конвоир.


Сидельцы терпели, кто‑то — из последних сил. Через полчаса самый несдержанный снова решился:


— Гражданин начальник, ну будь человеком, терпеть уже, нет мочи…


— Пока поезд стоит, не положено! — отрезал старший конвоя, и его голос прозвучал как приговор.


Наконец, застучали колёса — поезд тронулся. Арестантов стали выводить в туалет по одному. Но один из пожилых зэков не успел дойти — и по коридору разлилась лужа. Пара конвоиров тут же взялась «лечить» недержание дубинками. Зэки не пустили горемыку обратно, и конвою пришлось запереть его в соседнем купе. Ехали со всеми остановками — ведь в других вагонах следовали обычные пассажиры, даже не подозревавшие о таких попутчиках.

При подъезде к Иванову сидельцы дружно начали стучать по решётке руками и ногами, требуя ещё раз вывезти их в туалет. С другой стороны конвойные ответили ударами резиновых дубинок.


— Терпите до изолятора, — бросил кто‑то из них.


После остановки поезда арестантам пришлось ждать, пока выйдут обычные граждане и разойдутся по своим делам. «Автозак» подъехал боком, почти вплотную к особому вагону, и конвоиры начали выводить зэков по одному в специальный кузов. Внутри за решёткой были оборудованы камеры для перевозки таких «пассажиров», а отдельные места, огороженные от них, отводились для вооружённой охраны — конвоиры с короткими автоматами выглядели так, будто скорее убьют, чем позволят сбежать. Взгляд Артёма скользнул по их бесстрастным лицам, по стволам автоматов — и по спине тут же пробежал леденящий холодок. Наконец все расселись по своим местам, и машина тронулась. Дорога оказалась короткой, но ещё полчаса пришлось ждать, пока «автозак» запустят на территорию СИЗО. Воздух сгустился, наполнившись ощущением неизбежности — этап заканчивался здесь и сейчас.

В Ивановском изоляторе отношение оказалось чуть мягче: перед «шмоном» всех сводили в уборную. Обыск провели по стандартной процедуре — с полным раздеванием. Затем Артёму выдали те же предметы, что и в Кинешемском СИЗО, и повели по лабиринту длинных коридоров — из одного корпуса в другой. У одной из камер конвойный резко бросил:


— Стоять, лицом к стене!