Любовь Владимировна Ульянова
Севастополь. История страны в лицах

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Л. В. Ульянова, 2022

От автора

Книга, которую вы держите в руках – сборник статей, написанных профессиональным историком для широкой аудитории и посвященных в основном «белым пятнам» истории Севастополя.

Все статьи (за исключением первой и последней) публиковались в течение ряда лет на самом популярном сегодня в Севастополе интернет-ресурсе «Форпост» (sevastopol.su).

При этом писались статьи в тот месяц, в который имело место то или иное историческое событие. Поэтому и здесь они предложены к чтению по порядку месяцев в году, а не по исторической хронологии.

Чем же отличаются мои «севастопольские истории» от уже существующих историй о городе-герое, которые имеют широкое хождение в интернете и присутствуют в многочисленных исторических романах о Севастополе?

Во-первых, попыткой разобрать существующие мифы по каждому конкретному сюжету и те источники, на которые эти мифы опираются. Говоря другими словами – стремлением отделить «зерна от плевел». В первую очередь, отсеять те факты, которые не проверены должным образом, не находят подтверждения в источниках (архивы, периодическая печать) или которые были откровенно придуманы писателями и публицистами, интересовавшимися прошлым Севастополя.

Во-вторых, суммировать то знание, которое можно считать достоверным на данный момент, а в некоторых случаях – ввести в оборот новые исторические источники.

По итогу получившиеся тексты больше напоминают детектив с распутыванием «следов», чем обычные исторические научно-популярные статьи. Не исключено, что читатель сможет найти противоречия в моих логических рассуждениях и не согласиться с моими выводами.

Надеюсь, «севастопольские истории» будут интересны и профессиональным историкам, и тем, кто увлекается историей на досуге.

Во всяком случае писались они и для тех, и для других.

Март. «Севастопольская оборона» Аркадия Аверченко

27 марта 2020 года исполняется 140 лет со дня рождения известного писателя, родом из Севастополя, Аркадия Тимофеевича Аверченко. И в этом же году будет 100 лет с момента эвакуации из Крыма и Севастополя войск П. Н. Врангеля, а это событие знаменовало окончание гражданской войны на территории большей части России.

Тогда в военном противостоянии победили «красные», еще до их окончательный победы в их среде сформировался своего рода «красный патриотизм» – одним из ярких образцов которого был генерал Алексей Брусилов. Был свой патриотизм и у «белых». И если проигравшая сторона в значительной своей части уехала в эмиграцию, то за пределами спора о путях развития страны, в области не военной, а культурной, однозначной победы «красных» не произошло, а в советский культурный пантеон в той или иной форме были включены и люди, известные своим «белым патриотизмом».

В этом материале делается попытка рассмотреть это явление в контексте жизни и творчества А. Аверченко, который в годы гражданской войны прославился резкими антибольшевистскими памфлетами, а в 1919–1920-х годах, живя в Севастополе, сотрудничал в антибольшевистской борьбе с правительством Врангеля.

На антибольшевистские памфлеты Аверченко в 1921 году среагировал В. И. Ленин, назвав его сборник «Дюжина ножей в спину революции» «талантливой книжкой»; в 1920-е годы произведения Аверченко активно издавались в Советском Союзе. В годы «брежневского застоя» о его дореволюционной творческой деятельности было снято два телеспектакля[1] – вероятно, такое обращение к литературным образцам «белого патриотизма» вписывалось в частичную реабилитацию «белых» в поздне-советское время (можно вспомнить и, например, фильмы «Адъютант его превосходительства, «Бег»).

Эта реабилитация затронула далеко не всех культурных героев «белого лагеря» – скажем, она не коснулась В. Ф. Ходасевича, М. П. Арцыбашева, А. В. Амфитеатрова, но вот Аверченко по каким-то причинам стал частью и советского культурного пространства.

* * *

Сегодня Аверченко как писатель хорошо известен.

О феномене «сатириконцев», созданном талантом Аверченко в двух журналах, редактором которых он был – «Сатирикон» и «Новый сатирикон», написано немало работ, как научных, так и публицистических, защищен целый ряд диссертаций, а за последние 20 лет вышло два собрания сочинений самого Аверченко, вначале 6-томное, потом – 13-томное.

Но хочется поговорить об Аверченко как о писателе-севастопольце.

На первый взгляд, оснований для такого разговора не так уж много, и во всяком случае они не столь очевидны, как в отношении других русских писателей первого ряда – участника первой севастопольской обороны Льва Толстого с его «Севастопольскими рассказами»; неоднократно жившей в Севастополе и посвятившей этому городу поэму «У синего моря» Анны Ахматовой; Александра Куприна, несколько лет обитавшего в Балаклаве и запечатлевшего свой опыт в «Листригонах», или Александра Грина, который за революционную деятельность сидел два года в севастопольской тюрьме и именно здесь начал свой путь писателя.

Подобной литературной связи с Севастополем в биографии Аверченко нет. Да, он родился в Севастополе, но уехал из родного города в 16 лет (первоначально в Харьков) и стал известен как «король смеха» в Петербурге, в кругах столичной богемы периода расцвета «серебряного века».

«А любил ли вообще Аркадий Аверченко Севастополь?» – задается вопросом севастопольский биограф писателя Виктория Миленко (автор книги об Аверченко в серии «ЖЗЛ»)[2], и ей явно хочется дать положительный ответ.

Но, признаемся, оснований для такого ответа не так уж много.

Насколько известно, писатель ни разу за свою трудовую биографию не приезжал в Севастополь – ни тогда, когда он был бедным безвестным конторщиком в Харькове, ни тогда, когда стал состоятельным и овеянным славой редактором столичного журнала и автором книг с миллионными тиражами.

Когда Аверченко в 1910 году решил – в лучших традициях культурной богемы – купить дом в Крыму, то пытался сделать это в Ялте, а затем – в Одессе. Обе попытки были безуспешными[3], но это не привело его в Севастополь. В 1912 году Аверченко в ходе турне с другими «сатириконцами» по югу России посетил Одессу, Кишинев, Киев, Ростов-на-Дону, Харьков[4] – но и тут он не заехал в родной город.

Нет сведений о финансовой поддержке со стороны Аверченко его большой семьи, оставшейся в Севастополе – матери и шести сестер, хотя они, как ясно из работ В. Д. Миленко, жили весьма скудно, пока единственный сын и брат снимал шикарную квартиру в центре Петербурга, кутил по столичным ресторанам и ездил по заграницам.

Аверченко не был в Севастополе, пока его не загнала туда в 1919 году гражданская война, о чем он откровенно пишет в 1921 году в «Приятельском письме Ленину» – бежал Аверченко «из Киева в Харьков, из Харькова в Ростов, потом Екатеринодар, Новороссийск, Севастополь, Мелитополь, опять… Севастополь»[5].

В. Миленко и А. Хлебина в книге «Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко» предполагают, что Аверченко скучал по родному городу и поэтому «поддерживал литераторов, так или иначе связанных с Севастополем»[6]. Описания Севастополя эпизодически мелькают в рассказах писателя о детях и детстве, однако он предстает у Аверченко как «город с пыльными улицами, ленивой, однообразной жизнью»[7], а в рассказе 1913 года «Ресторан “Венецианский карнавал” Аверченко признается, что хотел бы, чтобы его отец-купец основал свой бизнес не в Севастополе, а в Венеции[8].

Итак, Аверченко не был в течение большей части своей жизни «севастопольским писателем».

Однако он стал таковым.

И произошло это в тот момент, когда Севастополь оказался для него практически единственным кусочком земли, не захваченным большевиками. Более того, в этот жизненный момент, названный Аверченко «врангелевским сидением»[9], он из, скорее, космополитичного представителя столичной литературной богемы, превратился в севастопольца «по духу» – патриота севастопольской земли, практически в прямом смысле слова в эту землю вгрызавшегося до самого последнего момента, и впервые в жизни (в том числе – впервые в союзе с властью) использовавшего весь свой талант не «ради смеха», а для того, чтобы Севастополь остался «русским».

В. Миленко приводит такие слова Аверченко примерно ноября 1919 года, сказанные им в разговоре с известным «богемным» певцом Александром Вертинским:

«Я знаю в этом городе каждый камень… в детстве я недоумевал, как можно жить в Севастополе, когда существуют Филиппинские острова, южный берег Африки, пограничные города Мексики, мыс Доброй Надежды, реки Оранжевая, Амазонка, Миссисипи и Замбези? Всё мечтал удрать отсюда в Америку… Потом в Питере нет-нет да и вспоминал родину, когда писал детские рассказы. Как только сяду за этакий рассказец, так сразу передо мной возникают Хрустальная бухта, наша Ремесленная канава, мать, отец, сёстры… А теперь я счастлив, что я здесь. Вся моя большая родина – Россия – сжалась до размеров Севастополя. Мог ли я даже подумать, что мой маленький, тихий, скромный город волею судьбы и Божьим попущением станет столицей когда-то огромного Русского государства…»[10].

Аверченко эвакуировался из Севастополя на одном из последних врангелевских кораблей, 13 ноября 1920 года, поэтому предстоящее в ноябре 2020 года 100-летие «русского исхода» – важная дата, в том числе и для того, чтобы отдать дань памяти писателю.

* * *

«Дюжина ножей в спину революции» – самая известная сегодня книга Аверченко, в основном по причине того, что парижское издание этого сборника памфлетов 1921 года вызвала язвительный отклик Ленина в газете «Правда» от 22 ноября того же года. Аверченко к этому времени ровно год как находился в эмиграции, в Константинополе.

В действительности, парижское издание было вторым – впервые этот сборник был издан летом 1920 года в Симферополе.

Однако важно другое. Согласно сведениям, недавно введенным в научный оборот, сам сборник был заказан штабом Добровольческой армии Петра Врангеля, а тираж был направлен в войска «для поддержания их боеспособности»[11]. Впрочем, вошли в этот сборник в основном более ранние и уже опубликованные в севастопольских и симферопольских газетах фельетоны писателя.

Газета «Юг России», с марта 1920 года редактировавшаяся, по сути, Аверченко (формальным издателем был его зять; до февраля 1920 года газета называлась «Юг», и Аверченко там был ведущим фельетонистом), также выходила при штабе действующей армии и была, по сути, проправительственным изданием. В этой газете Аверченко помещал в том числе призывы к сбору средств для Добровольческой армии[12], например, такие:

«Граждане! Сегодня, в день основания Добровольческой армии, мы безвозмездно отдаём свой труд в пользу героической Добровольческой армии. Театр Морского собрания весь чистый сбор отдаёт в пользу Добровольческой армии. Театр Зимнего городского собрания – тоже…»[13].

Литератор Б. Неандер вспоминал:

«В Крыму, при Врангеле мне пришлось довольно близко сойтись с покойным Аркадием Тимофеевичем… и даже вместе работать при управлении Генерального штаба, по заказам которого он писал отличные юмористические прокламации, распространяемые в Красной армии»[14].

Итак, «врангелевское сидение» Аверченко в Севастополе состояло, среди прочего, в активном сотрудничестве писателя с «белым» правительством, и надо хорошо знать его предыдущую биографию, чтобы понимать, насколько это было для него нетипично – конструктивное взаимодействие с власть предержащими.

Поскольку всю предшествующую жизнь Аверченко как писатель занимался высмеиванием власти.

Два крупных дореволюционных издания, редактором которых был Аверченко – «Сатирикон», а потом и «Новый Сатирикон» – только позиционировали себя как «аполитичные» издания, направленные на «исправление нравов» обывателей. В действительности, в них присутствовали довольно четкие политические интонации.

Исследовательница Е. А. Дьякова отмечает:

«Как правило, номер “Сатирикона” еженедельно открывался его (Аверченко) политическим фельетоном. Объекты иронии Аверченко – Первая Госдума, А. И. Гучков, октябристы, В. М. Пуришкевич и доктор Дубровин, Союз русского народа, Новое время, А. С. Суворин и М. О. Меньшиков, Вехи и П. Б. Струве… Юмор автора в этих текстах отнюдь не безмятежен: в рассказе “Кошмар” (1908) депутата Думы собираются съесть его избиратели-крестьяне, умильно восклицая при этом “Кормилец ты наш!” Эпиграф к рассказу – газетное сообщение о случаях каннибализма в голодающей Пермской губернии – превращает политический бурлеск Аверченко в трагический гротеск, весьма далекий от жанра развлекательной юмористики»[15].

«Сатирикон» – первый журнал, прославивший Аверченко – возник в 1908 году, в период так называемой «столыпинской реакции», и его постоянным лейтмотивом было нарушение действующей властью положений Манифеста 17 октября 1905 года, отступление от «конституционных прав и свобод», дарованных императором в тот революционный год. Политический облик журнала был явно «антистолыпинским», начиная от насмешек по поводу «галстуков» («столыпинскими галстуками» называли чрезвычайные суды, осуждавшие революционеров на казнь в 1906–1908 годах) и аграрной реформы, заканчивая ерничаньем по поводу убийства самого П. А. Столыпина, на каковое событие «Сатирикон» отреагировал «провокаторским» номером с большим пауком на обложке, как бы прозрачно намекая, что премьер-министр пал жертвой выращенной им же провокации[16].

В полную же мощь обще-критическая позиция Аверченко по отношению к власти проявилась в Февральской революции.

В марте 1917 года журнал «Новый Сатирикон» опубликовал текст отречения Николая II от престола с подписью Аверченко – «Прочел с удовольствием». Употребление формулировки, которой обычно пользовались русские императоры, не только отражает критическое отношение к фигуре конкретного монарха – здесь Аверченко не был уникален, Николай II на момент своего отречения был предельно непопулярен в обществе, и даже явные «монархисты» (как Л. А. Тихомиров) если не обрадовались приходу Временного правительства, то признали его неизбежность – но и показывает отсутствие какого-либо пиетета Аверченко перед императорской властью, государственной системой, да и в целом – «старой Россией».

В апреле 1917 года Аверченко писал в очередном фельетоне:

«Около двух десятков лет правила нами, умными, свободными людьми, эта мещанская скучная чета… Кто допустил? И все молчали, терпели и даже распевали иногда во все горло “Боже царя храни”. Кто допустил это безобразие и всероссийскую насмешку над нами? Кто допустил? Ай-я-яй… Мне каким-то задним числом страшно, что Николай Александрович, сидя на троне, был не настоящим императором всея Руси, а самым обыкновенным человеком, вот таким, как мы с вами… Может быть, его идеал играть в винт по сотой, разводить в саду на даче цветочки и, приехав с дачи на службу в Петроград (он должен служить помощником столоначальника в департаменте), пойти вечером на Невский, найти там ночную фею и пригласить ее куда-нибудь на Караванную, изменить боязливо и робко своей сварливой и властной, но увядшей уже от забот и возни с детишками жене. Может быть, он – бывший царь этот – по характеру и всему складу своему – вот именно такой человек!… Позвольте! Да в чем же дело? Как же допустили этого Николая Александровича Перетыкина (не будь у него фамилия Романов – было бы что-нибудь в роде этого), как же допустили его ходить в горностаевой мантии и давать царствующим особам и послам аудиенции… И мы тоже хороши! Сосульку, тряпку принять за государственного человека!»[17].

Но с мая 1917 года общевосторженный настрой Аверченко меняется, и место карикатур с Александрой Федоровной (так, на одной обложке журнала изображалась императрица за прилавком с вывеской «“Поставщик двора им. Вильгельма II. Последние новости сезона” – предлагает представителям Германии, Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии некий секретный план») занимает едкое обличение «немецких агентов большевиков». С этого момента проза Аверченко так или иначе посвящена одному сюжету – категорическому неприятию большевизма.

Однако и до, и после Октябрьской революции 1917 года, пока Аверченко еще жил в Петербурге (а «Новый Сатирикон» был закрыт только в июле 1918 года), и после отъезда в Москву в сентябре 1918 года, а затем – в Харьков, Киев, Ростов, Новороссийск – он гастролирует, выступает в театрах, пишет фельетоны в местных газетах, но остается только негодующим и обличающим сторонним наблюдателем. Он не пытается стать участником процесса.

Кардинальные изменения происходят с Аверченко лишь с того момента, как в феврале 1919 года он оказывается в Севастополе.

Все исследователи творчества писателя отмечают, что с 1917 года резко меняется его стиль – «король смеха» превращается, и уже навсегда, в «горького сатирика», раздраженного и ядовитого, «черного юмориста». И меткой можно признать характеристику Ленина, назвавшего Аверченко в той самой статье в «Правде» в ноябре 1921 года «озлобленным до умопомрачения белогвардейцем».

Однако в Севастополе, в 1919–1920-х годах, с писателем – рискну предположить – происходит еще одно изменение – становится принципиально другим его мировоззрение. И именно переосмысление ценностей, несомненно, мучительное и трагическое для самого Аверченко, и ведет его, в конечном итоге, к сотрудничеству с Врангелем.

Пожалуй, уместнее всего это новое для Аверченко политическое мировоззрение определить как «государственничество». Это не тоже самое, что «ура-патриотизм», это, скорее, такой специфически севастопольский патриотизм самостояния, в котором государственничество сочетается с критикой власти и укорененностью в земле, оборона которой становится главным делом жизни.

Сотрудничество Аверченко с властью Врангеля не было пропагандой как таковой – у газеты «Юг» периодически возникали проблемы с военной цензурой, а в феврале 1920 года она и вовсе была закрыта, после чего Аверченко лично ездил в Генеральный штаб Врангеля, добиваясь (и добившись) восстановления издания, которое с марта 1920 года стало выходить под названием «Юг России».

Вероятно, сыграла свою роль и сама фигура Врангеля – как отмечают современные историки «белого дела», именно Врангелю удалось найти оптимальный баланс «правого» и «левого» в белом движении, и выдвинутая им программа была лишена диктаторских замашек в духе А. В. Колчака и идеи «помещичьей реставрации», за которую стояли многие видные «белые».

Однако для нас важнее подчеркнуть внутренние изменения в писателе.

Именно в Севастополе в Аверченко рождается ностальгия по той «старой России», смерть которой он так обсмеивал в марте-апреле 1917 года. Как известно, многие «февралисты», деятели первого состава Временного правительства и близкие к ним люди (например, В. А. Маклаков, П. Б. Струве и др.) в эмиграции «каялись» в своих работах за личное участие в развале страны, который начался с их прихода к власти, и пытались понять, почему так произошло.

Однако Аверченко в своих фельетонах-воспоминаниях о недавнем прошлом жалеет отнюдь не о том, что чего-то не состоялось после отречения монарха, а о том, что оно вообще произошло. Для Аверченко периода его «обороны Севастополя» нормальная жизнь как таковая, в том числе ее политическая, государственная составляющая, стала ассоциироваться с дореволюционной, императорской Россией.

В фельетоне «Возвращение» (1919) он ласково вспоминает осмеянный в свое время памятник Александру III.

В рассказе «Усадьба и городская квартира» (1921) он пишет:

«Закрою я глаза – и чудится мне старая Россия большой помещичьей усадьбой… Вот миновал мой возок каменные, прочно сложенные, почерневшие от столетий ворота, и уже несут меня кони по длинной без конца-края липовой аллее, ведущей к фасаду русского, русского, русского – такого русского, близкого сердцу дома с белыми колоннами и старым-престарым фронтоном».

В сборнике рассказов «Нечистая сила», написанных в Севастополе в 1920 году, Аверченко и вовсе аллегорически описывает смерть России при большевиках и ее возрождение при восстановленном царском режиме, по аналогии с воскрешением Христа после распятия[18]. Летом этого же года Аверченко пишет, по сути, покаяние перед Николаем II, задним числом пытаясь вымолить прощение у уже расстрелянного императора за тот свой легкомысленный смех над его отречением в марте 1917 года. К сожалению, я не могу привести дословную цитату. Я прочитала об этом в библиотеке в книге «Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко» на с. 175–176, однако не успела тогда сделать соответствующей выписки, а в связи с жестким карантином в Москве достать эту книгу на сегодня оказалось невозможным. Однако те, у кого есть эта книга, могут найти там фразу, о которой идет речь.

12 ноября 1920 года газета Аверченко «Юг России» – единственная из севастопольских газет – напечатала приказ Врангеля об эвакуации. Другие севастопольские издания уже несколько дней как не выходили – их сотрудники уже уплыли в Константинополь. Аверченко уходил одним из последних и, как отмечает его биограф В. Миленко, еще очень долго не верил, что поражение в борьбе с большевиками – бесповоротно. Это неверие еще целых два года держало его в неприятном писателю Константинополе, хотя многие его друзья уже давно эмигрировали в Европу.

* * *

Как и в Петербурге до лета 1918 года, и в Киеве, и в Симферополе в 1918 году, так и в Севастополе вокруг Аверченко группировались люди разных взглядов.

Весной 1920 года он создал театр «Гнездо перелетных птиц», который оказался последним местом соединения тех, кто дружил и работал вместе до революции, интеллектуально разделился на «красных» и «белых» после Октября 1917 года, но, тем не менее, даже в 1920-м году продолжал общаться.

Так, в «Гнезде» Аверченко выступали фельетонист Влас Дорошевич[19], который после окончания гражданской войны заявил «о полном присоединении к советской власти», и певец Леонид Собинов, который рассказывал Аверченко о личном горе – смерти сына на фронте[20], а после ухода Врангеля из Севастополя стал руководителем севастопольского подотдела искусств и отдела народного образования Севревкома и уже 14 декабря 1920 года предложил присвоить театру «Ренессанс» название «Театр имени Луначарского».

Выше уже упоминался близкий Аверченко Вертинский, который отправился в эмиграцию задолго до писателя, в феврале 1920 года.

В 1918 году в Гомеле Аверченко познакомился с известным в будущем советским композитором и певцом Леонидом Утесовым, и хотя они провели вместе лишь несколько дней, портрет Аверченко с его подписью «Талантливому Утесову с благодарностью за теплый, ласковый прием и вечерние песни. Аркадий Аверченко» в дальнейшем всегда висел в комнате Утесова. Он звал Аверченко вернуться в большевистскую Россию, но тот категорически отверг такой вариант[21].

Таким образом, в ходе своей личной «севастопольской обороны» писатель совместил в самом себе два мировидения – дореволюционно-монархическое и умеренно-бело-левое, но рядом с ним были и те, кто, очевидно, придерживался большевистско-красных взглядов.

Этот синкретизм фигуры Аверченко, видимо, и есть та причина, по которой он оказался востребован и в Советском Союзе.

Возможно, память о таких фигурах сегодня нужна, помимо их чисто литературного вклада, чтобы соединить в современном общественном восприятии столь сложный и трагический российский ХХ век в единое и не абсолютно противоречивое целое.

Источник: https://politconservatism.ru/articles/sevastopolskaya-oborona-arkadiya-averchenko

Май. Александр Казарский – Увидеть в герое человека

«Кто из нас, граждан, не был оживотворен вашим ласковым и можно сказать отеческим обращением! Кто из бедных вдов и сирот, прибегнувших, оставлен без призрения! И кто наконец не насладился в доме Вашем радушным угощением, и по Руски не поел хлеба-соли!!» – так писали в благодарственном адресе жители города Николаева адмиралу Алексею Грейгу в январе 1834 года в связи с его увольнением от командования Черноморским флотом. Среди подписантов адреса значились местный полицмейстер Григорий Автамонов и купец Василий Коренев.

Все трое – Грейг, Автамонов и Коренев – фигурируют в литературе, посвященной герою Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, командиру брига «Меркурий» Александру Казарскому, внезапно умершему в Николаеве в июне 1833 года. При этом Грейг и Автамонов в многочисленных публикациях называются отравителями Казарского, а В. Коренев – доносителем на Автамонова.

Неожиданная смерть молодого героя является, пожалуй, главным дискуссионным моментом в публикациях о Казарском. Если бой брига «Меркурий» с двумя турецкими линейными кораблями 26 мая (по старому стилю – 14 мая) 1829 года, составляющий славную страницу в истории русского флота и города Севастополя, изучен вдоль и поперек, то последующий – очень непродолжительный – период его жизни представляется во многом «белым пятном», а внезапная кончина Казарского в июне 1833 года и вовсе стала поводом для построения различных конспирологический теорий.

Наибольшее распространение имеют две версии смерти Казарского в результате отравления.

Согласно первой версии, отравителями были представители местной коррумпированной власти Николаева, в первую очередь – полицмейстер Автамонов, с которыми Казарский вел героическую борьбу из-за разграбления наследства его дяди.

Сторонники же второй версии отравления бывшего командира брига «Меркурий» демонстрируют более широкий взгляд на вещи: полицмейстер Автамонов был частью «черноморской мафии», которую покрывал адмирал Грейг вместе со своей полулегальной «женой-еврейкой», при этом сама «мафия» имела яркий этнический облик «мировой закулисы». Ее-то и пытался героически вывести на чистую воду Казарский, и был ими отравлен.

Как можно заметить, эти версии противоречат друг другу – и по мотивам действий «отравителей», и по составу участников.

Но важнее, пожалуй, то, что обе версии не согласуются с надежными историческими данными, как оказывается даже при самом поверхностном обращении к архивным документам. Случай с благодарственным адресом адмиралу Грейгу от граждан города Николаева, текст которого сохранился в Российском государственном историческом архиве (РГИА), в этом смысле вполне показателен.

Если рассматривать первую версию отравления Казарского как достоверную, то возникает вопрос: почему славословия в адрес Грейга в январе 1834 года подписали враги (полицмейстер Автамонов и купец Коренев), только что – в ноябре 1833 года – сводившие счеты друг с другом в ходе следствия о внезапной смерти Казарского.

В случае же со второй версией отравления возникает вопрос к содержанию текста адреса: если адмирал Грейг и близкие к нему люди имели отношение к антирусской «мировой закулисе» во главе с Ротшильдами и вообще не любили всё русское (а именно это утверждает севастопольский автор Владимир Шигин в своих книгах, материалы которых широко представлены в интернете), тогда почему мелкие участники «мафии» благодарят адмирала за «русские» традиции гостеприимства?

Приведенный пример демонстрирует парадоксальный факт – отсутствие внятных представлений о самом Александре Казарском, в первую очередь, о том периоде его жизни, когда он – в результате совершенного им подвига на бриге «Меркурий» – стал всероссийским героем.

Почему-то априори предполагается, что если в экстраординарных условиях Казарский совершил настоящий подвиг, то в последующей жизни он был обязан прикладывать титанические усилия для борьбы с несправедливостью этого мира, разоблачая либо ворующих полицейских, либо коррумпированное руководство Черноморского флота, раздающее контракты и казенные деньги «своим» этническим группам. И не только героически бороться, но и героически в этой борьбе погибнуть.

Думается, что такой подход некорректен не только с научной точки зрения, но и чисто по-человечески по отношению к тому историческому деятелю, память о котором до сих пор наполняет один из первых севастопольских бульваров, Матросский.

И если Матросский бульвар, длительное время находившийся в заброшенном состоянии, на сегодня приведен в порядок, то этого же нельзя сказать о биографии командира брига «Меркурий».

Конечно, общественному сознанию сложно принять, что герой может быть обычным человеком, со своими слабостями, особенностями характера, обыденными, а не героическими жизненными мотивациями, но, думается, именно такого отношения заслужил к себе Казарский.

И прижизненно, и тем более – посмертно.

* * *

После победы брига «Меркурий» под командованием Казарского над двумя турецкими линейными кораблями он был произведен в капитаны 2-го ранга и стал флигель-адъютантом Свиты Его Императорского Величества. Считается, что флигель-адъютанты получали распоряжения непосредственно от императора, в том числе – по контролю за действиями властей на местах.

Видимо, поэтому факт нахождения Казарского в Николаеве накануне смерти привел сторонников второй версии его отравления к выводу о том, что Казарский был ревизором. Причем его ревизионная деятельность выглядела в духе небезызвестного произведения Николая Гоголя, когда ревизор – это такой грозный посланник центральной власти, перед которым должны падать ниц все местные чиновники. А «черноморская мафия» во главе с адмиралом Грейгом вместо этого, но также от испуга, при участии николаевского полицмейстера Автамонова отравила царского флигель-адъютанта.

В действительности, нет каких-либо весомых данных, свидетельствующих о том, что Казарский на момент своей смерти в 1833 году в Николаеве и Севастополе ревизовал деятельность адмирала Грейга. Возможно, эти данные пока просто никто не обнаружил. Насколько можно судить, впервые о том, что молодой герой умер «во время ревизии Черноморского флота», говорится в «Русском биографическом словаре» 1897 года[22]. При этом ни в одном из материалов, на которые ссылаются авторы биографической справки о Казарском как на источник[23], нет ни слова о ревизиях.

Может быть, создатели «Русского биографического словаря» владели какой-то другой документальной информацией? Однако эта информация не была опубликована ни в XIX веке, ни в ХХ, ни в XXI-м. Поверхностный просмотр описей петербургских и московских архивов (РГА ВМФ, РГИА, ГАРФ) также не обнаружил «следов» конкретной ревизионной деятельности Казарского в Николаеве или Севастополе.

Единственный документ, который можно назвать имеющим относительно «ревизионный» характер – это письмо Казарского начальнику Главного Морского штаба Александру Меньшикову от 8 декабря 1832 года «о работах в Севастополе», хранящееся в фонде Меньшикова в РГА ВМФ. Однако Казарский писал Меньшикову отнюдь не ревизионный отчет, а, скорее, общие впечатления «о работах, производящихся у Севастопольских сухих доках при содействии отделенного к оным 42-го флотского экипажа», причем это впечатление у бывшего командира брига «Меркурий», который сам ранее входил в состав 42-го флотского экипажа, было в целом позитивным.

Для сравнения – ревизия деятельности адмирала Грейга в 1829–1830-х годах флигель-адъютантом Николаем Римским-Корсаковым проходит по документам РГА ВМФ как «ревизия», соответствующим образом называется и архивное дело[24].

Следующий момент, на котором стоит остановиться, чтобы понять, ревизовал Казарский в 1833 году подразделения Черноморского флота или нет. Дело в том, что ревизии, которые проводили флигель-адъютанты Свиты Его Императорского Величества, заметно отличались от образа ревизора из комедии Гоголя.

Как следует из дореволюционной монографии, посвященной истории свиты при Николае I, миссия ревизоров-флигель-адъютантов должна была держаться ими в тайне. Они не только не имели публичных полномочий (просмотр бухгалтерских книг, отчетности по поставкам и т. п., для таких ревизий существовало специальное ведомство – Государственный контроль), но и наказывались императором в случаях, если обнаруживали перед ревизуемыми свои истинные цели, вплоть до исключения из состава Свиты[25].

Это означает: если бы Казарский, имея полномочия провести расследование о злоупотреблениях в обер-интендантстве Черноморского флота при Грейге, дал понять в Николаеве, что он приехал именно с этой целью, в центре это было бы воспринято как провал его миссии. Результатом, скорее всего, стало бы отчисление Казарского из состава Свиты. Однако ничего подобного не произошло. Соответственно, даже если Казарский был послан с ревизионными целями в Николаев, «черноморская мафия» не должна была об этом узнать.

Итак, объекты ревизии не должны были о ней знать. Зато о содержании и результатах ревизионных действий обязательно и немедленно должны были знать в центре – как непосредственно сам император, так и курировавший такого рода ревизии шеф жандармов Александр Бенкендорф. Бенкендорф занимал также пост начальника Императорской Главной Квартиры, а именно по этому ведомству шли ревизионные отчеты флигель-адъютантов, тут же поступая от Бенкендорфа императору, а с его указаниями – опять же через Бенкендорфа – рассылаясь по другим ведомствам.

И именно так выглядела схема тех ревизий, которые проводил Казарский. И было это в конце 1831 года, спустя полтора года после героического боя брига «Меркурий» и вскоре после официального увольнения его бывшего командира от командования кораблем на Черном море.

В. Шигин утверждает, что Казарский оказался в Петербурге сразу после своего подвига, в 1829 году[26], однако формулярные списки Казарского, хранящиеся в РГА ВМФ и РГИА, дают иную информацию. Формулярный список за 1829 год, заканчивающийся декабрем, обозначает Казарского как флигель-адъютанта, но в составе 42-го флотского экипажа Черноморского флота (т. е. Казарский находился в Севастополе), и только формулярный список за 1831 год называет в качестве должности Казарского «гвардейский экипаж» – то есть элитное столичное гвардейское подразделение, располагавшееся в Петербурге.

Следы ревизий Казарского сохранились сразу в двух крупнейших российских архивах – Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) в Москве и Российском государственном историческом архиве (РГИА) в Петербурге.

Дело в ГАРФе, например, называется «О сделанных флигель-адъютантом Казарским в проезде его чрез разные губернии замечаниях о злоупотреблениях и беспорядках».

В РГИА сохранился комплект дел о переписке между центральными ведомствами по поводу «замечаний», сделанных флигель-адъютантом в ходе ревизий. За ноябрь – декабрь 1831 года Казарский побывал в Покрове Московской губернии, Судогде и Муроме Владимирской губернии, Сызрани и Буинске Симбирской губернии, Нижнем Новгороде и Василии Сурском, Чебоксарах и Свияжске, Саратове. По каждому городу следовал немедленный отчет от Казарского Бенкендорфу, который в течение нескольких дней сообщал о результатах ревизии импера тору.

Именно во время этой ревизионной поездки и, вероятно, вследствие ее успешности – Казарский был произведен в чин капитана 1-го ранга. В книгах Шигина и в Википедии утверждается, что это производство произошло весной 1831 года, «после поездки в Англию»[27], однако в переписке о ревизиях Казарский называется капитаном 2-го ранга весь ноябрь 1831 года, и лишь с декабря 1831 года – капитаном 1-го ранга.

Итак, существовала отлаженная схема взаимодействия ревизоров-флигель-адъютантов с их «кураторами» в центре в лице самого императора и его ближайшего друга А. Х. Бенкендорфа. И эта схема вообще не прослеживается в случае с пребыванием Казарского в Севастополе и Николаеве незадолго до его смерти, что означает – версия о его отравлении «черноморской мафией» является, мягко говоря, надуманной.

Впрочем, главному автору и популяризатору этой версии – В. Шигину – свойственны и более глобальные и столь же произвольные утверждения. Так, он уверенно заявляет, что адмирал Грейг, раздавая государственные подряды «евреям», действовал вместе с министром финансов в правительстве Николая I Егором Канкриным, «сыном литовского раввина… не забывавшего о своих единоверцах», в интересах клана Ротшильдов[28]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По страницам «Сатирикона» (1974); Альманах сатиры и юмора (1980).

Вернуться

2

Миленко В. Д. «Розовые долины детства» Аркадия Аверченко / http:// averchenko.lit-info.ru/averchenko/biografiya/milenko-rozovye-doliny-detstva.htm.

Вернуться

3

Миленко В. Д. Аркадий Аверченко. М., 2010. С. 95–96.

Вернуться

4

Она же. Хроника жизни и творчества Аркадия Аверченко / http://vika-milenko.narod.ru/index/khronika_zhizni_i_tvorchestva_arkadija_averchenko/0-37.

Вернуться

5

«Приятельское письмо Ленину от Аркадия Аверченко (Аверченко)» / https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%9F%D1%80%D0%B8%D1%8F%D1%82%D0%B5 %D0%BB%D1%8C%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B5_%D0%BF%D0%B8%D1%81 %D1%8C%D0%BC%D0%BE_%D0%9B%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D1%8 3_%D0%BE%D1%82_%D0%90%D1%80%D0%BA%D0%B0%D0%B4%D0%B8%D1%8F_%D0%90%D0%B2%D0%B5%D1%80%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0 % BE_(%D0%90%D0%B2%D0%B5%D1%80%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0 % BE).

Вернуться

6

Миленко В., Хлебина А. Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко. М., 2012. С. 102.

Вернуться

7

Миленко В. Д. «Розовые долины детства» Аркадия Аверченко.

Вернуться

8

Аверченко А. Черным по белому. СПб, 1913.

Вернуться

9

Миленко В. Д. Аркадий Аверченко. Глава четвертая. «Врангелевское сидение» / http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/biografiya/milenko-averchenko/ vrangelevskoe-sidenie.htm.

Вернуться

10

Миленко В. Д. Аверченко в Севастополе / http://averchenko.lit-info.ru/ averchenko/biografiya/milenko-averchenko-v-sevastopole.htm.

Вернуться

11

Миленко В., Хлебина А. Бежинские годы… С. 170–176.

Вернуться

12

Д ьякова Е. А. Писатели-«сатириконцы»: Аркадий Аверченко, Тэффи, Саша Черный // Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов). М., 2001. С. 657.

Вернуться

13

Цит. по: Миленко В. Д. Аверченко в Севастополе.

Вернуться

14

Левицкий Д. А. Аверченко. Жизненный путь. Вашингтон, 1973. С. 106.

Вернуться

15

Дьякова Е. А. Писатели-«сатириконцы». С. 653.

Вернуться

16

Евстигнеева Л. Журнал «Сатирикон» и поэты-сатириконцы. В борьбе с политической реакцией // http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/kritika-ob-averchenko/evstigneeva-satirikoncy/v-borbe-s-politicheskoj-reakciej.htm.

Вернуться

17

Аверченко А. Что я об этом думаю // Новый Сатирикон. 1917. Апрель. № 14. С. 2, 3.

Вернуться

18

Он же. Нечистая сила / http://az.lib.ru/a/awerchenko_a_t/text_1920 nechistaya_sila.shtml.

Вернуться

19

Миленко В. Д. Аркадий Аверченко. Глава четвертая. «Врангелевское сидение».

Вернуться

20

Она же. Театр Аркадия Аверченко «Гнездо перелетных птиц» и его роль в культурной жизни белого Крыма / http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/ biografiya/milenko-teatr-averchenko.htm.

Вернуться

21

Гейзер М. «Уж очень согласно звучал наш смех» (Утёсов и Аверченко) / http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/biografiya/gejzer-utesov-i-averchenko.htm.

Вернуться

22

Русский биографический словарь А. А. Половцова. СПб., 1897. Т.8 / https:// ru.wikisource.org/wiki/%D0%A0%D0%91%D0%A1/%D0%92%D0%A2/%D0%9A%D0 %B0%D0%B7%D0%B0%D1%80%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9,_%D0%90%D0 %BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_%D0%98%D0 %B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87.

Вернуться

23

Записки Ученого Комитета Главного Морского Штаба. 1834. Ч. XI; Справочный энциклопедический словарь. СПб., 1847. Т. 6; Шульц В. Подвиги русских моряков. СПб., 1853; Жизнеописания русских военных деятелей. СПб, 1885. Т. І; Русская Старина. 1886. Т. LI и LII.

Вернуться

24

РГА ВМФ. Ф. 20. Оп. 1. Д. 5. По обревизованию Севастопольского порта и следствию над плантером Крузе.

Вернуться

25

Столетие военного министерства. 1802–1902. Императорская главная квартира. История государевой свиты. Царствование Николая I. СПб., 1908. С. 554.

Вернуться

26

Шигин В. В. Тайна брига «Меркурий». Неизвестная история Черноморского флота. Глава вторая. Адъютант императора / https://military.wikireading.ru/86020.

Вернуться

27

Там же.

Вернуться

28

Он же. Тайна брига «Меркурий». М., 2015. С. 107.

Вернуться