Мусагит Хабибуллин
Атилла

© Татарское книжное издательство, 2013

© Хабибуллин М. М., 2013

© Килеева-Бадюгина А. И., пер. с татар., 2013

* * *

Роман этот посвящаю сынам славного татарского народа, павшим жертвами на пути к свободе в течение последних пяти столетий.

Автор

«В I веке н. э. внутренние процессы раскололи державу хуннов. Часть их подчинилась Китаю, другая часть отступила на запад, где, смешавшись с уграми и сарматами, превратилась в гуннов. Зафиксирован только один переход хуннов в 155–158 гг. Кучка разбитых хуннов, теряя обозы и женщин, оторвалась от преследователя и добралась до Волго-Уральского междуречья. На адаптацию потребовалось около 200 лет, после чего гунны (так их принято называть в отличие от азиатских хуннов) действительно превратились в грозную силу, но ведь это произошло уже на местной основе и роль миграции здесь ничтожна».

Л. Н. Гумилёв. «Хунны в Китае»

Народ этот правильно будет называть теперь не «хуннами» или «хунуками», как пишут китайские историки, но и не «гуннами», а «болгарами», «кипчаками», «татарами».

Автор

«Знаменитый Аттила, сын хана по имени Мангук, родился в 395 году. Известно, что он знал своих предков вплоть до тридцать третьего колена…

Под началом хана гуннов Аттилы было 700 000 крепких мужчин, способных владеть оружием. Аттила уверенно вёл их от победы к победе. Услышав о приближении гуннов, народы нередко бежали, побросав свои города и селения, так что воинам хана не всегда было необходимо сражаться… Долгие годы Европа жила в страхе перед Аттилой и ненавидела его. В «Божественной комедии» Данте мы видим его среди грешников ада. Поэт пишет так: «Слава Всевышнему, который достал Аттилу и примерно наказал его». В то же время, вспоминая Аттилу с большим почитанием, пишут: «Мы, жители Запада, до сего времени не можем понять и достойно оценить всю глубину и содержание мышления Аттилы. Даже Цезарь, несмотря на всё своё величие, даже славный Александр Македонский не в силах были полностью постичь иные особенности взглядов Аттилы…»

Уэсс Робертс, военный советник военно-воздушных сил США, доктор философских наук. Автор книги «Секреты лидерства гунна Аттилы»

В 440-х годах Атилла перешёл на оседлый образ жизни. На берегу Дуная им был основан город под названием Илембул, который среди прочих народов был известен как Гуннстан. Ныне Будапешт.

Автор

Книга первая

I

Тяжелораненого Шимбай-хана с поля боя вынес его сын Мангук. На быстром пегом коне, размахивая мечом налево и направо, он пробился через полчища врагов туда, где хан со стрелой в груди ещё держался в седле, уткнувшись лицом в гриву коня. Мангук выхватил отца из седла и умчался с ним с поля боя. Как ни странно, никто не преследовал их. Уж не потому ли, что потери с обеих сторон были велики? А ещё потому, что врагу достались обозы с женщинами белых тюрок, которые называли себя унуками. На другой день к чудом оставшемуся в живых Мангуку присоединились менбаш Сакмар, командовавший тысячей воинов, а также ханский наставник и советник Конбаш-атакай.

Дела у Шимбай-хана были плохи. Едва одолев реку, преграждавшую им путь, унуки на скорую руку соорудили шатёр и бережно положили хана на белую кошму. Рану Шимбая, который корчился в предсмертных муках, ещё надеясь на что-то, осмотрел аксакал Конбаш-атакай. Он омыл её чистой целебной водой, смазал снадобьем из трав, стёр с губ спёкшуюся кровь, осторожно касаясь их крылом беркута, и под конец, шепча заговоры, прижёг рану огнём. Однако Тангрэ, как видно, уже указал смерти дорогу к унукам: старания аксакала облегчения хану не принесли. Тем не менее труды его оказались не напрасны. То ли заговор помог, то ли что-то другое, только Шимбай-хан вдруг открыл глаза и медленно обвёл ими сыновей, соратников своих и слуг, сидевших вокруг, и наконец остановил взгляд на старом Конбаше. С трудом шевеля пересохшими губами, он пытался сказать что-то, в глазах промелькнул и погас живой огонёк, но вымолвить ничего не смог, только в уголках глаз появились две слезинки, продержались некоторое время в морщинах и скатились по щекам. Одна исчезла в рыжих космах бороды, другая, повисев на волоске, сорвалась, упала на подстилку и впиталась в неё. Похоже, то был последний признак жизни… Но оказалось, это ещё не конец. Тангрэ дал Шимбай-хану ещё немного сил. Он снова открыл глаза, опять оглядел близких ему людей и внятно заговорил:

– Конбаш-атакай, Меч Тангрэ отдай сыну моему Мангуку. Это говорит тебе Шимбай, хан рода Дулу… С приходом весны ступайте в степи между Жаеком и Итилью, там пас свои стада дед наш, Угыз-хан. В места отцов и дедов… С сарматами, они за рекой, не ссорьтесь, старайтесь жить дружно… Мечтал я женить сына моего Мангука на дочери сарматского хана, соединить два больших племени… да Тангрэ, как видно, не хотел этого… Вы всё же попытайтесь… Предводитель угров Куриш – зять мой. За невестами к нему идите. С ним ладить можно, хороший он человек, поможет… Дошло до меня: после смерти хана сарматов страной правит сын шахиншаха шахзада Бахрам… На ханской дочери Сафуре женился. Её моему Мангуку прочили. Однако воля соседа – воля Тангрэ… За женщинами идите также к сарматам. Хотя земли и пастбища у нас были врозь, всё же с Сармат-ханом жили в дружбе, девушками обменивались – брали, отдавали в жёны… Добро, оно не забывается… Бахрам-бек, хотя и чужой нам, а всё же поперёк дороги не станет… Не смог я, хан унуков Шимбай, вернуть людей в родную землю. Хотел было родичу своему Анагаю подсобить, а что из этого вышло?.. Сколько народу моего полегло! Тангрэ не простил мне, самое суровое наказание дал…

– Твоей вины здесь нет, Шимбай-хан, не трави себя понапрасну, будь спокоен. Это родич твой Анагай с Муртат-ханом предали тебя, в последний миг к китайцам переметнулись, будь они трижды прокляты!..

Но Шимбай-хан уже не мог ответить Конбашу. Голова его внезапно скатилась набок, тело вздрогнуло и вытянулось. Сидевшие вокруг переглянулись и молча опустили головы.

Вечером к шатру привели годовалого стригунка, девять раз провели вокруг, потом отпустили на волю. Жеребчик, задрав хвост, со всех ног бросился к матери, которая щипала неподалёку траву. Люди видели, как она встретила сына, огласив степь радостным ржанием. Конбаш-атакай, обернувшись к менбашу, сказал:

– Сегодня же начинайте копать могилу, а завтра поймайте эту кобылу и подведите к могиле.

Если верить старому Конбашу, отважная душа Шимбай-хана вселилась в жеребчика, а мать его ляжет с ханом в могилу – послужит ему на том свете.

Унуки встретили зарю, стоя на коленях. Люди молились Тангрэ, чтобы разгорающийся день был благоприятным, принёс им добро и пользу. Пошли к могиле, выложенной изнутри брёвнами, наподобие сруба. Тело Шимбай-хана, завёрнутое в войлок, осторожно опустили в последнее его пристанище. Выполнить обряд предания земле в точности, как это заведено предками, не удалось: не оказалось рядом женщины, которая согласилась бы отправиться вслед за ханом. Рядом с покойным сложили все его принадлежности: одежду, оружие, конскую сбрую – всё, кроме Меча Тангрэ. Кобылу зарезали в последнюю очередь и сбросили в могилу. Туда же опустили еду и кумыс, которых должно было хватить на три дня, пока ангел смерти Ажаль, посланница Тангрэ, не заберёт хана с собой.

Над покойником сотворили молитвы, пригоршнями бросая на него золотые зёрна ячменя. Лишь после этого принялись засыпать могилу землёй. Каждый унукский воин в собственном шлеме носил на могилу землю. Так продолжалось до самого вечера, пока солнце не скрылось за горизонтом. С рассветом работа продолжилась. Землю ссыпали на могилу три дня. Вырос высокий курган. На седьмой день курган подровняли и заострили. На девятый день ещё до восхода солнца вершину укрыли белым войлоком. Уцелевшие в битве унуки обступили курган со всех сторон. По мановению руки Конбаш-атакая все дружно опустились на колени и так встретили показавшееся над горизонтом светило. Унуки просили Тангрэ о вечном покое для хана Шимбая. После этого старец Конбаш поднялся с Мечом Тангрэ на курган и позвал за собой Мангука и юных сыновей его – Рухила, Рамула и Биляу, которые не так давно нацепили на пояса клинки. Атакай приступил к выполнению завещанного ему ханом поручения. Он торжественно протянул Меч Тангрэ Мангуку и провозгласил его ханом. Воины, толпившиеся внизу, трижды прокричали: «Урра, урра, урра!»

Атилла ничего этого толком не видел и не слышал, он зачарованно смотрел на ослепительно сверкавший на солнце меч. Клинок, которому туранцы приписывали магическую силу, целиком захватил внимание, наполнил душу мальчика трепетным восторгом. Ему казалось, меч ожил у него на глазах: лучи его то возносились к самому небу, то далеко-далеко, до самого горизонта, стелились по степи, а вот слились воедино, и клинок вспыхнул пламенеющим огнём. Стоявший рядом главный кузнец хана, видя, как любуется мальчик мечом, положил ему руку на плечо и тихо сказал, будто ни к кому не обращаясь:

– Как только стукнет четырнадцать, будет тебе такой меч.

Атилла, раскрыв от удивления рот, поднял на кузнеца глаза. Но тот смотрел на вершину кургана, словно ничего и не говорил. Атилла нетерпеливо дёрнул его за полу чекменя:

– Хочешь сказать, что это ты выковал Меч Тангрэ?!

Кузнец, не ожидавший услышать от мальчика такой вопрос, растерялся. Присев на корточки, он тихо, чтобы никто не мог его услышать, повторил на ухо Атилле:

– Как только тебе исполнится четырнадцать лет, точно такой будет висеть у тебя на поясе. Только, чур, до четырнадцати лет ты никому никогда не проговоришься об этом.

– Ты сделаешь его для меня уже весной следующего года, главный кузнец!

Тугран усмехнулся и с опаской огляделся. Он уже раскаивался, что затеял такой разговор: похоже, сам загнал себя в ловушку. Он прижал голову мальчика к груди и услышал, как взволнованно стучит юное сердце. Отведя Атиллу в сторону, он внимательно посмотрел ему в глаза и серьёзно сказал:

– Атилла-углан, сделаю я тебе меч. Вот увидишь, он лучше Меча Тангрэ будет. Сделаю, если, конечно, Тангрэ позволит.

– Позволит, позволит! – горячо выдохнул Атилла.

Кузнец взял ханского сына за плечи и снова заглянул ему в глаза:

– Углан, Атилла-углан, помни: об этом знаем только мы с тобой. Слышишь, только ты и я? А теперь поклянись именем Тангрэ. Скажи, что ни одна душа не узнает нашу тайну до того самого дня, когда меч будет готов.

Атилла поднял глаза к голубому небу, надеясь увидеть Тангрэ, чтобы спросить у него совета, и вдруг засмеялся счастливо:

– Я вижу, вижу моего Тангрэ! Он согласен, согласен! Гляди!

В это время в небе внезапно появился странный шар. Он ослепительно сверкнул, метнулся влево, потом вправо и вдруг пропал – исчез так же неожиданно, как появился.

– Тангрэ принял твою клятву, углан! – взволнованно сказал кузнец, дивясь чудесному видению не меньше стоявшего рядом Атиллы.

– Принял, принял! – радовался тот, прыгая на месте.

– В таком случае, – сказал кузнец, – точно будет тебе меч!

Главный кузнец снова прижал голову ханского сына к груди и зашептал ему на ухо:

– С этим мечом ты подчинишь себе половину света, соберёшь под своей властью множество народов, поднимешься так высоко, как не поднимался ещё никто из твоих предков… Даже римляне, живущие в больших городах, будут покорны тебе. Они обращают наших людей в рабов, а ты освободишь несчастных…

– И что же, твоим мечом я буду освобождать этих рабов от римлян?

– Так и будет, углан. Но прежде чем доберёшься туда, много, очень много стран придётся тебе пройти, много рек преодолеть. Меч мой станет тебе тогда верным другом.

– И народу моему тоже, главный кузнец!

– Верно говоришь, народу тоже.

Внук хана Шимбая, предводителя племени белых тюрков, который держал в страхе бескрайнюю степь, доверчиво слушал кузнеца. Ведь человек этот, если захочет, может всё: выкует даже волшебный меч, в котором будет могучая сила. Атилла вдруг сказал:

– Я верю тебе, оста, верю, как верит мой отец, – и тронул шершавую, огрубевшую в труде руку мастера.

Тем временем азаматы, слуги хана, подняли над головами кошму, на которой сидел Мангук, и понесли его вниз. Громко выкрикивая имена ханов, правивших после Угыза, девять раз пронесли нового хана вокруг могильного кургана. Священный меч в руке отца Атиллы по-прежнему ярко сверкал на солнце и завораживал своим блеском не только Атиллу, но и каждого, кто был свидетелем торжественного ритуала.

Белые тюрки рассказывали, что меч этот передал хану Угызу сам Тангрэ. Все в Туране знали это и не сомневались, что так оно и было. Они верили: владеющий мечом находится под защитой святого Иная, покровителя домашнего очага…

Историю эту Атилла слышал много раз. Он слышал, как азаматы отца рассказывали её в кузнице в присутствии Туграна. Кузнец лишь посмеивался в усы, наблюдая за молотобойцами, чтобы аккуратней ударяли по раскалённому железу.

История была такая. Пастух Угыз-хана будто бы пас в болотистой местности стадо и вдруг увидел хромого телёнка с раной на ноге. Желая узнать, где он так изувечился, он пошёл по кровавому следу и увидел торчавший из болота клинок. Пастух протянул руку, чтобы взять его, но тут сверкнула молния и стрелой впилась в то место, где был клинок. Пастух, чуть живой от страха, бегом пустился в становище и рассказал об увиденном Угыз-хану. Тот послал за странной находкой своего менбаша. Однако и с менбашем случилось то же самое. Едва он коснулся клинка, сверху ударила молния и загрохотал оглушительный гром. Менбаш поспешил к хану. Дрожа и запинаясь, доложил ему, как всё было. Угыз-хан посмотрел на побелевшего от страха пастуха, на менбаша, у которого, не переставая, тряслись руки, и отправился на болото сам. За ним увязался народ: интересно же посмотреть, что там за чудо такое. Прибыв на место, Угыз-хан был немало удивлён, увидев клинок, ослепительно сверкавший на солнце. Смелый был Угыз-хан, а всё же в болото лезть не решался. Оглянулся на толпу, а смельчак один и говорит: «Я достану, хан». Тот не возражал, кивнул в знак согласия. Парень полез в болото да только ухватился за клинок, как молния опалила ему руку. Народ зашумел. Хан был в затруднении. Ведь он – хан, значит, храбрейший среди храбрых, предводитель и надежда племени.

Кто-то снова предложил свою помощь, но хан отрезал:

– Я сам!

Угыз-хан осторожно приблизился к клинку, прикоснулся к нему, а небо молчит. Тогда он ухватился обеими руками и вытащил из болота меч. Тут сверху раздался голос:

– Этот меч – твой, Угыз-хан. Он поведёт тебя от победы к победе. Ты должен будешь завещать его наследникам своим, чтобы переходил из поколения в поколение. А не передашь, знай: Тангрэ отвернётся от тебя…

Таинственный голос свыше поразил людей. Ни живы ни мертвы от страха, они вдруг повалились хану в ноги. А как же иначе, ведь сам Тангрэ на виду у всего народа дал ему волшебный меч! Лишь тот, кто овладеет им, достоин быть повелителем тюрков.

Вот так, переходя из поколения в поколение, чудесный меч теперь в руках Мангук-хана, отца Атиллы.

Угыз-хан не разлучался с мечом. С тех пор он не знал поражений. В Туране меч известен был каждому. Он стал символом победы. В конце жизни Угыз-хан завещал Меч Тангрэ сыну. Каждый раз после смерти очередного хана унуки сажали его преемника вместе с заветным мечом на белую кошму и, подняв на руках вверх, провозглашали ханом.

Таким был меч, на который зачарованно смотрел юный Атилла. После торжества он сказал себе: «Когда-нибудь я тоже возьму в руки Меч Тангрэ и пойду громить Рим – освобожу несчастных людей моего племени от злых римлян».

В становище белых тюрков пришла весна. Едва земля покрылась ярким ковром первой травы, они вернулись к кургану Шимбай-хана. Ходили вокруг него, мёртвым желая рая, а живым благополучия. Отдав усопшему хану все почести, исполнив все обряды, двинулись туда, где между Итиль-рекой и Жаеком раскинулись родные степи. Дорогой они не встретили никого, лишь, обходя краем пустыню, увидели небольшое племя каныков. Поговорив с предводителем, забрали каныков с собой.

Когда перебрались через реку Жаек, степь успела зарасти густой, сочной травой. Семнадцать долгих лет прошло с тех пор, как покинули они родные места. Остановились, раскинули юрты и три дня, три ночи справляли свадьбы. Однако праздник этот был не для всех. Девушек у каныков оказалось двадцать или тридцать, не больше: на сотню джигитов не выходило даже по одной невесте. Все девушки, понятно, достались лучшим из воинов.

Вокруг кипела жизнь, после долгой зимней спячки природа пробудилась окончательно – всё, что двигалось, ползало, летало, искало себе пару, всё говорило о любви. Только мужчинам племени унуков было грустно. Над головами оставшихся без жён белых тюрков, приветствуя весну, заливисто пели жаворонки, высоко в голубом небе не спеша кружили ястребы. Среди обездоленных были не только беспечные джигиты, были здесь и крепкие мужчины, богатыри, которые могли бы с лёгкостью взобраться на гору, вскинув на плечи двухгодовалую тёлку.

Собрались к шатру Мангук-хана. Тот не стал терять время на долгие разговоры, всё ясно было и так. Он сам в похожем положении. И настроение у него не лучше.

– Надо бы нам, не мешкая, откочевать поближе к сарматам, – предложил менбаш Сакмар, выступая вперёд.

Толпа загудела, соглашаясь. Мангук-хан поднял руку, в которой привычно держал плеть из кожи, сваренной в нутряном жиру. Он нетерпеливо ударил ею о землю, призывая к тишине, и сказал:

– Ладно, согласен, сородичи. Будь по-вашему, отправимся к Итили. Там, за рекой, земли Сармат-хана…

Мужчины, видя, что хан не в духе, стали молча расходиться, чтобы начать сборы в дорогу. Мангук-хан с грустью смотрел им вслед. Он слишком хорошо понимал их. В юности была у него суженая, сарматка по имени Сафура, дочь Сармат-хана. Давно это было. Родители устроили им обряд обручения, во время которого они должны были укусить друг друга за ухо. Однако вскоре отец Шимбай-хан заторопился на восток, в сторону пустыни Гоби, где родственник его Анагай терпел от китайцев беду. Мангук за эти годы успел дважды жениться. Сафура, понятно, также не стала дожидаться его: слишком долгой была разлука. Она стала женой бахадира, состоявшего у Сармат-хана на службе. Именно из-за Сафуры Мангук-хану так не хотелось ехать к сарматам: он до сих пор не мог забыть златоволосую дочку Сармат-хана, желал и боялся встречи с ней.

Сказано – сделано. На другой же день унуки двинулись в сторону Итили. Как все кочевники, шли не спеша, делая привалы, чтобы дать скоту вволю нагуляться в траве и отдохнуть. К Итили подошли лишь к середине лета.

Соорудили юрты. Самые лихие из женихов готовы были сразу же отправиться за реку, чтобы выкрасть сарматских девушек. Узнав об этом, Мангук-хан велел верному своему менбашу успокоить не в меру горячих джигитов. Непокорных доставили к хану. Мангук был строг и пригрозил нарушивших запрет привязать к лошадиному хвосту. Несмотря на это, ему доложили, что наиболее бесшабашные парни всё же украли пятнадцать сарматских девушек и прячут у себя. Пятнадцать девушек – это не выход. Надо было что-то делать. Подумав, решил он в качестве свата и гонца отправить к сарматам Конбаш-атакая. Старый хитрец заодно и красавицу-дочку Сармат-хана повидает. Интересно, как сложилась жизнь его несостоявшейся невесты, его златовласки?..

Пока они разговаривали, небо заволокло чёрной тучей, заполыхали молнии, загрохотал гром, и хлынул ливень. Река вышла из берегов, залила пойму. Лишь через неделю река вернулась в свои берега и, успокоившись, как обласканная женщина, понесла свои воды дальше. После обильного дождя луга и тугаи, даже небольшие взгорки, покрылись густой шелковистой травой. Застоявшиеся животные, в особенности лошади, старые и молодые, как резвые жеребята, скакали по лугу, задрав хвосты. Увидев за рекой табун, полные нетерпения и страсти жеребцы, запрокинув головы, оглашали степь громким призывным ржанием.

А что сказать о молодцах-мужчинах, десять лет не знавших женской ласки? Как зачарованные, смотрели они на сарматских девушек, полоскавших за рекой бельё, и вздыхали: «Э-эх!» Крылья бы им теперь, уж они взмыли бы в воздух и понеслись, как птицы! Но они, увы, не птицы. Лишь душа рвётся, тоскуя.

Мангук-хану стало известно, что, несмотря на запрет, несколько смельчаков снова переплыли на лошадях реку и захватили сарматских полоскальщиц белья. И девушки, якобы, сами, по собственной воле поехали с джигитами. Поверить в это было трудно, но Мангук-хан не стал разбираться, решив и на сей раз промолчать. Он ждал возвращения Конбаш-атакая от сарматов. Неделя уж подходила к концу, а его всё не было. Мангук-хан лишился покоя и сна.

Прошло семь дней. Терпение хана иссякло. Он вскочил на коня и поехал к Итили. Телохранители хотели было последовать за ним, но он махнул рукой, веля им остаться. В бездонном голубом небе ни единого облачка, распластав широкие крылья, парил ястреб, где-то совсем близко, чуть ли не над самой головой, звонко пел жаворонок. То ли ястреб, который медленно покачивался в воздухе, то ли песня жаворонка навевали на хана пронзительную грусть… Тут он заметил вдруг атакая, который переплывал Итиль. Сарматские джигиты везли его в лодке. Куда девалась грусть – хан с нетерпением стал ждать старика. Немного постояв на круче, он помчался вниз и увидел, что Конбаш улыбается ему.

– Ну-ну, и что за радостную весть привёз ты своему хану, атакай? – крикнул он не в силах более ждать.

– Сперва пригласи к себе в юрту, напои кумысом, – отвечал старик, – а уж потом спрашивай.

Пока они ехали рядом по дороге, придерживая лошадей, Конбаш-атакай отвечал на вопросы, которые занимали хана более всего. Оказалось, что старика встретила сама Сафура-бике. После смерти её отца, Сармат-хана, его место занял Бахрам-бахадир, получивший титул бека. Этот человек с благословения хана Сармата стал ей мужем. Живут дружно, вот только детей у них нет.

Выходит, она забыла его, не ждёт. Ну что ж, Мангук ведь и сам изменил ей – два раза женился за время разлуки.

– Ладно, атакай, спасибо, что выполнил просьбу. Завтра утром соберёмся и поговорим обо всём.

Конбаш-атакай ещё некоторое время оставался у хана. Рассказал, что виделся у сарматов с небезызвестным Даян-атакаем, который тяжело болен и не встаёт с постели.

Мангук-хан слушал рассеянно. Его по-прежнему занимали мысли о ханской дочери. Выпив кумыса, старик пустился в описания невиданной красоты Сафуры, не подозревая, что слова его ранят сердце хана, наполняя сожалением и раскаянием.

Проводив атакая, хан долго не мог успокоиться. Он снова сел на коня и поехал к реке. Отъехав довольно далеко от становища, Мангук-хан придержал коня и вдруг затянул песню, протяжную и полную грусти. Он был прекрасным певцом с сильным и приятным голосом. Во время праздников его всегда просили петь. Сегодня он запел впервые после смерти отца. Чувства переполняли его и песня сама вырвалась на волю. Она широко понеслась по степи. Унуки в становище услышали её и выбежали из домов, чтобы послушать. Возможно, голос его долетел и до сарматов. Песня была о Сафуре, о любви юного Мангука к дочери хана сарматов.

Закончив песню, он задумчиво, шагом поехал вдоль берега, потом вдруг хлестнул коня и пустился во весь дух. Сделав на бешеной скорости большой круг, хан вернулся к себе и был удивлён, увидев недалеко от своего дома толпу. Люди ждали его, несмотря на поздний час.

– Спой, хан, спой ещё! – кричали ему.

Но Мангук лишь рукой махнул и рысью направился к своей юрте. Бросив повод азамату, он вошёл в дом и, скинув на устланный кошмой пол кожаную подушку, лёг, заложив руки за голову. Глядя сквозь отверстие в потолке на усыпанное звёздами небо он задумался. Войти к хану никто не решался. Возможно, люди, знавшие о несостоявшейся любви Мангука к дочери сарматского хана, догадывались, о чём он грустит.

А между тем хан унуков был озабочен не только своей печалью. Он – хан, и не должен думать только о себе. Ведь известно, что в руках хана судьба мира, а в руках народа – судьба хана. Верным его воинам-яугирам нужны жёны, иначе очень скоро племени придёт конец. Да, унуки были сильным, славным, известным в степи родом, а теперь им грозит исчезновение. Мангук должен придумать что-то, ведь для того он и хан. Народ ждёт, надеется.

Пойти на поклон к Сафуре-бике, поглубже спрятав свои чувства к ней? Или уж обратиться к зятю Куришу? У лесных угров тоже много женщин, родственнику отказа не будет.

Вообще-то Сафуру-бике он мог бы навестить на правах давнего соседа, ведь они знают друг друга с детства. Если бы не родственник Анагай, они были бы теперь женаты и два самых больших рода в степи стали бы единой, грозной силой. Помочь Анагаю Шимбай-хан всё равно не смог. Враг оказался сильнее. Но ужасней всего была потеря обозов с жёнами и детьми. Позор! Этого нельзя простить! Отец, Шимбай-хан, видно, понял это ещё тогда, на поле боя. Не в силах пережить позор, он бросился на врага. Тангрэ, видно, сам толкнул его на такой шаг, лишив надежды на спасение…

Он знал, что зять Куриш встретит его с распростёртыми объятиями… «Но кем же тогда станешь ты сам и народ твой?.. То ли унуками, то ли уграми?» – спрашивал себя хан. Хотя с Куришем они и родственники, а всё же языком и обычаями угры сильно отличаются от тюрков. А вот с сарматами всё было бы проще – и язык, и обычаи у них одинаковые… Выходит, сначала всё же надо попытать счастья с сарматами. И потом, там Сафура… Пусть она замужем, но увидеть-то её он может?.. Мангук-хан вспомнил, как семнадцать лет назад ему так не хотелось идти с отцом на восток. А всё из-за неё, Сафуры. По настоянию отцов они были помолвлены. Вначале Мангук спокойно отнёсся к тому, что белобрысая девчонка когда-нибудь станет его женой. Как велит обычай, они укусили друг друга за ухо, а родственники сидели вокруг и смотрели. Было очень стыдно. Когда всё кончилось, они с Сафурой взялись за руки и убежали. Бежали долго, пока не оказались на берегу Итили. Оба были взволнованы и понимали друг друга без слов. Разве может быть что-либо чудесней! Вот когда юное сердце Мангука дрогнуло – в нём вспыхнула любовь к светловолосой невесте. Ни за что на свете не согласился бы он разлучиться с ней! И вдруг этот поход… Когда до отъезда оставалось несколько дней, он сказал отцу:

– Атам, я хочу остаться здесь с небольшой частью нашего народа.

Услышав от сына такие слова, Шимбай-хан некоторое время молча глядел на противоположный берег Итили, принадлежавший Сармат-хану, потом резко сказал:

– Мёд не прокисает, и девушка не стареет, углан, ещё успеешь. Вишня, чем дольше зреет, тем слаще.

Верно сказал отец: мёд не прокисает, и девушка не стареет. Зато, когда жених покидает её, она выходит за другого. Мог ли Мангук возразить тогда Шимбай-хану, слово которого для всех было законом? С родным сыном он был столь же суров, как с любым другим своим подданным. Ничего не оставалось, как покориться его воле.

– Да, атам, – только и мог он промямлить.

– Не горюй, углан, – бодро сказал хан, стараясь войти в положение Мангука. – Вот увидишь, не пройдёт и трёх лет, как мы вернёмся в нашу степь.

Поход на восток оказался тяжёлым. Китайский император выдумывал тысячу хитростей, чтобы захватить Гоби, и тюрки, объединившись, годами воевали с ним. Успех был переменный – земли то завоёвывали, то теряли. Унуки воевали много лет и в конце концов оказались между двух огней. Случилось это оттого, что Анагай предал их, своих защитников. Унукам пришлось бежать. Мангуку до сих пор стыдно и обидно за ту, последнюю, битву. Во всём он винил отца, а себя – за то, что не сумел вовремя остановить его. А теперь всё надо начинать заново. Род Дулу, славившийся среди тюрков Турана доблестью, теперь похож на жалкую птицу со сломанным крылом…

Да, время терять нельзя. Мангук-хан видит, как страдают лучшие джигиты племени, вспоминая своих жён и невест, доставшихся врагу. А тут весна – всё вокруг говорит о радости, о любви, молодые кони и кобылицы милуются, резвятся, от избытка страсти зубами хватая друг друга за холки.

Мангук-хан не заметил, как уснул. Рассвет он встретил в молитвах к Тангрэ. Сразу же после молитвы созвал к себе менбашей с езбашами. Когда они расселись согласно рангу и заслугам по правую и левую руку от него, он обвёл всех глазами. Увидев справа среди старших сыновей Атиллу, он слегка улыбнулся. Прежде других он позволил говорить Конбаш-атакаю, побывавшему в стане сарматов. Оказалось, он брал с собой сыновей Вазиха и Курсиха. Хотя хан слышал об этом впервые, он не стал прерывать старика. Конбаш-атакай сказал, что доверил своих сыновей Бахрам-беку. Мангук-хан удивлённо посмотрел на атакая, а тот, видно, желая оправдаться, добавил:

– Зато, хан унуков Мангук, Бахрам-бек согласен принять нас у себя. Правда, сейчас он готовится идти к аланам за данью, но очень скоро должен вернуться. Я сделал это, хан, для того, чтобы два больших рода всё же могли объединиться.

Старик замолчал, но и хан не спешил говорить. Слов нет, то, что затеял Конбаш-атакай – святое дело. Ещё Сармат-хан с Шимбай-ханом мечтали быть вместе. Неспроста Шимбай-хан говорил об этом даже в последний свой час. Сармат-хан нарушил уговор лишь потому, что оказался в безвыходном положении. Оба его сына погибли, а единственная дочь всё ещё не была замужем. Между тем пора было думать о наследнике. Сын шахиншаха Ирана Бахрам – прославленный бахадир. Он достоин стать ханским зятем. Возможно, здесь крылись какие-то далеко идущие планы шахиншаха? Мангук-хану ничего об этом не известно. Однако дело было сделано – Сафура замужем…

– Да-да, Конбаш-атакай, я слушаю тебя, – сказал хан, отрываясь от дум. – Какие ещё новости привёз ты нам от сарматов?

Старик ответил:

– Ты – хан, дальнейшее в твоих руках.

Мангук-хан повертел головой, разминая затёкшую шею, и посмотрел на сыновей. Рядом сидел Рухил, за ним Рамул, потом Биляу. А куда же девался Атилла? Ведь недавно был здесь?

– Младший брат ушёл к кузнецу Туграну, – сказал Биляу, по взгляду отца угадав, о чём тот думает.

– Ну что ж, ладно, – сказал хан, – ладно.

Здесь сидят его менбаши, езбаши и ждут ханского слова. Вместе с ним они прошли огни и воды. Из-за упрямства его отца едва не пропал весь их род. Сам Шимбай-хан погиб героем, принял смерть за веру и народ. Так он ушёл от ответа. А что делать Мангуку, занявшему его место? Поклониться в ноги Бахрам-беку, униженно просить о милости, или воровать невест, как деды поступали? Нет, я должен найти другой выход. С соседями надо жить в ладу, по-хорошему брать их девушек в жёны, а потом они будут брать наших.

– Бахадиры мои, – начал Мангук, обращаясь к сидевшим за ханским дастарханом, – вы во всяком деле искусные, умелые мастера, вы – дети мои. В последнем бою враг лишил нас всего, что было так дорого нам. Мы превратились в жалких одиноких бобылей. Видно, Тангрэ хотел, чтобы мы повторили участь предка нашего Угыза. Когда-то этот дед, растерявший род свой и племя, вынужден был откочевать на запад. Пройдя многие земли, он пришёл в степи, что пролегли между реками Итиль и Жаек, и обосновался здесь. Угыз-хан умел договариваться с местными угорскими и сарматскими племенами. Подтвердите мои слова, Конбаш-атакай и Сакмар-менбаш, так ли было?

– Было, было, хан, – в два голоса поддержали его атакай с менбашем.

– А если так было, что должны делать унуки?

– Мы – сильное племя, хан, – сказал Конбаш-атакай. – Считаю, не стоит нам никому кланяться, да и нам чужих поклонов не надо. В конце концов белоголовые сарматские девушки всегда сами охотно шли замуж за наших унукских джигитов. Мне кажется, хан, что Бахрам-бек не пожалеет своих девушек для наших молодцов. Воля соседей, как говорили наши деды, – это воля самого Тангрэ. Мы, в свою очередь, когда надо будет, тоже придём им на выручку. Бахрам-бек уже получил от нас помощь: я оставил ему двух своих сыновей, которые будут служить у него езбашами. Сарматский бек Бахрам знает, что лучшие стрелы, самые острые клинки, надёжную сбрую выделывают наши унукские кузнецы. О телегах и колёсах я уж и не говорю… Другая часть наших джигитов пусть идёт к уграм.

– Верно говоришь, Конбаш-атакай, верно. С уграми деды наши с незапамятных времён обменивались невестами. При отце моём Шимбай-хане было так, так будет и впредь. Зять Куриш и Айгуль-апа всегда были ласковы с нашими парнями.

– Мне лучше к Куришу, угорскому предводителю податься. Есть у меня там зазнобушка, – сказал Сакмар-менбаш.

– Угры всё же уступают сарматам и не только числом, – продолжал размышлять хан. – У сарматов земля уж очень хороша! Одна степь так и вяжется с другой. И язык сарматский на наш похож. А угорский – кто ж его поймёт! Сам-то ты два года у Куриша провёл, его парней в седле воевать учил. Тебе, понятно, лучше туда пойти.

– Да, верно, Мангук-хан. Джигитов Куриша-ильтотара я учил не только верхом сражаться, учил стрелять из лука и бросать аркан.

– А мне, отец, больше светловолосые сарматские девушки по душе, – заявил Рухил-углан.

– Мне тоже, – вставил вслед за братом Биляу.

Мангук-хан взглянул на Рамула. Разница в годах между Рухилом и Рамулом была невелика, поэтому они росли вместе, и мечи к поясу пристегнули в один год. Впрочем Биляу тоже не намного младше. В этом году тоже получил свой клинок. Это значит, что он имеет право участвовать в сражениях. Один только Атилла намного отстаёт от братьев. Этой весной ему пошёл всего девятый год. Мальчишка всё время вьётся около кузнеца Туграна. Вот и теперь к нему сбежал. Что ж, пусть учится делу. В народе говорят: «Кузнечное дело без куска хлеба не оставит». А вот этим угланам, сидящим по правую руку, пора жениться. В их годы у Мангука уже двое сыновей было. Он женился в том же году, когда приладил к поясу первую в жизни саблю… Женить всех сыновей на сарматках, как они хотят, было бы неправильно. Его здоровые крепкие сыновья могут вызвать у Бахрам-бека зависть. Тем более, что у них с Сафурой, как докладывал Конбаш-атакай, своих детей нет. Удивительное дело, с тех пор, как старик побывал в стане сарматов, хану каждую ночь снится дочь сарматского хана. Похоже, он попал в плен к златовласой сарматке ещё до встречи с ней! Сыновей-то он женит, а вот как быть ему самому? Он ещё не стар, душа его тянется к женщинам. Обе жены почему-то рано ушли из жизни. Рухил с Рамулом от первой жены, а Биляу с Атиллой подарила ему вторая жена… Рухила с Рамулом всё же придётся, видно, женить на угорках, а Биляу он возмёт с собой к сарматам. Сестра Айгуль, конечно же, спросит с обидой: «Почему ты Биляу-то у нас не женишь?». Впрочем, всё зависит от Тангрэ, всё будет, как он захочет. Остаётся надеяться, что сарматы не прогонят их.

– А теперь, братья, выслушайте волю хана, – сказал Мангук, чуть запрокинув голову. Мы – я, Конбаш-атакай и Биляу – поедем к сарматам. Я возьму с собой сто джигитов. Сакмар-менбаш, главный кузнец Тугран, Рухил и Рамул в сопровождении трёх сотен унуков отправятся во владения зятя Куриша. Поедете не с пустыми руками. Зятю Куришу всегда недоставало хорошего оружия, лёгких тележек, конской сбруи – всё это возьмёте с собой. А ещё коней. Мастер Тугран прихватит также своих джигитов. Куриш – добрый человек, там всё будет хорошо…

Пришли кузнец Тугран и Атилла. Мальчик прошёл к Биляу и сел рядом. Тугран присоединился к военачальникам, сидевшим от хана по левую руку.

– Атам, атам, – сказал Атилла, вставая, – я слышал, мы к Айгуль-апа и зятю Куришу едем?

Все заулыбались, слушали мальчика, поглаживая бороды и усы.

– Думаю, Атилла-углан пока ещё не собирается жениться? – улыбнулся менбаш Сакмар.

– Что ж, Атиллу-углана отдаю под присмотр мастера, – принимая шутку, сказал хан. – Вот он пусть и думает, как с ним быть. Может, и для него хорошую девочку приглядит? Неплохо бы и за ушко её укусить. – Он хотел было добавить: «Как я когда-то дочку сарматского хана», но сдержался. – А заодно с любящей тётушкой повидается, передаст ей от всех нас привет и добрые пожелания.

Все посмеялись шутке, а Атилла запальчиво крикнул:

– А захочу, так и домой её с собой заберу!

Тут уж и Мангук-хан не сдержался, от души посмеялся, запрокинув голову. Вытирая слёзы, он сказал:

– Мастер Тугран, ты сделал из этого мальчишки вольного кузнеца. Если уж он так хочет, возьми его с собой к зятю Куришу. Только смотри, глаз с него не спускай! Ведь он меньшой у меня.

– Хорошо, хан, всё сделаю, как велишь, – сказал кузнец и подмигнул Атилле.

II

Китай. 89–91 годы. Разгром сюнну. Карательную экспедицию против кочевников возглавил полководец Доу Сень, выгнав их на запад. Это была последняя победа китайцев, после которой началась великая миграция гуннов, которые появились несколькими столетиями позже в Европе.

Из книги «История войн»

Гуннстан. Хунны и сарматы – ровесники. Оба народа вышли на арену истории в III в. до н. э. Значит, 700 лет спустя они были в самом конце фазы надлома. Но «неукротимые хунны», оказавшиеся на западе Степи, нашли выход из крайне тяжёлого положения. Вместо того чтобы встречать и побеждать врагов, они стали искать друзей, где только было можно. И когда в 360 г. началась война с гото-аланским союзом, поддержанным Византией, у гуннов было много друзей, говоривших на своих языках, имевших свои религии и свои нравы, но выступавших вместе с гуннами и умноживших их ряды. Вот что дал симбиоз!

За спиной у аланов стояла могучая держава Германариха из рода Амалов, короля готов. Остроготы, его родное племя, держали власть в державе, а другие три племени: герулы на востоке и визиготы с гепидами на западе – поддерживали силу державы. Их держава была построена на силе, без уважения к обычаям соседей, без сочувствия к их слабостям (у кого их нет?) и без симпатии ко всем, за исключением римлян.

К 370 г. стало ясно, что аланы войну с гуннами проиграли, но до полного разгрома и покорения было очень далеко. Мобильные конные отряды гуннов контролировали степи Северного Кавказа от Каспийского моря до Азовского. Но предгорные крепости взяты не были, не была захвачена и пойма Дона, что вообще было не под силу кочевникам. Низовья Дона обороняли эрулы (герулы), народ, покорённый Германарихом и впоследствии огерманившийся. О столкновении эрулов с гуннами сведений нет. Это указывает на то, что гунны не пытались форсировать и низовья Дона. У них нашёлся иной путь.

Однажды в 371 г. изрядно проголодавшиеся гуннские всадники, забредшие на Таманский полуостров, увидели пасущуюся там самку оленя и погнались за ней. Притиснутая к берегу моря олениха вдруг вошла в воду и, «то ступая вперёд, то приостанавливаясь», перешла в Крым и убежала. Охотники последовали за ней и установили место подводной отмели, по которой шёл брод. Они вызвали сюда своих соратников, перешли пролив и «подобные урагану племён» захватили врасплох племена, сидевшие на побережье Северного Крыма. Гунны прошли через степи до Перекопа и вышли в тыл готов, которые, будучи союзниками аланов, сосредоточили свои лучшие войска на берегу Дона, обороняя его высокий правый берег от возможного вторжения гуннов. Гуннам никто не мог помешать развернуться на равнине Приазовья. И тогда началось!

Автор V в. Евнапий писал: «Побеждённые готы были истреблены гуннами и большинство их погибло». Конечно, тут не обошлось без преувеличений. Многие остроготы остались с гуннами и сражались на их стороне на знаменитом Каталаунском поле…

Ещё до этого Германарих подчинил большое количество подданных, от всей души ненавидевших остроготов. Поскольку гунны, в отличие от готов, искали не врагов, а друзей, то все обиженные племена и народы вошли с ними в контакт.

Гунны продолжали идти на запад. Визиготы ждали их на Днестре. Отряд гуннов в лунную ночь переправился через Днестр там, где не было охраны, напал на визиготов с тыла и вызвал панику. Большая часть готов бросилась бежать к Дунаю и там просила убежища у восточно-римского императора Валента. В 376 году они, с разрешения властей, переправились через Дунай, крестились по арианскому исповеданию. Меньшая часть визиготов, языческая, во главе с Атанарихом, укрепилась засеками в густом лесу. Атанарих поставил в своём стане идола и жертвенник, на котором приносили в жертву пленных.

Гунны в начале V в. продвинулись на запад, но без военных столкновений. В Дакии укрепилось готское племя гепидов, вождь коих Ардарих был личным другом Аттилы.

В 400 г. гунны появились на берегах Дуная. Переселение гуннов на берега Дуная шло неуклонно; венгерская пушта (степь) напоминала им заволжскую родину, которую к V в. гунны покинули. Гунны заняли Паннонию без войны, при поддержке многих племён. Вот так выглядело «губительное вторжение гуннских орд». Но ведь историю писали потомки Каина о потомках Авеля. Так чего с них спрашивать?

Однако главная ставка гуннских вождей в начале V в. находилась в степях Причерноморья. Туда направлялись византийские посольства до 412 г.

Из книги Л. Н. Гумилёва «Тысячелетие вокруг Каспия»

Возможно, городом этим был сегодняшний Азов (Азак). Послов императора могли принимать у себя в то время Великий хан гуннов Мангук и его ханбике.

Автор

На другое утро, попросив в молитве Тангрэ о помощи, два отряда унуков разошлись в разные стороны. Проводив Сакмара-менбаша с мастером Туграном к зятю Куришу, хан со своим отрядом двинулся к реке. Конбаш-атакай догнал его. Когда лошади их поравнялись, он сказал:

– Хан, я не стал говорить при всех. Вчера вечером вернулся мой гонец, которого я оставлял у сарматов. Бахрам-бека сейчас дома нет – ушёл за данью к аланам. В стане Сафура-бике одна. Мне бы не хотелось, чтобы у тебя были неприятности. Как думаешь, стоит ли нам продолжать путь? Может, лучше дождаться бека? Ты – хан, тебе решать.

– Прости меня, атакай, но дочь хана Сармата я должен видеть теперь же, чего бы мне это ни стоило. Пусть хоть камни с неба падают, но я всё же поеду к ней!

– О, Тангрэ, – простонал старик. – Этого я боялся… Бахрам-бек во всём слушается свою жену. Сафура-бике так хороша собой, что глаз отвести нельзя. Она горда, речиста и очарует любого. Гостей они с Бахрамом обычно принимают вместе, мужу она не уступает ни в чём. Я понять не могу, кто у них там правит, – Бахрам-бек или его красавица-бике. Сыновей своих Васиха с Курсихом я оставил им только потому, хан, что бике сама просила меня об этом. Бахрам лишь согласился с ней. Я уступил в надежде, что это ускорит наше с сарматами единение. Знаю, если объединимся не только с сарматами, но и с уграми, мы станем очень сильны. А ты, Мангук-хан, слушайся своего атакая, не погнушайся его советами, найди в разговоре с бике верные слова. Иначе уйдём с пустыми руками. Вся надежда на тебя. Не жалей сладких слов. Говорят, женщины любят их. Надо будет, соловьём заливайся. Спроси её прямо: что, мол, ты думаешь, бике, о заветной мечте отцов наших. Пока мы ещё не переплыли Итиль, скажи, кем явимся мы перед очи Сафуры-бике? Сватами или послами? Как говорить будем?

– Кем быть тебе, не знаю. Я же был и буду для неё ханом унуков… Она всё ещё мила мне, атакай, хотя со времени сватовства много воды утекло. Любовь не знает пределов. В том, что свадьба наша не состоялась, моей вины нет. Думаю, бике поймёт меня, должна понять. Здесь, в родных краях, я вдруг снова стал влюблённым мальчишкой, словно не было между нами семнадцати лет. Сафура не идёт у меня из ума. Во сне её вижу. Даже наяву порой: так и стоит перед глазами…

– Признаюсь, нет у меня на душе покоя, мой хан: сам ведь подталкиваю тебя к красавице твоей. Боюсь, как бы чего не вышло. Что, если Бахрам вдруг вернётся и застанет нас у себя?!

– Ну и пусть возвращается. Я хан для него, а не просто посол. В конце концов я собираюсь говорить с ним как предводитель одного племени с предводителем другого. Сегодня главное для меня – это женить сыновей и всех наших джигитов.

– Отдаст ли тебе прекрасная бике девушек? Не забыла ли она тебя? Одно дело – детские мечты, и совсем другое – решение взрослого человека.

– Успокойся, атакай, с прекрасной бике мы договоримся, не будет она вредить мне. Ведь я для неё не просто влюблённый когда-то мальчишка, я – незабываемая юность. Надо будет, упаду на колени. Я своего добьюсь, вот увидишь.

– Вот таким я и хотел видеть своего хана! Красавица-бике хоть и не имеет детей, в доме у неё, слышал я, полно девушек. Думаю, она не обидит джигитов, которые тебе как сыновья, Мангук-хан.

– Детей, говоришь, нет? Об этом я так думаю, атакай: это значит, что не дошла до сердца бике любовь её бека. Если бы она прочувствовала любовь Бахрама сердцем, обязательно родила бы ему ребёнка. Видно, красавица-бике меня дожидается, – усмехнулся Мангук-хан. – Покровитель семьи наш Инай лишь тогда дарит дитя, когда муж и жена предназначены друг другу…

Конбаш-атакай слушал взволнованную речь хана и молчал. «Вот ведь как рвётся душа его к дочери Сармат-хана, – думал он, – любит всё ещё. Учитель Даян не раз говаривал: на небе бог – это Тангрэ, а на земле бог – это любовь».

Так за разговором подъехали к Итили. По заранее найденному броду перешли на другой берег и расположились станом. Коней расседлали и оставили на лугу. Решено было ночевать у реки. Страха не было: к сарматам они прибыли с добром, но караул всё же выставили – на всякий случай. Ночь прошла спокойно. Проснулись на заре от фырканья лошадей и оглушительных трелей соловьёв в прибрежном кустарнике. В предрассветном тумане ничего не было видно. Мангук-хан помолился, прося Тангрэ ниспослать им удачу. Когда туман рассеялся, к своему изумлению, унуки увидели себя в окружении сарматских всадников. При появлении хана те попрыгали на землю и взяли коней под уздцы. Лица их были суровы, без тени улыбки. Мангук-хан хотел было подойти к менбашу в шлеме с двумя перьями, но атакай удержал его:

– Хан, перед тобой враг, будь осторожен. Они могут взять нас в плен.

Мангук-хан остановился, оглядывая сарматских воинов. Похоже, он уже пленник. Сопротивляться было глупо. Хан шагнул в сторону менбаша. Сарматы тут же вскинули луки и вставили стрелы в тетиву.

– Хан, положи оружие на землю, – подсказал Конбаш-атакай.

Мангук-хан разоружился, выложил даже кинжал и уверенно пошёл к менбашу. Тот держался важно, даже коня остановил на возвышении, чтобы выделяться среди прочих воинов. Увидев, что хан идёт к нему, военачальник спешился и стал ждать, не выпуская из рук узды.

– Бахадир, – сказал Мангук-хан, прикладывая руку к груди, – я хан белых тюрков. Отведите меня к вашей бике, дочери Сармат-хана Сафуре. Мне надо переговорить с ней.

– Хан, – бахадир ответил на приветствие хана поклоном, – бике распорядилась, чтобы воинов своих вы оставили на берегу, а сами с Конбаш-атакаем следовали за мной.

Мангук-хан оглянулся на атакая, приглашая его с собой. Тот подъехал с двумя ханскими телохранителями. Мангук-хан вскочил в седло, и все двинулись за бахадиром.

Они ехали довольно долго, пока не увидели впереди большое селение, притулившееся к высокому берегу Итили.

Мангук-хан, как ни старался, разглядеть его края не мог. «Вон как разрослось племя сарматское! – подумалось ему. – Сотни жилищ, в каждом жилище множество людей, которые теперь, скорее всего, на джейляу, пасут скот». Хан увидел магазины на колёсах. Юрты теснились к середине селения. На извилистых улицах, задрав к небу оглобли, стояли телеги, между ними копошились ребятишки.

На площади посреди города в окружении домов и улиц возвышалась просторная юрта, покрытая дорогими коврами – роскошь, достойная персидского шахиншаха. «Да, Сафура должна жить в таком доме», – решил хан унуков. Это было шестиугольное сооружение, по углам которого красовались тёмно-голубые флаги с изображением джейранов.

Остановившись, сарматский бахадир велел пленникам сойти с коней и повёл Мангук-хана с атакаем к юрте. У входа он остановился и пропустил хана вперёд, Конбаш-атакаю же было приказано остаться.

– Вас ждёт Даян-атакай, – сказал старику менбаш, – и показал на голубую юрту, стоявшую чуть поодаль.

Хан даже не оглянулся. От волнения его сердце заколотилось в груди.

Мангук-хан был коренастым человеком с синими глазами и аккуратной рыжей бородкой. Женщины всегда заглядывались на него. И всё же у него было всего две жены, а не пять, как у отца. Старшая умерла своей смертью, оставив любимому мужу двух сыновей, а вторая, также мать двоих сыновей, вообще не хотела расставаться с мужем и всюду следовала за ним. Она храбро, не хуже мужчин, сражалась с врагом и погибла в бою, пронзённая стрелой. Давно это было, Атилла совсем маленьким остался без матери. Теперь мальчик подрос настолько, что сам отправился искать себе невесту. Мангук-хан, предавая земле воительницу-жену, на прощание прошептал ей на ухо нежные слова, словно женщина могла их услышать. Он любил свою храбрую подругу. И всё же Сафуру он не забывал никогда, первая любовь всегда помнится. Вот почему Мангук-хан вдруг остановился, почувствовав в ногах внезапную слабость. Надо было лишь протянуть руку и откинуть полог, но что-то мешало ему сделать это. Смятение? Нет, он был спокоен. Может, страх? Нет, не то. Просто сейчас станет явью его давняя мечта. Он столько лет грезил об этой встрече! И вот его Сафура здесь, совсем рядом!

Наконец он откинул полог, вошёл, но глаза после яркого света ничего не различали. Хан остановился на пороге. Постепенно привыкнув к полумраку, он увидел в глубине юрты женщину и подошёл ближе. Так это и есть та самая Сафура, с которой он был когда-то помолвлен?!

Хан не смел разглядывать Сафуру и опустился перед ней, как это принято, на колено.

– Прекрасной бике, дочери Сармат-хана Сафуре желаю долго жить! Думаю, бахадир твой доложил: перед тобой хан унуков Мангук. Шимбай-хан, отец мой, погиб в сражении, так что ты видишь перед собой хана. Если хочешь, прими меня, а не хочешь – прогони.

Сафура не проронила ни слова, лишь жестом пригласила Мангук-хана сесть. Он сел, куда ему было указано, положил руки на колени и снова пожелал хозяйке здоровья. Волнуясь, будто боясь, что не успеет выговорить всего, что собирался сказать, он продолжал:

– Похоронив отца, прекрасная бике, мы направились к Жаеку и наконец пришли в степи, где давным-давно предок наш Угыз-бабай пас свои стада. Недаром говорят: родная сторона – что колыбель золотая. Она так и тянет к себе. И вот я здесь… Пришёл к тебе, бике, потому что племя моё оказалось в большой беде. В битве мы потеряли не только обозы, но всех наших женщин и детей. Храбрые унуки достойны теперь жалости. Я, хан их, сын гордого Шимбай-хана, готов на коленях просить сарматов, всегда бывших нам добрыми соседями, о помощи. Ты же знаешь, как трудно мужчине, когда он одинок. Где ему черпать силы? Не только отцы, но и деды наши испокон веков обменивались с вами невестами. Как говорится, предков заветы не развеют и ветры. Прошу тебя, прекрасная бике, вспомни, как дружно жили мы с вами, сарматами. Надеюсь на твою доброту и падаю к ногам твоим…

Мангук-хан замолчал и поднял глаза на дочь Сармат-хана. Он уже вполне освоился в полутьме, и то, что он увидел, поразило его в самое сердце. Перед ним была не женщина, а сущий ангел, сошедший с небес. Лицо Сафуры, казалось, излучало свет, как ясная луна в полнолуние, а веснушки на нём напоминали звёздочки на небосводе. Красавица усмехнулась и, разомкнув губы, пожелала удачи хану унуков, на долю которых выпали столь великие испытания.

– Я всё знаю, Мангук-хан, – сказала Сафура-бике. – Знаю, что ты дважды был женат и похоронил обеих жён. Слышала и о сыновьях твоих. Воин, потерявший на поле сражения колчан со стрелами, не должен печалиться об одной стреле. Слышала и о том, что родственник твой хан Анагай и хан Муртат переметнулись на сторону китайского императора, оставив унуков в большой опасности. Бахрам-бек тоже осуждает их предательство. Как видно, неволя им милей – сами накинули петлю себе на шею. Пусть теперь на себя пеняют. Даже собака, сидящая на цепи, рвётся на волю. Думаю, китайский император затеял скверную игру, Мангук-хан. Как видно, Китай с Римом задумали взять вольные народы степи в тиски и навечно превратить в рабов. Они веками наживались и роскошествовали за счёт невольников. Как думаешь, хан унуков Мангук, дальше так же будет? Или всё же найдётся смельчак, который осадит этих шакалов, вообразивших себя могучими львами и тиграми? Готского короля Германариха я вижу насквозь: он собирает под свою власть слабые племена, чтобы поставлять Риму рабов. Бахрам-бек собирается проучить Германариха, и я одобряю его, Мангук-хан. Я помню, как мой отец вместе с твоим не раз предупреждали римского холуя этого. Однако вторгнуться в пределы Рима пока ещё никто не решился. Не сумели объединиться степные ханы, каждый заботился лишь о себе, защищая свои пастбища, свои владения. А римские прислужники, вроде Германариха, охотились на кочевые народы – белых тюрков, сарматов, аланов, венедов, роксаланов, – брали их в плен и перегоняли в Ольвию к работорговцам. Не хватает нам, степнякам, доброго братства, не спешим мы на помощь друг другу, Мангук-хан. Слишком уж много между нами вражды и ненависти.

– Кхм, – Мангук-хан откашлялся в кулак, потом заговорил: – Прекрасная бике, всё, что ты говоришь, – правда. Всё так и есть. Король Германарих перебил племя Даут-хана, брата отца. Отец Шимбай-хан сказал тогда: «Как только вернёмся с востока, посчитаемся с Германарихом». Да не пришлось ему покарать злодея.

– Мой отец, Сармат-хан, тоже собирался отомстить Германариху. Для того и стремился объединиться с твоим отцом.

Сафура-бике хотела ещё что-то добавить, но передумала. Мангук-хан понял, куда она клонит. Неспроста завела она этот разговор – хочет, чтобы хан унуков вместе с сарматами выступил против готского короля. Однако Мангук-хан пока не готов поддержать Бахрам-бека в его борьбе с королём Германарихом.

– Видишь ли, прекрасная бике, положение моё сейчас безвыходное… – начал было хан, но бике перебила его:

– Нет, нет, не ты, хан унуков, а я по твоей вине оказалась в безвыходном положении.

Он с удивлением уставился на неё, не понимая, о чём она говорит. Хану показалось, что бике намекает на несостоявшуюся их свадьбу, но он не был уверен в этом.

Она продолжала:

– Мне хочется, хан унуков, видеть твоих сыновей в Риме. Но прежде надо одолеть Германариха. Дошло до меня, что и визиготы не знают, как угодить Риму. Эти тоже хватают степняков и так же продают в рабство. Германарих сегодня дряхлый старик. От бесчисленных жён у него полно сыновей, внуков, и все они занимаются позорной торговлей людьми. Кто же остановит их?! Кто обуздает ненавистных римлян?! Я ищу смельчаков, настоящих мужчин, которым такая задача была бы по плечу. А их в степи становится всё меньше. Одни бегут к китайцам, ищут у них покровительства; другие, бросив жён, скрываются где-то; третьи бегут из родных краёв. Я, дочь хана, вынуждена была протянуть руку Бахраму-ханзаде, потому что не оставалось у меня близкого человека, на которого я могла бы опереться. Он очень старается оправдать мои надежды. Сегодня он усмирит аланов, а завтра отправится в поход на готов. Я верю в своего бахадира, он не подведёт…

– Я пришёл к тебе, прекрасная бике, с совершенно другим делом.

– Девушек просить хочешь?

– Да, прекрасная бике, если не возражаешь…

Сафура поднялась, прошлась по комнате и остановилась перед ханом.

– Будут тебе девушки, хан, но только с условием: если станешь мне союзником. Тангрэ не захотел, чтобы мы были вместе… Согласись, цветок молодости распускается один только раз. Как цветок на лугу, распускается и вскоре, глядишь, уж сеет семена. Ты уехал на восток и пропал, а я, оставшись одна, вручила судьбу свою Тангрэ…

Мангук-хан снова оказался у ног бике.

– Я, прекрасная бике…

– Да, да, говори, хан унуков, говори всё, что ты хочешь сказать. Вы были славным племенем, вся степь гордилась вами. Так верни же славу своим унукам! Славу, завоёванную дедами. Жени своих джигитов и собери войско. Я знаю, Бахрам-бек протянет тебе руку, и отец его, шахиншах, не откажет в помощи.

– У меня тоже есть условие, прекрасная бике.

– Я не боюсь правды, как бы горька она ни была, хан унуков. Говори, что за условие.

То ли оттого, что бике держалась непривычно смело и независимо для женщины, то ли по другой причине, у хана внезапно пересохло во рту. Он облизал губы. Заметив это, бике обернулась и велела служанке принести гостю кумыс. Подсели, подобрав под себя ноги, к низкому столику. Встретившись взглядами, оба смутились и торопливо потянулись к пиалам с напитком.

Мангук-хан выпил кумыс единым духом. Его чашу тотчас наполнили снова. Осушив вторую чашу, хан почувствовал себя несколько увереннее.

– А ведь я сразу же влюбился в тебя, прекрасная бике, как только увидел во время нашей помолвки, – сказал он, дотянувшись до руки Сафуры-бике, лежавшей на столике. Он посмотрел ей в глаза. – Ты, прекрасная моя бике, с тех пор будто и не изменилась совсем. Разве что ещё красивей стала. Прости меня, прекрасная бике, я робею перед тобой, словно мальчишка. Хоть и неловко признаваться теперь, но я до сих пор чувствую себя виноватым перед тобой. Да, я виноват, очень виноват…

Сафура-бике сама налила Мангук-хану кумыс, чуть заметно улыбаясь уголками губ. Хан с жадностью опрокинул третью чашу. Жажда не проходила, словно он оказался вдруг в опалённой солнцем, знойной степи.

– Пей, хан унуков. Сарматы умеют готовить кумыс.

– Я – словно одинокий гусак, прекрасная бике. И не я один, много нас таких. Я-то ладно, – молодцов своих женить не могу. Да, непоправимой бедой обернулась для нас последняя битва с китайцами. Ты верно говоришь, о нас в степи знали все и уважали. Сегодня же племя белых тюрков нуждается в смелых и решительных женщинах, как ты.

– Так вот почему ты здесь, хан. Невесту себе ищешь? – сказала Сафура и легонько коснулась ладошкой щеки Мангука. Тот схватил её руку и стал покрывать поцелуями. Сафура выдернула руку и отошла.

– Бике моя прекрасная! – воскликнул хан, вставая.

– Бахрам говорил мне, что унуки утащили за реку несколько наших девушек. Оказывается, правда это.

– Правда, правда, прекрасная, правда. Один из этих горемычных гусаков стоит перед тобой. Говорю же тебе, одно из двух: либо примешь меня, либо прогонишь. Я не обижусь. Говорят: в родном краю и воробышек не пропадёт. Не пропадём и мы. Хотя Тангрэ слишком сурово наказал нас…

– Ладно, ладно, удалой хан, не жалуйся. Будь верным соседом. Ведь в степи к соседям ходят не только за огоньком, но и за невестами тоже. Я не собираюсь нарушать степной обычай.

– Нам, прекрасная бике, нужны сотни девушек, сотни. И потом, я взял с собой сына Биляу. Ему тоже пора жениться.

– А где Рухил с Рамулом? Я слышала, у тебя ещё младший сын есть. Атилла, кажется?

– Рухила с Рамулом я отправил к угорскому зятю. Меньшой Атилла поехал с ними, говорит, по Айгуль-апа соскучился. Унуки вынуждены повсюду искать себе женщин.

– Кто же сидит у тебя по правую руку?

– Сыновья мои да ещё Конбаш-атакай, прекрасная бике.

Сафура снова прошлась взад и вперёд быстрым шагом. В своём белом платье из китайского шёлка с широкой оборкой понизу она напоминала Мангуку прекрасную лебедь. Бике остановилась перед ханом.

– Они ищут подруг в чуждом племени, Мангук-хан. Любимых среди родственных племён надо искать. Напрасно дочь свою Айгуль, красавицу из красавиц, отец твой отдал ильтотару угров Куришу. Говорить на родном языке – это великое счастье, Мангук-хан. Я поняла это, когда начала жить с Бахрамом. Он мучается, бедняга, не может найти для меня нужные слова. А я хочу слышать такие слова, от которых таяла бы душа…

– Счастье мужчины зависит не только от жены, прекрасная бике. Мужское счастье – это надёжность и верность соседей. Угры – наши друзья, добрые соседи, к которым всегда можно сбегать за огоньком, Сафура-бике.

Он давно понял, куда клонит бике. Желая убедиться в верности своих догадок, он заглянул в лицо женщины, которая была первой его любовью. Прозрачно-голубые глаза словно озёра, до краёв наполненные чистой водой; длинные загнутые кверху ресницы; изящный носик, обрызганный милыми веснушками. Мангук-хану казалось, что он очень хорошо понимает бике, слышит в её речи то, о чём она не решается сказать. И он стал смелее.

– Милая бике, сарматы постоянно воевали то с аланами, то с готами. Во времена лихолетья унуки всегда приходили им на помощь. Готовы были даже объединиться. К сожалению, этому не суждено оказалось сбыться… У меня, прекрасная бике, не только джигиты нуждаются в невестах. Есть ещё и мужчины, здоровые и крепкие, – лошадь играючи поднимут. Может, найдутся у вас и вдовы, готовые принять в свои объятия таких молодцов? Я, бедолага, и сам в таком положении. Хотя и был дважды женат, а джигитам в силе всё ещё не уступаю. Верно говорят, мужчине, не ведающему любви, и плётка неподъёмной кажется. А у меня, Тангрэ свидетель, в руке меч, на поясе кинжал – всё, как полагается!..

– Тебе тоже к Куришу ехать надо было, Мангук-хан. Думаю, вдовы у него тоже есть, нашлась бы и для тебя крышка по ведру.

– Крышка, которая пришлась бы впору к моему ведру, стоит здесь, передо мной, прекрасная моя бике. Не говори так, не оскорбляй чистое чувство моё! Душа человека – что небо, то чёрной тучей затягивается, то сияет ослепительней солнца. С той минуты, как увидел тебя, в душе моей расцвела весна. Я словно вышел из тьмы, глаз от тебя отвести не могу. Знаю, грех говорить тебе такие слова, прости меня, прекрасная бике, да только не в силах я молчать, иначе душа, переполненная нежностью к тебе, разорвётся, и я погибну!

– Ах, Мангук, Мангук! Я ведь тоже мечтала видеть тебя своим ханом. Отцы наши хотели поженить нас, чтобы два родственных народа были вместе, да, видно, не судьба. Мы хотели одного, а Тангрэ всё повернул по-своему. Хочу выполнить завет отцов наших и дать тебе девушек. Я верю, Мангук, ты поддержишь задуманное мною, во всяком деле станешь мне другом и попутчиком. Я, Сафура, дочь Сармат-хана, первая протягиваю тебе руку.

Мангук-хан забрал в свою ладонь её мягкую, как соловьиный пушок, руку и замер, не знал, что сказать.

Эта необычная женщина, которая держится столь независимо, говорит так смело и откровенно, не переставала удивлять Мангук-хана. Она предлагает ему дружбу и сотрудничество во всём. Да, она права, теперь они не чужие, он будет ей верным союзником и другом.

Осмелев, Мангук-хан приложил ладонь бике к сердцу и заглянул ей в глаза.

В это время снаружи у входа кто-то покашлял. Мангук-хан вздрогнул и оглянулся. Из-за полога вышла старуха с тёмным сморщенным лицом. Она показалась хану очень старой. На шее у неё на золотой цепочке висела выточенная из кости фигурка джейрана. На старухе было чёрное платье с оборками и башлыком, который свисал с левого плеча. На ногах жёлтые кожаные сапоги, украшенные какими-то драгоценными камнями, – похоже, жемчугом.

– Что, за девушками прибежал, хан унуков Мангук? – спросила старуха и подошла к хану ближе. – С какими глазами явился он к нам, кызым? – обратилась она к Сафуре-бике. – Оставил всех своих женщин врагу и удрал! А ведь степь когда-то уважала унуков. Было время. Даже к дочке великого хана Сармата сватался, а после провалился куда-то. Её тоже бросил. Теперь вот объявился, видать, нужна стала. Что же, славные унуки нынче на девушек охоту открыли? Позор! Вы не достойны называться белыми тюрками. Едва глава племени Бахрам-бек из дому, а уж вы тут как тут, за девушками, значит, пожаловали. Нехорошо, Мангук-хан, стыдно. Хозяина дома нет, а ты тут моей килен разговорами своими голову морочишь!

– Анам! – нахмурилась Сафура-бике. Она усадила Мангук-хана и продолжала: – Сосед наш, хан белых тюрков Шимбай, погиб на войне. Унуки избрали ханом его старшего сына. И вот он просит помочь ему, пришёл к нам девушек сватать. Что в этом плохого?!

– Женщины, килен, не стрелы, в камышах не затеряются. У тюрков жену мужчине сама богина Инай вручает. Раскрой глаза, килен, можно ли доверять наших девушек людям, которые, как зайцы, сбежали с поля боя, не сумев отстоять своих женщин? И как ещё они после этого без стыда приходят к сарматам? Отец твой говаривал: «Счастье хана – в жене, а счастье страны в богатстве». Если уж так нужда припекла, надо бы к главе племени прийти, хан унуков, а не к жене его. Разве можно, кызым, раздавать женщин кому попало?! Да ещё жалким трусам, оставившим своих жён в беде!

– Хватит, анам, уймись, не говори так! Хан унуков с добром пришёл к нам. Кто сказал, что выдавать девушек за соседей – дурное дело?! Сыну своему Биляу хан сарматку хочет взять в жёны. И джигитам своим тоже. Выдавать невест за соседей никогда не считалось у нас позором, анакай.

– Позор это, позор, килен! Инай, покровитель семьи у тюрков, проклял унуков за то, что хан их – сам хан! – трусливо сбежал с поля боя.

– Ты права, анакай. Только, если память не изменяет мне, отец мой, Шимбай-хан, звал Сармат-хана с собой.

– Это я не отпустила хана! Не позволила за Шимбай-ханом ехать. Сармат-хан был нездоров, да и аланы тогда волновались, готы на Крым полезли. Пошёл бы чужих защищать, свою страну разорил бы, как унуки разорили.

– Анакай, Мангук-хан сват здесь!

– А кто ж его знает, то ли сват, то ли к тебе подбирается! Мой тебе совет, килен, сама не решай ничего. Решите, когда Бахрам-бек вернётся. А эти – ничего, не умрут. С женитьбой можно и потерпеть. Не верю я унукам, бросившим своих женщин в беде. Тангрэ проклял их, сам Тангрэ! Да и поздно нам с ними договариваться, килен, ты же знаешь, Бахрам-бек с отцом своим, шахиншахом переговоры ведёт.

– Отец мой, Шимбай-хан, перед смертью советовал мне обратиться к сарматам, анакай. Я здесь по воле отца. Всё же соседи мы.

Сафура-бике стояла красная до кончиков ушей: можно ли так унижать хана?! Это же не простой человек, а глава большого племени! Сначала она не хотела пререкаться со старухой, но сейчас терпение её лопнуло:

– Хватит, анакай! Довольно! – она указала старухе на выход. – Уйди, анакай! Уйди отсюда, говорю тебе!

В гневе Сафура стала ещё прекрасней: лицо её приняло строгое и надменное выражение, веснушки вдруг куда-то исчезли.

– Мне лучше завтра прийти, Сафура-бике, – сказал Мангук-хан, порываясь встать.

– Нет, Мангук-хан, ты сегодня же узнаешь мой ответ, сейчас же! Говорю это при анам: сын твой Биляу и другие, прибывшие с тобой джигиты, женятся завтра же! Я отдам им своих девушек и каждой устрою свадьбу. Против этого Бахрам-бек возражать не станет. Слышишь, анакай?

– Ну как же, – съязвила старуха, разозлившись, – своими-то служанками ты вольна распоряжаться, как тебе вздумается, даже любимицу свою Сусылу отдать можешь. Ведь девушек этих Бахрам-бек подарил тебе. А что, дорогая килен, может, заодно уж и сама за ханом уйдёшь? Ведь просватана была за него?

– Постыдись, анакай, что ты такое несёшь?! Тангрэ постыдись, побойся его! – крикнула Сафура, окончательно выходя из себя.

– Стыдиться-то надо не мне, килен, а вам. Я не ослепла пока ещё, всё вижу. Ты ведёшь себя как женщина, бегающая от мужа к мужу. Раньше таких, как ты, гулёнами называли.

Злая старуха, бормоча что-то себе под нос, наконец ушла. Сафура-бике прильнула к плечу хана:

– Прости её, Мангук-хан, прости! Она сама не знает, что говорит. Она выжила из ума! Не любит никого. Просто злючка. Забудь о ней, ты – мой гость. Клянусь тебе, завтра утром, едва взойдёт солнце, я буду в твоём стане.

– И девушек с собой приведёшь?

– И девушек приведу, Мангук-хан. И девочку мою Сусылу для сына твоего Биляу. Завтра я всех выдам замуж.

– Я верю, прекрасная бике. Пусть Тангрэ за доброту твою усеет путь твой цветами! Говорят, доброе слово – бальзам для души. И это правда. Старуха разозлила меня, я уж готов был кинжал выхватить, а ты успокоила, прекрасная бике!

– Стража! – Сафура-бике хлопнула в ладоши.

Показался стражник с копьём в руке.

– Хан проведёт ночь в доме для гостей.

– Конбаш-атакай и Биляу тоже, бике?

– Они в доме Даян-атакая гостить будут.

Сафура-бике обернулась к Мангук-хану – и внезапно смутилась. Чтобы справиться с нахлынувшими чувствами, она подошла к нему вплотную, посмотрела ему прямо в глаза. Мангук упал перед ней на колено. «Прости меня!» – прошептал он. Не сказав ни слова, Сафура подняла его с колена, проводила к выходу, легонько сжав его ладонь. Из шатра они вышли, счастливо улыбаясь.

Мангук-хан и в самом деле был счастлив: всё вышло, как он хотел. Теперь домой они вернутся не с пустыми руками. Если будет на то воля Тангрэ, по возвращении он сразу же даст каждому жениху по телеге и поставит молодым юрту. Будет аул молодожёнов.

Проводив хана, Сафура вздохнула. Ей было так легко с этим человеком. Счастье наполнило её существо сразу же, как только она увидела его. Бике забыла обо всех своих печалях и заботах. К старухе в этот вечер Сафура не пошла, потому что была сердита на неё. Обычно она каждый вечер навещала старуху перед сном, чтобы пожелать ей доброй ночи. В голове Сафуры теснились противоречивые мысли: то она раскаивалась в том, что пообещала своих воспитанниц хану, то испытывала гордость оттого, что сумела настоять на своём. «Я должна это сделать, иначе после всю жизнь стану казнить себя», – шептала она. Ни о чём другом бике не могла думать – все её мысли были о Мангук-хане. Он перевернул, взбудоражил всю её душу, выплеснув со дна её былые мечты, чистую, невинную любовь. Теперь она поняла, кого ей не хватало все эти годы – Мангука, хана белых тюрков.

Бике вспомнила отца, лежащего на смертном одре, и себя, рыдающую подле него в безысходности, одинокую и несчастную. Не осталось после хана сыновей: оба погибли в бою с готами. И не знал отец, чего Сафура, дочь его, хочет, да и знать ему незачем. Он – глава племени, его слово – закон для каждого сармата. Теперь важнее всего было позаботиться о судьбе племени, о тех, кто останется после него. Он должен сказать последнее своё слово. Бахрам-бек тоже не отходил от хана, сидел по правую руку от него и ждал, что он скажет. Бахрама, сына своего, к Сармат-хану послал персидский шахиншах. Шахзада все эти годы верно служил хану. В тот день, зная, что времени у него остаётся мало, хан взял руку дочери, потом руку Бахрама и слабым голосом сказал: «Дочь моя Сафура, Тангрэ забрал у меня сыновей, но милости своей не лишил – послал мне Бахрама. Даян-атакаю я уже говорил, чтобы после моей кончины шахзаду произвели в беки. Ты, дитя моё, выйдешь за него замуж, сыграете свадьбу». Сафуру не удивили слова отца, она догадывалась, что так оно и будет, и всё же в ответ на слова отца упала ему на грудь и разрыдалась. Плакала она не только потому, что теряла отца, она плакала оттого, что не успела полюбить чужого ей Бахрама, плакала над горькой своей судьбой. Когда отец умер, она даже не взглянула на будущего мужа. Но куда денешься, отец, хан сарматов, сказал своё последнее слово, значит, так тому и быть. У шахзады другой язык, другая вера, но отец, несмотря ни на что, доверял ему. Даян-атакай тоже нашёл справедливым решение хана и обещал умирающему не затягивать со свадьбой.

После смерти отца Сафура замкнулась. Судьба её была решена без её участия. Свадьба состоялась не скоро. Через сорок дней после похорон Бахрам получил титул бека. Лишь после этого он мог жениться на дочери хана. Стать ханом шахзада не мог, потому что не принадлежал к ханскому роду. По законам сарматов, ханом мог бы стать сын Сафуры, однако, к несчастью, детей у них не было. Сарматы удивлялись её бесплодию: такого среди них ещё не бывало. В конце концов все смирились и успокоились. Бахрам-бек оказался удачливым воином: из походов на аланов и готов он неизменно возвращался с хорошей добычей и воевал почти без потерь. Сарматские аксакалы вскоре и вовсе перестали думать о наследнике. Чтобы Сафура не скучала, Бахрам-бек привозил ей аланских и готских девочек.

Так прошло довольно много времени. Своих детей у Сафуры по-прежнему не было, зато она с удовольствием занималась с девочками. Бике обучала их, воспитывала и по-матерински заботилась о том, чтобы они вовремя выходили замуж. Однако в последнее время занятие это перестало её радовать. Душа её чего-то ждала, куда-то рвалась, томилась в одиночестве. Как муж Бахрам не дал ей ожидаемого счастья? Надежда всё же не покидала Сафуру-бике, она верила в чудо. Но чуда всё не было. Видя, как тоскует жена, Бахрам-бек решил сделать ей подарок. Отец, шахиншах, по просьбе сына прислал ему из Персии девушку, которая родила беку здорового крепкого мальчика. Мать ребёнка Шахрай, присланный беку отцом-шахиншахом жрец, который всюду ходит за ним по пятам, тут же куда-то отправил, а малыша, завёрнутого в китайские шелка, старуха принесла Сафуре-бике.

– Килен, мать ребёнка, негодница, сбежала куда-то, бросила дитя, – сказала она. – Возьми его себе, ничего страшного в том нет. Говорят же, не та мать, что родила, а та, что вырастила.

Сафура-бике, ничего не подозревая, потянулась к малышу. Глаза её наполнились слезами. В тот день она заранее была готова к тому, что в жизни её должно произойти что-то особенное: во сне ей в облике человека в белоснежных одеждах являлся сам Тангрэ. Он тоже протягивал ей младенца, завёрнутого в белый шёлк. Взяв ребёнка из рук Тангрэ, бике тотчас проснулась. «Неужели исполнится моё заветное желание?!» – взволнованно подумала она. Бике долго лежала с открытыми глазами, перебирая в уме подробности сна. Тангрэ почему-то походил на Даян-атакая. Он сказал: «Дитя будет тебе утешением, а счастье своё ты найдёшь с другим…»

И вот на руках у неё малыш. Какой милый карапуз! Она была рада. Теперь у неё всё будет хорошо, жизнь потечёт по-другому.

От Сафуры-бике тщательно скрывали, что ребёнок – сын её мужа. С Бахрам-беком они не обмолвились о младенце ни словом. Мальчика приносили бике время от времени. Играя с ним, она успокаивалась. Однако чем старше становился ребёнок, тем больше теряла она к нему интерес. Для мятущейся души молодой женщины этого оказалось мало. А когда узнала, что это сын Бахрам-бека, то и вовсе охладела к ребёнку. Правда, ей не хотелось, чтобы злая старуха заметила это.

Встреча с Мангук-ханом перевернула жизнь Сафуры-бике, озарила душу светом, наполнила счастьем, которого она не знала. Бике снова почувствовала себя юной девочкой. Она уже не страдала от одиночества, с ней вновь был её любимый Мангук. Глядя на сиявшую в небе луну, она погрузилась в дорогие её сердцу мечты и воспоминания. Говорят, темнота – время женских грёз. Вот и она перед сном целиком отдалась сладостным мечтам.

Сном она забылась только на рассвете, проспала рассвет, не видела, как зародился новый день. Пробудившись, твёрдо сказала себе, что выполнит обещание, данное Мангук-хану, и расстанется со своими воспитанницами. Дальнейшее пусть решает Тангрэ. Как он захочет, так и будет.

Выйдя из юрты, она вдруг увидела перед собой Мангук-хана. Удивительно, но видение было столь явным… Что же это было?.. Сафура однажды спросила Даян-атакая: «Любовь – что это такое?». Старик ответил не задумываясь: «Любовь – это мужчина, который мил твоему сердцу, и рождённый от него ребёнок». Давно это было, а слова Даян-атакая запомнились ей на всю жизнь.

Направляясь к Итили, Сафура-бике велела служанке разбудить воспитанниц и отправить их на берег умываться. С полотенцем через плечо она весело зашагала к реке. Её не покидало ощущение, будто Мангук-хан наблюдает за ней. Да, он всегда был рядом, наверное, оттого, что она снова любила этого человека, но теперь не так, как в юности. Её, взрослую, познавшую жизнь, неожиданно захватило сильное, по-настоящему глубокое чувство.

Девушки нагнали её по дороге к реке. Смеясь, наперебой пожелали доброго утра и побежали дальше с крутого берега вниз. С луга донеслось раскатистое ржание лошади. Сердце Сафуры-бике сжалось. Ей было больно расставаться со своими девочками, которых она любила как родных. Их было много, больше сотни. Она сама занималась ими. Сама растила. Девушки любили её и почитали как мать. Повзрослевших она выдавала замуж, но только за тех джигитов, кого они выбирали сами. А теперь всех их надо будет отдать унукам. Причём, когда Бахрама нет дома. Возможно, ему не понравится её решение, но он не посмеет упрекнуть её. Она выполнит волю своего отца, Сармат-хана.

– Девочки мои милые, звёздочки ясные, – обратилась она к «дочкам» после того, как те, умывшись, расселись вокруг неё на траве. – Сегодня я вас… Хочу сообщить вам радостную новость.

– Говори, говори, анакай, не томи нас! – закричали те все разом.

– Сегодня я всех вас выдам замуж за унукских молодцов. Всех до единой!

Девушки на мгновение замерли, настолько неожиданны были для них её слова. Но лишь на мгновение. Видя, что мать не шутит, они вдруг завопили:

– Ура, ура! Неужели это правда?! – кто-то бросился обнимать и целовать бике, а кто-то, закрыв лицо руками, заплакал.

– Так что сегодня у нас будет свадьба. Выдам всех, даже тебя, милая моя Сусылу, – сказала она, взяв свою любимицу за руку.

– Я не хочу замуж, – ответила та, до корней волос заливаясь краской.

– Вот чудачка, – закричали её подруги, – радоваться надо!

– Кто ещё не согласен со мной? – спросила Сафура-бике, – кто до самой старости желает валяться на мягких подушках?

– Я пошутила, анакай, – тихо проговорила Сусылу и уткнулась лицом в колени бике.

– Встань дитя, тебя я выдам за Биляу, сына славного унукского хана! Радуйся!

Девушки, взявшись за руки, стали кружиться в хороводе.

Сафура-бике остановила их.

– Ладно, – сказала она, – сейчас мы позавтракаем и отправимся на Кызлар-Тау (Гора невест). Женихи ваши придут туда же.

Видя, что бике взялась за дело решительно и не собирается шутить, некоторые девушки были напуганы. Сафура не обратила на это внимания. Девичьи слёзы – что роса на лугу. Сколько девушек выдала бике замуж и не помнила, чтобы кто-то из них не радовался. Слёзы невесты – лишь кокетство. Глаза самой Сафуры-бике тоже были полны слёз, но плакала она от радости. А радость принёс ей Мангук-хан. Сарматским девушкам издавна нравились молодые унуки, и они с радостью шли за них замуж. Только Сафуру-бике такое счастье обошло стороной. Судьба свела её с другим человеком. Впрочем, ещё не известно, что у неё впереди.

Обряд бракосочетания проводится так: жених подводит к невесте коня, держа его за гриву, она же накидывает на коня узду, а повод отдаёт в руки будущего мужа. Отец жениха (или кто-то из его родственников) подводит к невесте взнузданную лошадь. Девушка садится верхом и мчится в степь. Жених скачет за ней следом. Едут долго, пока невеста не остановится. На месте, выбранном ею, сооружают шатёр, где новобрачные проводят наедине неделю. Девушке положено обо всём позаботиться заранее, запастись едой.

Сафура-бике наставляла девушек:

– Подумайте обо всём – что будете есть, где будете спать. Запомните: узду нужно вложить в правую руку жениха. Ничего не бойтесь, чаще улыбайтесь, будьте смелыми. Смелых слушается даже невзнузданная лошадь, не то, что джигит.

После завтрака девушки готовились к свадьбе, потом верхом отправились на Кызлар-Тау. Были среди них темноволосые, светлые, как сама Сафура-бике, и совсем уж белобрысые угорки. Бике шествовала впереди, справа от неё ехала Сусылу. Сафура-бике то и дело поглядывала на свою любимицу. В эту девочку она вложила столько нежности и обожания. И теперь выясняется, что лелеяла она этот цветок для сына Мангука. Сафура-бике объяснила девушке, что выбрать следует джигита, который будет стоять по правую руку от хана. Это и есть Биляу, ханский углан. Пусть Сусылу не волнуется, бике будет рядом. Самой Сафуре не пришлось быть в объятиях Мангука, так пусть же её дочь растает в объятиях его сына. Недаром же говорят: женщина в объятиях любимого – что воск в лучах солнца.

Наконец, впереди показалась гора Кызлар-Тау. Народ уже собрался. Девушки увидели джигитов, которые, выстроившись длинной цепочкой, ждали их. Сафура-бике велела воспитанницам встать напротив. И вот началось: парни и девушки сначала разглядывали друг друга, потом стали улыбаться, подмигивать, поигрывать бровями, желая привлечь к себе внимание. Каждый старался угадать свою половину, боясь ошибиться в выборе суженого или суженой.

– Ста невест, как ты просил, у меня нет, а семьдесят набрала, – сказала Сафура-бике подошедшему к ней Мангук-хану.

– Значит, тридцать джигитов останутся обездоленными.

– Для них я велела собрать вдовушек.

– Вдовы – это хорошо! Вдова, как говорят, надо будет – по волоску пройдёт, не оступится, – улыбнулся хан. – Вдовушка и вдовцу – в самый раз будет, – добавил он.

– О нет, если ты говоришь о себе, хану вдова не годится, Мангук-хан.

Сафура-бике не переставала удивлять хана. Ведь она лишь бике, хотя и ханская дочь. По его понятиям, распоряжаться здесь должен был супруг её, Бахрам-бек. Или уж она совсем не подчиняется своему мужу?..

Девушки тем временем уже выбрали себе суженых. Молодые парами пошли к реке. Умывшись, вернулись, держа друг друга за руку. Всё шло своим чередом: девушки вложили уздечки в руки джигитов, сели верхом, и новобрачные пара за парой унеслись в степь.

А вдовы повели женихов в свои дома. Мужчина должен был забрать с собой не только детей невесты, но и всё её добро.

Каждая пара новобрачных получила от Сафуры-бике благословение. От имени покровителя домашнего очага Иная она пожелала каждой молодой семье счастья и благополучия.

Где будут ночевать ускакавшие в степь молодые, что будут есть, – это никого не интересовало. Каждый из новобрачных получил возможность показать, на что способен. Жених узнает, кого выбрал себе в жёны, а невеста оценит деловые качества жениха. Жеребца узнают по зубам, молодца – по делам. Через неделю пары вернутся, и Сафура-бике торжественно заплетёт их волосы в одну косицу, раздаст заготовленное приданое. Возможно и такое, что молодые в первые же дни, проведённые вместе, поймут, что ошиблись и неверно сделали свой выбор. Но так бывает редко. А если и случится, то и жених, и невеста должны будут дожидаться следующей свадьбы.

Как только молодые поскакали в степь, народ, собравшийся на Кызлар-Тау, начал расходиться. Проводив всех, Сафура-бике и Мангук-хан оказались на Кызлар-Тау одни. Бике смотрела вслед удаляющейся молодёжи, и в глазах её поблёскивали слёзы. Она отвернулась от Мангук-хана, желая скрыть их, и махнула рукой своему телохранителю, который собирался сесть на коня, приказывая ему уйти. Увидев это, Мангук-хан тоже отослал своего охранника. И вот они остались вдвоём. И где? – На Кызлар-Тау! – Месте, где с седых времён сарматы с унуками женили своих детей. Эти два народа в сущности уже давно срослись душой, стали одним целым, и всё же родина и земли у них до сих пор разные, каждое племя живёт своей жизнью, по своим законам.

Мангук-хан спешился и, протянув сидевшей в седле бике руки, помог ей сойти на землю.

– Прекрасная моя бике, любовь моя…

Сафура посмотрела на него сквозь слёзы.

– Не надо, не подобает хану так вести себя, Мангук. Лучше скажи, хан унуков, моя Сусылу понравилась твоему Биляу?

– Ещё бы! Он, как увидел её, чуть ума не лишился от счастья. Да и могла ли девушка не понравиться, если выбрала её ты.

– Боюсь, Бахрам-бек не простит меня, Мангук-хан, – вытирая глаза, поделилась Сафура-бике своим опасением.

– Не горюй, бике моя, ты теперь не одинока… Будь у меня скакун без узды, я бы и сам с радостью подвёл его к тебе, прекрасная бике!

Смущённая Сафура-бике перевела взгляд на лошадь своего телохранителя, которая, не обращая ни на кого внимания, щипала траву. Рядом паслась лошадь Мангук-хана. Обе были спокойны, тогда как сердце влюблённой бике трепетало так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она подняла глаза на голубое небо, откуда, казалось ей, доносится голос Тангрэ: «Не теряй голову, бике, крепись, на одну лошадь нельзя накинуть две узды». Ты прав, прав, мой Тангрэ, Бахрам уже давно накинул узду. Поздно, хан унуков, слишком поздно!..

– Я до сих пор безумно люблю тебя, прекрасная моя бике!

– Не своди меня с ума, Мангук-хан! Ты слышал, наверное: если женщину лишить ума, она бросается в омут?

Бике легко коснулась душистой ладошкой его лица.

– Прекрасная моя бике… – хан поймал её за руку.

– Не судьба нам, хан, быть вместе, не судьба. Успокойся сам и меня не мучай. Ты – видный, красивый мужчина. Женщины при виде тебя голову теряют. Но нам, Мангук-хан, запрещено мечтать о том, что у нас с тобой теперь на уме. Нам – и тебе, и мне – этого прежде всего не простит народ. Люди ходят к роднику лишь потому, что он прозрачен и ничем не замутнён. Грязную воду народ пить не станет.

– Но Бахрам-бек чужой для тебя!

– Необузданное чувство всегда ведёт к беде, Мангук-хан… Сегодня я не просто выдавала за твоих джигитов юных своих красавиц. Вместе с ними я праздновала свою собственную свадьбу. Знай, я тоже накидывала узду на твоего коня… Правда, лишь в мечтах. С благословения Даян-атакая, я вихрем летела вместе с тобой по широкой степи. Ты сделал меня сегодня счастливой. Слышал ли ты: говорят, женщина, способная на безумное, отчаянное чувство, достойна двух жизней?

– О, не терзай мне душу, прекрасная моя бике! Что же мне делать?! Остаётся одно – похитить тебя!..

– Да, да! Укради меня! – смеясь, крикнула Сафура-бике. – Укради сегодня же, сейчас же!

– Возможно ли это, красавица моя?

– Сделаешь возможным, так и будет возможно, Мангук-хан! Хочу ещё разок вернуться в свою молодость, испытать, как мои девочки сегодня, запоздалое своё счастье. Известно ли тебе, что в рай попадает душа лишь той женщины, которая вкусила сладость любви?!

Мангук-хан был потрясён, он никак не ожидал услышать от бике подобных признаний, хотя и мечтал об этом ночи напролёт. В душе он понимал, что Сафура говорит всё это смеясь, лишь мечтает вслух, что принимать её слова всерьёз нельзя. Да и сам он зашёл слишком далеко, пора задуматься, к чему это приведёт. Бахрам-бек не простит его никогда, между двумя родственными народами начнётся кровавая бойня. Они играют с огнём. Опасная игра эта для них обоих может кончиться очень плохо!.. Ты же – глава рода, да и та, что стоит перед тобой, глядя на тебя восторженными глазами, – бике сарматов… Чего же тебе ещё, Мангук-хан?! Ты добился того, о чём мечтал. Теперь уж тебе звезду с неба достать захотелось?! Стыдно, очень стыдно! Остановись, пока не поздно, иначе обрушишь всё, что строил ты до сих пор, ведь начало было так удачно. Ты же – из белых тюрков, уважаемого в туранских степях племени! Кому доверен священный Меч Тангрэ Угыз-бабая? Не тебе ли? В конце концов здесь ты не только для того, чтобы видеть Сафуру, ты же хотел, чтобы джигиты твои стали наконец-то счастливы, зажили благополучной жизнью. Вон там, за родником, из густых зарослей тальника, за тобой наблюдают сотни глаз. Сарматы – братья унукам, а ты собираешься столкнуть оба народа в кровавой бойне. Ты, Мангук-хан! Сейчас ты на земле дочери хана Сармата, пришёл просить девушек. И она дала их тебе. Конечно же, ты как хан мог жениться на ней, у тебя была такая возможность. Бике, стоящая перед тобой, могла стать твоей ханбике. Да, ханбике!..

Мангук-хан ещё раз заглянул в глаза Сафуры. Нет, слёз уже не было. Напряжённо думая о чём-то, она смотрела вдаль, туда, где в мареве исчезли её девочки, и, казалось, не замечала Мангука. И куда девалась взволнованная женщина, которая только что так сокрушалась о печальной своей судьбе? Куда девалась её на всё готовая любовь?.. Ну да, – как же он сразу не понял? – то было обыкновенное женское притворство. Она разыграла тебя, а ты, Мангук-хан, развесил уши, поверил ей. Она же – дочь хана Сармата, который объединил под своей властью сотни народов. Мангук-хан знает: как только унуки, гордо называющие себя белыми тюрками, окажутся под властью дочери хана Сармата, кичливые сарматы тотчас навяжут им своё имя…

Мысли прекрасной бике теперь далеко, что-то мучает, тревожит её. Тонкие, изящно очерченные брови хмурятся, по щекам порой разливается яркий румянец, порой ему кажется, что бархатные сине-зелёные глаза её меняют цвет – то темнеют, то снова становятся светлей. О чём думает прекрасная бике, чем так серьёзно озаботилась? Уж не хан ли, каждую минуту готовый пасть к её ногам, занимает её мысли?

Он заговорил, так и не дождавшись внимания, и сам не верил своим ушам: с языка срывались совсем не те слова, которые он собирался ей высказать!

– Бике, родная моя, – начал Мангук-хан, – похоже, мы оба сошли с ума! Неужели любовь, посланная нам Тангрэ, сделала нас такими?.. Если бы ты знала, как я люблю тебя! Тангрэ ещё детьми предназначил нас друг другу. Так не надо стесняться, ничего не бойся, прекрасная моя бике! Пусть видят все, пусть знают, что хан унуков потерял голову. Давай же поскачем с тобой в душистые наши степи, жалеть об этом не будешь никогда!

В глазах бике застыла боль. «Как она страдает», – думал хан, глядя на неё с сочувствием. Он взял Сафуру-бике на руки и понёс к лошадям. Она казалась ему лёгкой, как пёрышко. Руки любимой всё крепче смыкались вокруг его шеи, и дыхание обжигало. Он был вне себя от счастья, ощущая небывалый прилив силы. Он посадил бике в седло, украшенное серебряными бляхами, в один миг взлетел на своего скакуна, и они, лишь на мгновение встретившись глазами, как ветер, унеслись в степь.

А между тем сквозь ветви тальника за ними и в самом деле наблюдали сотни глаз, в том числе и злая старуха, одетая во всё чёрное.

Конбаш-атакай, видевший всё из-за ручья, сказал своему охраннику:

– Старуха, думаю, пошлёт к Бахрам-беку гонца. Поезжай вперёд и перехвати его. Не отдаст письмо по-хорошему, бейся с ним. Гонец не должен попасть к Бахрам-беку! Давай, давай, живей поворачивайся!

– Я не дам ему уйти! – сказал охранник, садясь на коня.

– Будь осторожен, её гонец, скорее всего, – тоже не промах.

– А вы где будете, атакай?

– Я тоже поеду навстречу Бахрам-беку. Остальное – моё дело. А ты скачи, не задерживайся!

Когда телохранитель исчез из виду, Конбаш-атакай направился к жилищу старого Даяна.

Даян-атакай не одобрял решения выдать девушек за белых тюрков, однако противоречить гордой бике не смел, ведь она – дочь Сармат-хана. Между тем, мысль об объединении с унуками Сармат-хану подсказал он, Даян-атакай. Он же предложил поженить ханских детей. Затея не удалась – судьба по-своему распорядилась жизнью молодых людей.

Тихонько вошедшего Конбаш-атакая Даян-атакай встретил с улыбкой. Оба они исповедовали одну веру. Кроме того, Конбаш в каком-то смысле был его учеником, ведь это он, Даян, посоветовал Шимбай-хану взять Конбаша к себе в советники. Старики всю предыдущую ночь провели вместе, вспоминая былые времена. И сейчас Конбаш-атакая приятно удивило, что старик Даян разделяет его отношение к связи между Мангук-ханом и Сафурой-бике. Решено было не мешать им. Сам Даян-атакай был не в состоянии ездить верхом, поэтому поддержал решение Конбаш-атакая отправиться к Бахрам-беку. Он предупредил друга, что ему следует опасаться старой ведьмы, а так же перса Шахрая. Этот огнепоклонник – духовный атакай Бахрам-бека. Даян-атакай объяснил Конбашу, что шахиншах Ирана собирается подчинить себе могучее племя сарматов, для того и прислал к ним сына. Его цель – двинуться на Рим. Вот почему Бахрам-бек никогда не откажется от жены, что бы между ними ни случилось. Он сделает всё, чтобы удержать её. План у них с отцом такой: шахиншах Едигер пойдёт на Рим, а сын его Бахрам-бек в то же самое время должен будет напасть на Византию. Даян понимал, что из-за немощи своей он не в силах изменить что-либо, и потому махнул было на всё рукой. Атакай унуков пришёл очень кстати, и настроение старика поднялось. Он высказал другу всё, что его мучило, и поделился главной своей мечтой: надо непременно объединить унуков с сарматами, а потом вместе решить, стоит ли им помогать шахиншаху. Он велел Конбаш-атакаю поторопиться с поездкой к Бахрам-беку и постараться задержать его, потому что Мангук-хан с Сафурой-бике могут не успеть вернуться.

III

Надо отдать ему должное, Бахрам-бек был храбрым воином. При Сармат-хане он не раз успешно воевал с готами и аланами. Это укрепило доверие Сармат-хана к сыну шахиншаха. Из военных походов Бахрам-бек никогда не возвращался с пустыми руками. С королём Германарихом, охранявшим римские пределы, он не раз встречался в бою лицом к лицу. Подарки, которые привозил Бахрам-бек, Сафура-бике принимала с удовольствием.

Супруги нередко уединялись в степи, пропадали там неделю, кормясь рыбой, выловленной в озёрах, и охотой на дичь. Потом Бахрам-бек обычно уходил в очередной поход. Сафура-бике знала, что он устраивал набеги на слабые племена и грабил их, но делала вид, что ни о чём не догадывается.

И сейчас, усмирив непокорных аланов, он собирал с них дань, когда стало известно, что неподалёку действует король Германарих, разгромивший когда-то Даут-хана из племени унуков. Людей Даут-хана он угнал в Ольвию и продал в рабство. Сарматские воины, давние враги работорговца, узнав об этом, пришли в ярость. Менбаши с езбашами стали просить бека отомстить Германариху за соседей-унуков. Зная, что Сафура-бике одобрит его, Бахрам-бек согласился. К тому же в случае удачи он мог поживиться богатой добычей. Сказано – сделано. Бахрам-бек отправил лазутчиков на дорогу, по которой должен был пройти Германарих, чтобы подыскали подходящее место для засады. Лазутчики вскоре вернулись. Они нашли прекрасное место, где дорога, идущая вдоль горных отрогов, пересекалась ущельем. Посередине ущелья родник, а с двух сторон густой лес. Ближе к ручью Бахрам разместил метких воинов с копьями, с двух сторон укрылись лучники. Сам он вместе с быстрыми всадниками спрятался в лесу. Готов ждали два дня. Терпение уже покидало бека, когда на третий день лазутчики наконец донесли: Германарих приближается с огромным обозом, в котором должно быть много добра, а также золота, вырученного от продажи людей Даут-хана в рабство. Бахрам сперва заколебался, зная, что сил у него не так уж и много, чтобы справиться с таким противником. Однако видя, как решительно настроены его военачальники, успокоился. Сарматские воины так же храбры в бою, как белые тюрки. Сколько раз ходил он с ними в походы и всегда одерживал победы. Ему и сегодня должно повезти, как бы много ни было у Германариха людей, потому что место для атаки найдено подходящее. Правда, у него только конные воины (сарматы, как и унуки, воюют верхом), но, когда надо, они оставляют лошадей на полянах и, укрывшись за деревьями или скалами, метко стреляют из лука. У короля Германариха же в основном пехота. Готы не умеют сражаться верхом, зато у них есть длинные копья, на которые они поднимают даже лошадей. Так что в первую очередь надо будет убрать этих опасных копьеносцев. Это сделают лучники. На стороне сарматов было ещё одно преимущество: Германарих не ждёт их. На это и рассчитывал Бахрам-бек. Готы – свирепые воины. Если кто-то из них терял в бою копьё или щит, должен был на виду у прочих ратников броситься на врага с голыми руками – пусть видят всё: смерть ему нипочём. У сарматов такого дикого обычая нет, но они тоже никогда не покидают поле боя. Во всяком случае Бахрам-бек такого не видел.

Он отомстит Германариху за Даут-хана, а заодно обрадует Сафуру, отец которой завещал ему проучить готского короля за вероломство. Сармат-хан несколько раз заключал с Германарихом мир, однако тот неизменно нарушал их договор.

Всё было готово к тому, чтобы взять готов в кольцо и отрезать им путь к бегству. Единственно, куда они могли бы податься, был лес, а там их ожидали лучники. Нет, на этот раз от них не уйдёт ни один готский воин и сам Германарих в том числе. Он возьмёт короля в плен и доставит к своей Сафуре-бике в клетке, как это делают сами готы.

События развивались точно так, как и ожидал Бахрам-бек. Солнце только всходило, когда на повороте показались копьеносцы Германариха. Сарматские лучники, затаившиеся за деревьями, пропустили их вперёд. Ничего не подозревающие готы шли не спеша. За копьеносцами показался обоз. Его сопровождали лучники – пешие легионеры. Посередине в коляске на рессорах ехали сам король, его жена и дети. Готы спокойны, ведь они на территории Римской империи. Кто осмелится нарушить границы великого Рима!

Когда разрисованная коляска проехала мимо, лучники засыпали колонну стрелами. Копьеносцы были повержены. Воины, следовавшие за обозом, от неожиданности в панике побежали кто куда. Однако стрелы сарматов настигали их. Когда идущие впереди упали на дорогу, волы, тащившие обоз, остановились. Король Германарих, желая понять, что происходит, сошёл на землю. Держа в руке меч, он стал оглядываться по сторонам, но не увидел никого. Телохранители обступили его со всех сторон. Жена, дочка и сын Германариха бросились к нему, ища спасения. Среди возниц также поднялся переполох. Пришлось стрелять в тех, кто метался с перепугу больше других. Седой, сутуловатый Германарих стоял перед сотней убитых воинов, а враг всё не показывался. Тут из ущелья на белом коне выехал Бахрам-бек. Вслед за ним с луками наизготовку двинулись сотни стрелков. Налёт был столь стремительным, что человек на белом коне показался Германариху, не успевшему опомниться, божеством, сошедшим с небес. Он был очень стар и плохо видел. Он ещё раз окинул подслеповатыми глазами перебитых воинов, лежавших вокруг. Могущественный король готов, побывавший за долгую жизнь во многих военных переделках, всякий раз торжествуя победу, собравший под своей властью немало народов, продавший работорговцам несчётное множество людей, стоял потерянный, жалкий. Теперь он сам был пленником. Бахрам-бек стал приближаться к нему. Германарих никогда ранее не видел бека, зато помнил коня, на котором ездил Сармат-хан. Выходит, он в руках ханского бахадира. Ему было известно, что зятем Сармат-хана стал шахзада Бахрам, сын шахиншаха Ирана. Ещё при жизни хана этот шахзада мечтал стать главой племени. Как видно, своего добился, даже конь под ним ханский. Разобравшись, что к чему, король пришёл в себя и воткнул свой меч в землю. Это означало, что он признаёт себя пленником. Однако воины, стоявшие за его спиной, не были согласны с этим и окружили Германариха. Перестрелка возобновилась. Защитников короля становилось всё меньше. Бахрам-бек поднял саблю.

– Стойте, сарматы, остановитесь!

Готы снова взяли семью короля в кольцо. Тут женщина, растолкав воинов, внезапно бросилась бежать к лесу. Голубая лента в волосах её развевалась по ветру, из-под подола сверкали ноги. Лучник из окружения бека выстрелил. Стрела вонзилась беглянке в спину. Она остановилась и медленно упала на землю. Стрелок снова натянул тетиву и направил стрелу на телохранителей короля.

– Ты слишком торопишься, – остановил его Бахрам-бек. – Не надо было стрелять в женщину. Король и дети должны остаться живыми.

Телохранители прикрыли консула с детьми щитами и бросились на сарматов. Однако бой не был равным: готы полегли, не успев добежать до врага.

– Вставай, король, – сказал Бахрам-бек, подъехав к пленнику. – Ты ведь не мышь. Только мыши прячутся под листьями.

Германарих поднялся. Седые волосы его были растрёпаны. Детей он прижимал к себе.

– Не подходи близко, бахадир! – сказал он на чистейшем персидском языке. – Я два года был в плену у твоего отца. Ты ведь не станешь проливать кровь короля?

– Хорошо, только у меня есть условие.

– Какое условие, бахадир?

– Детей ты отдашь мне.

Германарих неожиданно выхватил из сапога кинжал.

– Они умрут вместе со мной!

Сарматы вскинули луки. Бахрам-бек снова поднял руку.

– Дети ни в чём не виноваты, король.

– Ещё один шаг, бахадир, ещё один шаг, и я собственной рукой порешу их.

– Я сохраню тебе жизнь, если передашь детей мне.

– Ты клянёшься, бахадир?

– Клянусь.

Жён у Германариха было много. Он никогда не брал их с собой. В этот раз король отправился за данью к князю венедов Божу. Дочь Божа с детьми поехала с ним, желая побывать в родных краях и повидать близких. Германарих был суров с жёнами, однако просьбе венедки уступил. К детям своим Германарих относился не лучше. Известно, что он избил и выгнал из города собственного сына Гунитара. Его не волновало, что стало с несчастным, потому что сыновей и внуков у него было множество. Если бы его спросили, сколько у него жён, он не смог бы ответить. Они волновали его слишком мало. Даже с юными жёнами Германарих был груб и нетерпим. Сердце старого короля не знало жалости. Услышав, что получит свободу, он подтолкнул детей к беку.

– Мы ещё встретимся, бахадир! – сказал старик и, опершись на двоих легкораненых телохранителей, пошёл к коляске.

К удивлению Бахрам-бека, никто из детей не побежал за отцом. Они покорно стояли и смотрели вслед удаляющейся коляске. Стрелок Бахрам-бека вставил стрелу в тетиву и посмотрел на хозяина. Ему не понравилась угроза короля. Но Бахрам-бек сказал:

– Оставь. Пусть уезжает.

– Мой бек, разреши всё же догнать злодея и отправить в ад.

– Ты прав, мой мерген, в аду ему самое место. Но я отпустил его на свободу и дал слово. Я, зять Сармат-хана, глава племени. Это опозорило бы память моего тестя. У меня к тебе, мерген, такое дело: достойно похорони жену короля, которую ты убил.

– Я не хотел убивать. Я и сам не заметил, как выстрелил.

– Но ведь выстрелил, – сказал Бахрам-бек и поехал прочь.

Были и пленные. Бахрам-бек оглядел легионеров и вдруг на глазах изумлённых сарматов отпустил всех на волю.

Детей он поручил жрецу Шахрай-атакаю.

Непобедимый король Германарих на этот раз бежал с позором, бросив на поле боя своих павших воинов и даже не взглянув в сторону жены. Убитых готов земле предали сарматы. В путь они тронулись лишь через три дня, прихватив обозы.

IV

О месте расположения Бахрам-бека Конбаш-атакаю удалось выяснить лишь через три дня и три ночи, которые он провёл в пути, меняя лошадей. Его сопровождали два телохранителя. Хотя он и не был трусом, всё же осторожность в степи никогда не мешала. Они приближались к реке Эрак, где обитали дикие венеды. Известно, что пленников они уводят в лес и там приносят в жертву своему деревянному идолу. Король Германарих сумел обуздать это буйное племя, однако оно по-прежнему продолжало поклоняться своему божеству и не упускало случая показать, что подчиняться никому не желает. Германарих переловил и продал в рабство немало венедов, а всё же меньше этих дикарей не становилось, даже наоборот, казалось, число их лишь увеличивалось.

Через неделю в верховьях Эрака Конбаш-атакай заметил стан и поспешил туда. Пересекли ручей, из зарослей тальника выехали на поляну и увидели сарматов. Радости путников не было границ, но их тут же окликнули стражники.

– Стойте! Вы к кому? Кто такие? – спросил один из них, похоже, унбаш.

– Я Конбаш, атакай унуков. Меня Даян-атакай к Бахрам-беку послал.

Услышав имя Даян-атакая, стражники переглянулись и пропустили их.

– Интересно, что за радостную весть доставил атакай от прекрасной нашей бике, – заметил унбаш, – уж не родила ли она?

– Родила, унбаш, ты прав, родила мальчика, – ответил старик, обернувшись в седле.

– Эко диво! Бахрам-бек везёт ей ещё одного сына, атакай. Ай, стой, стой! – спохватился унбаш, – я же в карауле, это я должен доложить беку новость. Говори правду, с чем прибыл? Коль плохая весть – голова с плеч, а если хорошая – обласкан будешь. Бек наш, атакай, теперь богач, каких на свете нет. Всё добро Германариха загрёб! Только, атакай, предупреждаю, об унуках беку ни слова. Не любит он унуков, и Мангук-хана в том числе.

– Ладно, унбаш, сделаю, как ты велишь.

– Да ладно, не больно-то задирайся, атакай, – сказал тот, уловив насмешку. – Мы тут тоже не лыком шиты, сарматами зовут нас.

– Да я ведь тоже сармат, унбаш.

– Ну коли сармат, ступай своей дорогой, старик. И новость свою доложишь сам. Только знай, сарматы врать не любят. У нас и деды, и бабки такими были. Я не слепой, старик, вижу, что слева и справа от тебя два унука. Слыхал я, атакай, что унуки всех своих баб китайцам оставили. Так ли это?

– Так, унбаш, так. Только ты уж не держи меня больше.

– А эти, охранники твои, что же, девушек себе выпрашивать прибыли?

– Как ты догадлив, унбаш. Так и есть, да только не к тебе, а к беку.

– А всё же Шимбай-хан ваш славный был воин. Мы с ним как-то короля Германариха вместе лупили. И теперь ему от нас здорово досталось! Вот только бек наш не стал брать его в плен, отпустил, великодушие своё выказал.

– Ты тоже будь великодушен, унбаш, отпусти нас.

– Да я и не держу тебя, старик, удачи тебе. Бек счастлив, два ребёнка у него теперь.

– Что за дети?

– У Германариха отнял. Бек детей получил, а король за это – свободу.

– Не горюй, унбаш, говорят, жён у Германариха – хоть пруд пруди. Небось, не осиротеет.

– Прости, старик, что задержал тебя.

– Вот наглец! – проговорил Конбаш-атакай, отъехав. – То ли не в своём уме унбаш этот, то ли уж и в самом деле никого не боится?

– В семье не без урода, атакай, – отозвался один из телохранителей, направляя коня к шатру Бахрам-бека.

Возле шатра звенел, прыгая по камням, ручей. Голубой шатёр был виден издалека. Не доезжая до него, Конбаш-атакай спешился, а охранники взяли его коня под уздцы. Старик опустился на колено и обратился к Тангрэ: «Помоги мне, Всемогущий!» и лишь потом зашагал дальше. Из шатра показался Бахрам-бек. На нём была рубаха жёлтого шёлка. Увидев старика, он пошёл навстречу. Конбаш-атакай припал перед ним на одно колено.

– Здоров ли ты, великий бек сарматов Бахрам?

– Встань, встань, атакай, не подобает тебе. Проходи в шатёр. – Говоря так, бек посадил старика на подушку. – Если бы Сармат-хан был жив, атакай, он встретил бы тебя точно так же. У нас, персов, так говорят: любовь нельзя приковать цепями, лишь уважением да почестями она жива.

– А у нас говорят: стрела, выпущенная храбрецом, пусть летит прямо на врага, а стрела врага пусть поразит его самого, доблестный бек Бахрам. Думаю, отец твой шахиншах Едигер мудро поступил, заключив с Сармат-ханом мирный договор и отправив тебя сюда, храбрый бек.

– И отец, и я, атакай, оказались в выигрыше. Я счастлив, женился на дочери Сармат-хана Сафуре.

Слуга подал старику чашу с кумысом. Конбаш-атакай потянулся за ней, привстав, и не отрываясь, выпил до дна.

– Но бике, храбрый бек, оказалась бездетной.

– Я, атакай, подарил ей сына. Теперь везу ещё одного. Всё будет хорошо, атакай.

В шатёр сзади вошёл жрец Шахрай и молча сел в сторонке на обрубок дерева. На нём был чёрный чекмень с откинутым на спину башлыком. При виде его Конбаш-атакай приподнялся, приложив руку к груди.

– Садись, садись, атакай. Шахрай-атакай – мой духовный отец, – сказал Бахрам-бек, не глядя на вошедшего. – Огнепоклонников я уважаю и от вашего Тангрэ отказываться не собираюсь. Под небом всем места хватает, у всякого народа своё божество, вот только людям на земле почему-то тесно. Меня это очень сердит, атакай. Каждый народ своего бога хвалит, возносит до небес, только в нём видит смысл жизни. А кое-кто, всё позабыв, бежит прочь к чужим. Вождь аланов, которых я завоевал, с горсткой своих людей сбежал в Византию, к императору нанялся. Удирал от меня, как от чумы, угнаться невозможно было. А если бы я поймал его, в огонь швырнул бы.

– Храбрый бек, уважаемый шахзада, думаю, тебе надо бы как-то иначе радовать свою прекрасную бике.

– Она не обидится на меня, атакай, ведь я на неё не обижаюсь и никогда не унижу её. Мне доложили, атакай, что Сафура-бике с ханом унуков Мангуком сейчас в степи. Это значит, что бике вспомнила свою юность. Сарматы спокойно смотрят на такой грех, атакай, а у нас, в Персии, за подобные дела женщину ждало бы суровое наказание. У вас не ломают женщине крылья. Да и стоит ли? К чему осложнять жизнь? Она и без того полна трудностей и опасностей. Не сегодня-завтра нас начнут теснить римляне. А китайцы, слышно, уже наложили лапу на некоторые племена белых тюрков. Очередь дойдёт не только до сарматов, но и до унуков, которые считаются сильным племенем. Такая судьба не минует никого.

– Я понял, куда ты клонишь. Мы, объединившись с сарматами, пойдём на поклон к отцу твоему Едигеру. Так, шахзада, храбрый бек Бахрам?

– Отец теперь ссорится с жрецами-огнепоклонниками. Те народ баламутят. Думаю, ему не до нас, атакай.

Шахрай, сидевший до сих пор молча, покашлял, явно собираясь вступить в разговор, но Бахрам-бек снова оставил его без внимания.

– А ты совершенно прав, храбрый Бахрам-бек. Когда родная земля в опасности, не стоит ссориться из-за женщин и бряцать по такому поводу оружием, – сказал Конбаш-атакай, так же пропуская покашливания Шахрая мимо ушей.

– Верно, атакай, мы теперь должны быть вместе, протянуть друг другу руки.

– Вот, вот! С этим-то я и явился к тебе, храбрый бек Бахрам. Мангук-хан прибыл к сарматам не только за девушками, он с тобой говорить хотел.

В шатёр неожиданно вошли, держась за руки, дети Германариха. Жрец Шахрай посадил их по обе стороны от себя. После этого бек наконец кивнул Шахраю, разрешая говорить. Но тот не успел и рта раскрыть, как в шатёр стремительно вошёл перс, одетый, как и Шахрай, во всё чёрное. Не задерживаясь на пороге, он прошёл к беку и упал перед ним на колени. Шахзада молча носком сапога указал ему место в стороне. Не успел тот переместиться, как в палате появился ещё один человек – гонец Сафуры-бике. Он прошёл к беку и опустился на одно колено.

– Ну, и что за радость собирается сообщить мне гонец прекрасной моей бике? – поинтересовался Бахрам-бек с усмешкой.

– Бахрам-бек, я не смею сказать, только дочь Сармат-хана, прекрасная бике…

– Так что же стряслось с дочкой Сармат-хана, прекрасной бике? – спросил Бахрам-бек, вставая.

– С ней ничего не случилось, бике жива и здорова, вот только…

– Что только? Уж не утонула ли прекрасная бике?

– Нет, не утонула, мой бек. Прекрасная бике, дочь хана Сармата, ушла вместе с Мангук-ханом за Итиль…

Бахрам-бек резко сел на место и, опершись локтями о колена, обхватил голову руками. Все молча наблюдали за ним. Но вот бек встал, обвёл всех, кто был в шатре, глазами и остановил взгляд на белокурой девочке короля Германариха. Та простодушно улыбнулась ему. Улыбка ребёнка успокоила бека, и он снова сел.

– Ну а ты с чем пожаловал от отца, какую неприятность принёс мне? – спросил он перса, стоявшего, согнув спину, на коленях.

– Я к тебе, Бахрам-шахзада, с хорошей вестью: отец зовёт тебя домой.

– Домой?! Когда?

– Как можно скорее, шахзада. Отец твой попал в трудное положение, – персидский гонец покосился на Шахрая.

– Сначала я поеду к Сафуре-бике, – проговорил Бахрам-бек, ни к кому не обращаясь. – Отвезу ей сына, вот этого Баланбира. А там подумаем, что делать. Ты слышишь меня, атакай?

– Слышу, слышу, шахзада, – сказал Шахрай, которому так и не удалось сказать ни слова. – Не волнуйся, шахзада, прекрасная бике встретит тебя у себя дома.

– Если Всевышнему будет угодно, так оно и будет. А теперь уходите, уходите все. Хочу остаться один. Завтра с раннего утра – в дорогу!..

V

К отцу Бахрам-бек не поехал. Он вернулся в стан сарматов. Увидев белокурого мальчика, Сафура-бике пришла в восторг. Перед ней стоял малыш, точно такой, о каком она мечтала. Ребёнок сразу же показался ей таким родным, таким милым!..

– Это сын твой, Сафура-бике, – сказал Бахрам-бек, улыбаясь. Он видел, что угодил жене, и глаза его светились радостью. Бике потянулась к ребёнку. Хотела взять на руки, но мальчик побежал к такой же, как он сам, белокурой девочке-подростку, которая тихо стояла в сторонке. Бике не дала ему уйти, схватила за руку. Не обращая внимания на вопли ребёнка, понесла его к себе. Остановившись, спросила мужа:

– Как зовут ребёнка?

– Король Германарих сказал, что зовут его Баланбир.

– Он что же, сын Германариха?

– Да, бике, от жены-венедки. Мать погибла. Я забрал у него детей, а самого отпустил.

Сафура-бике удивлённо посмотрела на мужа, но расспрашивать не стала. Белокурую девочку, очень похожую на малыша, Бахрам-бек повёл к себе. Сафура-бике никогда не ревновала мужа, он был ей безразличен, но теперь ей стало обидно, что бек не предложил девочку ей, как делал раньше. Он отнял у неё хорошенькую игрушку, по праву принадлежавшую ей.

– Имя мальчика вовсе не Баланбир, – сердито сказала она, – для меня он будет Баламбиром!

– Ладно, бике, будь по-твоему, – согласился Бахрам-бек и скрылся в своей юрте.

Баламбира своего Сафура-бике решила воспитывать только сама. А к сыну Бахрам-бека от персиянки она так и не смогла привязаться. Вроде бы тоже ребёнок, а душа к нему не лежала. Любимца своего она не позволяла старухе забирать к себе и всюду водила мальчика с собой, никогда не расставалась с ним. Ребёнок тоже привязался к ней и стал называть мамой.

Первого мальчика назвали Бахрамом. Бике спросила как-то мужа:

– Почему ты дал ему своё имя?

– Так он же сын мой, – невозмутимо пояснил Бахрам-бек.

– Верно, твой, но ведь я как-никак мать ему, пусть даже мачеха. Не мешало бы меня спросить.

– Извини, но это была просьба моего отца. Он всё равно – твой сын. Их у тебя два.

– Нет, Бахрам-бек, один у меня сын – Баламбир, – ответила Сафура-бике.

Бахрам-бек не стал возражать, только рукой махнул: время придёт, и всё будет, как он решит, потому что шахиншахом, по законам персов, может стать только тот, кто рождён от шаха. А Баламбир – это всего лишь найдёныш, подобранный на дороге. Так думал Бахрам-бек и усмехался в усы, глядя, как вьётся Сафура-бике над своим «сыночком». Она заметила его усмешку и, взяв Баламбира на руки, сказала сердито:

– Противный всё же ты человек, Бахрам, противный! – и поджала губы.

Не думала Сафура-бике, что слова её заденут Бахрама за живое. На щеках бека заиграли желваки, но он сдержался. Что скажешь необузданной женщине?! Он повернулся и ушёл к себе.

В юрте бек подошёл к белокурой девочке, встал перед ней на колени и, повесив голову на грудь, заплакал. Он плакал молча, как умеют плакать мужчины. Девочка обвила его голову руками, положила к себе на колени. И странное дело, её сочувствие успокоило его. Девочка тихонько провела рукой по его волосам. Много повидал Бахрам-бек за свою жизнь – видел, как рушились горы, как падали с коней поражённые стрелами мужчины. Казалось бы, сердце должно ожесточиться, окаменеть от всего этого, но стоило ребёнку прикоснуться к нему, как произошло чудо. Первое, что пришло ему в голову, была мысль: «Нет, я не одинок!» И это придало ему силы.

VI

Бахрам-бек начал заниматься объединением родственных народов – сарматов и унуков. После кончины Даян-атакая Бахрам-бек забрал Конбаш-атакая к себе. К Мангук-хану он стал посылать гонцов – одного за другим, напоминая, что унукам пришло время объединиться с сарматами в один большой и сильный народ. Пора общими силами выступить против рабовладельческого Рима. Предложение Бахрам-бека нравилось хану, но самому беку он не доверял. В случае объединения двух народов предстояло выяснить, кем будет он, хан унуков, и кем станет Бахрам-бек. А Бахрам-беку важно было знать, с кем останется Сафура-бике: без неё он не представлял себе жизни. Прошло много месяцев с тех пор, как он вернулся, юные сарматки, которых Сафура выдала замуж за унуков, говорят, уже нарожали крепких ребятишек, а он ещё ни разу не был в шатре жены. Хотел, но не мог – что-то удерживало его от такого шага. Его обижало, что его бике, не советуясь с ним, не спрося разрешения, частенько выезжает за реку, навещает своих «девочек», а, может, и в объятиях Мангук-хана бывает. Бахрам-бек совсем потерял покой, не знал, как ему быть, что делать. Он не забывал, что главная его цель – сблизиться с унуками, объединить их с сарматами, чтобы вместе с отцом – шахиншахом Ирана начать войну с Римом, давним врагом персов. И ему кое-что удалось сделать для этого, но в личной жизни бека не было ни малейшей определённости. Какие только мысли не приходили ему в голову – то хотелось начистоту объясниться с ханом Мангуком, то увезти бике в Персию. Однако время шло, пролетело больше года, а он так и не решился ни на что. Мангук-хан тоже не рвался встретиться с ним, видно, его вполне устраивало, что прекрасная бике сама наведывается к нему в гости. Когда беку было особенно тяжело, он шёл не к Шахраю, а к белокурой дочке короля, которую отдал на попечение старухе. Только рядом с этой девочкой утешалась его душа. Нет, он не трогал девочку, но достаточно было ей посмотреть на бека своими ясными глазами, как он тут же успокаивался. Для Бахрам-бека было загадкой, в чём сила подростка, почти ещё ребёнка, знал только, что очарование, нежность, искренность девочки исцеляли его.

Бахрам-бек не догадывался, что и Мангук-хан оказался в трудном положении. Он чувствовал себя виноватым перед Бахрам-беком, но признаться в этом не мог – гордость не позволяла: ведь он – хан! В то же время совесть его страдала, и всякий раз, когда Сафура-бике приезжала к нему, Мангук-хан чувствовал себя вором, уличённым в преступлении. А влюблённая Сафура-бике не ведала о его муках. «Видно, правду говорят, что любовь слепа», – думал Мангук-хан, обнимая горячее тело женщины, ощущая на своём лице её обжигающее дыхание. Он и сам обожал её, любил безумно. Когда она появлялась у него, хану казалось, что в юрте становилось светлей, будто в неё вошла сама утренняя заря, и вокруг распускались цветы, а над головой начинали щёлкать сладкозвучные птицы. А ведь всё начиналось с невинных улыбок, с шутливых намёков. Кому из них двоих могло тогда прийти в голову, что любовная игра заведёт их так далеко? Что ухаживание перерастёт в сумасшедшую страсть, из которой нет выхода? Угрызения совести Мангук-хана становились порой невыносимыми. В искреннем своём раскаянии он напоминал мальчика, понимавшего, что делает нечто недозволенное. Однако стоило его прекрасной бике не показываться неделю или больше, он места себе не находил, готов был кричать, звать её, чтобы она услышала из-за Итили и поспешила к нему. Случается ли такое с другими, прожившими на свете столько же лет, как он, Мангук-хан не знал. Знал лишь, что связан любовью по рукам и ногам, и ему трудно решиться на встречу с мужем Сафуры.

Не зная, чем себя занять, Мангук-хан ждал возвращения сыновей от зятя Куриша, надеясь, что встреча с ними, новости, которые они привезут с собой, отвлекут его от горьких переживаний. И потом он надеялся, что в присутствии сыновей ему легче будет начать переговоры с Бахрам-беком о единении с сарматами.

Чувство вины перед Бахрам-беком заставило Мангук-хана смириться с уходом Конбаш-атакая, верного друга, который так часто выручал его своими мудрыми советами…

VII

Перебравшись в стан Бахрам-бека, Конбаш-атакай стал убеждать своего господина, что тому необходимо принять веру тюрков, среди которых он живёт, поклоняться Тангрэ. Однако бек под разными предлогами уходил от подобных разговоров. Конбаш-атакай был настойчив и не оставлял его в покое. Как-то они остались в юрте бека вдвоём.

– Не буду скрывать, атакай, я люблю вашего Тангрэ, только мой аллах – Огонь. Во власти моего Всевышнего небо и солнце, молнии и звёзды. Получается, ваш Тангрэ тоже входит в число божеств, которым поклоняются мои сородичи. Кроме того, у нашей веры есть священная книга, атакай, – «Авеста», а у поклонников Тангрэ такого писания нет. В старину говорили: у народа, владеющего писанием, есть будущее.

– Спорить о том, чей бог лучше, Бахрам-бек, – дело безнадёжное… Поговорим лучше о другом. Вчера сына твоего, тёзку, увезли в Иран. Сафура считается матерью ребёнка. Ей было обидно, что с ней не посоветовались, но она не сказала ни слова, радуясь тому, что у неё есть Баламбир, которого она любит как родного…

– Я уже говорил Сафуре-бике, что во дворце деда Бахраму будет лучше.

– Ладно, оставим это… Я хотел сказать, доблестный Бахрам-бек, шахзада: кажется мне, что я понимаю, за чем вы, персы, пришли к сарматам. Слов нет, намерения ваши святы…

– Спасибо, атакай, что пытаетесь войти в моё положение.

– Я знаю, что отец твой собирается воевать против императора Рима. Для этого хочет объединить сарматов с белыми тюрками и с тобой во главе бросить эту грозную силу на Рим. Но белые тюрки с сарматами сами давно хотят объединиться и также считают, что пришло время проучить римлян, которые хватают людей степи и превращают в рабов. Король Германарих всю жизнь занимается тем, что поставляет Риму рабов. Сильных и храбрых джигитов наших превращают в легионеров, заставляют забыть родной язык и веру, а потом гонят их на войну против единокровных братьев. Отец твой, шахиншах Едигер, прав: Римскую империю нужно взять в тиски с двух сторон. Только в этом случае будет успех. Но прежде, мой славный бек, всё же придётся сменить веру, иначе ни сарматы, ни унуки подчиняться тебе не будут.

– Слушаю я вас, атакай, и удивляюсь: уж не оракул ли вы? Вижу, вижу – не оракул! А всё же, откуда в вас столько мудрости? У кого вы учились? Моими учителями, например, были греки. Слышите, атакай, я перешёл на «вы» из большого уважения к вам. С самого начала я понял, что мы одинаково думаем об одном и том же. В вашем лице я нашёл единомышленника и друга. Первое, что я должен сделать, атакай, это – объединить два больших племени. И я сделаю это в скором времени. Вы, атакай, будете моим советником в этом деле.

Конбаш-атакай встал и начал прохаживаться по юрте, потом остановился перед беком.

– У меня к вам, славный бек, есть одно условие: в случае объединения Мангук-хан должен остаться ханом, а вы будете командовать войском. Думаю, такое решение будет верным.

– Я согласен, согласен с вами, атакай! – с готовностью воскликнул шахзада Бахрам.

Услышав из уст бека такие слова, Конбаш-атакай упал, повернувшись лицом на восток, на колено, и вознёс Тангрэ благодарственную молитву. Видя это, Бахрам-бек тоже опустился на колени и помолился своему богу огня, чтобы удача не покидала их, чтобы всё, что задумано, свершилось. Он подумал о Сафуре. Когда он возглавит могучее войско двух больших племён и станет великим человеком, Сафура окажется в тени. Она ещё пожалеет о том, что пренебрегла им. После войны, а может быть, ещё до того, как отправится воевать, он женится на белокурой дочке Германариха. Так, глядишь, всё образуется.

Бахрам-бек пытался утешить себя, но обида в душе его всё же не смолкала. Нет, его нельзя унижать, ведь он приемник могучего хана, в руках у него будет половина народов степи. Завтра он поставит на колени Рим и воссядет на престол могучей империи персов, станет великим шахиншахом. Мангук-хану, как бы он ни задирал свой нос, достались лишь остатки джейрана, которым насытился лев. Зря говорят, будто мёд не прокисает, и девушка не стареет. Ерунда! Мёд не прокисает, это верно, а вот девушка стареет. Это Бахрам-бек знает хорошо. Он сравнивает Сафуру-бике с дочкой короля и радуется: он не прогадал, – напротив, выиграл! Пусть Сафура ушла к хану, но там она будет всего лишь третьей женой, а у Бахрам-бека была первой. Так стоит ли изводить себя?

Они долго сидели молча, погрузившись в свои думы. Наконец Конбаш-атакай поднялся и протянул Бахраму руку.

– Сам Тангрэ свёл нас вместе, – сказал он.

– Он дал нам своё добро, атакай.

Бахрам-бек проводил гостя до порога и поклонился ему, приложив руку к груди. Потом он вызвал к себе Шахрай-атакая. Тот явился очень быстро. Бахрам-бек указал ему на место возле себя. Надо правду сказать, Бахрам-бек недолюбливал своего атакая. Не нравилось ему, что тот отказался от женщин, не ест мяса. Беку было известно, что человека этого оскопили ещё в юности и, что удивительнее всего, – с полного его согласия. Он в жизни не взял в рот ни кусочка мяса, ел только траву, ягоды и коренья. Видно, оттого глаза его тусклы, а лицо жёлтое. И философия его странная какая-то: он различал лишь тьму и свет, зло и добро. Человек этот верил: всё, что он делает, – это устремление от тьмы к свету, он, якобы, творит одно лишь добро.

Бахрам-бек задумался и, как часто бывало, перестал замечать атакая. Он унёсся мыслями далеко.

Дед его Шапур, решив овладеть землями между Тигром и Ефратом, затеял войну с Римом. После нескольких ожесточённых битв римляне были побеждены, а император Валериан с остатками войск попал к деду в плен. Всех римлян, и императора в том числе, шахиншах Шапур превратил в рабов, заставил сооружать плотину Бенд-Кайсар, равной которой нет в мире. Дед совершил набег на Среднюю Азию и дошёл до города туранцев Чеч (Ташкент). Границы Ирана в те времена доходили до владений белых тюрков. Однако, как тысячу лет назад иранский шахиншах Кир получил сокрушительный отпор от туранской ханбике Тананы, так и Шапур, считавшийся до того непобедимым, под натиском туранцев был вынужден вернуться в свои пределы. Шахиншах, на собственной шкуре узнавший, как сильны и храбры воины Турана, заключил с их правителем мир. С тех пор повелители Ирана не переставали думать над тем, как бы взять этот народ под своё влияние. Шахиншах Едигер, отправляя сына к сарматам, преследовал как раз эту цель. Бахрам-бек понимал это и одобрял решение отца. Он пришёл к сарматам, женился на ханской дочери, и, как бы она ни унижала его, всё готов стерпеть ради того, чтобы сарматы и белые тюрки стали единым племенем. В успехе он нисколько не сомневался. Потеря Сафуры-бике – это его личное поражение, но доверие отца-шахиншаха он оправдает. Когда иранцы объединятся с племенами тюрок, империя персов поднимется на невиданную высоту.

Да, Бахраму-шахзаде было над чем задуматься. Чтобы держать империю в порядке, отцу не мешало бы поучиться на примерах римской истории. Грек, учитель Бахрама-шахзады, долго и подробно объяснял ему, отчего распадается Римская империя. По словам учителя, в начале эры Рим служил для всего мира примером. Нигде на свете не было города, который мог бы сравниться со столицей империи. Люди, видевшие великолепные дворцы, храмы, дома этого города, приходили в восторг. В конце старой эры и даже в начале новой поговорку «Все дороги ведут в Рим» знал каждый. Такие, как король Германарих, отовсюду поставляли в Рим рабов, туда же свозили награбленные по всему миру богатства. Так почему же всё-таки Римская империя приходит в упадок? Что является причиной?.. На вопрос Бахрама учитель ответил так. В IV веке римский император Константин перенёс свою столицу в город Византий и принял христианство, которое должно было стать ему опорой. Правда, император продолжал древнюю традицию Рима и по-прежнему покупал рабов. В 333 году (год переезда Константина в Византий) Рим перестал быть столицей мира. Кто был в этом виноват?.. Император Калигула, известный разнузданностью нрава, Нерон, снискавший себе дурную славу во всём мире. Прелестницы Мессалина, Поппея, жена императора Нерона, и прочие распутницы вдохновляли императоров на скверные дела. Это при них Рим стал терять своё величие и славу. Римская империя с головы до ног погрязла в пороке, провалилась в яму, которую сама же и вырыла себе. Правда, Рим развалится не сразу. Показав всему миру беспримерный образец расцвета, он преподаёт до конца и урок саморазрушения величайшей империи. Падению способствует также раскол Рима на западную и восточную части. Когда Константин перебрался в Византий, старая столица сразу будто опустела. Восточную часть империи вначале так же называли Римом. А город Новый Рим, построенный на месте Византия, очень скоро затмевает прежнюю столицу. Позже новая столица дала название всему государству – Византии. Главная опасность заключается в том, что народы, насильственно собранные воедино, почувствовав, что империя слабеет, начали борьбу за свою независимость. Иные провинции обзавелись даже собственными войсками и перестали подчиняться Риму. Загнивающая империя начала таять и исчезать, подобно айсбергу, попавшему в тёплое море.

В начале IV века, когда у Рима ещё были силы, чтобы держать народы в узде, на Востоке, а именно в Иерусалиме, зародилась христианская религия. Бедные евреи, отчаявшиеся найти справедливость в иудейской вере, подхватили её. Христианство, быстро распространяясь, проникло и в Рим, где на престоле сидел в то время император Диоклетиан. Он объявил новой вере беспощадную войну, но жестокостью ничего добиться не смог. Кончилось тем, что он добровольно отрёкся от власти. Преследование христиан было роковой ошибкой этого императора.

«Не ждёт ли Иранскую империю из-за просчётов и заблуждений её правителей такой же бесславный конец? – думал Бахрам-бек. – Отец Едигер, преследуя жрецов, не повторит ли участь Диоклетиана?..»

Шахзада не хотел делиться своими мыслями с Шахраем. Перед ним сидел один из тех, кого собирается истребить отец, – жрец Шахрай. Бахрам-беку, если он хочет завладеть троном, надо теперь же понять и решить, как он будет вести себя в отношении этих людей.

– Атакай, – обратился он к старику, – скажи, для чего отец отправил тебя ко мне?

– Скажу правду, шахзада, меня послал к тебе не отец твой. В стране сейчас неспокойно. Шахиншах, не желая понять, что происходит, закрыв на всё глаза, устроил гонения на духовных отцов. Жрецы очень недовольны им. Это они отправили меня к тебе.

Шахзада вновь внимательно посмотрел на старика. Тот был во всём чёрном, подбородок голый. Бахрам-бек слышал, что у скопцов волосы на лице не растут. Лицо жёлтое, в одном ухе массивная золотая серьга в виде дуги. В серьге поблёскивают жемчужины. Кто этот человек? Чего ради он живёт на свете? Враг он или друг? Неужели в этом золотом украшении вся его радость? Скорее всего он хитрый враг, прикидывающийся другом. В истории много примеров, когда цели добивались хитростью.

Дед Шапур, например, перехитрил когда-то доверчивых и простодушных белых тюрок, называвших себя кыпчаками. Александр Македонский тоже обманул племя тюрок Турана, которые вели полукочевую, полуоседлую жизнь. Увидев, что одолеть их не сможет, он женился на дочери предводителя Турана и заключил с ним договор. Бывали и обратные случаи, когда, скажем, Иран времён династии Сасанидов, платил дань предводителю кыпчаков Кошнавазу. Бахрам-шахзада своими глазами видел, как отец до сих пор выплачивает кыпчакам дань. Сам Кошнаваз сложил голову на войне с Китаем, следом за ним ушёл к своему Тангрэ и Шимбай-хан. Казалось, рассыпались, разбрелись по свету кыпчаки. Но нет, они возродятся и окрепнут ещё больше, когда объединятся с сарматами.

Обхватив голову руками, Бахрам-бек снова погрузился в думы. Шаман терпеливо ждал ответа на своё признание.

Да, опасные люди эти жрецы. Бахрам-шахзада знает их. Придумали какие-то числа, в которые вкладывают магический смысл. Люди верят, будто своим колдовством духовные отцы могут кого угодно свести с ума. Он помнит числа: четыре, семь и двенадцать. В число «четыре» заложено четыре смысла. Первый – противоположность; второй – память, возвышающая над временем; третий – мудрость, настроенная на равенство и совершенство; четвёртый – ощущение счастья прощения. В число «семь» входят понятия: власть, управление, защита, исполнение, мышление, осмысление, труд. По мнению шаманов, свет и тьма – это состояние вечной вражды и вечного движения. Ну и дальше всё в том же духе. Как ни старался он разобраться во всех этих премудростях, ничего не получалось.

Бахраму надо хорошенько подумать, прежде чем начинать разговор с подозрительным стариком. Наконец он сказал:

– Своё мнение я скажу тебе, атакай, когда от отца прибудет гонец.

Старик, не говоря ни слова, встал и вышел из шатра.

VIII

Для Едигера-шахиншаха тот день не был обычным. Люди, стоящие во главе государства, обычно связаны между собой одинаковыми взглядами, одной целью. Когда эти взгляды и цели расходятся, в стране начинается разброд, хаос, как в Римской империи, например. Римская империя стоит на пороге распада, мощное государство сейчас напоминает тонущий корабль. Уж не ожидает ли Иранскую империю такой же конец?

Поднявшись рано, Едигер сидел у себя в тронном зале и предавался размышлениям. В конце концов он пришёл к решению: надо, пока не поздно, что-то делать. Нет, он не повторит судьбу Диоклетиана, трон свой не уступит никому и страну никому не отдаст. У него есть два сына, они помогут. Правда, лучший из них теперь у сарматов, но он скоро вернётся.

Шахиншах Едигер велел позвать визиря Михраба. Сановник явился в красном халате, шея была обмотана чёрным платком, голова прикрыта маленькой еврейской шапочкой. Он поклонился, приложив руку к груди, и сел на указанное место. То было постоянное место визиря, однако без приглашения он не смел занять его, должен был слушать повелителя стоя.

– Спокойно ли у нас на границах, визирь? – спросил шахиншах, как только тот устроился на мягком диванчике.

– Белые тюрки, называющие себя кыпчаками, воюют. Похоже, они собираются захватить Кавказ. Сабиры (из их же рода) уже пасут свои стада у границ Иберии и Армении. На границах нашей империи покоя тоже нет, мой повелитель.

Шахиншах Едигер молчал. Да и что он мог сказать, ведь сын из сарматских краёв сообщает то же самое. Да, не стало в мире покоя. Нет его и во дворце. Сановники объединяются с духовными отцами против власти. Жрецов этих давно пора перебить, всех до единого. Но от решительных действий шахиншаха всё время что-то удерживает. Он опасается, как бы под влиянием колдунов этих не взбунтовались дехкане, на которых он полагается. Если поднимутся дехкане, шахиншаху будет плохо, очень плохо. Надо, надо решаться! Но как быть, если даже визирю своему он теперь не доверяет? «Есть ли у тебя другой выход, Едигер?» – спрашивал себя шахиншах.

И всё же выход есть! Есть!

Надо вызвать сына Бахрама, передать ему трон. Пусть хорошенько проучит всех этих смутьянов… Нет, это должен сделать он сам. Но как сказать об этом визирю, который не умеет хранить государственные тайны?! Однако тянуть дольше нельзя. Жрецы поднимут народ – будет поздно. Открыться визирю, как видно, всё же придётся. Если Едигер узнает, что решение его дошло до ушей жрецов, тогда точно станет известно, что визирь – изменник.

– Мой визирь, духовенство, объединившись, похоже, собирается взять страну в свои руки? Они подговаривают народ отобрать добро у богатых и поделить между бедными. Но ведь это безумие, химера, зародившаяся в мозгу какого-то кастрата. Такого не будет никогда!

– Вы правы, шахиншах, – проговорил визирь Михраб, приложив руку к груди.

– Ты посмотри, что делается в Византии. Мы прогнали христиан, а там император Константин принял их веру и ладит с ними, строит им храмы, один роскошней другого. Его славят, возвеличивают. Скажи, кто из иранских правителей был удостоен таких почестей?… Жрецы, что же, задумали расшатать трон Сасанидов?! Так не бывать же этому!

– Потому нам надо опередить заговорщиков и делать что-то, шахиншах.

– Я никогда не соглашусь на равенство, о котором болтают жрецы. Ты слышишь, визирь, никогда! Аллах создал людей неодинаковыми, даже пальцы на руке у человека разные.

– Вы верно говорите, шахиншах. Вот только в Фарузе духовные отцы уже взбаламутили народ. Надо бы усмирить его поскорее.

– Завтра же отправлю туда своих соглядатаев! – воскликнул шахиншах Едигер и, вскочив на ноги, стал взволнованно мерить зал шагами.

– Я всё сделаю, как скажете, мой повелитель.

– Ступай, – сказал шахиншах, а когда старик был уже в дверях, крикнул: – Военачальника ко мне!

Визирь Михраб, кланяясь, удалился. Едигер покосился на писаря, успевает ли тот за ним. Оказалось, писарь, как положено, записывает всё.

Иранские шахиншахи оставили после себя дневники. Каждое слово, произнесённое правителем, каждое его распоряжение заносилось в книгу. Издавна по приказу шахиншахов писарей (и не только их, а всех слуг дворца) осматривали лекари. Люди, прислуживавшие повелителю, обязаны были иметь хорошее здоровье. На работу во дворце их брал сам шахиншах. Как известно, больных и калек ко дворцу близко не подпускали. В древних иранских книгах написано: «Уродство тела ведёт к скудости ума».

Шахиншах посмотрел в окно. Стройный эфиоп с тёмным, отливающим медью телом, ухаживал в саду за цветами. Мускулы так и играли на руках садовника. Вот к нему подошла юная повариха. Эта девушка вместе с семьёй привезена торговцами из степей Турана. Кожа у неё белая, как китайский фарфор, глаза синие, как небо. Каждый раз при встрече с ней шахиншах невольно обращал внимание на необычайно ясные глаза девушки. Однажды Едигер вызвал её и велел помогать писцу. Повариха покачала головой. Во дворце никто не смел возражать правителю, однако девушке шахиншах не сказал ни слова. Только с тех пор стал внимательнее приглядываться к ней. Юная туранка нравилась ему всё больше. Как-то встретив её в саду, он спросил: «Отец твой из какого племени тюрков?» Девушка ответила: «Из племени унуков». Это племя Едигер знал очень хорошо, потому что Бахрам писал ему об этих тюрках. Ведь сын собирается присоединить к сарматам как раз это племя. Если Бахрам справится с его поручением, Едигер тут же, без колебаний уступит ему трон…

Слепя шахиншаха, окно залили лучи заходящего солнца, и шахиншах перестал видеть садовника с туранской красавицей. Он прошёл к обшитому мягким китайским шёлком трону с подлокотниками в виде львов и сел. Вскоре появился военачальник. Ему полагалось слушать правителя стоя. Так он и сделал – подошёл к трону и поклонился. Нарушая дворцовый этикет, Едигер указал ему на сиденье визиря.

– Повеление моё тебе такое, военачальник, – начал он, – в течение недели или десяти дней ты должен будешь собрать десятитысячное войско. Из всадников выбери пять тысяч самых лучших и в придачу ещё пять тысяч пеших воинов. Позаботься также о подводах с провизией.

– Через неделю, мой повелитель, конное войско, пешие воины, погонщики со слонами, боевые верблюды со всадниками, подводы с провизией, – всё будет на площади перед вашим дворцом.

– Приступай к выполнению! Я верю в тебя.

– Слушаюсь, мой повелитель!

Заметно взволнованный военачальник вышел. Его смятение не понравилось шахиншаху. Он снова подошёл к окну. В саду никого уже не было. На дорожке, посыпанной мелким гравием, лежал алый цветок. «Не иначе, как эфиоп бросил его на дорожку, по которой прошла туранская красавица», – подумал шахиншах и улыбнулся.

Шахиншах быстрыми шагами пошёл в оружейную комнату. Чего только здесь не было: начиная с древнего оружия, которым пользовались его деды, до лёгких сабель, острых настолько, что ими вполне можно было побриться; свистящие стрелы, купленные у тюрков; щиты, отлитые из цельного железа; дальнобойные тюркские луки с длинной тетивой; кинжалы с рукоятями, усыпанными драгоценными камнями. От века к веку оружие убийства людей становилось всё более совершенным. На смену широким греческим ятаганам пришли лёгкие булгарские мечи. Булгарская сталь – самая прочная. Изящные изделия булгарских кузнецов поставляются не только персам, но и китайцам. Только, по мнению шахиншаха, тюрки не учитывают одного: со временем оружие, изготовленное ими, может повернуться против них же. Так и будет когда-нибудь. Да, оружие совершенствуется, а людьми управлять становится всё трудней. Деды справлялись с этим легко (во всяком случае, так пишут историки), отчего же у шахиншаха Едигера дела не идут на лад? Он провёл реформы, которые должны были бы облегчить его положение; часто меняет придворных сановников; на важные должности посадил своих людей, от которых каждые два-три месяца требует отчёта, даёт им новые задания и советы, выслушивает их жалобы, помогает тем, кто нуждается в помощи, а если кому-то и помощь не идёт на пользу, того прогоняет. Крупные сановники просили наладить торговлю с Тураном, уверяя, что выносливых боевых коней, хорошее оружие и сбрую можно купить только у тюрков-туранов, но пройдохи-тюрки вместе с оружием стали торговать рабами: краснолицыми аланами, веснушчатыми готами, желтокожими жужанами, не стеснялись продавать даже своих тюрков. Особенно много привозили женщин. Персидские богачи и сановники с удовольствием покупали прекрасных тюркских девушек. А торговцы из Турана так же охотно платили за черноглазых смуглянок из Персии.

Размышляя таким образом, шахиншах Едигер спустился по лестнице в густо заросший сад и пошёл по тропинке. Солнце скрылось, быстро сгущались голубые сумерки, но пока видно было хорошо. Вот служитель культа идёт к своему храму. Тяжёлая длинная одежда путается у него в ногах. Почувствовав что-то, жрец обернулся, увидев шахиншаха, замедлил шаги, но, решив не останавливаться, пошёл дальше, не поклонившись своему повелителю. Не любил шахиншах Едигер служителей культа, которые настраивают народ против власти, создают какие-то тайные секты. Со стороны храма потянуло едким дымом сжигаемого тряпья. Опять жрецы «лечат» тёмных людей дымом, подумал шахиншах. Бедняки, обращавшиеся к ним за помощью, уж и не рады были, что пришли, спешили признать себя излечившимися, лишь бы вырваться из рук своих мучителей. Случается, что, надышавшись дыма, люди умирают тут же, в храме. Визирь как-то говорил, что мёртвых жрецы сбрасывают в подполье – скармливают львам, которых там держат. Шахиншах закрывал глаза на подобное варварство, всё ждал подходящего случая, чтобы покончить с этим. И вот день этот близится.

Шахиншах Едигер решительно свернул к храму. Внезапно перед ним появилась повариха, та самая девушка из Турана. Шахиншах, не ожидавший увидеть её здесь, пришёл в замешательство, но быстро взял себя в руки.

– Я Чечке, мой господин, так меня зовут, – сказала девушка. – Иду к маме. Она готовит для вас очень вкусное блюдо, которого вы ещё не пробовали.

У шахиншаха возникло желание взять девушку за плечи, заглянуть в глаза. В конце концов у него есть на это право, ведь он хозяин тут! Наложницы готовы жизнь отдать за его внимание, а эта стыдливо отвела глаза да ещё прикрыла очаровательные, пухлые, чуть влажные губки платком. А синие глаза светятся даже в сумерках.

– Открой лицо, Чечке, твой господин желает видеть тебя.

Едигер знал, что за ним идёт охрана и всё видит, но его это нисколько не смущало.

Щёки девушки зарделись. Она медленно убрала с лица платок, опустила глаза. Подрагивая ресницами, девушка всё же решилась мельком взглянуть на шахиншаха. Из-за кустов вышел садовник-эфиоп.

– Чечке, – сказал он, как видно, не узнавая в сгустившихся сумерках шахиншаха, стоявшего к нему спиной. – Чечке, тебя мама зовёт.

Шахиншах оглянулся, и садовник в испуге упал перед ним на землю.

– Ладно, вставай, – сказал ему шахиншах, – иди, куда шёл. – Едигеру почему-то захотелось быть великодушным.

По улице с песнями строем прошла охрана дворца. Шахиншах невольно расправил плечи. Торжественная мелодия песни то усиливалась, то стихала, удаляясь. Песню перебил другой звук: это был сурнай, призывавший азатов к молитве. Казарма находилась рядом с дворцом за высоким дувалом. Всякий, кому вздумается влезть на него, будет тут же застрелян лучником. Такой порядок, заведённый ещё дедом Шапуром, существовал по сей день.

Девушка ушла, а шахиншах Едигер поднялся в храм. Внутри царил полумрак. У вечного огня жрец что-то говорил людям, сидевшим вокруг. Шахиншах остановился, прислушался. Он не знал, что говорил тот раньше, но последние слова дошли до его слуха.

– …один человек не может быть хозяином огню, воде и земле. Верно? Кто-то один богат, имеет всё, а другие нищи, обездолены. Разве это справедливо?! Все богатства, произведённые руками человечества, должны быть поделены между людьми. Только в этом случае каждый будет счастлив и благополучен.

Сидящие у огня слушали с большим вниманием и, похоже, верили каждому слову колдуна. Да, верили искренне. Это шахиншах видел по лицам людей, по тому, как они слушали, боясь пошевелиться… Спросить бы этого умника, где он видел, чтобы бедняки были равны господам… Но здесь не место и не время поднимать шум, надо потерпеть. Ждать осталось совсем немного. Скоро, может быть, уже через неделю всё кончится. Шахиншах знает: каждому будет определена его собственная судьба. Хочешь прими её такой, какая есть, а не хочешь – хоть головой о стену бейся, изменить ничего нельзя. А ещё можно тешить себя грёзами, которым никогда не суждено сбыться, но проще всего – уйти из жизни, броситься в огонь или воду. Ничего, тем, кому особенно не терпится на тот свет, помогут его мечи и стрелы!

Шахиншах Едигер подумал о предстоящем походе в Фаруз. Надо будет срочно отправить к Бахраму ещё гонца, пусть шахзада поспешит с возвращением. А он тем временем обрушится со своим войском на Фаруз, это осиное гнездо, где не оставит в живых ни одного жреца. Уничтожит всех!

Он покинул храм и, спускаясь по лестнице, пытался представить, что же ещё наплёл жрец этим несчастным? Сказал, что всех – и раба, и господина его – ждёт один конец – могила? Да, в этом ты прав, негодяй, всех нас ожидает семь аршинов земли. Но верно и то, что пока раб жив, прав у него не больше, чем у собаки. Завтра, или по возвращении из Фаруза, тебя, зловредного фанатика, отправят в ад за то, что баламутишь народ, вбиваешь в головы тёмных, диких людей недовольство шахиншахом. А может, я тебя, мерзкого, сброшу в подполье к твоим львам. Тогда тебя и похоронить по-человечески нельзя будет.

Пора было спать, но шахиншах, вернувшись во дворец, тотчас послал за визирем и вызвал гонца. Он продиктовал секретарю послание к сыну. Кончив писать, секретарь дал грамоту шахиншаху. Тот прочитал и остался доволен. Он подписал своё послание, в котором умолял сына Бахрама вернуться как можно скорее, поставил печать и, свернув грамоту трубочкой, протянул гонцу. В попутчики гонцу он дал стражника, унука по происхождению. Парень был светловолосый, голубоглазый и долговязый.

– Ногами землю небось загребаешь? – усмехнулся шахиншах, окинув унука взглядом.

– У меня стремена длинные, господин, – ответил тот.

Стражники закрыли за гонцами дверь, а шахиншах продолжал сидеть, в задумчивости глядя перед собой. Через два-три месяца шахзада будет здесь. К тому времени всё закончится. Он, шахиншах Ирана Едигер, к расправе с врагами готов.

IX

Варвары на службе империи

В начале V столетия растущие Восточная и Западная империи Рима стали использовать в армии наёмников. Имперские полководцы предпочитали использовать племена прирождённых конников; азиаты – гунны, аланы, авары и булгары – служили в лёгкой кавалерии лучников. Германские племена, населявшие равнины между Дунаем и Чёрным морем, – в основном, готы, герулы, вандалы, гепиды и лангобарды – набирались в тяжёлую кавалерию, так как отлично владели копьём.

Восточная Римская империя имела множество пеших воинов из своих собственных провинций, хотя на службе состояли и некоторые варвары – германцы и славяне. На Западе лишь небольшой процент численности армий был представлен жителями римских провинций. Поэтому пешие солдаты, как и конные, вербовались из варваров; пехота – в основном, из франков и бургундов.

Император Восточной Римской империи Лев I и его преемник Зинон, перестав доверять федератам, начали формировать войска из жителей внутренней империи. В частности, исаврийцы стали вытеснять варваров из восточной римской армии. Ко времени Юстиниана в имперских армиях насчитывалось почти равное количество варваров и профессиональных войск, набранных из граждан империи.

В битвах с персами, вандалами и готами император Велизарий целиком полагался на свою кавалерию, состоявшую из трёх типов воинов: тяжёлый римский конный лучник, лёгкий конный лучник – федерат-гунн, а также тяжёлые уланы из числа готов, герулов или лангобардов.

Во время битвы азиатский лёгкий конник постоянно избегал лобовой атаки. Если дальние обстрелы из луков давали неприятелю желаемый эффект, гунны прибегали к мечам и лассо, уничтожая противника.

Из книги «История войн»

Сакмар-менбашу было известно, что угры поклоняются идолам, выточенным из дерева, а некоторые племена – медведям. Он два года служил Куриш-ильтотару, учил его воинов верховой езде и умению воевать в седле. Сам он оставался верен Тангрэ и не хотел прыгать через костёр, но угры всё же заставили. Это был обряд очищения огнём. Каждый, кто приходил к уграм, должен был прежде очиститься от грехов. После обряда очищения Куриш встретил его, а также Рухила и Рамула с распростёртыми объятиями. Дождались кузнечных дел мастера Туграна с Атиллой. Рядом с Куришем стояла Айгуль-апа. Она обняла любимого племянника, который, прыгая через костёр, чуть подпалил себе волосы.

– Голубчик мой ненаглядный приехал к нам! – причитала женщина.

Куриш-ильтотар повёл гостей в свой бревенчатый дворец. По угорскому обычаю, раньше, чем гости войдут в дом, полагалось выносить им угощение. Когда унуки подошли к воротам дома, появилась стайка девушек с большими деревянными блюдами в руках, наполненными жареной гусятиной. Таков был обычай – потчевать гостей мясом этой птицы. Прежде всего девушки поднесли блюда Рухилу с Рамулом, а уж потом всем остальным. Гости выбирали куски по вкусу. В ворота они имели право войти лишь после того, как справятся со своим куском. Когда все прошли в ворота, Куриш сказал жене:

– Ты видела, Рухил с Рамулом съели по крылышку? Значит, скоро покинут нас. А вот Сакмар-менбаш и Атилла съели по грудке. Эти погостят подольше…

– Вот и хорошо, – отозвалась жена, не придавая значения местным приметам, – я очень соскучилась по Атилле.

Все прошли в тронный зал. Айгуль обняла племянника и сказала мужу:

– Ты только посмотри на него! Посмотри, как вырос, хоть сегодня женить можно! – Она с нежностью потрепала племянника по спине.

Дом у Куриша был новый, сложенный из жёлтых, как янтарь, брёвен. Стены гладко ошкурены, окна украшены резьбой. И трон Куриша-ильтотара был с резными узорами, а подлокотники с двух сторон изображали медведей. Звери были, как живые. Атилла невольно протянул руку и погладил их.

Куриш воссел на свой трон, а гости устроились по левую и правую руку от него. Тётя Атиллы, Айгуль, села на трон чуть поменьше, справа от мужа, и усадила Атиллу рядом с собой. Тут к ним подошла светлая голубоглазая девочка. На ней было голубое платье из китайского шёлка, ворот которого был оторочен мехом выхухоля.

– Ты кто? – спросил Атилла.

– Я дочь ильтотара, – ответила она. – Отец оставит тебя у нас, потому что ты съел гусиную грудку. Сакмар-менбаш тоже останется. – Всё это она сказала совершенно серьёзно, без тени улыбки, не глядя на Атиллу.

Атилла даже рот открыл от удивления. Он никогда не слышал, что у Айгуль-апа есть дочь. Хотел возразить ей, да не сразу нашёлся, что сказать. Было обидно, что какая-то девчонка командует им, сыном Мангук-хана, решает за него, остаться ему или нет.

– Я Атилла, сын Мангук-хана, – сказал он.

– А меня зовут Куркем. Отец мой – ильтотар Куриш. Это он велел мне встать около тебя. Отец отдаёт за ваших джигитов наших девушек. А сейчас мы перейдём в обеденную залу, и я сяду рядом с тобой. Тётя твоя, Айгуль, – мама моя.

– Выходит, мы родственники.

– Родственники, – подтвердила девочка обыденным каким-то голосом. – Мама тоже так говорит.

Айгуль прислушалась к их разговору. Оба были заняты друг другом и совсем не слушали взрослых. Их беседа показалась ей совсем не детской. Куркем, по мнению женщины, держалась очень уж смело. Девочке-подростку не подобает так вести себя.

Тётя шепнула Атилле на ухо:

– Куркем – не дочь мне. Я взяла её на воспитание.

Атилла посмотрел на девочку и усмехнулся:

– Так чья же она? Почему так дерзко разговаривает?

– Мать её из готов, но женщины уже нет в живых. Я взяла девочку к себе. Она красивая, умная. Я люблю её, Атилла. Полюби и ты – она же сирота. Хочешь, я выдам её за тебя замуж?

Атилла снова взглянул на девочку. Она и в самом деле была красивая, даже очень. Атилла потянулся к уху тёти:

– Мне ещё рановато жениться, – сказал он.

Та, улыбнувшись, прижала его к себе, потрепала по спине.

– Ты уже совсем большой, мой милый. Хочешь, я отправлю её с тобой?

– Хочу, – признался Атилла, который воспринимал разговор вполне серьёзно.

В это время послышался раскатистый бас хозяина, Куриша-ильтотара.

– Родные мои, – начал он, – хан унуков Мангук – брат жены моей, близкий мне человек, он прислал своих сыновей, красавцев и молодцов, чтобы они выбрали здесь себе невест. Наши деды с давних времён обменивались невестами. Так будет и впредь. А теперь давайте пройдём в обеденную залу. Доблестных джигитов там ждут девушки.

Все поднялись с мест. Атилла взял девочку за руку и пошёл к зятю Куришу.

– Зять Куриш, а зять Куриш, я тоже женюсь! – объявил он.

Все обернулись к нему.

– Неужели и ты?! – удивился Куриш. – Как думаешь, Айгуль, – обратился он к жене, – может, заодно уж и этого унукского джигита женим, а?..

– Я уже благословила их, Куриш.

– Ну что ж… – он развёл руками. – Детей посади отдельно.

Перед трапезой ильтотар указал Рухилу с Рамулом место рядом с собой. Однако заметив, что оба джигита с интересом прислушиваются к тому, что делается в соседней комнате, откуда доносились смех и голоса девушек, отпустил их туда. Братья ушли, а ильтотар Куриш с улыбкой посмотрел на жену:

– Что поделаешь – молодость…

Сакмар-менбаш смущённо сказал, глядя на хозяина:

– Уважаемый ильтотар, прежде, когда я был здесь, приглянулась мне у вас красавица одна. Как она, не замужем ли?

– Та девушка, менбаш, всё ещё ждёт тебя, – опередив мужа, ответила Айгуль.

– Да, красавица твоя замуж не вышла. Сватались к ней, не без того. Мы даже уговаривали, – сказал ильтотар Куриш. – Ждала тебя, менбаш Сакмар. Иди и ты к молодым, там она. Видишь, сюда смотрит, глаз с тебя не сводит. Жена, позови-ка зазнобу Сакмар-менбаша. Зови-зови, я сам хочу представить их друг другу. Только у меня есть условие, – ильтотар повернулся к менбашу, – ты женишься сегодня же. А не женишься сегодня, выдам её за другого…

– Я пришёл к вам ради неё, Куриш-ильтотар.

– Постой, менбаш, я ещё не всё сказал. Ты женишься и на год-другой задержишься у нас.

– Я себе не хозяин, ильтотар, у меня хан есть.

– С ханом твоим я сам поговорю. Завтра же отправлю гонца. Знаю, хан согласится со мной. Вы пригнали ко мне целый табун лошадей. Ты должен будешь обучить моих джигитов сражаться в седле. Я оставлю у себя ещё и кузнеца вашего. Лошадиная сбруя и хорошее оружие нужны не только вашему хану, но и мне тоже.

– Мангук-хан поручил кузнецу и мне приглядывать за Атиллой, ильтотар.

– Атилла тоже поживёт с тётей своей. Мы закажем для него стрелы с его личной тамгой, он тоже будет у тебя обучаться.

Ильтотар угров только с виду казался таким покладистым добряком. На самом деле он был сильным и жёстким человеком. Если верить тому, что узнал Сакмар-менбаш, жену-готку он зарубил мечом, когда застал её с другим. После этого случая он поехал к Шимбай-хану просить руки его дочери. Шимбай-хан устроил свадьбу дочери Айгуль со свойственной белым тюркам широтой и пышностью. В качестве приданого отдал зятю тысячу воинов-азатов и табун лошадей. Куриш-ильтотар, поражённый щедростью хана, решил ответить ему тем же, оставив унукам угорских джигитов и девушек, которые сопровождали его. С тех пор почти все угры из уважения к соседям научились говорить на языке тюрков. Айгуль, переехав к уграм, стала учить детей приближённых ильтотара руническому письму, организовав нечто вроде школы. Куриш-ильтотар не мог нарадоваться этому и даже приказал построить дом, специально для занятий Айгуль.

Привели девушку, за которой посылала Айгуль. Оказалось, что зовут её Айсылу. Девушка поклонилась ильтотару, учительнице своей Айгуль и, покраснев до кончиков ушей, смущённо посмотрела на Сакмар-менбаша. Куриш-ильтотар обвёл взглядом сидящих за столом. Все с улыбкой смотрели на него.

– Вот, дочка, это и будет твой муж, – сказал хозяин дома. – У нас, угров, не принято затевать большие хлопоты, чтобы женить джигита или выдать замуж девушку. Ваша Айгуль-апа переплетёт вам волосы, и мы с ней дадим своё благословение. Потом девушки Айгуль-апа проводят вас в дом любви. Вот и будет вам свадьба… Словом, вы теперь жених и невеста. Ступайте, отдыхайте. Счастья вам!

Сакмар-менбаш взял любимую за руку и подвёл к Айгуль, которая заплела волосы Айсылу и менбаша в одну косичку. Молодые посмотрели друг на друга и пошли к молодёжи.

– Ну вот, началось! – сказал Куриш-ильтотар, потирая руки. – У нас с тобой, моя Айгуль, сегодня и завтра много будет забот.

– Какие же это заботы, Куриш? Радуйся: унуки с каждым днём всё ближе нам, дружба наша крепнет. Мы становимся единой семьёй.

– Не только люди, жена, даже звёзды сливаются – так говорили наши деды. Ты тут приглядывай, чтобы гости хорошо угощались, а мне с кузнецом потолковать надо. Сам Тангре прислал мне его сегодня.

Куриш-ильтотар велел до верху наполнить две чаши медовухой и пошёл к Туграну. Ему тотчас уступили место. Он поставил чаши на стол и подсел к кузнецу.

– Я к тебе пришёл, мастер.

Тугран поднялся.

– Приветствую вас, ильтотар.

– Ты садись, садись. Держи вот эту чашу, которую протягивает тебе Куриш-ильтотар, и давай сперва выпьем по одной, а уж после поговорим.

Они дружно опрокинули чаши, вытерли рты тыльной стороной ладоней и потянулись за жареной медвежатиной. Хозяин заявил гостю:

– Решил я оставить тебя у нас. Я уже сказал об этом Айгуль и Сакмар-менбашу. – Увидев, что кузнец собирается возразить что-то, он махнул рукой: – Сперва меня выслушай. Останешься. А с ханом твоим сам поговорю. Не волнуйся, он согласится со мной.

– Думаю, ненадолго, ильтотар?

– Долго держать не стану. Время придёт – уйдёшь. А пока давай выпьем ещё по одной. – Он подал знак, чтобы чаши наполнили снова. – Пью за здоровье Мангук-хана.

– А я – за ваше, ильтотар.

Выпили и по угорскому обычаю приложились друг к другу щеками. Это должно было означать, что отныне они братья.

– Хочешь, кузнец, тебе я тоже найду жену? Замечательную…

Что оставалось мастеру Туграну? Отказаться от такой чести неловко. Жены у него вообще-то не было. Как все, он потерял её на войне.

– Удобно ли это будет, ильтотар?

– Удобно, да ещё как! Для тебя, мастер, жену сама Айгуль, землячка твоя подыщет. Ну что, договорились?

– Стоит ли её беспокоить, ильтотар? Да и поздно уж мне.

– Что ты говоришь, ты ещё молодец! Впрочем, ты прав, – внезапно согласился Куриш-ильтотар. – Свой срок есть не только у лошади, у человека он тоже есть. Но ведь ты останешься у нас?

Кузнец протянул в знак согласия большую ладонь:

– Мужчина не меняет своего решения, ильтотар.

* * *

Свадьба растянулась на девять дней. «Девять» угры считают священным числом. На десятый день Рухил, Рамул и прочие джигиты, приехавшие за жёнами, собрались в обратный путь. К унукам, которые славились своей доблестью, предводитель угров питал особую любовь. Он не случайно посватался к дочери Шимбай-хана. С женитьбой сердечное расположение угорца к соседям лишь увеличилось. Поглаживая длинную, до самого пояса, седую бороду, он с удовольствием бросал взоры на унукских молодцов и их светловолосых жён, которых сам выдал за них замуж. Лет Куришу-ильтотару было немало, а сына, которому он мог бы доверить племя, бог ему не дал. Сегодня он оставил у себя племянника жены Атиллу и женит его на своей дочери Куркем. Через два-три года Атилла окрепнет. Тогда Куриш возьмёт Айгуль за руки и скажет своё последнее слово. А как же иначе, без родника нет реки, а без завещания нет у племени вождя. Сегодня он нашёл себе замену – человека, которому оставит земли свои и народ. Его племя объединится с надёжными унуками, а сам он сможет тогда спокойно покинуть бренный мир.

X

Весть об объединении сарматов с белыми тюрками опередила шахзаду Бахрама. Ещё до приезда сына шахиншах Едигер знал всё. Новость сильно взволновала его. Он был рад, что сын в пути к родному дому. Не нравилось ему лишь то, что шахзада расстался с дочерью хана сарматов.

Поразмыслив, он примирился и с этим – что поделаешь, видно, такова его судьба, – и спешно выехал во главе большого войска в Фаруз. С ненавистными жрецами ему хотелось разделаться ещё до приезда сына.

А Бахрам-шахзада между тем вот уже три дня сидел посреди степи, не зная, как ему жить дальше, куда ехать. До недавних пор у него и в мыслях не было ехать к отцу. Он бы и не поехал, если бы любимая бике не предпочла ему Мангук-хана. Разлука с ней была странной. О том, что они расстаются навсегда, не было сказано ни слова. Бахрам-бек уехал так же, как множество раз уезжал на джайляу или в поход, словно в скором времени собирался вернуться. Но сердце чуяло: это конец. Сафура тоже молчала. Она всё же вышла из своего шатра, чтобы проводить его. Может, в душе её дрогнуло что-то? Бахрам-бек всё ещё надеялся на это. Но сопровождать мужа до околицы, как раньше бывало, Сафура-бике не захотела. Она стояла у своего порога, не сделав в его сторону ни шагу. Чтобы не видеть этого, Бахрам-бек ни разу не обернулся. Оба понимали, что так расставаться нельзя. Чем всё это кончится, Бахрам-бек не знал, но чувство растерянности, обиды, безысходности не покидало его. Порой казалось, что для них не всё потеряно, что есть ещё время, чтобы хорошенько обдумать всё. Он пытался утешить себя тем, что рядом с ним юное, очаровательное создание – дочка Германариха, с которой он никогда не расстаётся. Он женится на ней, но, по обычаям персов, жениться без благословения отца нельзя. А вот брата девочки, Баламбира, ему нисколько не жаль, он с лёгким сердцем оставил его Сафуре-бике.

Бахрам-бек понимал, что оставляет жену хану Мангуку, который так и не решился переплыть Итиль, чтобы договориться с ним об очень важном для них обоих деле – об объединении. Небось, ждёт, когда муж Сафуры уедет.

– Так и есть, – вздохнул Бахрам-бек.

Шахзада был прав, сердце Сафуры-бике тоже было не на месте. Она так же пребывала в растерянности. Было грустно оттого, что вместе прожито столько времени. Бахрам-бек вполне достоин уважения. Ни разу не сказал он ей обидного слова, из походов всегда возвращался с хорошей добычей. Она, дочь Сармат-хана, не могла не думать и о том, что их разрыв может осложнить отношения с шахиншахом Едигером. Она боялась даже представить себе такое. Отец Бахрама был надёжным союзником, ведь своим главным врагом он тоже считает рабовладельческий Рим. В этом интересы их совпадают.

Сафуре-бике почему-то не хотелось отправлять гонца к Мангук-хану. Пусть он сам сделает первый шаг. Она – всё же ханская дочь! Сынок Баламбир – вот кто был теперь её единственным надёжным другом. С ним она почти не расставалась. Не хотелось ей, чтобы старуха занималась мальчиком, но временами с этим приходилось мириться. В конце концов старуха образована, знает четыре языка, может научить ребёнка руническому письму…

Сафуре-бике было бы легче, если бы перед отъездом Бахрам-бек сказал, что уезжает навсегда. Но она не слышала таких слов, поэтому всё ещё стояла перед выбором. Конечно же, Мангук-хана она любит всей душой, готова следовать за ним хоть за гору Каф. В нём теперь вся её надежда. Сафура-бике верит, что встав во главе могучей силы, хан сможет исполнить давнюю мечту её отца – наказать ненавистного Германариха.

Мысли её снова вернулись к мужу. Бахрам-бек взял с собой персов. Так он обычно уходил на джайляу. Может, он и теперь уехал ненадолго и скоро вернётся?

А Бахрам-бек тем временем, чтобы решиться наконец на что-то, ждал из Ирана гонца. Один уже был, но с тех пор прошло несколько недель. Нужно было знать, как теперь обстоят у отца дела, нуждается ли он по-прежнему в помощи сына. Вот тогда он и решит, куда ему ехать и что делать. Шахрай тоже так считает. В последнее время шахзада всё чаще прислушивался к мнению старого жреца. Стал больше доверять ему, хотя и знал, что на родине отец воюет с такими же, как он, жрецами. Шахрай чувствует это и ведёт себя с ним всё смелее. Он знает, что противостояние с жрецами очень серьёзно: либо шахиншах истребит их, либо они погубят шахиншаха. А шахзада всё ещё гадает, как ему быть, чью сторону принять… Бахрам-бек должен решить это для себя. Раньше в таких делах он советовался с Сафурой-бике. А теперь её нет. Лёжа в шатре посреди степи, он принимал важнейшие для себя решения. В конце концов Бахрам-бек пришёл к такому выводу: чью бы сторону он не принял, для него важно выжить. Прочее он доверяет Богу. В любом случае, кто бы кого ни победил, трон Ирана займёт он. Вот только уступит ли отец трон, если останется жив? Ведь у него есть ещё один сын, выпестованный в отцовском дворце…

Шатёр стоял у ручья, звон которого Бахрам слышал днём и ночью. За спиной у него стоит кумысник. Шахзада забрал его у Сафуры. Куда бы Бахрам-бек ни выезжал, с кумысником не расставался. Он велел наливать кумыс каждому, кто заходил в шатёр. Сейчас перед ним атакай Шахрай. Бахрам-бек кивком велел подать ему кумыс, но тот от угощения отказался, и попросил воды из родника. Жрец не спеша пил воду, а бек разглядывал на его узловатых пальцах перстни с камнями и думал: «И чего не хватает этому человеку? Женщин ему не надо, и лет уж много, а всё не угомонится никак».

Утолив жажду водой, Шахрай попросил кумыса. Напиток ему дали в серебряной чаше. Старик выпил, поставил чашу на ладонь и заговорил, взглянув на бека:

– В трудном я оказался положении, – начал он. – Единственная надежда страны и народа – это ты, шахзада. Я ничего не хочу скрывать от тебя: мне дали трудное поручение, посылая сюда, к тебе… Отец твой, ты знаешь, зовёт тебя в Иран…

– Знаю. И что дальше?

– Не-ет, шахзада, ты не знаешь многого из того, что происходит на твоей земле. Не знаешь, например, что отец твой теперь воюет со жрецами в Фарузе. А жители Фаруза на стороне его врагов – все, даже городская знать. Это не первая ошибка, которую он совершает, шахзада. А ты, вернувшись, должен будешь опираться на жрецов и знать. Это мой тебе совет, шахзада… Поверь, трон ты получишь только из рук жрецов…

Бахрам-бек протянул свою чашу кумыснику. Залпом осушив её, уставился на старика.

Так что наговорил ему этот проклятый жрец? Раньше в шатёр к беку войти не решался, а теперь, не боясь, откровенничает, советы даёт и хочет, чтобы сын шахиншаха, наследник, верил. Так ли он понял? Жалкий старик посмел сказать, что дела шахиншаха плохи настолько, что ему грозит опасность. А власть он, шахзада, получит только из рук каких-то религиозных фанатиков.

Похоже, ему и вправду надо поспешить на родину. Иначе кто-то другой может занять трон Сасанидов. Кто-то чужой, кого никто не ждёт…

– Ты говорил так уверенно, не случилось ли чего с моим отцом?

– Отец твой сошёл с верного пути, шахзада, на троне ему больше не бывать. Жрецы полагаются на тебя, а не на брата твоего, который взлелеян во дворце. Я должен живым и невредимым доставить тебя на родину, шахзада. Для этого меня и послали к тебе.

– Можно ли верить тебе, атакай?

– Жрецы душой болеют за страну, за империю. Зря не станут болтать и за безбожное дело не возьмутся. Я поеду вперёд и подготовлю их к твоему приезду. Трон Ирана ждёт тебя, шахзада Бахрам.

– Брат тоже мог бы сесть на трон.

– Сход жрецов выбрал тебя, шахзада. Может, кто-то и предпочитает брата твоего, мне это не известно. Жрецы же на твоей стороне, шахзада. Один из них здесь, перед тобой. И зовут его Шахрай.

Бахрам-бек был в замешательстве. В душе он всегда верил, что со временем станет шахиншахом Ирана. Шахрай укрепил в нём эту веру. Бахрам-бек впервые посмотрел на старика с благодарностью. То ли с двух чаш кумыса, то ли от взгляда бека лицо старика вдруг расплылось в улыбке. Он снова протянул кумыснику свою чашу.

XI

Из истории: «В 371 году между Римом и Ираном вспыхнула новая война. Она длилась пять лет». «В иранской империи в IV веке начались резкие перемены. Наиболее значимые перемены совпали со временем правления династии Сасанидов. Известно, что с 399 года по 420 год на троне Иранской империи сидел шахиншах Едигер. Делая ставку на сына его, Бахрама-шахзаду, который был отправлен отцом к сарматам, жрецы убили шахиншаха в городе Фаруз. После смерти Едигера I среди жрецов возникло разногласие в вопросе, кого из сыновей убитого посадить на его место – шахзаду Бахрама, или брата его, выросшего при дворе. Привезти Бахрама в Иран было поручено надёжнейшему жрецу Шахраю. В конце концов решение судьбы иранского трона жрецы договорились предоставить… львам».

В 421 году шахзада Бахрам отправился к себе на родину. А в начале V века племя унуков перебралось за реку Итиль и, слившись с племенем сарматов, образовало государство гуннов. Оно вовсе не состояло из одних только кочевников, как пишут многие историки Европы и России. Многие из этих народов, особенно Волжские булгары, вели оседлую жизнь – то есть летом они пасли в степи скот, а зимой возвращались на постоянное место обитания. Поселения некоторых родственных оседлых народов, входивших в состав гуннского государства, историки называют Биармией. Именно этот народ – гунны, основную часть которого составляли тюрки с угрофиннами, под предводительством тюрков, прежних унуков, проникли в Европу и угрожали Риму. Если в областях, где жили иранцы с аланами, угрофинны научили людей строить бревенчатые дома и крыть их древесной корой, то кочевые тюрки, то есть гунны-унуки, учили воевать верхом, пользоваться лошадьми при земледелии, а самое главное – делать из дерева колёса. До прихода гуннов угры вынуждены были летом и зимой таскать тяжести, впрягшись в сани. Гунны-тюрки научили их использовать лошадей как тягловую силу. Искусные в обработке древесины угры, слившись с тюрками, большими умельцами по части кузнечного дела, в течение полувека создали сильное государство, получившее название Гуннстан (Хуннстан). Позже объединённый угро-тюркский народ европейские историки стали называть «болгарами».

XII

Ближе к границе Ирана, отряд шахзады догнал караван, который вёз от сарматов в Иран муку. Вот уже три года персы страдали от засухи, за которой следовал голод. Езбаш Артак, зорко следивший за своими воинами, стал приглядывать и за караваном. Люди шахзады Бахрама в пище не нуждались, были у них и казылык, и творог, и армянские орехи, и сухофрукты. Во время стоянок, приводя в порядок оружие, брали в рот солёный творог, что помогало спасаться от жажды. Беречь свою невесту шахзада Бахрам поручил телохранителям. Путники вышли на дорогу, которая тянулась вдоль отрогов гор. Знакомые места. Бахрам помнил их с тех самых пор, как проезжал здесь, держа путь к сарматам. Отсюда начинается его родная земля. Он ехал к сарматам без всякого желания, понимая, что ехать надо. Послы отца заранее договорились обо всём с ханом. Слышал он и о прекрасной дочери хана Сафуре. Поехал, увидел и неожиданно влюбился. Сафура стала его женой. Он отправил тогда отцу радостную весть: «Сарматы – наши!» Но он поторопился. Жена, воспитанная отцом-ханом, привыкшая повелевать, оказалась строптивой и непослушной. Она пренебрегала мужем, всё время будто ждала кого-то, всё ей чего-то не хватало. Теперь понятно, кого она ждала – хана унуков Мангука. А ведь Бахрам-шахзада искренне любил её и успел привязаться…

В караване на двух верблюдах ехали девушки, человек десять. От сарматов персы никогда не возвращались с пустыми руками – всегда везли светловолосых сарматок, угорок и даже готок. Торговцы собирались продать их на Туранском базаре иранской столицы. Прекрасных зеленоглазых и голубоглазых девушек персы покупали с великим удовольствием. Бахрам с нежностью поглядывал на свою юную красавицу, которая ехала с девушками на верблюде. Скоро она станет его женой и будет жить во дворце.

Пройдя узкую тропу вдоль гор, снова вышли на большую дорогу. Караванный путь то прижимался к горе, то тянулся вдоль горного потока, то опускался в ложбину, то снова поднимался ввысь, то резко сворачивал, пересекая звенящий ручей, и неожиданно приводил в какое-нибудь селение.

Если верны сообщения гонцов, в одном из городов, лежащих на этой дороге, их должны встретить. В родной стране Бахрам не чувствовал себя в безопасности. Прежде чем войти в показавшийся вдали город, он посылал туда на разведку езбаша Артака. Лишь после того, как выяснялось, что впереди всё спокойно, шли дальше. Езбашу и самому важно было убедиться, что им ничего не угрожает, потому что перед Шахраем он головой отвечал за шахзаду, а перед шахзадой – за дочку Германариха. Вот почему езбаш был очень осторожен и на разведку ходил сам, никому не доверяя это дело.

После разведки в очередной город стало известно, что там ждёт их Шахрай-атакай. У шахзады Бахрама отлегло наконец от сердца.

– Значит, мы пришли, езбаш! – сказал он, с трудом сдерживая радость.

Но до столицы было ещё далеко.

В маленьком городке Шахрай радушно встретил шахзаду. Он подробно описал обстановку в стране, не упустил ничего. Стало известно, что сторонники шахиншаха до сих пор сражаются в Фарузе. Они опираются на дехкан, тогда как большинство народа на стороне мятежных жрецов.

Шахзада Бахрам не представлял себе, что ждёт его впереди. Доверять людям, которые не едят мяса и избегают женщин, он не мог. Он боялся их, понимая, что если откажется быть с ними, не будет выполнять их приказов, они церемониться с ним не станут. Родной брат Хосров, возможно, тоже мечтает о власти, и во дворце есть люди, которые хотят видеть его на троне. Если враждебные силы схлестнутся в борьбе за власть, тут уж и езбаш со своими храбрецами не спасёт его.

На другой день двинулись в столицу, путь до которой был неблизок. Через несколько дней шахзада подозвал к себе езбаша Артака.

– Слушаю вас, шахзада, – сказал тот, придерживая коня.

– Вон, видишь, езбаш, впереди столицу Ирана? Видишь, как раскинулась она перед нами, словно изнеженная ханбике на диване?

– Да, большой город, – согласился езбаш.

– Так вот, скачи туда, езбаш Артак, доставь главному жрецу радостную весть: Бахрам-шахзада, мол, скоро будет.

– Слушаюсь, шахзада!

Издали Бахрам заметил, что из ворот города выехал отряд всадников и направился к ним. Кто такие? Неизвестность пугала шахзаду. Кто знает, что у этих людей на уме – то ли встречают его, то ли задумали что-то плохое…

Всадники проехали мимо Артака, не стали его останавливать. Это немного успокоило Бахрама-шахзаду. Когда отряд подъехал близко, выяснилось, что людей этих послал Великий жрец. У переднего всадника в руке флаг. Он подъехал к шахзаде, трижды поклонился и протянул ему флаг.

– Шахзада Бахрам, отец твой шахиншах Едигер убит, – сказал он. – Эту печальную весть приказал сообщить тебе Великий жрец. Как ты собираешься поступить? Поедешь ли во дворец или вернёшься к сарматам?

Вопрос застал шахзаду врасплох. Он ещё не успел прийти в себя после скорбной вести. Бахрам посмотрел по сторонам, отыскивая глазами Шахрая-атакая. Тот кивнул ему.

– Еду во дворец, – сказал Бахрам-шахзада.

Всадник, передавший флаг, вскочил в седло, и отряд уехал в город. Шахрай-атакай подъехал к Бахраму, взял флаг из его рук, и все двинулись дальше. Шахзада вспомнил слова из последнего письма отца. «Сынок, поезжай в столицу, а я отправлюсь в Фаруз, где жрецы учинили смуту против меня…» А теперь те же жрецы встречают сына убитого ими Едигера-шахиншаха с флагом… Ясно было одно: трон свободен и ждёт своего хозяина.

Не спеша въехали в ворота города. Улицу с двух сторон обступила толпа, протягивая к Бахраму-шахзаде руки. Он вынул из-за пояса кошелёк и бросил в толпу, налево и направо, горсти серебряных дирхемов. Люди кинулись собирать монеты, а путники тем временем ходко устремились по узким улочкам к дворцу. Шахрай-атакай поскакал вперёд. Стража скрестила перед ним копья. Из дворца показался Великий жрец. Он приказал пропустить шахзаду и его спутников. Сойдя с коней, все направились к Храму Огня. Великий жрец Тахамтан поджидал их на крыльце храма. Пока они шли, Шахрай сказал шахзаде, не глядя на него:

– Поклонись Великому в ноги.

Шахзада послушно склонился перед Тахамтаном до земли. Великий жрец тронул его за плечи, позволяя встать.

– Добро пожаловать! Мы ждали тебя, шахзада, – жрец говорил, глядя Бахраму прямо в глаза. – Отец твой шахиншах Едигер погиб в Фарузе. Трон страны свободен. Жрецы рассчитывают на тебя. Некоторые из благородных тоже на твоей стороне. Правда, есть и такие, кто предпочитает брата твоего Хосрова. Спор мы разрешим по чести…

Сказав это, Великий жрец повернулся спиной и вошёл в храм. Шахрай-атакай с шахзадой последовали за ним. Посреди храма в большом шандале горел священный огонь. Вокруг сидели жрецы в белых и чёрных одеждах. Они даже не взглянули на шахзаду. Великий жрец Тахамтан, а за ним Шахрай и шахзада Бахрам встали перед огнём на колени.

Великий жрец прервал тишину:

– У персов должны быть только храмы Огня, – заявил он.

– Так, так, так! – вторили ему жрецы.

– Не с оружием в руках следует искать истину. Она – в Огне, – изрёк Великий жрец Тахамтан. – Едигер-шахиншах искал её с помощью оружия и погиб. Мы победили! Истина восторжествовала! Теперь все мы равны!

– Кто с мечом к нам пришёл, от меча и погиб. Мы победили! Победила истина! – хором прокричали сидевшие у огня.

Один из тех, кто был в чёрном, встал.

– О, Великий, – сказал он, – человека оберегают на свете три добродетели: благая Мысль, благое Слово и благое Дело. А сущность Света – это Мысль! Для чего нам жечь огонь в храме, если трон страны пуст?!

Великий терпеливо начал отвечать вопрошавшему:

– Мы стремимся к Свету, сегодня нам не хватает истинной и светлой, как огонь, Мысли. Мы собрались в храме, чтобы вместе со священным Огнём в сердцах наших зажёгся светоч святой Истины. Сегодня мы нуждаемся в Свете и Добре – в справедливом шахиншахе, – голос Великого жреца зазвенел. – Священный светлый Огонь нужен нам, чтобы очистить людей от грехов. А истина перед нами. Это – шахзада Бахрам. Слава Огню! Слава, слава!

– Слава Огню! Слава, слава! – повторили за ним жрецы.

Великий жрец приоткрыл своё ало-коричневое облачение.

– У нас одна задача – возвести на трон шахзаду Бахрама. И мы это сделаем.

Он перевёл взгляд с чёрных шаманов на белых.

– Что скажете, белые?

– Природа одинаково возлюбила каждое дитя человеческое, – сказал, поднявшись, один из белых. – Но среди людей есть и богатые, и бедные. Хочу сказать, о Великий жрец, что у шахиншаха Едигера два сына, оба могут быть на троне.

– Но природа не всем своим детям даёт одинаковый ум.

– С умом поможет наш священный Огонь, лишь бы человек умел думать и, главное, стремился к истинной вере. Одним умом землю не вспашешь, о Великий!

– Однако ум помогает воспитать в себе достойное поведение, решать трудности, которые встречаются в жизни. От кого зависит поведение ребёнка, жрец?

– От отца с матерью, о Великий, и ещё от рода-племени.

– А я думаю, поведение человеческого отпрыска всё же от матери зависит.

– Женщина для нас, жрецов, – существо запретное. И несмотря на это мы обязаны защищать её. Продолжение рода человеческого – от женщины, даже продолжение власти – от неё.

– Жизнь человечеству даёт Огонь. Не будь его, мы бы все давно превратились в лёд, – изрёк Великий жрец.

Тут все замолчали, соглашаясь.

– Перед нами два сына шахиншаха Едигера, о Великий…

Великий жрец глянул на говорившего, потом кому-то показал знак рукой. Стоявшие на коленях жрецы, белые и чёрные, встали и замерли, обратив взгляды на Великого жреца. Шахзада Бахрам, который старался всё в точности повторять за Шахраем, с удивлением огляделся. Слова и поведение этих странных людей было загадкой для него. Он вырос среди греков и арабов. В детстве отец отправил его на воспитание к арабам. Те поклонялись чёрному камню, каждое племя по-своему. Там он не видел людей, поклонявшихся огню. Не было ни пугающих действ, ни словопрений, подобных этим, каждое племя имело собственного божка, и в чужого идола никто насильно верить не заставлял. А эти во всём стараются быть одинаковыми.

Внезапно заиграла музыка. Завораживающая мелодия захватила всех и так же внезапно на высокой душераздирающей ноте оборвалась.

Оба сына шахиншаха достойны править страной, говорят жрецы. Но если один сын здесь, то должен быть и другой. Бахрам стал искать глазами Хосрова и не нашёл. Возможно, он просто не узнаёт его, потому что помнит брата ребёнком. К чему, однако, вся эта церемония? Кто из них скажет, наконец, последнее слово, которое решит его судьбу? Великий?.. Нет, похоже, он колеблется. И от этих чёрных и белых людей зависит его будущее?!.. Они убили отца, убьют и сыновей, если найдут нужным…

– Великий жрец, – снова встал и заговорил прежний человек в белом, – другой сын шахиншаха Едигера тоже из Сасанидов и достоин трона… Выходит…

– Потерпи, жрец, потерпи. Завтра решим всё. Завтра в храм придут также люди белой кости, высшая знать. Пусть каждый видит и слышит, что мы, жрецы, всё решаем по чести.

Все тихо поднялись и не спеша направились к выходу. Шахрай-атакай взял Бахрама-шахзаду под локоть и повёл. Всё это было странно и непонятно. Бахрам, которого не покидало напряжение, вдруг почувствовал, как сердце его сжалось: он вспомнил о своей девочке. Шахзада схватил Шахрая за руку:

– Где девушки, которые ехали с нами, атакай? Где дочка короля?!

– Она во дворце, в гареме шахиншаха. Не волнуйся, шахзада.

Но мог ли Бахрам быть спокойным, когда всё в стране оказалось в руках этих опасных людей?

Он ни в чём не мог согласиться с ними, хотя вынужден делать вид, что согласен. Пока что он был бессилен противостоять им. Остаётся одно – ждать и терпеть. Он понял, что завтра в храме увидит Хосрова. Кого из них эти люди сделают шахиншахом, – неизвестно. Сармат хан на его месте сказал бы: «Будущее своё доверяю тебе, Тангрэ».

Ночевали в маленьком домишке Шахрай-атакая. Костлявый, жилистый жрец поставил перед гостем блюдо с фруктами и овощами. Тут же на блюде лежали розы. Шахрай велел Бахраму съесть розу. Тот не стал возражать и, давясь, лепесток за лепестком съел весь цветок. Во рту было горько. Он потянулся за фруктами, но сколько ни ел их, неприятное ощущение не проходило. Шахрай, наблюдавший за ним, усмехнулся:

– Да, не всё то золото, что блестит, шахзада. Прекрасная снаружи роза оказалась невкусной, да? Твоя девочка, дочка короля Германариха, тоже нежна и изящна, всё при ней, нет ни одного изъяна, но она будет холодна к тебе. Это не Сафура, которая в объятиях мужчины пылает огнём. Да, та была прекрасна, но не без яда.

Шахзада Бахрам не собирался обсуждать с шаманом достоинства своих женщин. В его объятиях дочь сарматского хана вовсе не «пылала огнём», она так и не приняла его сердцем, он всегда чувствовал это. Напоминание о Сафуре погрузило Бахрама-шахзаду в задумчивость.

– Устал я, атакай, – признался он.

Жрец, будто ожидая эти слова, тотчас кивнул слуге, который пригласил гостя в соседнюю комнату.

– Будете спать здесь, господин, – сказал слуга и вышел.

Раздевшись, шахзада лёг, но сон не шёл к нему. Мыслями он снова унёсся к сарматам и заново прожил годы, проведённые там. Не напрасно ездил он туда, удача сопутствовала ему, он познал смысл жизни, а главное, там он был свободен. Здесь он пленник. Он помнит, как в юности за ним следила каждая дворцовая крыса, да и отец глаз не спускал. И теперь его, похоже, ждёт та же участь. Жрецы эти шага ему ступить не дадут, не говоря уже о Шахрае, который будто привязал его к себе. Старик, который у сарматов даже приблизиться к нему боялся, изменился до неузнаваемости. Вертит им как хочет.

Историю страны Бахрам-шахзада знал хорошо. До того, как предки его оказались у власти, страной пятьсот лет правили парфяне. После этого власть захватил жрец по имени Сасан и посадил на трон своего внука и сообщника – Арташира. Нелегко было закрепить власть за своим человеком. Сначала он переманил на свою сторону военных, потом землевладельцев дехкан, после выступил против сидевшего на троне Артабана. Без крови не обошлось. В последней схватке Арташир убил парфянского шахиншаха Артабана и впоследствии женился на его дочери. Это было в 224 году. С тех пор в Иране правит династия Сасанидов.

Жрецы испокон веков были наставниками правителей династии, власть их была безгранична. Но отец Бахрама стал проявлять независимость и своей политикой нажил себе многочисленных врагов среди жречества и знати.

Едигер был веротерпимым правителем. Он почему-то взял в жёны еврейку и принял к себе на воспитание мальчика Феодосия, сына Римского императора. Еврейская жена отца рано умерла, и отец женился на матери Бахрама, девушке из тюркского племени эфталитов, которое охраняло Великий шёлковый путь. Это была женщина редкой красоты. Художники рисовали её портреты. Юная красавица друг за другом родила двух сыновей. Старшего шахиншах Едигер отдал на воспитание в знатную арабскую семью, а младшего, Хосрова, почему-то держал при себе. Когда Бахрам подрос, его вернули во дворец, а потом отправили к сарматам. И вот он снова на родине. Брат Хосров тоже здесь. Кого же из них двоих жрецы признают достойным власти?..

Бахрам-шахзада встал и вышел в соседнюю комнату. Старый жрец неподвижно сидел у очага. Уснул, как видно. Нет, он не спал. Как только Бахрам подсел к огню, он поднял голову и сказал, словно обращаясь к кому-то другому:

– Спи, не волнуйся, шахзада, победа нашей будет. Да, да, не волнуйся. Дворец в руках воспитавших тебя благородных людей.

– А что я должен делать, атакай?

– Пока что спать, а дальше будешь делать, что я скажу.

– А если пройдёт Хосров?

– Придётся драться, шахзада. Придворные во дворце нас поддержат.

– А что будет с братом Хосровом?

– Никому в этом мире две жизни не прожить. Брата убьёшь ты сам.

– Нет, я не сделаю этого!

– Не убьёшь ты, так он убьёт тебя, шахзада!

– Это же злодейство! Не ты ли призывал меня не совершать злодейств!

– Шахзада, на свете существует священное зло, и есть зло дурное. То, что сделаешь ты, мы будем считать священным злом. Когда к трону тянутся двое, народ неизбежно раскалывается надвое. А это значит, что будет война. Чтобы такого не случилось, я привёз тебя, мой шахзада, от сарматов на родину. Я же видел, не слепой, у сарматов ты не прижился, с Сафурой-бике не поладил. Бике не любила тебя, хотя ты очень старался понравиться ей. Но ты не горюй, ты – настоящий мужчина, тебя сегодня ждёт трон Ирана. Нам с тобой, шахзада, надо хорошенько отдохнуть, выспаться. Завтра нас ждут важные дела, очень важные… Так что будь твёрд!..

Шахзада снова лёг, но уснуть ему всё же не удалось. Его подняли рано. Умывшись и подкрепившись теми же фруктами и овощами, они пошли к дворцу. Пробирались узенькими улочками, вдоль дувалов, пока не вышли на широкую дорогу. По этой дороге ездили не только воины шахиншаха, по ней шли караваны из Туранских степей. Слева, недалеко от дворца, стоит караван-сарай туранцев. Если пойти направо от него, придёшь к еврейскому базару, пройдёшь дальше, окажешься на индийском базаре. А слева, чуть поодаль, – китайский базар, а ещё дальше торгуют арабы. В детстве Бахрам-шахзада больше всего любил бывать на туранском базаре. Там продавали красивых рабынь. Были среди них такие же, как Сафура-бике, светловолосые красавицы. Шахзада влюблялся в каждую, но покупать их ему не разрешалось. Для отца, шахиншаха Едигера, дворцовые слуги покупали самых красивых девушек. Бахрам не знает, как обращался отец со своими женщинами из гарема, но со служанками бывал груб, часто выходил из себя, мог даже побить. Но ударив, тут же раскаивался и бросал бедняжке серебряный дирхем. Служанки бывали счастливы, когда он поднимал на них руку.

Из узкого переулка показались жрецы.

– Слава шахзаде Бахраму! Слава! – закричали они.

Неожиданно, как из-под земли, появился Великий жрец Тахамтан.

– Женщина из Турана оставила нам двух сыновей. На трон Ирана должен воссесть один из них. Мы не станем встревать между ними, решим дело по справедливости. Пойдёмте, братья, во дворец, пусть шахиншаха для страны и народа выберут львы, – сказал он.

Что сказал жрец? Бахрам огляделся. Уж не ослышался ли он? На него никто не обращал внимания. Все ринулись вслед за Тахамтаном. Увидев, что шахзада растерянно озирается, Шахрай-атакай снова тронул его за локоть и зашептал:

– Успокойся, шахзада, успокойся, всё будет, как мы хотим.

Когда, войдя в тронный зал, Бахрам увидел вдоль стен львов, у него задрожало не только сердце, но и руки. Львы были очень страшные. Их держали на цепях голые по пояс эфиопы.

Среди жрецов в чёрном Бахрам разглядел брата Хосрова. Ему захотелось пойти к нему и обнять, но он передумал. Славное же испытание изобрёл для них хитрый жрец! В случае чего он всегда может сказать народу: «Это не мы, а львы так решили. Мы всё делали по справедливости». Шахрай объяснил условие состязания: кто из них двоих пройдёт мимо львов и сядет на трон, тот и будет шахиншахом. А если какой-нибудь из львов набросится и порвёт на части? – Что ж, выходит, такова участь бедняги. Вот как Великий жрец собирается решить их судьбу. Что делать?! Разве за этим ехал он сюда из далёкой степи? Лучше бы оставался с сарматами. В степи всё было так просто и понятно. Там важно лишь знать, любит народ будущего хана, или нет. А здесь судьбу страны решают звери! Невероятно! Сарматы с унуками определённо сочли бы это варварством и безумием. И персы смеют воображать себя просвещённым народом! Степняков называют дикарями! Шахзада Бахрам так не думает. Он жил в степи и убедился, что те народы намного превосходят персов нравом и обычаями.

Бахрам всё время поглядывал на Хосрова. Они братья. Дети одной матери, а эти люди воображают, что вправе распоряжаться их жизнями. Что это, как не дикость?! На брате красная рубашка из китайского шёлка, а Бахрама атакай одел в зелёную. Неужели это тоже неспроста? На ногах Хосрова также красные сапоги. На поясе зелёный кушак с кистями. Брат тоже часто смотрит на Бахрама. Ему наверняка известно, что львы эти – людоеды, могут наброситься на того, кто подойдёт к ним близко. Брат выглядит испуганным и печальным. Он всё время озирается по сторонам, словно ожидает помощи от кого-то. Сам шахзада Бахрам многое повидал на своём веку, но львы наводили ужас даже на него. Если такой зверь набросится, эфиоп удержать его не сможет. Правда, за эфиопами стоят крепкие мужчины с копьями. По сторонам зала по семь копьеносцев. Цифра «семь» у персов считается священной. Копьеносцы, конечно, могут заколоть львов, но надеяться на их проворство трудно…

Шахзада Бахрам пытается отвлечься, представить себе степь с волнующимся на ветру ковылём, ищет пути, чтобы избежать верной гибели. И вдруг его осенило! Да ведь он может отказаться от трона, предложить его Хосрову! И завтра же уехать в степь к сарматам!.. Объявить об этом надо до начала страшного судилища. Вот только изменит ли это что-либо? Он же видит, что жрецы не считаются ни с чем. Они давно решили участь братьев, как перед этим решили участь их отца. Бахрам почему-то вспомнил свой разговор с Даян-атакаем. Как уж он сказал? «Сарматы с унуками живут, опираясь на законы дедов, а персы не любят законов, изданных шахиншахом, только и делают, что нарушают их. Вот почему персидскому шахиншаху приходится быть жестоким, а жестокость ещё больше отдаляет его от народа, не позволяет заботиться о нём. И потом персидский шахиншах не хозяин себе, духовенство в Персии – главная сила». Да, он совершенно прав!.. Полюбуйся-ка на этих духовных отцов! Расселись, ждут зрелища. Будто на праздник сбежались! Верно сказал Даян-атакай: в Иране шахиншах бесправный человек. Его судьба в руках духовенства. Разве не они расправились с их отцом Едигером?! Нет, он не хочет умирать и брату Хосрову смерти не желает. Он должен теперь же отказаться от трона. Пусть Ираном правит Хосров.

Бахрам-шахзада сделал два шага вперёд и поднял руку.

– Великий жрец Тахамтан! – сказал он громко, чтобы привлечь к себе внимание. Все тотчас повернулись к нему. – Великий жрец, я отказываюсь от трона в пользу брата моего Хосрова. Пусть он правит страной. А судилище это прекратите немедленно!

На короткое, очень короткое время в тронном зале воцарилась тишина. Великий жрец тоже сидел молча, склонив голову. Наконец он выступил вперёд и резким голосом прокричал:

– Что бы ни говорил тут шахзада, реки вспять не текут. Мы уже всё решили, а вы решайте свою судьбу сами, пусть львы дадут вам добро.

– Я отказываюсь от трона, Великий жрец!

Народ зашумел, львы, будто понимая что-то, зарычали и зазвенели цепями. Приглядывавшие за ними эфиопы насторожились. И тут произошла другая неожиданность: теперь Хосров-шахзада выступил вперёд и, поклонившись Великому жрецу, сказал:

– Ваше святейшество, я тоже отказываюсь от трона в пользу старшего брата моего шахзады Бахрама. – Он приложил руку к сердцу и, кланяясь, отступил назад.

Тут Тахамтан слез на каменный пол и, подойдя ко льву, который был справа от него, опустился на пол между передними лапами зверя. Шахрай потянулся к уху шахзады и злобно прошипел что-то. Бахрам не понял его, но догадался: приказывает быть смелым. И шахзада Бахрам, не глядя ни на кого, пошёл к трону по узкому промежутку, оставленному львами. В эту минуту он ничего не боялся, ничего не чувствовал, шёл как во сне. Сердце, казалось, замерло в груди, и голова ничего не соображала. Он видел перед собой только золочёный трон с хищными зверями вместо подлокотников. Проходя мимо львов, он то ли видел, то ли ему показалось, как один из них оскалил зубы и зарычал. Только тут он смутно стал понимать, на что отважился, и начал считать про себя шаги: один, два, три… Четыре, пять, шесть, семь… Он успел всё же заметить, что эфиопы отступили назад и больше не сдерживают львов. Бахрам выхватил из ножен кинжал и бросил на трон…

Вдруг брат его Хосров тоже двинулся к трону. Люди не ожидали этого и затаили дыхание. Вот он подошёл ко львам и, оказавшись среди зверей, зачем-то потянулся к пристёгнутому к поясу кинжалу. Два хищника, будто этого только и ждали, разом прыгнули на него… Правда, и сами были тут же заколоты копьями. Трясущиеся от страха жрецы унесли окровавленное тело шахзады лишь после того, как звери успокоились.

Неожиданно грянула музыка. Под звуки торжественного гимна Великий жрец возложил на голову Бахрама усыпанную жемчугами и кораллами корону.

Жрецы поздравляли новоявленного шахиншаха Ирана. Кровь у подножия трона смыли, пол устлали коврами. Погибшего шахзаду положили в стороне на ковёр.

Шахиншах Бахрам ощущал лишь тяжесть короны на голове и пока ещё был не в состоянии видеть и слышать что-либо. Всё представлялось ему сном. Он встал и направился туда, где лежало тело брата. Наклонившись, Бахрам взял Хосрова на руки и направился к выходу. Никто, кроме охраны с копьями, не пошёл за ним, никто не сказал ни слова. Когда шахиншах скрылся за дверью, один жрец сказал другому:

– Шахзаду погубили красная рубаха и красные сапоги. Львы не любят красного.

– Мне показалось, эфиопы нарочно спустили львов с цепей. Теперь их самих, наверное, бросят за это львам.

– И правильно сделают. Мало ли кто подмигнёт, так тебе уж и закон нипочём?

– А кто подмигнул-то?

– Шахрай-атакай подмигнул Великому, а тот – львам.

– И что же, львы поняли его?

– Выходит, да.

– Как же это?

– Львы-то обученные. Великий жрец с Шахрай-атакаем, видать, заранее обо всём сговорились. Ты что же, ничего не заметил?

– Нет, не заметил… А ты знаешь, что сыновья Едигера туранкой рождены? Так что нами теперь туранцы командовать будут. Сколько уж лет шахзада Бахрам провёл у тюрков?

– У тюрков или у сарматов?

– Эти народы на одном языке говорят. Если Шахрай-атакай не врёт, они будто бы объединяются теперь, чтобы вместе на Рим двинуться.

– От этих всего ждать можно. Знаешь, Шёлковый путь теперь тоже в их руках.

– А я слышал, китайцы разгромили этих тюрков, называвших себя унуками.

– Степняков этих даже сам Великий Кир одолеть не смог.

– А жаль, что шахиншах Бахрам Сафуру-бике свою не привёз, дочь сарматского хана. Так, кажется, Шахрай-атакай называл её? Говорит, что она уж очень хороша собой.

– Да она, вроде, за Мангук-хана вышла?

– Не горюй, шахиншах наш, небось, не с пустыми руками приехал. К собачьему хвосту какая-нибудь колючка обязательно прицепится. Я слышал, он к нам с дочкой варварского короля какого-то пожаловал. Люди видели: красота, каких свет не видывал.

– Выходит, свадьба у нас скоро. Новоиспечённый шахиншах наш женится.

Жрец, похоже, собирался на этом закончить разговор, но собеседник его не унимался:

– Ты только погляди на Шахрая-атакая, каким гоголем расхаживает вокруг шахиншаха! Можно подумать, сам шахиншахом заделался!

– Не иначе, как в духовные отцы к нему метит. А ведь Едигера, отца его, они с Великим и порешили.

– Много болтаешь, уйми язык-то! У тебя что же, две жизни?

– Две не две, а всё же правду в мешке не утаишь. Правда – стрела, да кому ж она мила? – Это ты хочешь сказать?

К сожалению, Бахрам-шахиншах не слышал их разговора, иначе жреца Шахрая и на порог к себе не пустил бы.

А Великий жрец Тахамтан в это время праздновал победу. Он был очень доволен собой и чувствовал себя всемогущим. Это он приказал убить строптивого шахиншаха Едигера, вздумавшего истребить его сторонников в Фарузе; он же посадил на иранский трон сына его – шахзаду Бахрама.

Не прошло и месяца, как молодой шахиншах выступил на майдане перед своим народом. Осудив политику отца, он сумел примириться с аристократией и придворными сановниками, пойдя им на уступки. Дехканам уменьшил налоги. Его речь быстро распространилась по всей стране, и шахиншах Иранской империи Бахрам вошёл в историю как заботливый и справедливый правитель.

XIII

…Этим летом они пасли скот на реке Эрак. Остановившись возле ручья, Атилла слез с коня и подошёл к крытой кибитке.

– Ну, как вы тут? – сказал он и, пробравшись в глубь повозки, взял ребёнка из рук матери. – А где Иллак?

– Его забрал дядя Баламбир. Учит стрелять из лука. Дингизид, сынок, – обратилась женщина к младенцу, – помучай немного отца. Все руки оттянул – прыгает и прыгает, сил нет удержать, – пожаловалась она, оправляя на себе голубое платье китайского шёлка.

Атилла поднял ребёнка одной рукой и принялся вертеть его над головой.

– Ой, острожней, уронишь ведь!..

Атилла поставил ребёнка к себе на живот, потом поднял за одну ногу, удерживая на весу. Ребёнок завопил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.