Андреа Ди Микеле
Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Посвящается Лауре

Andrea Di Michele

TRA DUE DIVISE

traduzione russa a cura di Michail Talalay

San Pietroburgo

ALETEJJA

2022

Перевод и научная редакция

Михаил Талалай

На обложке: австрийские солдаты в г. Бриксен (ит.: Брессаноне), Южный Тироль, 1915 г.; надпись по-итальянски: «На память о военном годе 1914-15», фотоархив Лаборатории истории Роверето

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Андреа Ди Микеле, текст, подбор иллюстраций, 2022

© М. Г. Талалай, перевод на русский язык, научная редакция, статья, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Российским читателям

Мне необыкновенно приятно, что я могу предложить эту свою книгу российским читателям, поскольку Россия присутствует в ней очень широко.

В начале Первой мировой войны тысячи италоязычных австро-венгерских солдат были отправлены воевать в Галицию, и многие из них попали в плен к русским. Россия немедленно предложила Италии передать ей этих военнопленных в попытке заставить ее выступить против Центральных держав.

Моя книга реконструирует отношения между русским и итальянским правительствами в плане этих пленников, но прежде всего она фокусируется на их длительном пребывании в России.

Многие из них объехали всю страну вдоль и поперек, от лагерей для военнопленных в европейской части России до менее гостеприимных мест в Сибири или Туркестане, от самых важных городов до самых отдаленных селений. Многие пленные работали за пределами лагерей как крестьяне, ремесленники, лесорубы, шахтеры, зачастую продолжая свои довоенные профессиональные занятия. Многие оказались вовлечены в революционные события, приняв в них активное участие, причем с обеих враждующих сторон. Среди тех, кто выбрал большевиков, мы встречаем несколько людей, активно участвовавших после возвращения на родину в создании секций Итальянской коммунистической партии.

Возвращение было поэтапным. Царское правительство, в сотрудничестве с Итальянской военной миссией успело отправить в Италию морским путем через Архангельск в 1916 г. лишь один большой корпус солдат, сменивших мундир. После падения монархии в 1918 г. вторую большую группу отправили по Транссибирской магистрали на восток, однако домой им удалось добраться не скоро. В некоторых случаях возвращение состоялось даже спустя много лет после окончания войны, вместе с русскими женами и детьми, а в других – так и не состоялось. Были также случаи, когда бывшие пленники даже в 1930-е гг., в условиях всё более сложной политической и экономической ситуации в СССР, пытались вернуться в Италию одни или с семьей, которую они создали в России (и иногда им это удавалось).

Полагаю, что эта книга представляет интерес не только для тех, кто увлечен историей Первой мировой войны или же историей Италии и Австро-Венгерского империи. Уверен, что она дает много новых сведений о собственно России, о ее роли в той войне, об ее отношении к проблеме пленных, о Русской революции и Гражданской войне.

Искренне благодарю переводчика моей книги историка Михаила Талалая, который в течение многих лет играет ценную роль посланника русской культуры в Италии и наоборот. Без его заинтересованности и тщательной работы это русское издание никогда бы не состоялось.

Мне также хотелось бы поблагодарить администрацию региона Трентино – Альто-Адидже за финансовую помощь в осуществлении перевода на русский язык.

Андреа Ди Микеле,

Больцано,

декабрь 2021 г.

Вступление

Солдаты, которые говорили на том же языке, что и враг… Ими стали более ста тыс. италоязычных подданных Австро-Венгрии, происходивших преимущественно из Трентино и Австрийского Приморья[1] и рекрутированных в армию империи во время Первой мировой войны. Италоговорящие солдаты из Трентино, Венеции-Джулии, Фриули, Истрии и Далмации были отправлены воевать на различные фронты, но, в первую очередь, против Русской армии в Галицию, самый восточный регион Габсбургской империи. Для них война началась уже в июле 1914 г., почти за год до вступления в войну Итальянского королевства, и с того момента, с 1915 г. австрийские военные учреждения стали считать их еще менее надежными, чем прежде.

Тысячи из них (возможно, 30 тыс. и больше) оказались в плену в России, где они переживали самый разнообразный, но всегда драматический опыт и откуда возвращались самыми разными маршрутами[2]. Большинство вернулось по суше после выхода России из войны, подписания сепаратного мира в Брест-Литов-ске и последующих соглашений с Австрией об обмене военнопленными. Но у другой, весьма значительной части оказалась совершенно иная судьба. Еще во время войны около 4 тыс. из этих италоговорящих пленных было взято особой Итальянской военной миссией, которая, отобрав контингент и частично «перевоспитав», посадила его на три парохода в Архангельске (прибыли в Италию в октябре-ноябре 1916 г.). Около 2600 человек, собранных итальянской военной миссией ради пересылки в Италию, застала большевистская революция: в итоге они предприняли авантюрное путешествие через всю Россию в итальянскую военную концессию Тяньцзинь, недалеко от Пекина. Часть из них, самые пожилые и больные, вернулась, совершив буквально кругосветное путешествие, с пересадками: с апреля по июнь 1918 г. они плыли в Сан-Франциско, затем пересекли Соединенные Штаты, и затем, наконец, отправились с западного американского побережья в Европу. Другие, более молодые и здоровые, были объединены в Итальянский экспедиционный корпус на Дальнем Востоке (Corpo di spedizione italiano in Estremo oriente), отправленный в Сибирь для борьбы с большевиками. Эти итальянцы, вместе с сотнями других итальянцев из Австрии, которые были распределены новой итальянской миссией в различные лагеря, разбросанные на обширной русской земле, вернулись на Родину только в начале 1920-х гг., после долгого путешествия по Индийскому океану, через Суэцкий канал. Третьи, группами или по одиночке, находили путь домой в последующие годы, несколько – даже в 1930-е гг.

Даже не принимая во внимание почти фантастические приключения, пережитые в течение долгих военных лет, плен и сложные маршруты возвращения, италоязычные солдаты австро-венгерской армии историографически представляют собой интересную тему. Их превратности относятся прежде всего к сложному национальному вопросу в дуалистической Габсбургской монархии, ко всё более противоречивым отношениям между различными языковыми сообществами, особенно с конца XIX в. Эта динамика перешла в Первую мировую войну, которая в качестве катализатора значительно ее ускорила. Изучение судеб солдат, принадлежавших к одному из самых узких национальных меньшинств империи, предлагает нам подумать о том, как они воспринимались австрийскими военными и гражданскими властями, и о причинах постоянного недоверия к ним, даже до вступления Италии в войну против Австрии. Это также побуждает нас исследовать чувства, с которыми они уходили на фронт, их культурную, национальную, региональную идентичность и то, как эта идентичность менялась или подтверждалась, согласно результатам военных действий, а кроме того – понять их мотивы при выборе в пользу Австрии или же Италии. И именно Италия выступает тут третьим «актером» на сцене. Ведь Рим мотивировал свое вступление в войну необходимостью воссоединения «ирреденты»[3], но в отношении самих этих жителей проявлял подозрения в их национальной ненадежности и предубеждения, не слишком отличающиеся от тех, что были развиты у австрийской стороны.

В нашей книге мы стремились рассмотреть феномен в целом с обеих сторон, как со стороны государственных органов, так и со стороны солдат, пытаясь создать «диалог» источников разной природы. Сознательно приоритет нами был уделен государственным фондам, так как они наименее изучены предыдущими исследователями. В Тренто и Триесте существует прочная традиция изучения опыта войны италоязычных солдат в австро-венгерской армии, и соответствующие многочисленные публикации, представляющие неоспоримую ценность (речь идет о работах, которые преднамеренно поместили в центр повествования военные записи, дневники и воспоминания солдат)[4]. Гораздо менее использовались источники, созданные политическими и военными администрациями, помогающие, тем не менее, полнее восстановить точки зрения и конкретные действия правительств и армий Австро-Венгрии и Италии. Мы намеревались прежде всего преодолеть региональную, краеведческую перспективу предыдущих исследований, анализируя воедино судьбы солдат из Тренто и Триеста. Затем наше исследование продолжалось с учетом научной литературы как на итальянском, так и на немецком языках, а также с углубленным анализом архивной документации, хранящейся в Риме и Вене.

Для начала следует пояснить, что мы имеем в виду, когда говорим об итальянских солдатах. Мы не определяем их на основе их собственного истинного или предполагаемого чувства идентификации с итальянской нацией, а скорее, исходя из той общей классификации, которой они подвергались со стороны австрийских и итальянских властей. Для последних итальянцы были теми, кто говорил по-итальянски, что делало их в глазах итальянского правительства потенциальным дезорганизующим фактором для Габсбургской империи или же элементом, предположительно симпатизирующим политическому ирредентизму. Обратив свой испытующий взгляд на этих солдат, государственные органы обеих стран маниакально искали четкую и однозначную национальную идентификацию, но, как мы увидим, применяли категории, которые не всегда были значимы для новобранцев: часто для этого приписывался слишком большой вес факторам «второго уровня», таким, как место рождения. Поэтому в нашей книге итальянцы – это те, кто таковыми считался властями, даже независимо от собственных чувств, а иногда и языка, учитывая, что среди выходцев из провинций Адриатики многие были многоязычными и демонстрировали культурную гибридность, плохо подходившую под схематические государственные классификации. Война привела к упрощению реалий, которые в начале были сложными и многогранными, а в последующие десятилетия претерпели дальнейшие, обедняющие процессы унификации.

Книга разделена на четыре главы. Первая предлагает синтез исторического развития и характеристик мультиэтнической Австро-Венгерской империи в течение десятилетий, предшествовавших началу Первой мировой войны. В ее центре – сложная динамика многих региональных и национальных компонентов, прежде всего, итальянских, очень значительных до перехода Ломбардии и Венето в Итальянское королевство, после чего численный, политический и экономический вес итальянцев в Австрии резко сократился. Накануне войны итальянцев в империи оставалось мало, и они распределялись по двум разным регионам, с чрезвычайно разными этнолингвистическими характеристиками, несмотря на ирредентистскую риторику, изображающую их как италийских братьев-близнецов за пределами национальных границ. Трентино и Австрийское Приморье были двумя совершенно разными реалиями, в рамках которых национальный конфликт развивался по-разному и ни в коем случае не имел принципиального и четкого противопоставления между «проитальянским» и «проавстрийским» курсом.

Во второй главе мы переходим к началу мировой войны, двигаясь от предварительного описания структуры австро-венгерской армии, которая отражала противоречия и линии стыков между различными национальностями империи. В рамках описания всеобщей мобилизации в июле 1914 г. реконструируется призыв в армию итальянцев и их настрой, первый военный опыт в Галиции, недоверие, которое им сразу же было продемонстрировано австрийским командованием, и ухудшение их положения после «предательства» бывшего союзника – Италии – и ее вступления в войну в мае 1915 г. на стороне Антанты.

Для тысяч солдат опыт войны был отмечен долгим и тяжелым пленом. Такова и судьба многочисленных итальянцев из Австрии. Этот сюжет рассматривается в третьей главе, где описываются превратности их судеб в широкой панораме национальной политики, проводимой Россией в целях причинить вред Габсбургам. Италоязычные пленные стали служить пешками в игре между Россией и Италией еще до того, как последняя вступила в войну. Пленные были предложены итальянскому правительству, у которого, однако, возникло замешательство, связанное с перспективой прибытия тысяч людей, сражавшихся в мундирах противника. В Риме между политическими и военными верхами образовалась конфронтация, приведшая к отправке в Россию особой Итальянской военной миссии для отбора «достойных» репатриации. Сопоставление документации итальянских и австрийских государственных органов с мемуарами солдат дает нам общую картину разного рода ожиданий и тщательного перекрестного контроля со стороны обеих стран над пленными, обуреваемыми, прежде всего, желанием вернуться домой, к своим близким.

Четвертая и последняя глава начинается с сюжета о возвращении Итальянской военной миссией в России около 4 тыс. пленных осенью 1916 г. в Италию, где им пришлось иметь дело с общим и глубоко укоренившимся недоверием не только со стороны государственных органов, но и гражданского населения. Тем временем тысячи других италоязычных пленных, застигнутых большевистской революцией, были поспешно перемещены на восток России: здесь их частично использовали в рамках антибольшевистской военной интервенции Антанты. Сопоставление между мемуаристикой солдат и документацией итальянских военно-политических властей выявляет конфликт между стремлениями тех, кто после нескольких лет плена в России просто хотел положить конец печальному солдатскому опыту, и целями государства, которое продолжало использовать этих людей для военных и пропагандистских нужд. Наше повествование заканчивается темой участия италоязычных солдат в событиях большевистской революции и реконструкцией различных маршрутов их возвращения домой, где теперь с подозрением смотрели на всех, кто побывал в революционной России.

* * *

Искренне благодарю друзей и коллег, которые в Италии и Австрии предоставили мне ценные библиографические и архивные сведения: это Квинто Антонелли, Маттиас Эггер, Никола Фонтана, Паоло Формикони, Андреас Готцманн, Ричард Лейн, Рауль Пупо, Мирко Сальтори, Фабио Тодеро, Освальд Юберэггер, Стефан Ведрак.

Глава 1
Империя, народы, итальянцы

1. Историческая парабола империи

Австро-Венгрия присоединилась к мировой войне, имея сложную территориальную и институциональную конфигурацию, сложившуюся в результате многовековых событий, которые привели к разнообразной мозаике регионов, очень различных по политическим, социально-экономическим, культурным, языковым, религиозным устоям. Империя беспорядочно создавалась в результате серии захватов, победоносных войн и брачных соглашений. К первоначальным территориям семьи Габсбургов были добавлены в XIV в. Каринтия, Крайна (ныне занимающая большую часть территории Словении), Тироль, Триест и Истрия. В 1438 г. Габсбургам досталась корона Священной Римской империи, которую они почти без перерывов сохраняли до 1804 г., после того, как их титул императора мог относиться исключительно к их непосредственным владениям. В 1526–1527 гг., благодаря успешным брачным комбинациям, Габсбурги унаследовали короны Богемии и Венгрии, подчинив себе также Моравию, Силезию, Хорватию, Славонию.

Эти приобретения стали решающим и поворотным моментом в эволюции Габсбургской монархии. Если сначала ее территории несли по существу германский отпечаток, то с того момента их очертания стали чрезвычайно сложными и смешанными[5]. На новых землях говорили на иных языках, тут существовали иные формы правления и национальные культуры.

Габсбурги – перед лицом турецкой угрозы – собрали короны Венгрии, Хорватии и Чехии, географически смежных территорий с культурной и религиозной близостью, но с весьма разными судьбами, языками и социальными структурами. Вена установила крепкую власть на восточных территориях относительно поздно, после консолидации политической системы, определившейся через королевства, герцогства, маркграфства, с четкими границами[6]. Новые правители признали ранее существовавшие тут институты, придавшие форму пестрому государственному устройству, которому суждено было следовать по пути, отличному от путей наций-государств, в тот же период утверждавшихся в Западной Европе.

В начале XVIII в., в финале войны за испанское наследство, Габсбургская монархия также приобрела Миланское и Мантуанское герцогства и испанские Нидерланды, еще более обогатив разнообразие своих краев, к которым будут присоединены в 1770-е гг. Галиция и Буковина. В конце того же века, в противоположность тому, что происходило в Западной Европе, лингвистический и религиозный плюрализм империи стал еще более заметным. Мария-Терезия сначала, а затем, с еще большей силой, ее сын Иосиф II пытались придать значение централизованной административной власти, усилив бюрократический аппарат. Наиболее весомые мероприятия, направленные на модернизацию государства и на его компактную унификацию, были связаны с Иосифом II. Действия монарха, однако, вызвали сильное сопротивление со стороны элит различных территорий, что помешало централизованным усилиям Вены и вызвало блокировку почти всех реформаторских указов[7].

В попытках унифицировать державу Иосиф II придавал особое значение языку. Эффективная бюрократическая машина не могла функционировать, используя десятки языков империи, и поэтому немецкий язык был поднят до уровня официального, став универсальным средством коммуникации между администрациями центра и периферией. Это решение было вызвано насущной потребностью преодоления анахронистических ситуаций, например, в Венгрии, где латынь по-прежнему использовалась в качестве официального языка парламентской работы и для связи с венской администрацией[8]. На обвинения в намерении «германизировать» районы, где говорили на других языках, Иосиф II отвечал, что немецкий является единственным достаточно знакомым языком для правящих кругов и образованных классов населения, а также языком самой важной части его владений[9]. Фактически в его цели не входила «германизация» собственно империи, но «только» ее сложного государственного аппарата. Однако на территориях, более или менее отдаленных от Вены, где господствовали другие языки, введение в обиход немецкого, хоть и ограниченного использованием исключительно в учреждениях, неизбежно звучало как попытка центра притеснить окраины. Протесты, вызванные «лингвистическим» указом, приобрели характер национальной и культурной защиты, образовав сложный комплекс претензий, выдвигаемых отдельными общинами в противопоставление немецкому господству.

Эти аргументы стали оружием, которое применяла, в первую очередь, многоязычная и космополитическая аристократия, беспокоившаяся из-за вмешательства центра, ставившего под угрозу ее контроль над государственными службами, где еще порой действовала система наследования должностей. Обязательность знания немецкого языка для всех государственных служащих представляло для них неприемлемое вторжение в местные прерогативы. Сформировалась энергичная консервативная оппозиция, воодушевленная дворянско-феодальной элитой, носительницей локальных интересов, противящейся любой форме централизма. Поднимая вопрос о лингвистической проблеме и о более-менее укорененных местных отличиях, эта оппозиция оказалась способной объединить разные социальные слои и интересы под одним своим национальным знаменем, распространяя протест за пределы узких границ привилегированных классов и придавая значимость территориальным реалиям, которые часто имели старинные и хорошо сохранившиеся общественные механизмы. Это было преддверием следующего столетия, когда язык стал самой мощной подпиткой национального сознания[10].

Французская революция и наполеоновское землетрясение, бурление идей либерализма и национализма сильно повлияли на многоэтническую монархию. Империя Габсбургов вышла победительницей из военного столкновения и возросшей территориально благодаря приобретению после Венского конгресса земель, которые прежде составляли Венецианскую республику, а теперь стали частью нового Ломбардо-Венецианского королевства. Однако на самом деле с того момента империя должна была противостоять всё более нарастающей угрозе национальных притязаний, с одной стороны, и конституционных требований – с другой, что ставило вообще под вопрос абсолютную монархию. К этому добавлялись международные угрозы, прежде всего – Пруссии, претендовавшей на роль гегемона в обширном немецкоязычном пространстве. Революция 1848 г. серьезно пошатнула основание Габсбургского государства. Два главных очага революции вспыхнули в Венгрии и в итальянских владениях Австрии, но потрясена была вся империя, от Милана до Праги, от Будапешта до Венеции: баррикады доходили также до Вены. Национальные устремления переплетались с либеральными претензиями, наследием французского революционного духа.

Армия сыграла существенную роль в восстановлении порядка, усилив свою функцию в качестве опоры традиционного строя. Вокруг объединяющей фигуры императора, лояльность к которому должен был демонстрировать каждый подданный, сплотились армия, бюрократия и Церковь – центростремительные силы всё еще могли уравновесить альтернативные движения, связанные с энергичным развитием национального сознания. В течение следующих десятилетий ставка империи была именно на способность консервативных сил противодействовать дезинтегрирующему действию местных и региональных компонентов. Но это была попытка, ведущая к краху, поскольку она не могла разрешить национальные и политические проблемы, раздиравшие монархию. Эти проблемы внешне казались схожими, но на самом деле они отличались от одного региона к другому. Существовали народы, находившиеся под воздействием притяжения суверенных соседей (итальянцы, румыны), другие, которые жили полностью в границах империи, стремясь устроить свое собственное государство (чехи, словенцы), а также те, кто мечтал о национально-государственном объединении с единоплеменными подданными других держав (поляки, рутены[11], украинцы).

В 1866 г. Австрия потерпела острое и неожиданное поражение от Пруссии, которое определило окончательное превосходство Берлина над фрагментированными, но обширными германскими землями. Австрия вступила в военный конфликт, уверенная в собственном превосходстве и укрепленная союзами с рядом государств центральной и южной Германии, прежде всего с Саксонией и Баварией. Война закончилась всего через три недели, с поражением при Садове (Кёниггреце) в Богемии, которая горько рассеяла уверенность Вены и санкционировала явное военное господство Пруссии, коснувшееся в 1870 г. также Франции Наполеона III. Последующий Пражский мир привел к роспуску старого Германского союза и созданию нового Северогерманского союза-конфедерации, где доминировала Пруссия и куда Австрия не входила, теперь лишенная какого-либо влияния на центральную и северную Европу. Исключение из германского мира сопровождалось для Австрийской империи потерей итальянских территорий (Венето и провинция Мантуи), несмотря на ее военные победы над Италией, воспользовавшейся союзом с мощным прусским государством. Результатом стало глубокое изменение этнического профиля Австрии и ее геополитических перспектив. Она окончательно проиграла роль гегемона для германского и итальянского миров, которая ей определялась Венским конгрессом 1815 г., и была вынуждена перенести центр тяжести своих стратегических интересов в дунайско-балканский район.

Престиж и международный вес Габсбургской монархии были теперь значительно ослаблены военным поражением, которое высветило отсталость ее государственной машины. Возник образ Австрийской империи как «европейского Китая», т. е. страны, слишком обширной и страдавшей от неисправимого раздробления, с не жизнеспособной экономикой, с засильем аристократии над более динамичной буржуазией, с вездесущим и неэффективными бюрократами, подобными восточным мандаринам[12]. Внутри монархии росло понимание необходимости быстрого вмешательства в структуру управления ради усиления внутренней сплоченности и разрядки национальных разногласий. Только вступив на этот путь, можно было мечтать о реванше. Но с исключением из Германского союза Австрия перестала, даже формально, являться германским государством и оказалось вынужденной переопределить себя как многонациональную структуру с немецким компонентом, который должен был бы приспособиться к жизни в качестве одной из многих национальностей. Немцы, продолжая быть более сильными в экономическом и социальном плане, теперь соотносили себя с другими национальными группами, очевидными даже в численном выражении. Так, славян было в два раза больше, чем немцев, а их самих теперь было не больше чем, венгров. Реформа государства не могла состояться без уступок для славян или же для венгров[13].

Венгры представлялись единственными, кто предлагал прочную основу для государственного союза, учитывая раздробленность славянского мира, разделенного на чехов, словаков, поляков, рутенов, хорватов, словенцев, сербов. Соглашение, или компромисс (Ausgleich) 1867 г. признал особый статус венгров, приравненный к статусу немцев, и создал Двуединую монархию (Doppelmonarchie), институциональную структуру, остававшуюся почти неизменной до момента распада империи. Монархия теперь становилась Австро-Венгерской, основанной на союзе двух независимых государств с равными прерогативами, которыми правил один и тот же государь – император Австрийский и король Венгерский. Каждое государство имело свой собственный парламент и свое правительство и независимо осуществляло большинство своих полномочий, делегируя трем общим министерствам управление иностранными делами, обороной и общим налогообложением. В десятилетнем соглашении между двумя сторонами была установлена квота финансирования каждой из них для покрытия общих расходов[14]. Это породило сложную и оригинальную конституционную структуру, которую нельзя было назвать федерацией, потому что не существовало высшего органа для двух государств, как нельзя было назвать и конфедерацией, так как ее компоненты не имели суверенитета. В последующие десятилетия напряженность между Австрией и Венгрией не ослабевала из-за различных толкований Соглашения, но в целом оно гарантировало достаточную внутреннюю стабильность в последние полвека жизни империи, переименованной после 1867 г. в Австро-Венгрию.

Однако это не стало решением проблем национальных требований: был удовлетворен только венгерский вопрос, наиболее дестабилизировавший государство, что продемонстрировала революция сорок восьмого года. Положение других меньшинств не улучшалось, но, напротив, ухудшалось, будучи обусловленным немецким господством в Цислейтании (так официально назвали Австрию, имея ввиду территории к западу от реки Лейта) и венгерским господством в Транс-лейтании (т. е. Венгрии, территории, находившиеся к востоку от той же реки).

Две страны, будучи объединенными в добровольный союз, состояли из обширных территорий, где продолжало проявляться множество национальных трений[15]. В Венгрии только половина жителей говорила на мадьярском языке – остальные ее жители (хорваты, немцы, румыны, рутены, поляки, словаки, сербы, словенцы) помещались новой институциональной структурой в подчиненное состояние. В то время как Австрия провозгласила себя многонациональным государством, признавая языковые права своих подданных, Венгрия заявила себя государством национальным, не беря в расчет население, говорящее на других языках. В последующие десятилетия она повела агрессивную политику мадьяризации, обострившую национальные конфликты. Венгерский язык был введен в качестве обязательного в начальных школах, а институциональные и культурные пространства для выражения интересов других народов постепенно сокращались. Дуализм власти усиливал положение венгерского меньшинства, но в ущерб всем остальным. Это, впрочем, создавало относительно крепкий порядок, разрушившийся только из-за Первой мировой войны, но который основывался на немецком господстве в Цислейтании и на венгерском в Транслейтании, таким образом предотвращая превращение империи в действительно многонациональную институциональную реальность.

2. Австрийские итальянцы

К середине XIX в. около пяти с половиной миллионов итальянцев составляли важную часть габсбургской мозаики. Это была значительная составляющая империи не только с количественной, но и с экономической и культурной точки зрения. Среди всех народов монархии австрийские немцы обнаруживали только среди итальянцев, кроме, разумеется, как в своей среде, настоящих представителей Kulturnation, т. е. нации с солидным историческим и культурным багажом. Но итальянское присутствие было вовсе не однородным, будучи распределенным по широкой территориальной полосе, которая извивалась с запада на восток, включая регионы с разными экономическими, социальными и демографическими характеристиками и судьбой.

Австро-Венгерская империя, 1867–1918 гг.

Исторические моменты, когда земли, населенные итальянским населением, стали частью многонациональной империи, были, в самом деле, разными. Австрийское Приморье с одной стороны, с Триестом, графством Торица и Градишкой и маркграфством Истрия, и регион Трентино с другой, на протяжении веков входили в зону влияния Габсбургов. Ломбардия же (Миланское и Мантуанское герцогства) перешла во владение Австрийского дома только в начале XVIII в. Этот переход произошел еще позднее для зоны Венето – упраздненной Венецианской республики – и для ее далматских владений, санкционированный только с Кампо-Формийским миром 1797 г. По этим причинам исторический опыт взаимодействия каждой итальянской земли с австрийской реальностью разнился, и разными были отношения, установившиеся между италоязычными окраинами и германским центром. Если в районах самой ранней принадлежности к империи установились прочные связи с Веной (не без напряженности, как мы увидим ниже), то этого нельзя было сказать о Венето, переданном Австрии как раз в тот момент, когда там усилилось итальянское национальное самосознание, а также и о Ломбардии, которая пережила, впрочем, золотой век реформ просвещенных монархов Марии-Терезии и Иосифа П[16].

Из пяти с половиной миллионов австрийских итальянцев пять миллионов проживали в Ломбардо-Венецианском королевстве, двуглавой институциональной реальности, порожденной в результате Венского конгресса с целью объединения под непосредственным контролем Габсбургов итальянских территорий с различными характеристиками[17]. Новое королевство простиралось на территории, представлявшей одну восьмую всех австрийских владений и имевшей преимущественно городской профиль: 12 из 19 крупнейших городов империи находились именно там. Ломбардия и Венето вместе с австрийскими герцогствами являлись единственными районами империи, где говорили только на одном лишь языке. Это был крупный остров лингвистического единообразия в большом многоэтническом море габсбургских владений. Но, исключая язык, различия между двумя районами были глубоки. Венето характеризовалось экономическим и политическим разрывом между роскошной Венецией и остальной, весьма бедной, территорией. Ломбардия, напротив, была одним из самых богатых регионов в империи, став поэтому объектом особого внимания со стороны австрийского правительства.

Увеличение налогового бремени, централизующие меры Вены, направленные на сокращение полномочий местного патрициата, и репрессивная политика, характерная для Реставрации – всё это вызывало недовольство у элиты Ломбардии и Венето. Австрия же сопротивлялась любым проявлениям, даже в сфере культуры, итальянского патриотизма. Политические волнения 1820–1821 гг. встретили репрессии Меттерниха и установление жесткого полицейского контроля: отныне любое намерение Вены придать прочное и широкое одобрение своему господству стало неосуществимым. 1848-й год и последующие репрессии австрийцев ознаменовали точку невозврата в процессе созревания национального самосознания итальянцев и либерально-конституционных требований – произошел окончательный разрыв между косной венской властью и передовым итальянским населением. Военно-политические события следующих пятнадцати лет привели к окончательной потере Ломбардии (в 1859 г, после войны Австрии против Пьемонта и Франции) и Венето (в 1866 г., после поражения от Пруссии и нового Итальянского королевства).

Другие земли, отмеченные итальянским присутствием и остававшиеся связанными с Веной даже после переломного момента 1866 г., имели различные исторические судьбы и государственные профили. Прежде всего, они не были полностью итальянскими территориями, а характеризовались типичным национальным многообразием Габсбургской монархии. Эти регионы имели более древние отношения с империей, непрерывно участвовали в ее политической и институциональной жизни, устанавливая также прочные связи в экономической и торговой сфере. Вновь созданное Ломбардо-Венецианское королевство управлялось непосредственно Веной в качестве провинции, лишенной форм самоуправления, в то время как земли, оставленные после 1866 г. Австрии, принадлежали автономным учреждениям различных королевств и земель (Lander) империи. Несмотря на централизующее давление после Венского конгресса, региональные автономии не отменились, даже на тех территориях, где проживало не говорящее по-немецки население. С помощью сеймов в Lander и связанных с ними политических представительств были выстроены отношения между периферией и столицей, часто противоречивые и неудовлетворительные, но всё же действующие в форме диалога и совместного управления общественными делами. Политические представители Трентино, восточного Фриули, Триеста и Истрии пребывали в русле политических и административных перипетий империи, участвуя в учредительных собраниях Франкфурта и Вены, в дискуссиях о реформах избирательной системы, об общей реорганизации институциональной структуры монархии и в целом в региональных и имперских парламентах. Напротив, ломбардцы и венецианцы никогда не разделяли с другими народами империи общий опыт парламентской жизни, и, когда в 1861 г. жители Венето получили возможность избрать своих представителей во вновь образованной Палате депутатов, они предпочли воздержаться, подчеркивая тем самым свое окончательное отделение от Вены.

В Австрийском Приморье и Трентино издавна существовало значительное привлечение местных представителей в административный аппарат габсбургского государства[18]. Большинство должностных лиц и государственных служащих, работавших в учреждениях на итальянских территориях, происходили из тех же регионов и зачастую даже не знали немецкого языка[19].

В учреждениях Трентино мы видим самое широкое использование итальянцев, в то время как в Триесте, а также во Фриули и Истрии работали представители и других коренных языковых групп. К ним следует присоединить руководителей учреждений, чиновников и должностных лиц полицейского аппарата, которые могли происходить из любого региона империи.

Всё это объясняет разное отношение итальянского населения к Вене и их разные взаимосвязи с Габсбургами. Для всех оставалось важным сохранить свой язык и культуру, но при этом у ломбардцев и венецианцев превалировало стремление к полной независимости, в то время как итальянские жители Трентино, Триеста, Фриули и Истрии требовали большей административной и законодательной автономии в рамках существовавшей государственности, не исключавшей совместного управления и национальных идентичностей.

Поворотный 1866-й год не закрыл итальянский вопрос, но глубоко изменил его условия. До этого итальянцы были одним из самых значительных компонентов империи, теперь же они стали самым маленьким из национальных меньшинств. Перепись 1910 г. отражает демографическое положение империи, давая представление о сложности огромного государства и предоставляя нам статистику об итальянцах. На территории в 675 тыс. кв. км проживало более 51 млн. жителей, принадлежавших к пяти религиозным конфессиям (католики, протестанты, православные, иудеи, мусульмане) и разделенных на двенадцать этнолингвистических групп. Две доминирующих группы – 23,9 % немцев и 20,2 % венгров – не достигали половины населения. Большинство, таким образом, составляла совокупность других народов – чехи (12,6 %), поляки (10 %), рутены (7,9 %), румыны (6,4 %), хорваты (5,3 %), сербы (3,8 %), словаки (3,8 %), словенцы (2,6 %), итальянцы (2 %), боснийские мусульмане (1,2 %). Все вместе славяне имели 47,2 % общего населения, самый высокий процент по сравнению с немцами и мадьярами вместе[20]. Примерно 780 тыс. итальянцев представляли часть, немного превышающую мусульман в Боснии-Герцеговине. В течение нескольких лет количество итальянцев в Австрии намного сократилось и они рассеялись в зарубежье, уже не населяя обширные зоны от Ломбардии до Истрии. После уступки региона Венето Итальянскому королевству территориальная связь Тренто и Триеста была нарушена: итальянцы теперь жили в двух отстраненных географических районах, которые они разделяли с неитальянским населением. Политический вес итальянцев в Вене практически сошел на нет, а глубокие различия между двумя районами их расселения затрудняли составление совместных национальных претензий.

В Италии, в течение пятидесяти лет, отделявших от освобождения Венето до начала Первой мировой войны, землям Трентино и австрийской Адриатики, которым ирредентистское движение тоже предвещало освобождение, приписали полную принадлежность, соответственно, к городам Тренто и Триесту. Теперь в национальном коллективном воображении два эти города стали единым, неделимым символом принадлежности к итальянской цивилизации, находящиеся в оковах и ожидающие своего освобождения – два города-«побратима», для многих – с расплывчатым и неопределенным географическим расположением, что помещало их вне реальных зон и зачастую рядом друг с другом. Социалист из Триеста, но также активно работавший в Тренто, Лайош Домокош, хорошо знавший это, иронично шутил по поводу широко распространенного в Италии неведения о «неосвобожденных» землях: «Наши дорогие братья из Счастливого королевства всерьез верят, что Триест и Тренто – это братья схожей судьбы, обычаев, традиций и истории; они верят, что, сделав четыре шага, мы попадем из Триеста в Тренто и наоборот»[21]. Но не только географическое расстояние между двумя городами не было должным образом воспринято в Италии, но также и «реальное, историческое, духовное расстояние», которое, по словам Шипиона Златапера, было еще более огромным, чем физическое, и которое привело другого жителя Триеста, социалиста Анджело Виванте, к утверждению, что это были «как нарочно созданные две принципиально разные вещи по историческому, этническому, экономическому развитию», ставшие «двумя сиамскими близнецами традиционной риторики»[22].

В отличие от тех, кто в Италии развевал ирредентистским флагом, у жителей этих регионов имелись четкие понятия о разнице не только между двумя городами-символами, но и в более общем плане – между Трентино с одной стороны и регионом северо-восточной Адриатики с другой. Различия, возвращаясь к словам А. Виванте, были основаны на истории, демографии, экономике, общественной, институциональной и политической реальности.

В Трентино наиболее важными городскими центрами были Тренто с населением чуть более 30 тыс. человек в 1910 г., Роверето с населением около 11 тыс. человек и Рива с населением 9.200 человек. Остальные 360 тыс. жителей Трентино проживали в городках и селах, где в экономике доминировал сельскохозяйственный сектор: в нем были заняты 62 % населения с подавляющим преобладанием мелких фермеров[23]. Промышленный сектор подвергся несомненному развитию в течение первого десятилетия XX столетия, но в целом он всё еще имел полукустарный стиль, сосредоточенный на малых производствах, часто связанных с сельским хозяйством. Многие из недавно перебравшихся в город «крестьян-рабочих» сохранили крепкие отношения с селом. Поэтому в Трентино накануне войны переход к индустриализации еще не завершился, несмотря на многообещающую оживленность нескольких промышленных сфер и развитие производства гидроэлектроэнергии[24].

Совершенно иная ситуация сложилась в Австрийском Приморье, экономическая жизнь которого в значительной степени вращалась вокруг Триеста, важнейшего порта империи, а также ее третьего по величине города. Административный центр региона Джулия переживал тогда взрыв демографического роста: с 104 тыс. жителей в 1857 г. до 224 тыс. в 1909 г. Массовая урбанизации полностью изменила экономический, демографический, лингвистический профиль города, заложив основы национальных трений. Адриатический город, идеально интегрированный в экономическую, коммерческую и финансовую жизнь империи, стал одной из ее самых динамичных реальностей. Он представлял собой основной терминал для экспорта и импорта в обширные внутренние территории, занимая тысячи людей в обслуживании порта, на верфях, в строительстве[25].

Трентино представлял южную часть графства Тироль, административным центром которого являлся Инсбрук. Тироль был особенным случаем в мозаике Габсбургов, так как тут жили подданные, говорящие на разных языках: они, однако, занимали различные части зоны, к югу – итальянцы, к северу – немцы[26]. В других габсбургских регионах языковые группы смешивались в запутанном клубке, распределенные как пятна на шкуре леопарда, что делало невозможной разграничительную линию для их отделения. В Тироле, напротив, существовала лингвистическая граница, признанная таковой и немцами, и итальянцами. Она проходила близ Салорно, места, где долина Адидже, значительно сужаясь, имеет ширину всего чуть более двух километров. Это сужение заставляло многих верить, что именно тут находится рубеж между Италией и Австрией, как военно-стратегический, так и национальный[27]. К югу от этой долины лежал Трентино, как его стали называть итальянцы, отстаивая его отличие от остальной части графства и используя термин, никогда не принятый Австрией, которая называла эту землю Welschtirol (Итальянский Тироль) или Sudtirol (Южный Тироль)[28].

Данные последней австрийской переписи 1910 г. дают представление о Трентино как о лингвистически однородном крае: 393.111 человек говорило по-итальянски и по-ладински (перепись не делала различия между этими двумя языками); 13.893 по-немецки; 2.666 на других языках; 9.708 жителей-иностранцев, из которых 8.412 – подданные королевства Италии[29]. Зеркальная языковая ситуация существовала в землях, расположенных непосредственно к северу от долины, между Салорно и перевалом Бреннеро, также присоединенных к Италии после Первой мировой войны и переименованных в Альто-Адидже (Верховья Адидже). Здесь немцы составляли подавляющее большинство: 215.345 жителей против лишь 22.516 говорящих на ладинском и итальянском языках[30]. Таким образом, из-за сложившейся ситуации итальянцы считались меньшинством во всем тирольском крае, но они почти полностью были сосредоточены в его южной части, отделенной от части немецкоязычной довольно четкой линией. Население Трентино, хотя и составляло парламентское меньшинство, не испытывало бытовых этнических столкновений с доминирующим немецкоязычным населением, что делало национальные трения менее существенными, чем в других зонах.

Ситуация на побережье Адриатического моря сложилась более разнообразной. В 1910 г. в Триесте и его окрестностях проживало 119.159 итальянцев, 56.916 словенцев, 2.440 хорватов, 29.439 подданных Итальянского королевства, 12 тыс. немцев и почти 10 тыс. человек, говорящих на других языках. В Гориции и Фриули насчитывалось 154.564 словенцев, 90.151 итальянцев, 8.947 подданных Итальянского королевства, 4 тыс. немцев. Если в городе Гориция италоговорящих было чуть больше других, а округи Градишка и Монфальконе имели явное итальянское большинство, то в Сезане и Толмине компактно проживали словенцы. Ситуация в Истрии – не менее сложна: 168.100 хорватов, 1535°° итальянцев (включая подданных королевства), 54-993 словенца, около 13 тыс. немцев и около 17 тыс. говорящих на других языках и с другим гражданством. Еще остается Фиуме[31], corpus separatum[32] венгерской короны, с 24.212 итальянцами, 12.946 хорватами, более чем 6 тыс. венграми и 2.337 словенцами и, наконец, Далмация, где итальянцы представляли меньшинство со всего 3 % населения, из которых, однако, половина была сконцентрирована в столице Заре[33]: 9.200 жителей против всего лишь 3.500 «сербохорватов». Трудно представить более сложный этноязыковой контекст, состоящий из множества групп – их соотношения менялись при перемещении всего на несколько десятков километров. Ситуация, совершенно отличная от Трентино: в Австрии, вероятно, не было другого региона, способного предложить более благоприятные этнические условия для разрешения национальной напряженности, чем Тироль, и, наоборот, совсем немногие другие регионы империи обладали такими сложными условиями, как Австрийское Приморье[34].

Несмотря на глубокие различия, во второй половине XIX в. и с резким ускорением в течение десятилетий на рубеже XIX–XX вв. все районы с итальянским присутствием познали обострение национальных конфликтов – параллельно с тем, что происходило в других многоязычных регионах империи.

3. Языки и национальности

В течение десятилетий после исторического компромисса между Австрией и Венгрией националистическая буржуазия дуалистической монархии сосредоточила свои усилия на «изобретении» своих народов. На территориях, которые во многих случаях характеризовались билингвизмом и множеством идентичностей, строители наций пустили в ход символы и мифы о фундаментах и «отцах отечества» и, прежде всего, о языках. Язык, по аналогии с тем, что происходило в остальной Европе, стал первым элементом национальной идентификации[35]. Главный инструмент для распространения патриотических чувств, он оказался нагруженным беспрецедентной ценностью. Лингвистика, а также география и демография стали вспомогательными науками национализма, предоставляя аргументы и цифры тем, кто занялся вычерчиванием воображаемых границ, отделявших прежде неразрывно связанное.

Те же самые верхи двойственной монархии внесли решительный, хотя и невольный, вклад в придание языку роли идентификатора. Официально империя не признавала существование разных наций в пределах своих границ, но с 1870-х гг. она поручала проводимым раз в десять лет переписям населения собирать данные о «языке использования» ее жителей. Мера, введенная переписью 1880 г., первоначально предназначалась исключительно для статистических целей, будучи направленной на получение дополнительной информации по использованию языков в различных регионах. Несмотря на то, что органы по статистической отчетности поспешили указать, что определение языка, на коем говорит житель, не означает его нацию, становилось ясно, что результаты переписи будут восприниматься как картина процентной численности каждой национальной группы.

Особенно в западных регионах империи националисты определили язык в качестве основного показателя этнической принадлежности, и лингвистическая перепись теперь предоставила им возможность усилить и распространить эту интерпретацию. Вооруженные официальными данными по «использованию» языков, они могли обозначить на карте зону проживания своей национальной группы, изучая каждые десять лет ее, по результатам переписей, расширение или же, наоборот, вызывающее беспокойство сокращение[36]. Обязательство лингвистического декларирования стало мощным средством упрощения идентичности, заставляя всех подданных империи выбирать одну и только одну национальную принадлежность, что было нелегко в тех регионах, где переход от одного языка к другому шел незаметно. Тождество между языком и этнической идентичностью радикализировало оппозицию, превратив каждую перепись в решающий эпизод национальной битвы. С тех пор битва за нацию становилась всё более битвой за язык.

Однородность, продвигаемая националистами, не всегда имела ту очевидность, как это представляли их собственные повествования[37]. Долгое время и историография также находилась под влиянием интерпретации внутренней динамики империи Габсбургов исключительно через ключ национального прочтения: монолитные этнолингвистические группы якобы боролись друг с другом и еще более – с центральным правительством, вплоть до неизбежного рождения однородных национальных государств после Первой мировой войны. На самом деле, речь идет о территориях с очень отличными друг от друга историями и характеристиками, где продолжали сосуществовать множественные и многогранные идентичности, формы «национального гермафродитизма»[38], которые, например, обуславливали тот факт, что житель Богемии мог чувствовать себя чехом, но также и австрийцем, и славянином, и, наконец, богемцем, то есть полноценным гражданином двуязычной территории. Намного реальнее, чем некая нация, ожидавшая из своего кокона превращения в государство, являлся собственно национализм, способный изобрести эту нацию, избирательно опираясь на более или менее отдаленное прошлое. Суть в том, что в центре, как и на периферии, нараставшая в Австро-Венгрии политическая напряженность принимала вид национальной конфронтации, ставшей стержнем всех местных политико-институциональных кризисов на рубеже XIX–XX вв.

Возможно, наиболее ярким примером является Богемия, потрясаемая неизлечимым национальным конфликтом, который имел серьезные последствия для общей стабильности имперских институтов. В Богемии и Моравии на две трети населения, говорившего на чешском языке, приходилась треть говоривших на доминирующем в империи немецком, и округи с чешским большинством перемежались с округами с немецким большинством. Чехи, переживавшие экономический и социальный рост, утверждали, что по историческим причинам их язык должен стать единственным официальным языком на всей территории, немцы же просили предоставить такой статус доминирующему языку в каждом отдельном округе. В таком сложном контексте в апреле 1897 г. премьер-министр граф Казимир Бадени представил парламенту Вены два постановления, регулирующих использование языка в государственной администрации Богемии и Моравии и признававшие статус официального языка также и за чешским языком[39]. Это подразумевало обязанность государственных должностных лиц знать оба языка и правильно использовать их в отношениях с населением и другими ведомствами. В случае, если служащие не смогли бы общаться и на чешском и немецком языках спустя три года, они лишились бы должностей. Постановления Бадени могли бы взять на себя роль модели разрешения конфликтов для всех регионов империи, где сосуществовали народы, говорившие на разных языках. Однако он недооценил упрямство германского национализма, который, будучи не менее агрессивным, чем другие, посчитал проект о языках как карательный по отношению к немцам. Если немецкий язык, lingua franca (язык-посредник) империи, был хорошо известен чешским чиновникам, то этого нельзя было сказать о чешском языке для немцев, считавшим его языком низшим, имевшим местное значение и ограниченное использование. Для немецких националистов предложение учиться чешскому являлось провокацией – оспариванием их национального, лингвистического и культурного превосходства.

Результатом стал резкий парламентский обструкционизм, попытка правительства умиротворить националистов путем внесения поправок в постановления, дальнейшее ужесточение партийных позиций, столкновения в присутственных местах и на площадях разных городов, включая Вену. Эпилог оказался драматичным, с полицейским рейдом в парламент против двух десятков депутатов, насильно оттуда изгнанных[40]. «Гнусным и пугающим» был спектакль, который увидел Марк Твен, исключительный зритель тех событий из галереи для публики: десятки полицейских хватали «’’неприкосновенные личности’’ представителей нации, грубо волоча их за собой вниз по ступенькам и выставляя за дверь»[41]. Не менее устрашающим является отчет, представленный депутатом от Трентино Энрико Кончи, красочно описавшим парламентские столкновения с метанием стульев, драками и даже угрозами с ножом[42].

Бадени был вынужден уйти в отставку, его постановления были отозваны, лингвистическая проблема осталась нерешенной, а парламент прекратил работу. Оппозиционный обструкционизм помешал нормальному функционированию верхов, и с того момента вплоть до распада империи законодательная ее деятельность могла разворачиваться только через систематическое обращение к срочному изданию очередных указов. Австро-Венгрия не смогла приспособить свою политико-институциональную структуру к национальному плюрализму, обрекая парламентские институты на паралич[43].

И на территориях, населенных итальянцами, в десятилетия, предшествовавшие мировой войне, наблюдался драматический рост национальной конфронтации с различными характеристиками, в зависимости от географических районов.

В Трентино национальная борьба велась под знаком постоянного требования отдельной автономии для итальянской части Land Tirol (Земли Тироль), с обширными административными и политико-законодательными полномочиями. Ставилась цель придания для Трентино статуса Kronland (Коронной земли) империи, или же создания двух субавтономий внутри Земли Тироль, одной для немецкой части, другой для итальянской. Эта просьба, насколько постоянно, настолько и безрезультатно предъявлялась как в Инсбруке, так и в Вене, со второй половины XIX в. вплоть до мирового конфликта. Она повторялась в разных формах, с апелляциями и прошениями, а также с проектами реформ, которые регулярно отклонялись, и с практикой – как протест – систематического отсутствия в Landtag (Парламенте земли) Инсбрука[44]. В Вене идею блокировали из-за опасения, что предоставление отдельной автономии итальянцам Тироля могло бы вызвать опасные цепные реакции в других регионах империи. Одновременно, в Инсбруке преобладало убеждение, что для Трентино отдельная автономия служила лишь первым шагом к территориальному отделению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Австрийское Приморье (итал. Litorale; нем. Kiistenland) – кронланд (коронная земля) Габсбургской монархии в 1813–1918 гг., заключавшая в себе вольный имперский город Триест с предместьями, маркграфство Истрия и графство Горица и Градишка. Управление Приморьем осуществлял императорский наместник с резиденцией в Триесте. – Прим. ред.

Вернуться

2

Трудно назвать точную цифру италоязычных военнопленных в России. Согласно Гаэтано Баццани, офицеру итальянской королевской армии, уроженцу Трентино, их было ок. 25 тыс., из которых более половины – его земляки. Он сам при этом утверждал, что не может ручаться за точность, потому что «многие, погибшие от инфекций, оспы, тифа, холеры, скончались в плену, не оставив о себе следов» (Bazzani G. Soldati italiani nella Russia in fiamme 1915–1920. Trento: Legione trentina, 1933. P. 42). Согласно Итальянской военной миссии, работавшей в Вене в 1919 г., в России тогда оставалось еще 30 тыс. солдат – и это после того, как многие вернулись на Родину; см. ASMAE, AG, Ъ. 367, fasc. 72, sf. 88 (Пленные ирредентисты в России. Итальянские контингенты на Дальнем Востоке, SGAC – в Министерство иностранных дел, 16.4.1919).

Вернуться

3

В данном случае: ирредента (итал. irredenta, «неискуплённая») – итальянское население пограничных с Италией территорий Австро-Венгрии, выступавшее за присоединение к Итальянскому королевству (также и сама территория). – Прим. пер.

Вернуться

4

По региону Трентино материалы собирались журналом «Material! di lavoro» (Роверето), а затем в Архиве народной литературы Исторического музея Трентино (Archivio della scrittura popolare della Fondazione Museo storico del Trentino). Cm.: Antonelli Q. Scritture di confine. Guida allArchivio della scrittura popolare. Trento: Museo Storico in Trento, 1999. По региону Джулия следует в первую очередь назвать публикации журнала «Qualestoria» (Триест), также исследования местных историков (Марина Росси, Серджо Ранки, Камилло Медеот, Лучо Фаби, Роберто Тодеро и др.). Точные библиографические указания по обеим историографиям см. ниже в ссылках.

Вернуться

5

Капп R.A. Storia dell’Impero asburgico (1526–1918). Roma: Salerno, 1998. P. 11–20.

Вернуться

6

Macartney С.А. L’impero degli Asburgo 1790–1918. Milano: Garzanti, 1981. P. 14–25.

Вернуться

7

BerengerJ. Storia dell’impero asburgico: 1700–1918. Bologna: il Mulino, 2003. P. 161 и далее.

Вернуться

8

BellabarbaM. L’impero asburgico. Bologna: il Mulino, 2014. P. 45.

Вернуться

9

Macartney. L’impero cit. P. 147 и далее.

Вернуться

10

Ara A. Il problema delle nazionalita in Austria da Metternich al dualismo // Id. Fra Nazione e Impero. Trieste, gli Asburgo, la Mitteleuropa. Milano: Garzanti, 2009. P. 79–143.

Вернуться

11

Переводчик оставил принятое в итальянской историографии название этих славян, которых в отечественной литературе обычно называют русинами (но иногда и западными украинцами, карпатороссами и пр.).

Вернуться

12

Bellabarba. L’impero cit. Р. 101.

Вернуться

13

Macartney. L’impero cit. P. 614.

Вернуться

14

Капп. Storia dell’impero cit. Р. 410 и далее.

Вернуться

15

Ara. Il problema cit. Р. 140 и далее.

Вернуться

16

Corsini U. Gli italiani nella Monarchia asburgica dal 1848 al 1918 // Id. Problem! di un territorio di confine. Trentino e Alto Adige dalla sovranita austriaca all’accordo Degasperi-Gruber. Trento: Comune di Trento, 1994. P. 3–35.

Вернуться

17

Meriggi M. Il Regno Lombardo-Veneto. Torino: Utet, 1987.

Вернуться

18

Kramer Н. Die Italiener unter der osterreichisch-ungarischen Monarchic. Wien-Miinchen: Herold, 1954. S. 98-116.

Вернуться

19

Veiter T. Die Italiener in der osterreichisch-ungarischen Monarchic. Eine volkspolitische und nationalitatenrechtliche Studie. Wien: Verlag fur Geschichte und Politik, 1965. S. 77.

Вернуться

20

Статистику по населению и национальностям см. Капп. Storia dell’Impero cit. Р. 725–729.

Вернуться

21

Domokos L. La questione nazionale e i socialist! trentini // Il Lavoratore. Organo del partito socialista. 8.8.1900; цит. no Bellabarba M. Trento e Trieste: dalla rivoluzione alia nazione (1848–1867) // Trento e Trieste. Percorsi degli italiani dAustria dal ’48 all’annessione / a cura di F. Rasera. Rovereto: Edizione Osiride, 2014. P. 19–34. О Л. Домокосе см. Rossi M. Appunti su Lajos Domokos e Giuseppina Martinuzzi, pionieri del socialismo adriatico // Qualestoria. Bollettino dell’Istituto regionale per la storia del movimento di liberazione nel Friuli-Venezia Giulia. XXXIX, 2011, 2. P. 91–101.

Вернуться

22

Slataper S. Trento e Trieste // La Voce Trentina. 1.11.1911; Vivante A. Irredentismo adriatico. Contributo alia discussione sui rapporti austro-italiani. Firenze: Libreria della Voce, 1912. P. V; цит no: Rasera F. Presentazione // Trento e Trieste cit. P. 5.

Представления итальянцев на Апеннинах об общей судьбе двух регионов выразились в городской топонимике; ср. в Неаполе Piazza Trento е Trieste, а также и в других городах аналогичные топонимы. – Прим. ред.

Вернуться

23

Monteleone R. Il Trentino alia vigilia della prima guerra mondiale // Annali del Museo Storico Italiano della Guerra. 2009–2014,17–22. P. 13–31.

Вернуться

24

Leonard! A. Dal declino della manifattura tradizionale al lento e contrastato affermarsi dell’industria // Storia del Trentino. Vol. V (L’eta contemporanea 1803–1918) / a cura di M. Garbari, A. Leonardi. Bologna: il Mulino, 2003. P. 597–663.

Вернуться

25

Apih E. Trieste. Roma-Bari: Laterza, 1988.

Вернуться

26

Об особенностях региона и о его связях с Россией см. Нестеров А.Г. Младшие Габсбурги Тироля в XVII веке // Россия – Италия: академический диалог ⁄ сост. А. Милано, М.Г. Талалай. СПб.: Алетейя, 2022. С. 200–211; Марабини Цёггелер Б., Талалай М.Г. Русский Тироль. М.: Индрик, 2021. – Прим. ред.

Вернуться

27

О значении рубежа в Салорно см. Di Michele A. Salorno е il confine mobile // Al confine. Sette luoghi di transito in Tirolo, Alto Adige e Trentino tra storia e antropologia / a cura di A. Di Michele, E. Renzetti, I. Schneider, S. Clementi. Bolzano: Raetia, 2012 P. 229–283.

Вернуться

28

Cm.: Tirol – Trentino. Eine Begriffsgeschichte. Semantica di un concetto // Geschichte und Region / Storia e regione. IX, 2000.

Вернуться

29

Эти и нижеследующие данные см. Corsini. Gli italiani cit. P. 12 и далее.

Вернуться

30

Согласно позднейшему исследованию по разделению ладинов от итальянцев, последние составляли менее 7 тыс. (2,9 %); см. LeidlmairA. Bevol-kerungsentwicklung und ethnische Struktur Sudtirols seit 1918 // Osterreich in Geschichte und Literatur. XXXIV, 1990. S. 352–367.

Вернуться

31

Фиуме, иначе Фьюме – итальянское название города в Северной Адриатике, в настоящее время на территории Хорватии, с названием Риека. – Прим. пер.

Вернуться

32

Отдельный субъект (лат.).

Вернуться

33

Хорватская версия топонима: Задар. – Прим. пер.

Вернуться

34

Капп R.A. Das Nationalitatenproblem der Habsburgermonarchie. Geschichte und Ideengehalt der nationalen Bestrebungen vom Vormarz bis zur Auflosung des Reiches im Jahre 1918. Vol. I (Das Reich und die Volker). Graz-Koln: Hermann Bohlaus Nachf., 1964. S. 265–273.

Вернуться

35

Zantedeschi F. Lingua e nazione in Europa // Passato e presente. 28, 2010, 79. P. 155–167.

Вернуться

36

См. Brix Е. Die Umgangssprachen in Altosterreich zwischen Agitation und Assimilation. Die Sprachenstatistik in den zisleithanischen Volkszahlungen 1880 bis 1910. Wien: Bohlau, 1982.

Вернуться

37

Judson P.M. Writing the History of Cultural Borderlands in Habsburgs Central Europe // Zonen der Begrenzung. Aspekte kultureller und raumichler Grenzen in der Moderne / Herausgegeben von G. Lamprecht, U. Mindler, H. Zettelbauer. Bielefeld: transcript Verlag, 2012. S. 17–32.

Вернуться

38

Judson Р.М. Guardians of the Nation. Activists on the Language Frontiers of Imperial Austria. Cambridge (MA) – London: Harvard University Press, 2006; Zahra T Kidnapped Souls. National Indifference and the Battle for children in the Bohemian Lands, 1900–1948. Ithaca-London: Cornell University Press, 2008.

Вернуться

39

См. Sutter В. Die Badenischen Sprachenverordnungen von 1897. Hire Genesis und Auswirkungen vornehmlich auf die innerdsterreichischen Alpenlander. 2 vv. Graz-Koln: Bohlau, i960,1965.

Вернуться

40

Kann. Storia dell’Impero cit. P. 537–541; Macartney. L’impero cit. P. 749–752.

Вернуться

41

Свидетельство Марка Твена см. Mason J.W. Il tramonto dell’Impero asburgico. Bologna: il Mulino, 2000. P. 58, n. 42.

Вернуться

42

Свидетельство Кончи см. Pagano I. Il Trentino e i trentini durante la crisi del governo Badeni. Dalia condotta dei deputati al progetto di riforma del Regolamento provinciale del 1897 // Studi trentini. Storia. 94, 2015,2 P. 383–412 (цит. приведена на с. 398).

Вернуться

43

Hantsch Н. Die Geschichte Osterreichs. Vol. II. Graz-Wien: Styria Steirische Verlagsanstalt, 1950. S. 457–479.

Вернуться

44

О проектах реформы см. Benvenuti S. L’autonomia trentina al Landtag di Innsbruck e al Reichsrat di Vienna. Proposte e progetti 1848–1914. Trento: Societa di studi trentini di scienze storiche, 1978; SchoberR. La lotta sul progetto d’autonomia per il Trentino degli anni 1900–1902, secondo le fonti austriache = Der Kampf um das Autonomie Projekt von 1900–1902, fur das Trentino, aus der Sicht osterreichischer Quellen. Trento: Societa di studi trentini di scienze storiche, 1978; Corsini U. Problem! politico-amministrativi del Trentino nel nesso provinciale tirolese, 1815–1918 // Austria e province italiane, 1815–1918. Potere centrale e amministrazioni locali / a cura di E Valsecchi, A. Wandruszka. Bologna: il Mulino, 1981. P. 213–257.

Вернуться