Мария Волощук Махоша, Арсений Волощук
Кожа и чешуя. С чего начинается Деликатес

От автора

Прежде чем пуститься в приключения вместе с героями этой истории, надо бы разобраться, что ждёт читателя на её страницах: сказка или быль? В книге так много уже свершившихся в действительности событий, герои её так часто говорят знакомыми словами и сталкиваются с такими привычными нам «сказочными» проблемами, что можно уверенно утверждать: это быль!

Вы скажете: «Что-то тут не то… Говорят, книга про драконов, а драконов наяву не бывает!» В том-то и дело, что многие так думают, и драконам слышать такие речи очень обидно. Я лично знакома с некоторыми, и ребята в негодовании: создали им образ злобных, рогатых змеюк, принцесс ворующих и головами без счёта обрастающих. Попросили меня знакомые драконы исправить эту несправедливость. Я со своей стороны их сразу предупредила: приукрашивать не буду. Какую правду знаю, та в буквы и обратится. Они согласились, но с условием, что и про людей тогда правдиво будет написано.

Что ж… Раз такое дело, взялась я за перо. Была, однако, одна проблема: драконы – звери интеллигентные, при мне ведут себя чинно, выражаются культурно. Поэтому моим друзьям и редакторам, знакомым с драконами поболе моего, особую благодарность хочу передать. Помогли они приправить текст драконьими крепкими словечками, которые хитрецы-ящеры от своего летописца тщательно скрывали. Без них было бы жизнеописание пресным, а сами ящеры слишком правильными. Всем миром и эту их тайну раскрыли, помимо прочих.

С написанным и драконы, и люди ознакомились. Не всё понравилось и тем, и другим, просили кое-что убрать, особенно касающееся пикантных моментов, но я отказалась наотрез. Если кому хочется красивой сказочки, пусть идут к сказочникам, а я по были специализируюсь. Это в сказке всё свадьбой и воцарением заканчивается – в реальности же с них начинаются семейная жизнь и настоящее управление государством, где мёда мало, а дёгтя полно. Об этом и книга. И ещё о том, что жертвами обстоятельств становятся те, кто себя «жертвой» считает. И даже если кому суждено смертный приговор услышать, жить он после может долго и радостно. Разве что постараться придётся. Но жизнь – такой большой, полный сюрпризов разного толка, подарок, что за неё стоит побиться! Каким бы ты ни был: защищённым бронёй из чешуи или беззащитным тонкокожим, за себя в нашем мире сражаться нужно. Потому и быль.

МахОша

С чего начинается Баба

Глава 1. Баба Коня

Далёкий топот копыт чутким ухом не уловить: скрывается он за ветром, водой, рокотом моторов, криками живых, мычащих, рычащих, ржущих, поющих, жужжащих и матерящихся. Но, когда конь, сорвавшись с узды, скачет, всей мощью вольности своей втыкая копыта в землю, сотрясается мать-земля, и дрожь её можно осязать, не видя скакуна, загодя. Кожа для этого должна быть тонкая, чувствующая, и ждать коня надо, терпеливо выщупывая голой нежной пяткой вибрации земли от ударов мощных конских ног. Потому-то именно бабы и есть лучшие ловцы коней на скаку: пятки у баб нежнее мужицких, и сами они нежнее, чуют тщательнее, ждут настойчивее, изготовиться к приближению коня умеют, а там уж только знай, лови.

Баба была розовая, сисястая, настоящая, живая, «кровь с молоком» баба. Могла она на вилах маленький стожок на воз закинуть, и телеге колесо поменять, и дома сидеть, детей рожать. Могла, но не хотела – хотела баба ловить. С детства так повелось: бабочек сначала, потом котов. За котов досталось ей сильно: коты часто чьи-то, их ловить не положено, их почесать можно и отпустить, а она ловила и себе оставляла, прятала в сенном сарае. Коты, конечно, её любили: такую тёплую грех не любить, но, когда вскрылось всё, кошачьи чувства во внимание никто не принял. Если ты кого-то чужого поймал, хоть он тебя любит, хоть он тебя боготворит – отдавай обратно. Родители насилу уговорили всех котовладельцев простить шалость и оставить тогда ещё девку в покое, без претензий и неустоек за удержание чужого движимого имущества. Один лишь кот с ней остался, ничейный, лишайный, с глистами и обрубленным хвостом.

– Что ж тебе, Девка, неймётся? – спросил её строго отец. – То полон дом бабочек, то коты эти. Тебе бы с парнями по кустам обжиматься, а ты вон что. Коты!

– С парнями, тять, скучно, – ответила Девка как на духу. – Их помани кончиком мизинца – они и липнут сами, и потом таскаются за тобой по пятам – не отвяжешься. Скукотища!

– Так ты себе такого заведи, чтобы нескучно было, – посоветовал тятя.

Девка послушалась, поймала таких парней, чтобы нескучно, даже троечку, один другого лучше. Ох, и корил себя потом папка за слова свои: нескучно стало всем! Норовистые, бессемейные, волком в лес смотрящие, её мужики узды не признавали и творили чёрт знает что. Невинное дочкино котонакопительство померкло в лучах их дурной славы. Как разгуляются, разбузятся, так вся деревня по подполам прячется. Кто не спрятался – ходит подбитый. Девка от них стала бабой, походя рожала сыновей, а потом давала мужу вольную, потому что ежели все проделки его известны наперёд, а обещания развеялись лёгким пшиком, опять скучно делается.

Когда мужик обещает стать богатырём, он не врёт: сам верит искренне, желает богатырства всей душой и говорит так правдиво и гладко – заслушаешься! Вот только стать богатырём дело хитрое, не у каждого выходит. А коль не вышло, что делать? Если горы не по силам свернуть, приходится заборы сворачивать. Если супостата не победить, приходится соседу морду бить. Силу-то, пусть и небольшую, и немудрую тратить надо, она ж на волю просится, ключом бьёт!

Наплетёт мужик с три короба, напьётся, набузится, бабам местным репутацию попортит раз, другой, третий и снова наплетёт с три короба. Что за радость такого дурня по деревне ловить, да потом краснеть, за ним порушенные изгороди восстанавливать и бадягу от синяков раздавать направо и налево? Скучища, да ещё с позорищем в придачу! Выгоняла Баба такого, прочитанного до эпилога мужика и ловила другого, тоже норовистого, чтоб снова воспламенил её словами, будто он великий богатырь и горы свернёт. Пока верила – сыновей и от этого рожала. А он ей через годик-другой начинал «голову делать» пуще прежнего, и всё богатырство его, на поверку, тоже яйца́ выеденного не стоило, значит снова скучища.

Так и металась Баба в поисках чего-то настоящего, сильного, из мечты, и, наверное, до старости бы прометалась, не вмешайся родитель со своим строгим словом.

Дед множеству внуков поначалу радовался: ему одни дочери и даны были, сыновей не случилось, некому мужицкую науку передать. Но осознав бесконечность процесса детопроизводства, пригорюнился: в дочке силы и любвеобилия хоть отбавляй, и если такими темпами звание деда ему будет присваивать, то считать внучат придётся как цыплаков, десятками. Кормить-то отпрысков чем? Папаши их невесть где, хвост задрав, носятся – с таких не спросить. Какие из них отцы? Семеро внуков на шее у бабки с дедом сидят, как и мамка их беспутная, и всем выводком есть просят. На их прокорме и живот надорвать недолго. Хлеба одного на день мешок без малого приходится. Всё сметают подчистую и крошки ещё в пригоршню собирают. Непорядок! Пошёл к жене советоваться.

– Что, мать, делать будем? Наша-то разошлась не на шутку. Эдак, футбольная команда скоро у нас народится!

– А чем ты, старый дурак, думал, когда советы ей давал? Разве не видишь, что девка твоя – ловец? Сызмальства ловит всё, что ни попадётся, вот и надо было её в ловцы пристраивать, а не в жёны. Не учёл индивидуальность, теперь выкармливай кровных большеротиков, как знаешь.

– Ой, и правда, ловец. Как я сразу-то не догадался! Что ж ты, глупая баба, мне не подсказала?

– А ты меня много спрашивал? Я с тобой потому столько лет и прожила, что без спроса рта не открываю. Я ж не ловец, я – мужняя жена. Разницу разумеешь? Потому за такого дельного мужика, как ты, я и вышла. А если кто не мужняя жена, так ищет себе шальных да опальных, тех, кто в уши воды нальёт и весь из себя щёголем ходит, а сам – хуже тех котов, которые нам тогда весь сенной сарай загадили. Это дело известное: на ловца и зверь бежит. Зверь, а не муж. Так-то. Спросил ты меня – ответила, дальше поступай по своему разумению, а я пойду кашу варить, ненасытных кормить.

Сказала мать и пошла кашу варить, а отец ещё больше закручинился. Девка-перестарок, три раза разведённая, куда такую денешь? Думали-то, вырастет она обычной бабой, и ничему особому её не обучали. К шитью пробовали пристроить – все иголки поломала; к готовке – в руках её стаканы лопаются; возьмётся кастрюлю драить – дыру протрёт. Непригодная получилась к домоводству. Поехал отец в город, просить школу, где учат коней на скаку останавливать и в избы горящие входить, принять его дочку великовозрастную. С собой взял большой кошель. Про котов им рассказал, про мужиков. Головами покивали, полкошеля взяли и велели Бабу везти на погляд, мол, им те, кто дыры в кастрюлях трёт, ей-ей, подходят. А как увидели её, так сразу и зачислили, без экзаменов. У них на ловцов глаз набитый. Опыт! Но ещё полкошеля за милость свою, конечно, прибрали – полкошеля лишними никому не будут – и кушак эксклюзивный, что жена вышила, в придачу. Отец продумал про себя: «Хапуги!» Когда, улыбаясь, им кушак отдавал, злился, но пока до́ дому добирался, подостыл: и дочка теперь при деле, и жене будет, чем досуг занять. Пусть-ка новый кушак вышивает. Вот так, одним махом, пристроил своих женщин к делу!

Училась Баба примерно – нравилось ей очень. Когда дрожь по земле от первого своего скакуна учуяла, аж в мурашки ударилась от удовольствия, и потому ни одного занятия не пропустила: как коня приманить, как коня убедить, как коня обуздать, как коня удержать, как коня оседлать – всё выучила. Как в избы горящие входить, чтоб из них с имуществом ценным живой выйти, тоже освоила. Дали за это Бабе диплом «Женщины в русских селеньях», и с тех пор семья горя не знала: конины вдоволь, кумыса вдоволь, сил лошадиных тоже мерином немерено и тепла, понятное дело, тоже в достатке. Так и жили, не зажиточно, но сытно. Кони, они ж не коты: конь, если сорвался, скачет, всё снося на своём пути, несёт его. Баба когда его остановит, даже если седок на нём, снимет беднягу бережно. Он дрожит весь, Бабе в ноги валится, мол, спасительница, мать родная, выжил! И коня опального ей оставит, и ещё за спасение приплатит. К выгодному делу, наконец, Бабу пристроили.

С избами вот сложнее. Как-то раз зашла Баба в избу горящую, вытащила всё, что могла: и людей, и попугая в клетке, и мебель, и сейф здоровенный. Хозяин посмотрел на неё зло, плюнул, и не то, что спасибо не сказал, – чуть не измордовал за спасение имущества застрахованного и сейфа с бумагами, из-за которого он сам избу-то и подпалил. Она ж как лучше хотела, где ей знать, что у хозяев в голове? Её спасать учили, а видеть людей насквозь – нет. С избами можно и прогадать, а с конями не прогадаешь. Несёт его – хватай не задумываясь. Но диплом «Женщины» обязывал опекать и коней, и избы. Потому, завидев чёрный дым, честно являлась Баба на каждый близкий ей пожар и вытаскивала всё, что могла вытащить. А если чего или кого вытащить не смогла, так ругали её потом за это на чём свет стоит. Неблагодарная работа! Кони – благодарные, а избы – нет.

От всей этой неразберихи: от коней, от погорелья бесконечного, от упрёков – одичала Баба, ушла жить от людей далеко, одна. Почует коня, словит, приведёт в семью добычу – и снова к себе, на выселки. Сыновей аж по прозвищам забыла, как звать, так одичала. И глаз на людей не поднимает, всё в землю да на небо смотрит, словно ищет чего-то.

– Ты бы, доча, побыла дома-то, в тепле да в заботе. Я тебе каши сварю, хочешь? – уговаривает её, бывает, мамка.

– Нет, мама, нет, я одна хочу, не надо мне тут вам мешаться. Увидят меня сыновья, скажут: «Вот мать наша, женщина» и потом найдут себе таких же девок шальных или будут думать, что любая баба может коней валить и сквозь огонь ходить. Не надо это! Неправда это! Котов ловить и бабочек – вот что может баба, ну, рыбу ещё, если по колено в ледяной воде можно не стоять, а коней и избы – не надо, мама! Пусть не видят лучше, что такое на свете бывает!

Сказала и ушла, а мать потом всю ночь проплакала. Ведь и правда, ловец-то, он ловцу рознь, и вроде пристроили дочку на любимую работу, а несчастлива она. Но кормить-то всех надо, а кони – дело прибыльное. Кто-то же должен, если дед уж не тянет, а отцов и в помине нет? Мать ведь тоже плакала-горевала, когда замуж вышла и стала «за мужем» жить, мечты свои девичьи прибрав. Что поделаешь, такая бабья доля! Если есть в ней какое хорошо, так найдётся и то, что плохо. Непременно найдётся. Так что, пусть дочка терпит, ловит и прокорм обеспечивает.

А Бабе что? Тот, кто отведал сладость одиночества, покой и мир, который по-настоящему только тебе принадлежит, обратно к людям разве что в гости заходит. Опасное оно, искушение одиночеством, лучше его не пробовать вовсе, а то затянет. Её и затянуло: одни коты рядом, но они сами по себе приходят, их и ловить не надо, сами по себе и живут, так что коты – не в счёт.

В тот вечер сидела Баба на берегу речки, смотрела на красный закат, рассуждала, как завтра дождь с ветром встречать, и вдруг ощутила еле заметное приятное щекотание в пятке. Такое ни с чем не перепутать: скачет. Теперь расслабиться надо всем телом и прислушаться, к ней ли? Или далеко и мимо, а значит можно не слезать с тёплого насиженного пригорка. Ладонь приложила к земле… Придётся-таки изготовиться – к ней несётся. Щекочет и щекочет кожу его прыть.

Баба встала, потянулась, не по-женски хрустнула костями, размяла руки, погнулась во все стороны и пошла на горку. Хитрое там место: пока скачет конь вверх, выдыхается, тут-то она его и берёт, немощным. Кони, они понятные: даже когда срываются, всё равно дорогу торную находят, чтобы скакать – по траве-то неудобно, так что путь коня ей известен. Пошла на дорогу принимать. С горки видно его издали: сначала точка тёмная, потом больше, больше, и слышно, как топочет, а потом и как сопит. Этот совсем вольный, скинул седока, похоже. Седло отстегнулось, висит сбоку, мешает, конь оттого ещё злее. Подустал, блестит мылом. Давно, видать, скачет, хочет сбежать от людей подальше, чтобы их не видеть, в одиночество, как она сбежала. Она потому их и ловит так хорошо, что знает, чего коняга хочет – воли. А она сама воля и есть.

Вот конь перевалил через хребет холма и, когда уже не близко и не далеко был, она пошла к нему, широко раскинула руки и всем видом своим показала, что она – скала, и громко покрикивала: «Стой, т-ш-ш, стой!»

Так их учили: хорошо воспитанный конь – а хорошо воспитанные тоже, бывает, срываются вскачь – так вот, хорошо воспитанный интеллигентный конь хоть и рассчитывает на то, что маленький человек подвинется с его пути, но если не подвинулся, то на человека просто так не наскочит. Плохо же воспитанный конь удивится такому скальному человечьему поведению и от удивления замедлится. Тут главное – взять его, любого, воспитанного и не очень, за взгляд. Не руки коней ловят: глаза скалы́ и глаз коня должны встретиться и переплестись в тугой канат, и тогда конь твой. Он тут должен покориться, принять узду как данность ещё на бегу. И он принял, замедлился, остановился, подсел на задние ноги, она взяла его под уздцы: «Тихо, тихо, тихо, мальчик мой…» Взмыленный конь дышал тяжело, втянул живот. «Загнался совсем, – подумала она с сожалением, чуя острый запах загнанного, который ни с чем не спутать, – только на шкуру и пойдёт». И вдруг конь рванулся, встал на дыбы, она повисла на узде, дёрнула его и, оступившись, рухнула в придорожную канаву. Конь упал на неё бездыханный, в конвульсиях, и укрыл с головой, придавил – не шелохнуться.

Быстро всё – в мгновение. Вот была она скала, и он покорный, а вот и нет её, и он сверху скалой лежит.

«Как там в стихах? “Но примешь ты смерть от коня своего”? Так, кажется? Сколько я их, бедолаг, на убой пустила, вот мне и аукнулось. Помирать буду, конём придавленная», – думала Баба в темноте, чуя колкое онемение в ногах. Она попробовала шевелиться, но нет – конь лёг прямо на неё, боком, и что-то нужное в ней передавил, обездвижив. Лёг, похрипел и умер, быстро, как у них бывает, оставив Бабу медленно угасать под собой, вспоминая жизнь, последний свой красный закат, злиться от бессилия, от его теплоты, мокроты и вони. Хорошо, что скоро мысли её поплыли, стали глупыми и яркими. А что если вот сейчас мимо будет проезжать прекрасный принц и освободит её, и заживут они долго и счастливо? Зыбкая нечёткая мысль, одни контуры от неё, и принца не разглядеть, какой он там красавчик, а жаль. Давно у неё принцев не было, напоследок бы принца…

– Ну не-е-е-е-т! Нет, нет, нет! – услышала вдруг Баба над собой хриплый бас. – Что угодно, только не Баба! Ещё этого не хватает!

Сквозь пелену Баба разглядела нависшие над ней очертания чего-то большого и коня, который парил в воздухе. Если так выглядит то, что бывает «потом», после жизни, то это полное безобразие! А где свет, где торжественная встреча с отчётом о прожитом? Всё, что она смогла выдать из себя в ответ, больше походило на хрип, смешанный с рыком, чем на членораздельную речь.

– Чтоб тебя! Ведь скажут, что опять я виноват, что женщин ворую! Мало одну голову откромсали ни за что, по навету, полёты ограничили и в полмира не пускают – теперь вообще в зоопарк запрут. Может, проще сожрать тебя, пока никто не видит? – ворчало огромное тёмное пятно.

Нет, похоже, «тот свет» временно отменяется. Без коня сверху, Баба видела лучше и могла уже пошевелить пальцем, выходит – жива. При таком раскладе перспектива быть сожранной ей совсем не подходила. Над ней явно маячили две драконьих головы. Одна в зубах держала конягу, другая ругалась и угрожала, а от третьей, действительно, остался лишь обрубок шеи.

– Здесь место напрогляд. Я на виду ловлю, чтобы таким, как ты, дармоедам неповадно было у меня коней воровать, так что не советую, – смогла заговорить Баба тихо.

– То-то тебя никто спасать не прибежал, как я погляжу, на лобное место-то твоё? – попробовал возразить Дракон, которого терзали смутные сомнения по этому поводу.

– А ты ещё подожди минут пятнадцать, помощь мне не оказывай, живой водой меня не отпаивай и посмотришь, как лапы кандалами окольцуют! – угадала смекалистая Баба драконьи мысли.

– Три раза тьфу! Мало того, что Баба, да к тому и на язык злая! Как вас жрать вообще можно, змеюк ядовитых? Хуже любого дракона! – злился Дракон, аккуратно поднося флягу с живой водой к её губам огромной курьей лапой.

– Ой, не делай вид, будто вкуса бабы ты не пробовал! Говорят, вкуснее бабы для дракона нет, – сказала она и, от живительного лекарства окрепнув, начала присаживаться, опершись на руку.

– Не знаю. Пробовать даже не хочу, а то пристрастишься – проблемы с законом наживёшь. И так их полно на пустом месте. С вами, людьми, в одном мире жить – хуже некуда! Одни подставы от вас! Ну, полетели, что ли? Повезу тебя твоим сдавать, раз оклемалась!

– Да пока не очень. Ног не чувствую, – призналась Баба.

– И что мне делать с тобой? Сидеть, ждать, когда пойдёшь своими ногами? Я жрать хочу, конь стынет! – возмущался Дракон.

– И что ты до меня домотался? Я просила с меня коня стаскивать? Спасать меня? Лежала бы под конём и лежала себе, последние сны цветные смотрела. Реши уже, что делать. Ты ж мужик, судя по противной морде в бородавках. Вот и прими драконье мужское решение! Хочешь свалить – сваливай. Помру – сам знаешь, что тебе будет за неоказание помощи человеку. Хочешь здесь жрать коня, пока тёплый, – жри, я не такое в жизни повидала, в обморок не упаду, тем более лёжа. Есть у тебя третий вариант?

– Есть, – ответил Дракон зло, обдав Бабу горячим дыханием. – Во-первых, драконихи тоже в бородавках, и это красиво, не то, что ваши белые блюдца в дырках вместо морды, но это к делу отношения не имеет. Во-вторых, жрать посреди пыльной дороги загнанного немытого коня – это, может, у вас, у людей, так принято. Я, пожалуй, в пещеру к себе полечу, там у меня все удобства, а загнанного ещё приготовить надо уметь, чтоб его мылом не притравиться. Решено: ты полетишь со мной, потому как есть я хочу очень, а бросить тебя здесь немощную прав не имею. Раз сидеть толком не можешь, значит, простите, мадам, за шкирку – и в полёт. Смотри, не вывались из своей рубахи!

Баба покрепче застегнула ворот, затянула пояс, понимая, что она в драконьей власти, а с голодными драконами препираться не стоит.

Красный предветренный закат догорал, пряча последние всполохи солнца за горизонт. В этих закатных лучах летел, тяжело махая крыльями, полноватый двуглавый дракон. В одной пасти он нёс бабу, в другой – коня, а свободной от головы третьей шеей этого коня поддерживал, чтобы бабу случайно им не пришибло. Человек – он ведь ценность, его беречь надо!

Глава 2. Баба и Дракон

Пока летели, стемнело. Дракон летел неровно, рывками, словно в воздушные ямы ухал, от тяжести, наверное. К тому же холодно в небе и нехорошо, когда тебя за шкирку волокут: опоры нет под ногами, качаешься, будто серёжка на берёзе, и того гляди из зубов выскользнешь. Конь ещё этот рядом болтается – только успевай уворачиваться от ударов туши на поворотах. Но, опять же, виды потрясающие: на горы, на леса, на закат. Где на такое наглядишься, как не у дракона в зубах? Баба всё думала по дороге, зачем Дракон её к себе тащит? Наверняка, сожрать хочет, проверяет, хватятся ли её… И если никто не побеспокоится, то сожрёт точно.

Дракон доро́гой думал, как ему из Бабы максимальную выгоду извлечь. Если никто её не хватится с неделю, то есть варианты. Коли окрепнет и пойдёт своими ногами, то можно её в рабство гномам продать. Гномы спелых баб страсть как любят! И Бабе опять же хорошо будет – поживёт хоть праздно, в любви и сытости. В подземелье у гномов все удобства, балуют баб лакомствами, чтоб счастливые были, сговорчивые и с формами. А коли обезножет окончательно, придётся её старому Шиа в драконий ресторан продать на запретные деликатесы. Это сильно дешевле, конечно, и статья закона за это похуже, если что, но всё равно прибыль какая-никакая.

Долго летели, до самых Драконьих Гор. В полёте Баба замёрзла, оцепенела, и виды радовать перестали – скорее бы хоть куда приземлиться! Когда Дракон пошёл на снижение, в лунном свете искала глазами вход в нору, как на картинках: одинокую пещеру на вершине скалы. Нет такого. Есть лес на пологом склоне горы, сосны-великаны в небо макушками упираются. Среди них и сели на поляне. Дракон коня плюхнул оземь, а Бабу аккуратно ссадил. Долго затёкшими шеями крутил, зубами клацал, хвостом по земле лупил – разминался. Непросто такой махине с поклажей летать. Баба ноги попробовала – идут! Вот радость-то! «Отошли» почти! Разве что хромать стала на обе, но это всё лучше, чем ползком! Дракон тоже этому обрадовался, позвал её, и пошли куда-то по широкой тропе меж деревьев. Бабе идти тяжело, ноги волочит, Дракон тоже неуклюжий, переваливается. Оба еле тащатся.

– Так ты в пещере живёшь или в шалаше? Когда дойдём-то? Ты вроде меня в гости звал, а не на лесной променад, – не удержалась от ехидства Баба.

– А тебе какая разница? Дом, он любой хорош, хоть шалаш, хоть дворец. Когда в гости идёшь – грех привередничать, – обиделся Дракон. – Видишь в камнях проход?

– Нет, конечно. Мы ж в темноте не видим.

– Тьфу, зараза! Ну и никчёмные же вы существа, люди. Исключительно по подлости угораздило вас вскарабкаться на верхушку пищевой цепи! – огрызнулся Дракон в ответ.

– Э-э-эй, я бы попросила! Ты ж меня вроде как в гости позвал, – повторила Баба. – Или сожрёшь, поэтому и хамишь?

– Не-е. Вас готовить сложно. Вы же набиваете свои животы, чем ни попадя, психуете всё время, пьёте, курите. Кровь портите и делаете себя невкусными для себя самих и окружающих! Так что, Деликатес, с приготовлением тебя в пищу возиться замучаешься, спецнавыки для этого нужны, мне неизвестные, – «успокоил» её Дракон.

– Вот вы странные! И зачем вы себе на головы такие неприятности наживаете? Не жрали бы тогда людей, если всё так сложно! – удивилась Баба.

– Вот ещё! Почему это вам можно, а нам нельзя гадость всякую жрать? У вас рыба такая есть, фуга. Вы же её жрёте? Дрожите, но покупаете за сумасшедшие деньги и потом, пальцы скрестив, гадаете: помру, не помру. А мы чем хуже? Драконам тоже острых ощущений хочется – нервишки пощекотать!

Баба не удержалась, засмеялась, представив себе, как Дракон с осторожностью бабу жрёт, а сам пальцы крестит. Забавно. Если, конечно, это какая-то другая баба, а не она сама…

Дракон корявой лапой неловко поднял сук с земли, воткнул в щель меж камней.

– Отойди от греха, – велел Бабе.

Баба попятилась в лес, огляделась. Может, бежать, пока суть да дело? Нет, в таком лесу погибнешь быстрее, чем в драконьей пасти, особливо с плохими ногами. А раз он здесь, у порога своего, её жизни не лишил, значит, что-то другое задумал, кроме свежего бабьего мяса прямо сейчас.

Дракон принялся перетаптываться с лапы на лапу, кряхтеть, сопеть так смешно, что Баба не выдержала и расхохоталась в голос.

– Да заткнись ты уже! – рыкнул Дракон. – Я ж для тебя стараюсь, факел тебе сделать хочу, чтобы светить.

– А пляшешь зачем?

– Раскачиваюсь. Нам, чтобы огонь метать, злиться надо: в злобе наш огонь, а я устал с вами, дохлым и полудохлой, возиться, и сонный совсем. Уснул бы прямо здесь, если бы жрать не хотел.

Баба пуще прежнего расхохоталась от такой его ругани. Что поделать – бывает так, когда плакать надо, а ты хохочешь и напеваешь нетленное «на танцующих утят быть похожими хотят».

– Дура. Деликатес, одно слово! На одни глупости, хиханьки да хаханьки вы и годны! – Дракон разозлился, наконец, и выдохнул огнём на сухую ветку, которая тут же схватилась пламенем и весело затрещала.

Получилось! Баба лихо подхватила ветку и первой шагнула в пещеру, обдаваемая ласковым теплом. За ней по узким извилистым коридорам еле-еле протискивался Дракон. Коня он почему-то оставил снаружи.

– Зачем тебе такой узкий, неудобный вход? – спросила Баба, и вопрос её гулким эхом отскочил от стен.

– Когда-то я был намного стройнее и выбрал эту пещеру потому, что лабиринты защищают и от ветра, и от холода.

– Выбрал? Вам, выходит, пещеры, как квартиры, выдают? – удивилась Баба.

– Как-то так. Это многопещерная гора, в ней лет сто уже живут драконы. Мне повезло: был в команде искателей; когда жилище выбирали, в числе первых мог взять себе, что захочу. Бонус такой.

Баба всегда думала, что драконы живут в одиночку, а оказалось – ТСЖ фактически…

– Ой, – вырвалось у Бабы, когда за поворотом она увидела залу с высоким сводом, освещённую лунным светом откуда-то сбоку, сквозь окно во Вселенную, полную звёзд.

– Брось ветку в камин, пусть разгорится, а то у меня сил не хватит снова поджигать, – буркнул Дракон.

Она ожидала увидеть всё, что угодно, но никак не каминный зал. Без канделябров и изысков, конечно, но вполне приличный. Рядом с полным толстых брёвен камином стояло нечто каменное, напоминающее огромный трон, и несколько плоских камешков поменьше.

– Ничего себе у тебя апартаменты! Совсем не шалаш. Тут прямо жить можно! – сказала Баба, усевшись на холодный трон. – Разве что сыростью попахивает и ещё какой-то дрянью. А табуретки-то тебе зачем? Вроде, таким, как ты, они не по размеру…

– А то! Я ж тебе говорил, домой лечу, а ты не верила. Вонь меня не беспокоит: она моя, родная, эксклюзивная. Считай, что это ароматизатор такой. Табуретки – для гостей, а они тут разного рода и племени бывают. Значит, правила у меня такие: спать будешь на подстилке у камина. В доме не гадить, у дома тоже. Мы в ущелье за этим летаем, а ты просто отойди с дорожки подальше. Аккуратнее: тут везде змеюки, не наступи, они не любят, когда их топчут, и если ужалят, то я на тебя все запасы живой воды изведу. Ты её, кстати, прихлёбывай иногда, чтобы восстановиться поскорее. Вода чистая, обычная течёт на кухне по задней стене.

– На кухне? – изумилась Баба.

– Да. Прямо и налево кухня у меня. Да куда потащилась-то? Вот баба есть баба – услышала про кухню, и сразу тебя туда несёт! Дослушай, непутёвая, – рыкнул Дракон на Бабу, которая схватила горящую ветку и похромала кухню смотреть.

Но Баба была уже там. Бабу так просто от кухни не отвадить: там место её силы, и Дракону пришлось идти за ней, чтобы продолжить разговор. Очага на кухне не нашлось, лишь огроменный плоский камень посреди пещеры, водопровод в виде сталактита и дырища в стене, в которую тоже лился лунный свет. Баба ощупала камень-стол – гладкий, умылась от конского пота, выглянула в дыру и отпрянула: отвесная стена шла вниз, в чёрную пропасть без дна.

– Это типа мусоропровода. Кости кидать, – пояснил Дракон.

– А прикрыть её можно чем-то, а то сифонит из неё?

– Слушай, ты только вошла в дом, а уже нагло порядки свои наводишь!

– Так я же в гостях, правда? Гостеприимство и всё такое… Не жрать же ты меня будешь на этом столе? – снова пристала Баба.

– Вот надоела ты мне одно и то же спрашивать, прям достала, чесслово! Не буду я тебя жрать, хоть заставляй меня, хоть сама мне в глотку лезь. Заражусь от тебя занудством, буду талдычить как трындычиха, потом ни один дракон мне хвоста не подаст. Да и скажут, не приведи драконья Сила, что от меня бабой разит! Не буду я тебя жрать. Хочешь, зуб дам?

– Хочу!

– Вот, выбирай любой, – предложил Дракон гневно и, разинув обе пасти, положил головы́ прямо перед Бабой на стол.

Лучше бы Баба не соглашалась! Каждый зуб Дракона был размером с огромный тигриный клык. Острые, словно клинки, они стояли в одной его пасти в несколько рядов. В другой – потупее и много обломанных. И жёлтые, как репа, и там, и там. Раньше она даже в цирке их так близко не видела. Цирковые драконы зубы покрывали белилами и, видимо, спиливали, от чего казались довольно милыми и улыбались ослепительно!

– Ты бы хоть чистил их, что ли. Огромные какие! – поразилась Баба и почувствовала, что дыхание его стало жарче от злости. – И как ты ими не режешься, такими острющими? В рот такое тащить опасно, не то, что носить там каждый день.

– У нас зубы всю жизнь растут. Я их специально подтачиваю. Я ж дракон, злобный и коварный. Хватит болтать, выбирай давай и отстань от меня! Отстанешь? – прошамкал Дракон, не закрывая пасти.

– Ну-у-у… тогда третий слева снизу, самый целенький, и на виду. Но вот как ты мне его отдашь, если меня сожрёшь? – не унималась Баба.

– Родственникам твоим перешлю, в пакетике. Слово Дракона! Уймёшься теперь?

Бабе всё это показалось довольно забавным. Странный он всё-таки, Дракон этот, не поймёшь его. Точно что-то задумал, но сожрёт вряд ли. Уже бы сожрал, она ж у него прямо на столе!

– Всё, я улетел по делам. Если надо заткнуть дыру – шкуры в зале. Стели себе у камина, ложись. Если жрать хочешь – дождись меня, – оборвал их «милую беседу» хозяин пещеры.

Баба страсть как хотела спросить, куда это он вдруг намылился, но передумала – и так злится. Потом сама будет виновата, если её родные получат драконий зуб в пакетике!

В подстилке из шкур, веток и листьев, гостеприимно предложенной ей для размещения, явно кто-то жил. Даже больше: явно кто-то кишел, пищал и шуршал. Баба вытащила из кучи несколько шкур коров и коней. Той, что смердела жутко, заткнула на кухне дыру. На ту, что посвежее, легла у камина, и ей же укрылась. Её кто-то нюхал и щекотал, наверное, мыши или крысы.

Баба подумала: «Главное, уши укрыть и нос, чтоб не отгрызли», завернулась в шкуру, пригрелась и задремала, потому что когда так устаёшь, то всё равно, где ты, с кем ты и кто тебя нюхает и грызёт. Разбудил её тяжёлый топот Дракона и противное шуршание его чешуи о стены узкого коридора. Видимо, спала она недолго: огонь в камине ещё не успел прогореть. Подозрительно болел большой палец правой ноги: отгрызли всё же кусок. Баба оторвала тряпицу от рубахи, стала мотать на пострадавший палец.

Дракон тащил бревно и пару веток для камина в одной пасти и мешок с чем-то в другой.

– Жрать будешь? – спросил он, плюхнув свою ношу на пол.

– Что?

– Мясо. Коня своего будешь?

От мешка пахло специями и жареной кониной.

– Что это? – спросила Баба и принялась тереть глаза, чтобы их разбудить.

– Дура ты, Деликатес, одно слово. Я ж говорю: еда, на вынос. Мяса хочешь? Шеф-повар самого лучшего ресторана готовил!

Баба никак в толк взять не могла, что же происходит, спросонья трясла головой. Она всегда думала, что драконы жрут добычу сырьём, а тут – шеф-повар, на вынос…

– В общем, захочешь – иди на кухню, я там, – сказал Дракон, удалился за стену и принялся так аппетитно чавкать и пахнуть, что Бабе ничего не оставалось, как вылезти из-под уютной нагретой шкуры и пойти в холодную кухню, прихватив горящую палку. Там воткнула её меж камней, осветив разложенные на столе огромные стейки, слегка сочащиеся кровью.

– Медиум. Присоединяйся. Если хочешь велдан, от краёв кусай, они прожаренные, – бесцеремонно чавкая пригласил Дракон.

Баба была голодна, от запаха в животе её урчало громче, чем у Дракона, и она с удовольствием впилась зубами в хорошо прожаренный кусок. Конина явно была вымочена в каком-то волшебном маринаде и приправлена солью и специями так мастерски, что будь у Бабы больше места внутри, она бы всего коня съела! Дракон жрал жадно, забрасывая в пасть целый огромный стейк и поуркивал, как кот.

– Оу! Что это? Что это за маринад волшебный? Это не конь, это божественный агнец! – искренне воскликнула Баба. – Никогда загнанного коня не ела. Мы их всегда на шкуры пускаем.

– А-а-а, то-то, всё бы вам ругать драконов! Приготовить загнанного коня никто так не сможет, как повар Шиа. К нему на конину со всего мира короли летают, только т-с-с-с – это секрет! – гордо сообщил Дракон.

– И что за маринад? – продолжала Баба выпытывать кулинарные секреты.

– Не спрашивай. Просто забудь свой вопрос. Точка. Вопрос этот лишний. Поняла?

– Не поняла. Секрет повара, ну и ладно. Главное, что вкуснотища! – согласилась Баба и откусила большой кусок чуть-чуть с кровью.

«Знала бы ты, глупая, что коня окунули в желчь летучих мышей, потом обваляли во вкусун-траве, которая будит аппетит. Траву смешали с обычными пряностями и ещё кое-чем таким, о чём я и сам помнить не хочу!» – подумал Дракон, но вслух говорить не стал. Он наслаждался мясом, катал его по языку, пил сок, грыз шкварки. За загнанного коня хозяин пещеры получил хороший куш и кусок приготовленной туши, как обычно. Это хороший вечер, хорошая добыча, за которую он должен быть вознаграждён по достоинству! Жаль, что Баба к ней прицепилась довеском, к добыче этой. Но лучше об этом не думать и аппетит себе не портить.

Драконы и сами гоняют коней в долине, чтобы те загнались, и готовят потом, но это не то. Конь, которого гоняет дракон, несётся от ужаса, и оттого у него сразу портится кровь. Такой конь умирает плохой смертью, и вкус его мяса испорчен страхом. А вот конь, которого понесло самого, который гнал к вольным полям, полный веры в своё будущее счастье быть свободным и не замечал, как загоняется, который мчался в эйфории опрометью до того, что кровь в лёгкие плескала, – это настоящий деликатес! Если его вовремя остановить и верно замариновать, то он и сочится этой эйфорией тебе прямо в пасть. Таких коней мало, и их надо перехватывать у баб-ловцов. Люди – неумёхи, не умеют их готовить, а вот драконы умеют и ценят такие туши дорого. Сегодня в ресторане у Шиа маленький пир для драконов-гурманов, а у Дракона взамен пара увесистых золотых слитков. Так что первый подарок за Бабу он уже получил. Дальше – утро вечера мудренее.

Баба объелась на ночь, тяжко на желудке, пошла прогуляться, растрястись. Дракон остался доедать – он никуда не торопился. Крикнул ей вслед с набитой пастью:

– Глупости только не делай, пропадёшь в этом лесу! Помни: тут драконы, зверьё да змеюки сплошные. Далеко не уходи!

– Хорошо, – откликнулась Баба из коридора.

У Бабы и мысли не было на ночь глядя убегать куда-то. Успеется. Темень, под соснами звёзды меркнут, сухие иглы пятки колют. Сомнительные звуки ночного леса и налетевшие кровососы быстро загнали её обратно в пещеру. Дракон трапезничать закончил и удобно устраивался на подстилке, пытаясь свернуться клубком.

– Убрать на кухне надо? – спросила Баба для приличия.

– Не, Деликатес, не надо. Там есть кому убрать, – ответил сытый и оттого подобревший Дракон мягко, словно сказочник.

– Ты про тех, кто мне сегодня палец чуть не отгрыз?

– Про них, – почти урчал в ответ Дракон. – Теперь они на три дня сыты, так что спи спокойно.

«Три дня, вот сколько ты мне отвёл!» – подумала Баба,

«А через три дня это будет уже неважно», – подумал Дракон.

– Можно один вопрос? – набралась смелости Баба, которую раздирало от любопытства.

Дракон нехотя приоткрыл один жёлтый кошачий глаз. Гостеприимство, что поделаешь, надо терпеть.

– Ты сейчас вот коня жрал одной головой, а другая смотрела. Она наказана у тебя? Или она для других дел? – спросила Баба.

Дракон разинул оба глаза, округлив их, словно плошки.

– Это как надо думать вот так, чтобы мозги не вывихнуть? Что за вопрос глупый? Конечно, нет! Просто одна голова тащила коня, устала, и жевала теперь та, которая тащила тебя, хотя у той, что тащила коня, зубы поострее, – ответил Дракон и принялся, как котёнок, крутиться на подстилке, стараясь заново улечься поудобнее. – Это надо чушь такую выдумать! Наказана у меня голова! Непостижимо уму просто! У тебя если правая рука что-то сломает, ты её наказываешь и всё левой делаешь?

– Нет, но просто я подумала, что раз так вкусно, а второй голове не дают, значит, наказана.

– Спи давай, логика хромая. Утром части тела обсудим, – буркнул Дракон, сунул обе морды под крыло и захрапел.

Баба недолго смотрела на мерцающий в камине огонь: от сытости и усталости руки и ноги отяжелели, и веки тоже. Пожелала себе проснуться живой, натянула на всякий случай шкуру на ухо и провалилась в сон.

Глава 3. Плутовка в гостях

Мать в детстве называла Бабу плутовкой. Нелепое слово, смешное, но очень ей подходящее, потому что хитрила-мудрила эта девчонка безустанно. То спрячется так, что всей общиной её ищут днём с огнём, а она тем временем все огороды обчистит и довольна. То термитов притащит в тот угол, куда её отец за провинности ставит. Её наказывать, а угла нет: дырка вместо угла, сожрали термиты. Насилу потом от них избу отбили, им угла-то мало, поди. То придумает, что есть у неё сестра-близнец, которая в детстве умерла, но не похоронена. Мать её мёртвую родила и в овраге бросила, где её волки сожрали. Теперь сестрёнка неупокоенная по домам ходит, ищет, где поселиться. И если кто не хочет, чтобы в его доме поселилась мертвячка, надо конфеты на крыльце оставлять, откупаться. Селяне верили и кульки со сладостями исправно выкладывали. Потом от сладкого вся коростой покрылась девка, а от матери-злодейки пол-общины шарахалось. Плутовка, одно слово.

Баба в гостях проснулась рано, прервав утренний сон, когда, даже если случайно глаза и откроешь, ресницы окажутся такими тяжёлыми, что непременно обратно закроют, дальше спать. Но сегодня Бабе не до сна! Лежала, смотрела на своды пещеры из разноцветного камня, полированные водой и, пока Дракон рядом дрых, смекала, как ей из всей этой истории живой выпутаться. Если семья примется искать свою кормилицу или кто-то ненароком видел, как она под коня угодила, то заявят пропажу. Если нет – спохватятся домашние, когда есть захотят, и тоже будут искать, но вряд ли уже найдут следы драконьи. В первом случае Дракон им предъявит её, и все разойдутся с миром. Во втором случае, скорее всего, Дракон её сам сожрёт, не зря же он ей имечко дал: «Деликатес». Про вредность людей он ей может сколько угодно заливать, а судят-то драконов каждый год за то, что сожрали кого-то. И ничего, живёхонькие, морды довольные, не травятся человечиной. Врёт, значит, задумал что-то.

Шансы её, выходит, пятьдесят на пятьдесят, сожрёт – не сожрёт. Пару дней не тронет точно, побоится, выждет. Значит, надо хитрить плутовке, выпутываться. Хоть и далеко и высоко он её утащил, а что делать? Хочешь жить – умей сбегать! От мыслей этих у Бабы, которая дальше Школы Ловцов Коней в соседнем городке да своей Конячьей Горки в жизни никуда не путешествовала, страх брал всё тело, и становилась Баба бессильной, пальцем не шевельнуть. Ватная становилась Баба… Страх от того, что Дракон её сожрёт, так не хватал, нутро не размягчал. Быть сожранной понятным, знакомым тебе драконом, получается, не так страшно, как идти по непонятному, неизвестному тебе лесу невесть куда. Обычные бабы, они ведь такую жизнь и живут: терзает их какой-нибудь знакомый дракон или просто змей, а всё лучше, чем менять известное на неизвестное. Но эта Баба – другая, ловец-баба, и теперь придётся ей жизнь свою «ловить». Нежные пятки для этого плохие помощники: чтоб по горам лазать, железные пятки нужны. И разведка тут потребуется, хитрая бабья «невзначай»-разведка обстановки. А пока, пожалуй, стоит похромать, как следует, чтобы не боялся Дракон, что она сбежит. Больная баба наверняка в глазах драконов безопаснее здоровой. Главное не забыть, на какую ногу хромой прикидываться. Чтобы не перепутать, надо на ту хромать, где крысы палец надгрызли. Он болит ещё, не забудешь.

Дракон засопел, потянулся, выгнув спину, как кот. От него пахло жареным конём. На нём, устроившись по всей поверхности Дракона, спали десятки здоровенных жирных крыс, и они, сонные, с него попадали и с писком полезли в подстилку.

– С новым днём, уважаемый! Мира и жизни! Ты бы крыс-то прогнал, кота себе завёл, что ли. Они ж на тебе спят, а голодные будут – отгрызут чего-нибудь.

– Фу, гадость какая, кот! Мы котов терпеть не можем хуже, чем собаки, потому что нет на свете домашнего животного бесполезнее кота. Жрать, спать да гадить и могут, и наших любимок-крыс гоняют. Крыса – это да, это зверюга знатная! И согреет (я холоднокровный, кстати, и они – моя лучшая грелка), и уберёт чистенько (можешь на кухню заглянуть, поучиться, как надо хозяйство вести), и вопросов глупых с утра до вечера не задаёт. Они знают, кто их кормилец, и меня уж точно грызть не станут, да и не по зубам им моя чешуя, – Дракон валялся на подстилке и вещал, не открывая глаз. – Ты, Деликатес, говорилку свою отключи пока. Утром дракону покой нужен, тишина и умиротворение, иначе он разозлится и начнёт огнём плеваться. Опалит все твои красоты бабьи ненароком…

– Убедил. Пойду тогда проветрюсь, солнышку порадуюсь.

– Иди давай, а я помедитирую, уговорю себя смириться с твоим вторжением в моё убежище, настроюсь, так сказать, на позитивный лад, – одобрил Дракон, а сам глаз приоткрыл и посмотрел вслед, как Баба хромает к выходу, походку хро́мую оценивал и нос морщил.

Днём лес на склоне горы казался приветливым и прозрачным. Сосны – стеной, высоченные, солнце кроют, и запах от прогретых игл и смолы стоит еловый, терпкий. Баба оценила дорогу, которой шли ночью с Драконом: дорога хорошая, как в муниципалитете, хвостом драконьим укатанная. Быстро добралась по ней Баба до взлётно-посадочной поляны. Красота! Солнышко светит, птички чирикают, травы с цветами горными вперемешку колышутся, земляника ковром красным стелется. Чуть поодаль озеро лесное, тёплое, с лягухами, вдоль него ивняк растёт. Горный курорт! И никого, можно нагишом загорать, от взглядов любопытных не скрываясь. Белки с зайцами, поди, не сглазят! Баба наелась ягод, накупалась, нагулялась, с ивняка коры надрала и начала сандалии себе мастерить с подошвой из коры и стелькой из мха – дизайнерское ноу-хау. Курорт курортом, а к побегу надо готовиться! Женщиной себя почувствовала, рукодельницей, и так этим увлеклась, что чуть про Дракона не забыла. Припрятала почти готовые сандалии под кустом – и домой, в отдельную берлогу с отоплением, водопроводом, мусоропроводом и прислугой в виде крыс.

Вернулась в пещеру сытая, чистая, волосы растрепались, в них цветы натыканы беспорядочно прекрасно. Не Баба – нимфа сисястая! Разве что хро́мая немножко. Дракон, увидев её такую, сразу повеселел и говорит:

– Слушай, Баба, будь друг, сходи в соседнюю пещеру слева, где Гоша-таксист живёт. Недалеко, меньше километра. Надо одного хорошего гостя ко мне привезти. Пусть Гоша залетит, я ему задание разъясню.

– А что не сам? Ты ж и меня, и коня привёз, а гостя не сможешь?

– Во-первых, у меня лицензии нет и кресла человеческого. Вас я не подвозил, а тащил. На такую перевозку никто в здравом уме не согласится, кроме дохлого коня и полудохлой бабы. Во-вторых, я сам два дня теперь не летун: коня перевариваю. В-третьих, можно без вопросов, а просто сделать и всё?

– Не, ты нормальный? Я у тебя в гостях, а ты меня на посылках заставляешь хромую работать. Или ты меня, полудохлую, в рабство себе притащил? – возмутилась Баба, хотя обратила внимание на и вправду огромный, как барабан, драконий живот.

– Не придирайся к словам! Рабовладение у нас во всех мирах отменено, любое, кроме женитьбы. Я тебя попросил просто помочь, потому как сам обожрался и встать не могу, а дела делать нужно. Не хочешь – не иди, только мозг не выноси, – огрызнулся Дракон.

– Да уж… С таким характером ты вряд ли женишься, рабовладелец! Так и проживёшь бобылём в своей огромной неубранной пещере с крысами и грязными шкурами…

– Э! Тут самый идеальный мужской порядок: я знаю, где у меня что лежит! А у наших девочек-драконих такие нравы, что я и не собираюсь жениться, пока молодой, в ближайшие лет сто точно! Так ты сходишь или нет?

– Наглый ты, хоть бы попросил по-людски! – возмутилась Баба.

– А-а-а, забыл. Как у вас там? Волшебное слово, за которое люди бесплатно работают… По-жа-луй-ста-а-а-а, – затянул Дракон тоненьким голоском и бровки лохматые бородавчатые домиком сложил. – Налево, вдоль кряжа невысокого иди, никуда не сворачивай. Их пещера следующая. Скажи: «Сейл зовёт, работа есть».

– Сейл? Ты – Сейл?

– Ну да. Продавец я. Продаю всё, что можно и нельзя. Так ты идёшь?

– Приятно познакомиться, продавец всего, – усмехнулась Баба и похромала вдоль кряжа.

Вот он, тот самый лес, по которому, если её не спохватятся, придётся потом бежать ей из драконьего логова со всеми удобствами. В эту сторону или в другую бежать? Какие звери тут водятся? Как тут с голоду не умереть? Как ноги не поранить о колючки и камни? Ноги очень в пути нужны, нужнее головы даже. Как ночью спать, чтобы тебя не сожрали? Эх, жаль, сандалии ещё не доделала! Баба ступала босяком осторожно, чтоб ценные для побега ноги не сбить. Лес вокруг стоял всё тот же: добрый, светлый, тихий. Лишь птичий щебет да ветра шёпот в верхушках сосен, но они и есть та самая лучшая на свете тишина, в которой хочется быть и быть.

Наверное, рядом с драконами никто большой и хищный селиться не станет: великоваты соперники, сожрут любого такого соседа. Видела Баба козлов горных на скалах, видела змей под камнями, видела барсуков в норах и белок на соснах. Иглы опавшие устилают землю. Приноровилась по ним идти: если правильно, будто по битому стеклу, ступать – нежно, всей стопой – то как по ковру идёшь.

Чем ближе подходила Баба к дому Гоши-таксиста, тем меньше ей хотелось туда приближаться: писк, визг, возня неслись с той стороны, где должна была быть Гошина нора, а это уже совсем не тишина. Скоро жилище Гоши показалось. Над входом нависала плита, подпёртая камнями вместо колонн. Перед крыльцом большущая, как стадион, площадка без деревьев, с каменными сооружениями, похожими на полигон для подготовки спецотрядов: лестницы, полосы препятствий, скалы-домики. По площадке носился столб пыли, издающий писки-визги. Он периодически ударялся об одно из таких препятствий, верещал ещё больше и продолжал броуновское движение. Неужели этот Гоша такой странный неуёмный?..

– Простите, а могу я лицезреть Гошу-таксиста? – крикнула Баба в сторону столба.

Столб сначала замер, потом распался на семь тёмных шаров разного размера, которые, в свою очередь, превратились в маленьких одноголовых дракончиков. Детишки обступили Бабу и принялись молча её рассматривать. Один из них, самый большой, почти с неё ростом, явно постарше других, со знанием дела заявил:

– Человек!

Остальные малыши, ростом ей ниже пояса, хором загалдели: «Человек! Человек! Человек!», кто удивлённо, кто восторженно, кто зло.

«Милые какие! И почему потом из них такие отвратины бородавчатые, как мой Дракон, вырастают?» – подумала Баба и спросила:

– Детки, а папка ваш где?

Невоспитанные детки проигнорировали её вопрос, словно его и не было. Самый маленький дракончик уточнил у старшего брата:

– Человечина ням-ням?

– Ням-ням нельзя, выдерут, – ответил старший с видом знатока.

– А что можно? – расстроился малыш.

– Играть можно, – ответил знаток не задумываясь.

– Игрушка! Моя! Кукла! – завопил малыш, обхватил Бабу хвостом и потащил к себе.

– Нет, моя! – завопил дракоша постарше, схватился зубами за рукав и потащил в другую сторону.

– Нет, моя! Моя! – верещали милые дракончики и тянули бедную, распластанную в пыли Бабу каждый в свою сторону.

«Лучше б меня конём задавило, чем драконами порвёт», – подумала Баба и принялась истошно голосить: «Помогите!!!» в надежде, что дома есть более вменяемые и не глухие взрослые. Скоро на крыльце показался дракон, вернее, дракониха. Люди видели и рисовали всегда драконов только мужского пола (драконихам не положен такой стресс, как с людьми дела иметь), но Баба сразу догадалась, что перед ней одноглавая драконья самка. Кокетливый взгляд, оказывается, и у драконов бывает: глаза подведены углём, ресницы из лепестков наклеены. Часть чешуи на теле была явно сведена, оставив на шкуре бугристые узоры в виде экзотических цветов. Больно, наверное, но чего настоящая баба (пусть даже и дракониха) для красоты не вытерпит. Педикюр аккуратный на страшенных «птичьих» лапах и, что удивительно, – губы! Накачанные чем-то, неестественные губы, из-под которых свисают бахромой брылы. Клыки не торчат, как у мужиков, но зубки под всем этим всё равно острые, драконьи, хотя и подточенные, и отбеленные. И самое главное: венчают всё это прикреплённые на макушку перья какой-то неизвестной жёлтой птицы. Баба примерно такое чудо однажды среди людей видела: в цветастых лосинах у винной лавки, пьянющее и тоже с перьями. Но тут не попривередничаешь: неважно, кто тебя спасёт от растерзания дракошами, хоть пугало огородное, главное – выживший результат.

– Дети, оставьте это немедленно! Что вы там схватили?

– Игрушка моя! – заревел малыш, бросился к матери, упёрся ей в полосатое пузо носом, рыдал, показывал крыльями на оставшуюся шестёрку и уверял, что «игрушка его, а они забрали и не отдают».

– Ну-ну, Младший, не плачь. Драконы не плачут, от драконьих слёз земля выгорает. Вот папа посмотрит, скажет: «Кто мой самый смелый и сильный сынок? Младший? А почему он плачет? А почему он игрушками с братиками и сестричкой не делится?»

Дракошки Игрушку-Бабу по велению матери тут же отпустили, и Баба наблюдала эту умилительную сцену, лёжа в пыли и собирая обратно в рубаху вывалившиеся в запале детских игр части тела.

– Мира и жизни вам, – вежливо поприветствовала её мамочка.

– Мира и жизни, большего не надо, – ответила Баба, поднимаясь.

Приятно всё же с женским полом общаться, хоть и с драконьим и в перьях: этикет налицо, голос журчит нежно. Нелепая дракониха продолжила её радовать:

– Вы уж простите, расшалились малыши. Они у нас такие озорники! Глаз да глаз!

– Да ничего, дети, что с них взять, – натянуто улыбнулась Баба, а у самой сердце колотится, словно пойманная птица: чуть на куски не разодрали, паразиты, наподдать бы им… – Меня Сейл, сосед ваш, за Гошей-таксистом прислал, я по адресу пришла? Говорит, работа для Гоши есть.

В голове у Бабы мелькнула дурацкая мысль: интересно, сколько у Гоши голов? И какой он, дракон по имени Гоша?

– О, у нас заказ! Папочка, выходи, за тобой Сейл прислал! – закричала дракониха в пещеру, а детям велела домой отправляться кушать.

Гоша оказался шустр, подтянут и также одноголов, как и его дракониха. Вполне себе серьёзный дракон, а имя «Гоша», по мнению Бабы, ему совершенно не подходило. Скорее какой-нибудь гордый «Драко» или «Кинг». Спина прямая, осанка царственная, походка утиная, как у всех драконов. Гоша хлопнул по спине хвостом каждого мимо пробегавшего дракошу, а одного схватил, приподнял, чмокнул и бережно поставил на место.

– Дочка, любимица, – пояснила мамаша, вежливо попрощалась и скрылась в норе.

– Сколько гостей повезу, знаете? – деловито уточнил Гоша.

– Вроде, он говорил про одного важного гостя.

– А-а-а, ну тогда VIP доставка, кожаный салон. Возьму кабину на парочку седоков на всякий случай, и можно в путь. Только как с тобой, такой чумазой, быть? Перепачкаешь всё…

– Детишки твои повеселились, изваляли, чуть на части не разобрали, так что теперь сам придумывай, как со мной, такой чумазой, быть, – обиделась Баба.

– На, что ли, накидку тогда, упакуйся, да полетели, – Гоша сделал вид, что не услышал замечания про детей и протянул ей грубую холстину. – По дороге надо сгонять в долину, ещё кое-что там забрать и передать куда следует, а потом к Сейлу. Ты когда-нибудь на Драко-такси летала?

Баба помотала косматой грязной головой в ответ, потому что таскание в зубах за шкирку «такси» никак не назовёшь.

– Тогда привяжись покрепче. Я быстро вожу, правила нарушаю и опускаюсь «бочкой» на землю. Стиль вождения у меня такой, фирменный. Готова?

Баба не то, чтобы была готова, но пешком обратно ноги сбивать ей совсем не хотелось. Она эту дорогу уже знала, ей бы чего новенького увидеть. Вскарабкалась в кожаные кресла, которые Дракон ловко прикрепил себе на спину. Удобно. Верёвки по бокам приделаны, привязалась одной. Гоша крикнул жене: «Дорогая, не жди, буду поздно. Ложись без меня!» и взлетел с песней: «Он сказал: “Поехали!” и взмахнул хвостом…»

Полетели!

Глава 4. Драконовы гости

Какой ещё подарок могла получить от судьбы будущая беглянка? Гоша пролетел над всеми местными горами до блокпоста, разделившего миры людей и драконов, и опустился в долину. Там со здоровенного пня с надписью «Экспресс-доставка» на лету схватил какой-то мешок, резко изменил направление, оттащил посылку на гору и бросил у чьей-то норы. Пока он метался по адресам, Баба с небес разглядывала, словно на карте, куда ей надо идти, чтобы самой до этого блокпоста добраться. Где дорога, где люди, как в Драконьих Горах всё устроено. Видела ресторан шеф-повара Шиа, который им коня готовил, детские аттракционы с огромными качелями и горками из водопадов, норы в горах и даже нескольких людей. Вот только дорог тут нет: ни к чему летающим дороги. Жаль… Запечатлела карту глазами до пятнышка. Ориентироваться надо на высокую гору вдали, укрытую снежной шапкой, её отовсюду видно.

Гоша не приврал: летал он и правда по-хулигански! Переворачивался, пикировал и выкрутасничал. В дороге Баба чуть не выпала из седла, потеряла накидку и потом крепко привязалась ещё двумя верёвками. Промокла до нитки в облаках, чуть без воздуха не задохнулась, замёрзла до трясучки, но, в общем и целом, происходящее произвело на неё неизгладимое впечатление. Как и она на Сейла, когда вернулась с задания.

– Получи своего Гошу-таксиста, – рявкнула Баба, ввалившись в пещеру, будто пьяная жена с корпоратива: растрёпанная, грязная и злая. – Пожрать есть чего-нибудь? Я голодна, как три дракона!

Она категорически не хотела показывать своего счастья от полёта в общем и от разведки в частности и восторги свои решила укрыть за грубостью.

– Гоша, я знаю, что ты летаешь, как бог-недоучка, но где ты умудрился её извалять? Играл в перевёртыша на песчаных карьерах, а её снять забыл, карьер её шевелюрой подмёл? Или вулкан какой начал извергаться, и ты её в пепел макнул?

Гоша засмущался. Вид у Бабы и правда был удручающий: растрёпанная, волосы от пыли и влаги встали колом. По волосам, по лицу и плечам стекают грязевые сели. Рубаха промокла и пропиталась грязью, а кожа от холода приобрела синеватый оттенок, сделав её похожей на утопленницу.

– Детишки мои пошалили немножко, – потупился в ответ Гоша.

– Ай, сорванцы! Вам, мадам Деликатес, если голодны сильно, предлагаю в лес прогуляться. Там яйца в гнёздах найдёте: можете собрать и на огне пожарить. Орехи-спелуны, вечно спелые, ни с чем не перепутаешь, висят низко, на мозги похожи. Рыба в озере кишит, но её ловить надо, и ягод полно. Драконы раз в неделю питаются или реже, так что я не голоден, а вы же, люди, народ слабый, по полдня едите – времени вам на жрачку не жалко. И если смоешь с себя эту грязевую раскраску, буду тебе премного благодарен, а то вид имеешь ужасающий, словно спецназовец из штурмовой бригады.

– Взрослые драконы раз в неделю питаются, – печально поправил Гоша. – А дракошки постоянно голодные, совсем как люди. Жрут и жрут, прорвы ненасытные!

– Вот, сосед, говорил я тебе: не женись рано, погуляй, полетай, подури всласть! Теперь на их прокорм жизнь свою и кладёшь. Ну да ладно, работа тебе, неуёмному, всегда найдётся, накормишь своих малолетних проглотов.

Баба не дослушала, пошла привычной дорогой на озеро, вот только хромать забыла. Но и Дракону не до неё было: давал полётное задание таксисту.

Вернулась она нескоро и ещё красивее, чем утром: отогрелась, порозовела пуще прежнего, мокрая свежепостиранная рубаха облепила её тело, подчёркивая выдающиеся формы. Сандалии из коры и ивняка делали её поступь слышной, цокающей, словно каблуки по мостовой. В руках сплетённая из прутьев корзина, полная орехов-спелунов, непонятных ей грибов и пёстрых яиц беспечных птиц, вьющих гнезда в низких кустах. Идеальная баба: чистая, спелая, немного уставшая, с руками, полными снеди.

На неудобном троне у камина, напротив возлежащего Дракона-обжоры, сидел гость: немолодой бородатый гном с большим грубым перстнем на пальце и золотой серьгой в ухе. Он весь был такой же грубый, как его перстень. Широкий, коренастый, переломанный нос его по размеру мог соревноваться с драконьим, а сквозь заросли бровей смотрели такой пронзительной синевы глаза, что как будто само небо заглянуло к ним в пещеру. Когда он встал, приветствуя Бабу, то лицо его оказалось на уровне её грудей. Ей захотелось пригнуться к нему, но, чтобы не обидеть его чувства, она предпочла отступить на пару шагов.

– Ну, представь нас, Сейл, – справедливо потребовал гном у Дракона, неприкрыто со свистом втягивая носом запах Бабы.

Дракон растерялся. Он не знал имени Бабы: не спросил, не интересовался. Если бы он был человеком, то, наверное, даже покраснел бы от неловкости, но Баба ему пособила:

– Зовите меня Деликатес, так привычнее будет, – предложила она.

– Дели, значит. Очень приятно, а я Верзила, – раскланялся гном.

Баба не сдержала усмешки, гыкнула, неудобно получилось.

– Да-да, среди своих я велик! – гордо выпятив грудь, подтвердил гном, которого его низкорослость, похоже, вовсе не смущала.

– И не только ростом велик, – добавил Дракон.

Гному комплимент явно понравился, а Баба, чтобы загладить вину за усмешку, предложила приготовить еды.

– Нет, благодарю, не ко времени. Разве что грибы вот эти, на лопухи похожие, не стоит есть, а выбросить поскорее и руки помыть. А вот этими, веселящими грибочками, я бы подкрепился. Рано они у вас пошли, у Шиа в меню их нет ещё почему-то, – гном вёл милую беседу, словно они были не в пещере с крысами, а на светском рауте.

– Что ж, значит, я помогу ему исправить эту оплошность и порадую гурманов, – пообещал Дракон не менее пафосно.

Баба, глядя на этих двух напыщенных индюков, с трудом сдержала смех, оставила указанные гномом правильные грибы на камне у камина, остальное понесла на кухню, в мусоропровод, а сама думала: «Сразу видно продавца: поёт соловьём, должно быть, что-то втюхивает гному. Интересно, что?» Когда она вернулась в зал, грибов поубавилось, Верзила был навеселе и так облизывал Бабу глазами, что ей неловко стало. То нюхал, теперь глазами раздевает. Экий баболюб!

– Скажи-ка мне, Деликатес, муж-то имеется у тебя? – бесстыдно спросил гном.

– А то! Конечно, имеется, – не менее нагло соврала в ответ Баба.

– Врёшь! У тебя взгляд незамужней женщины.

– А что, незамужние женщины смотрят как-то по-особенному?

– Конечно. Они смотрят оценивающе. Так смотрят блюстители порядка, руководители любого рода, от царей до вахтёров, и незамужние женщины. Ты – свободная баба, и если тебя дома кто-то и ждёт, то с такими углями в глазах никто и года не уживётся. Спалишь! Разве что, вон, Дракон какой-нибудь, – пошутил гном.

– Вот уж! Я один раз аж три года за мужем прожила! – обиделась Баба.

– Давно это, наверное, было? – подхватил Верзила.

– Да, лет двадцать тому…

– Так, значит, угадал я, свободная ты баба, – заключил гном, от этой уверенности поплыл ещё больше и продолжил нахальничать. – И давно у тебя мужика не было?

– Вот прям такой вопрос? Без упаковки? Или ты мне предложение изволишь делать? – отбилась Баба, но при этом невольно кокетничала и крутила пальцем локон.

– Пока нет, а там поглядим, – не растерялся Верзила.

Язык у Бабы чесался съязвить в ответ про разницу в размерах, но Дракон посмотрел на неё волком, зло, глазами явно веля ей заткнуться. Баба подумала, что не стоит задираться и портить ему сделку и деланно похромала на кухню. Гном вдруг собрался уходить. Перед уходом нашептал Дракону на ухо:

– Если хромать не перестанет, то подешевле, конечно, но тоже возьму. Хороша Баба, в соку, норовистая и до любви голодная – настоящий деликатес. Такая бы нам очень подошла. Даже если сбежит через полгода, и с тебя неустойку возьмём, и сами наиграемся! Жаль, тебе не понять, носатый.

– Всё бы тебе шутить, бородатый! Посмотрим. Баба, и правда, вкусная во всех смыслах. Может, ещё выправится, хромать перестанет и в наивысшей цене будет. Если мозг мне не вынесет окончательно и не прикушу её вусмерть ненароком.

– Не, братуха, ты уж держись! Нечего таких спелых баб прикусывать. Сговоримся!

Дракон остался возлежать на подстилке и гладить короткими лапками огромное пузо, а Баба, соблюдая приличия, вышла проводить гостя, помогла пьянющему гному забраться в салон к Гоше. Верзила исхитрился, нахально ущипнул её за грудь, за что был накрепко привязан к сиденью и от этого пришёл в ещё больший восторг. Для себя-то он всё уже точно решил и готов был прямо сейчас за неё гору монет выложить и заграбастать с собой, но в сделке не принято сразу восторг показывать. Надо покапризничать, цену сбить и апартаменты подземные для будущей жилички подготовить. С тем к своим и полетел…

– Всё, проводила твоего похотливого гнома. И Гоша полетит к жене с детками, бедолага, – сказала Баба, вернувшись в нору. – Ты бы камин разжёг. Горячего хочется, яиц бы запечь…

– Ты видела его Хашу? – спросил окосевший Дракон, вяло пыхая искрами мимо брёвен в камине.

«Тоже пьянющий, грибов, похоже, изрядно прикусил, – думала Баба, – самое время его разбалтывать и секреты выведывать».

«Ну я и набрался с отвычки, – думал Дракон. – Не сболтнуть бы чего лишнего!»

Хитрюга про гнома с Бабой говорить не хотел раньше времени. Сговорятся, тогда ей всё объяснит, рано пока, поэтому тему на Гошу и перевёл.

– Кого? – уточнила Баба.

– Жену его, Хашу, видела? Чудо в перьях?

– Видела, а что?

– Это ведь твоя первая дракониха? Тогда не подумай, что все они такие. У него партнёрша ну о-о-о-очень своеобразная, на любителя, – объяснил Сейл.

– Зачем ты мне это говоришь? – удивилась Баба.

– Ну, мало ли. Будешь ещё потом болтать про то, какие у нас самки. Ты ж болтушка… Мне неприятно будет. Люди и так про нас сплетни разводят, что мы нециливилизо… – попробовал он выговорить сложное слово, но не справился и упростил: – Дикие, злые и людину жрём.

– А разве нет? Судят же ваших за это каждый год, а то и чаще, – снова вернулась Баба к своей любимой теме.

– Человеческие суды судят, как людям надо. Людей полно при этом в Драконьих Горах остаётся, не хотят к вам обратно возвращаться! Живут себе… А драконы за них головы теряют да сроки получают, – ответил Дракон и даже немножко протрезвел от возмущения.

– У вас тут что ль мёдом намазано? С чего бы людям от привычных удобств и ярких зрелищ к вам в дикие горы перебираться, крысами укрываться и сталактиты облизывать?

– А с того, что у нас законы не людские – драконьи, потому мы честнее и добрее, – заверил Сейл, кивая не в такт обеими головами.

– Вы? Да ладно! Ты, наверное, самый добрый и честный дракон из всех? – ёрничала Баба.

– Нет, конечно, я же продавец, а продавец что у людей, что у драконов – втюхивающая субстанция, с гнильцой. Мы бы весь мир продали, было бы кому по карману. Поэтому я гад не только по рождению, но и по специальности. Гад вдвойне! Не все ж тут такие. Вон там, на три линии ниже, живёт Майна. Он на стройке работает, помогает камни огромные таскать. Пирамиды, башни вам строит, архитекторам вашим советы даёт. Премию «Самые сильные крылья года» у вас получил. Заслуженный дракон! Чуть выше – Тивал, цирковой артист, потому что обычный, с тремя головами, как в ваших сказках. Дети его обожают и наши, и ваши. Как он их терпит? Этот у нас премию «Железная выдержка» в прошлом году взял. Правее вверх – нора Квадро. Изобретатель, головы огромные и с мозгами о-го-го какими. Крылья драконам тюнингует. У меня тоже четыре пластины в подкрылках – его работа. У него, кстати, человек тридцать в команде: не рабов, заметь, добровольцев. Тех самых, кого отсюда и калачом не выманить, потому как понимают мужики толк в настоящей жизни. А там, далеко, видишь три огня на горе? Это Институт юных Драконих. У нас с девочками беда – редко выводятся. На двадцать мальчиков – одна девочка. Бережём! Драконя́т много в детстве умирает от драконьих болезней, – Сейл вздохнул печально и продолжил, – лекари наши живут все вместе, коммуной, на пригорке рядом с поляной-лазаретом, там, где травы и источники целебные. Людям их не показываем, чтобы всей толпой к нам в горы не перебрались, к лазарету поближе. Ваши врачи нашим лекарям в подмётки не годятся, хоть наши без подмёток вовсе обходятся. Может, оттого и живём мы в пять раз дольше людей. Поэтому, где они, я тебе не открою, но они есть. А третья слева пещера, сразу за Гошей-таксистом, – наш банкир Ден. Мы все у него храним золотые слитки за небольшую плату. Вот это драконий грешок: любим мы рыжуху страсть как! Завидим слиток или монету – во всех головах кружение и в лапах слабость! Но знаешь, в чём главное отличие драконов от людей?

– В чём?

– У людей во всём есть ростовщичество: себе подобных «разводят» на проценты всегда и везде. У кого-то из людей беда, идёт человек в человечий банк, и там его «поддерживают» за проценты, чтобы потом жизнь его себе подчинить. Для нас это как себе подобных жрать. Дракон убить может, а в долг под проценты никогда не даст. Просто поможет, без процентов, едой, деньгами, словом, делом. На беде торговать нельзя: таков драконий закон. Драконы торгуют исключительно на радости. Или заболеет дракон, к лекарю прилетит, и тот с него ни копейки не возьмёт никогда, вылечит без предоплаты и объявления ценника. Как сможет пациент потом, сколько сможет, так и рассчитается. Главное, чтобы выздоровел. Нет цен у нас на жизнь, на здоровье, на помощь. Люди подлее драконов, поэтому люди и главнее. За это мы людей и презираем.

– А чем ещё драконы лучше людей? Вы – больше, вы – сильнее, понятно, но вот рук у вас нет. Может, у вас нюх острее, глаза зорче или ещё что, – продолжила разведку Баба, чтобы понять, смогут ли её по следам найти, когда сбежит.

– Баба ты баба, глупости твоей нет предела! Видим мы в темноте, и мы точно зорче людей, чтобы свысока смотреть. Вблизи похуже – плывёт всё вблизи. Нюх у нас никакущий, и это нам на пользу, а главное, что есть у нас, – мы летаем. Забыла? Драконы летают. Высоко-высоко, под облаками, и не падают…

Дракон засыпа́л. Говорил и засыпа́л. Вырубили Дракона грибки. Баба осталась одна, напекла себе яиц, наелась, обложилась орехами-спелунами, чтобы крысам было что грызть вместо её пальцев, завернулась получше в шкуру и уснула.

Глава 5. Баба и бизнес

На второй день проснулась Баба почти счастливая. Ей снился прекрасный сон: она летала на драконе над горами, полями и весями. Выходит, разбогатела Баба на целый полёт, научилась видеть мир из-под небес, словно птица, и, что бы в жизни дальше с ней ни было, умения этого у неё уже никому не отнять. А ещё она больше не боялась неизвестности, не цепенела от мысли о побеге. Да, если сегодня-завтра не заберут её отсюда, дорога будет долгой, но она знает, куда держать путь, где люди. И обновка у неё для этого готова: сандалии, удобные и красивые. Для женщины новая обувка всегда радость, даже если эта женщина – Баба-ловец. Пока у неё тут курорт с диетическим питанием, надо наесться горячего, потом долго его не будет. Костёр доро́гой не развести: спалят беглянку сразу, по дыму. «Вот бы супа сварить, похлебать! Жаль, не в чем. Хоть в пригоршнях в камине стряпай, так жиденького хочется. Да ладно – до дома дотерпится!» – мечтала Баба.

В прекрасном настроении пошла она купаться-развлекаться, а когда вернулась, Дракон уже встал и добрёл до кухни, где жадно присосался к сталактиту.

– Головы трещат после грибов. Сколько раз зарекался их жрать! – жаловался он Бабе. – Теперь уж точно больше ни-ког-да!

– Так ты б и тут их разделил, головы-то свои. Одна бы грибы жрала и похмельем мучилась, а другая – свеженькая и не больная, – посоветовала Баба.

– У-у-у-у! – застонали обе драконьи головы на разные тона. – Не тарахти ты! Анатомию рептилий мне спохмела не осилить. Говорю же: взрывается мозг! У тебя что, похмелья никогда не было?

– Не, такого знойного не было. Может, куснёшь немножко грибов для опохмела? Остались ещё, – пожалела она болезного.

– Пожалуй, да. Скоро Шиа прилетит, надо быть в форме. Продавать так продавать!

Дракон, подвывая, медленно заполз к себе на подстилку, выковырял губами несколько застрявших между веточками грибков, которые вчера спьяну обронил, съел и блаженно закрыл глаза. Баба не понимала, спит ли хозяин или просто замер. Чтоб его не тревожить, хотела снова улизнуть на свой курорт, смастерить в запас ещё пару сандалий в дорогу. Зацокала к выходу, и Сейл тут же встрепенулся. Судя по косине глаз и умилению на мордах, ему полегчало.

– Слушай, Баба, у меня к тебе просьба… – начал он, но Баба прервала:

– Опять «рыбкой на посылках» твоих работать? Что-то зачастил ты с просьбами своими!

– Да нет, на этот раз всё проще и приятней. Наберёшь ещё этих волшебных грибочков? Кузовок, ма-а-а-асенький. По-жа-луй-ста! – заныл Дракон и снова сложил бровки домиком над всеми четырьмя чуть косящими глазами.

– Знаешь, что? – жёстко ответила Баба. – «Пожалуйста» на халяву работает один раз, а когда ты что-то продаёшь, а я, как дура, на тебя вкалываю за это «пожалуйста», и при этом ты мне рассказываешь про честных и добрых драконов, это всё звучит «так себе».

«Вот же ж хитрая Баба, – подумал Дракон. – Я её дурой считал, а она как бы не хитрее меня оказалась. Логика, вы поглядите, у неё в кудрях водится. Раскусила…»

«Вот же ж наглая продажная шкура, – подумала Баба. – Будто я не слышала вчера, как ты Верзиле вещал, что хочешь в ресторан Шиа эти грибы загнать!»

– Согласен. Десять процентов с продажи твои, – быстро согласился Дракон.

– Тридцать процентов мои! – тут же принялась торговаться Баба.

– Наглая ты, Баба. Не многовато ли просишь? У меня и покупатель, и умение продать, и знание, что продать, а с тебя – корзинка грибов всего! Ни думать не надо, ни душу в продажу вкладывать, ни угождать. Двадцать процентов – твои!

– Сорок процентов мои! Я ловец, своего не упущу! – бунтовала Баба, и от азарта в глазах её чёртики заблестели.

– Так не работает! – возмутился Сейл. – Ты должна была сказать двадцать пять, и на том бы сошлись!

– Я. Никому. Ничего. Не должна, – отчеканила Баба.

Она страсть как не любила торговаться! Ей не раз пытались сбивать ценник и за избы, и за коней, и она часто «падала» в цене, но это если её не злили. Тем, кто ныл, канючил, прибеднялся, особенно погорельцам, она ещё от себя могла приплатить. Благотворила по бабьей доброте. А вот если её злили, как Дракон сейчас, за дуру считали и пытались развести на ровном месте, просыпалась в ней неведомая торгашеская сила.

– Не должна, точно. Я поэтому тебя в партнёры и зову. Тебе четверть – так будет справедливо-пресправедливо! – попробовал поиграть на Бабьей порядочности Дракон.

– Чё ты пристал? Иди, вон, за эту четверть в лесу сам грибов набери, экономичный ты наш, и ничего вообще мне платить не надо будет! – напирала Баба, понимая, что сейчас задачка эта Сейлу явно не по силам.

Дракон и с ненажратым-то пузом грибы собирать не мог. Нечем. Грибочки эти, как назло, меленькие, растут во мху, во влажных расщелинах старых пней. Лапки у дракона коротенькие, неуклюжие, ему не выковырять. Губами собирать – себе дороже: после третьего грибка окосеешь и на боковую в лесу завалишься. Сейл всегда нанимал для сбора волшебных грибов местных людей, и те за десять процентов рады-радёшеньки были расстараться, лес будто пылесосом прочёсывали. Но сейчас времени искать исполнителя не было: того гляди, Шиа припрётся, а товара нет. Он, конечно, позвал повара не на грибы – про Бабу договариваться, оценить и такую сделку, но заодно ещё и грибов продать будет очень хорошо – допродажа идеальная. Дракон раньше никогда людьми не торговал и ценника на такую услугу не знал. Если на Бабе не сойдутся, то всё равно без куша не останется.

– Ладно, партнёр, не кипятись! Убедила! Тридцать процентов – твои, и поможешь мне, когда договариваться буду. Поприсутствуешь, попорхаешь по хозяйству, – пошёл на попятную Дракон, но был рад отжать себе ещё хоть что-то.

– То-то! – сказала Баба и, гордо задрав нос, похромала в лес за веселящими грибами.

Аккурат к обеду прилетел повар Шиа. Баба подала ему свежепойманную рыбу и вяленое мясо из драконьего погреба, которым тоже, оказывается, была оборудована пещера. Болтали они про дела, что коней добыть бы побольше, лучше загнанных. Про похлёбку из тех грибов, которые пойдут в горах через пару недель, и сколько будет она стоить тогда. Шиа был, мягко говоря, странноват. Видимо, пять голов у одного зверя – перебор. Переговоры вела одна голова, центральная, самая большая и на самой толстой шее. Остальные же головы от центра к периферии становились меньше и, похоже, глупее. Они мешали основной, болтали шёпотом о разной ерунде и хихикали. Главная голова шеф-повара с помощью хвоста давала им затрещины, и тогда маленькие головы принимались скучать и громко вздыхать.

– Они у меня к работе приученные: кромсают что-нибудь всё время, а сейчас не знают, куда себя приложить. Нечего у вас покромсать, чтобы их занять? – извиняясь за безобразное поведение части себя, спросил Шиа.

– Да нет, вроде. Дели, придумай, чем занять тоскующих гостей, – приказал Дракон.

Баба вспомнила, как с малы́ми своими возилась когда-то, надёргала палочек из подстилки Сейла и научила четыре не имеющих слова головы вместе строить из них колодец. Каждая драконья морда должна была выбрать из кучи подходящую палочку и положить её ровненько в свою очередь, аккуратно, чтобы весь колодец не порушить. Головы заинтересовались игрой, замолчали, засопели от усердия, и переговоры могли быть продолжены. Сейл одобрительно кивнул ей обеими головами. Шиа поддержал его кивком одной, главной, шефповарской. Бабе было приятно.

– Когда начнётся сезон грибов, я весь в мыле буду, как тот конь. Но оно того стоит: каждый день этого сезона год кормит! – сказал Шиа.

– А что если бы они сейчас уже пошли? – спросил Сейл.

– Рано им, – отрезал шеф-повар.

– Вот просто представь себе ситуацию, что грибы пошли сейчас. Чисто гипотетически. К чему бы это привело? – закинул наживку Сейл.

– Это привело бы к тому, что мой ресторан, переполненный, гудел пару недель, пока у других грибы появятся. К чему ты это спросил? Просто так-то не бывает у тебя вопросов! Химией-заменителем никого травить не буду, сразу предупреждаю. Мне мой бизнес дорог! Я в него всю жизнь вложил!

– Осади. Когда я тебе дрянь предлагал? Дели, принеси корзинку, – снова приказал Дракон повелительно.

Баба почувствовала себя прислугой, но, раз подписалась на тридцать процентов, придётся потерпеть.

Шиа при виде корзинки аж обмяк. Стал причмокивать, сунул коготь в гриб из центра, облизал. Остальные головы тут же от колодца отвалились и с мольбой посмотрели на шефа, прося хоть кусочек. Главная голова помотала отрицательно им в ответ, они расстроились и вернулись к своим палочкам, украдкой перешёптываясь, что шеф – деспот и жадина. Баба приложила палец к губам, напоминая неслухам, что игра требует тишины.

– Эксклюзив, специально для вас и только для вас! – нагонял жа́ру Дракон.

– М-м-м-м! Они, родненькие, они! Сколько сможешь собрать? – несказанно оживился Шиа.

– Дели? – обратился к Бабе Дракон.

– Пару корзин добуду.

– Будь добра, уважаемая, пожалуйста, – попросила её Сейл вежливо и деловито, без бровок домиком.

Ох, как он может быть мил при чужих, прямо не Дракон – душка. Вот так со стороны посмотришь: всё как у людей. При гостях поцелуйчики да мимимишки, а наедине слёзы, матюки да кулаки. А говорит ещё: драконы честнее. Такие же пылевглазапускатели эти драконы!

Баба пошла в лес. Хорошо, что сандалии смастерила: в них можно по бурелому лазать, а там, во мхе, те самые грибницы и водятся. Два лукошка мелочи наковыряла, а они ещё и ещё в глаза лезут! Подвязала подол длинной рубахи к поясу и его тоже набила. Подол пропитался, пока до пещеры несла, намочил колени грибным соком, и Бабе стало хорошо-хорошо. Грибы-то – прямо вещь! Откусила бы она вчера кусочек, когда гном был, – томный мог бы быть вечер!

Когда Баба вернулась, продавец и повар уже сторговались. Шиа достал из поясной сумки безмен, тщательно взвесил партию, проверил каждый грибок, чтоб ядовитых не попалось. Довольный, выложил на стол три золотых слитка, засобирался. Обрадованный продавец смог сползти со своего лежбища и даже протиснул своё ещё «брюхатое» сожранным конём пузо сквозь выход – повара провожать.

«Видимо, очень уважаемый для него гость этот Шиа. Что это он сам его провожать потащился, если еле ходит?» – подумала хитрая Баба, сняла сандалии, чтобы не греметь, и прокралась за ними подслушивать.

– Старовата она на деликатес. Полвека ей, небось, – говорил Шиа.

– По нынешним законам полвека – девушка ещё! – парировал Сейл.

– Не знаю, по каким законам она девушка, а по закону стейка – старовата и на отбивные вряд ли пойдёт. У ней и жира-то толком нет, какая-то неправильная Баба, мышцатая, жёсткая. На гуляш, разве что…

– Не знаю, гному понравилась, – попытался Дракон цену набить.

– Гном её не для того смотрит. В общем, у меня красная цена за неё – три слитка, больше не дам. Риску много – толку чуть. Ты лучше б молодуху безвременно погибшую принёс, давно не шиковали ребята.

– Я никогда человечину не носил и носить не буду. Эту показываю просто потому, что её конём придавило. Бракованная немножко, хроменькая. Три слитка – совсем дёшево. Ты за полкило грибов столько дал, а тут – целая баба!

– Тебе видней, на чём зарабатывать. Конями, грибами, хоть курями, и то возьму. Но старые бабы, они не в цене, и мне всё равно, какой там им пенсионный возраст назначили. Мясу не прикажешь!

Баба подумала, что завтра непременно надо бежать от «честного» Дракона, ждать хорошего теперь нечего.

– Как он, бедный, с пятью головами справляется, этот Шиа, – спросила плутовка как ни в чём не бывало, когда хозяин вернулся.

– Повару в самый раз. Шеф может одновременно пять порций готовить, потому и сверхприбыли у него. Бизнес, – сказал Дракон надменно, словно она не понимает ничего в делах.

Бабе сегодня, после того как её на мясо продавали, обижаться больше не на что – хуже не будет. Пропустила мимо ушей.

– Резать-то чем? Ручек нет, ножки одни, да и те – курьи лапки.

– А пасть на что? Искромсает что угодно в мелкую крошку. Сборный салат, знаешь, как крошит! М-м-м-м!

– Я бы попробовала, – соврала Баба, испытав глубокое отвращение от одной мысли о нажёванном поваром салате.

Дракон в ответ промолчал, не предложил салата. Хоть тут не стал лицемерить, зверюга продажная! Баба насадила на палку рыбину, оставшуюся после ухода гостя. Пожарила в камине. В тот вечер они молчали, словно прожили вместе сотню лет.

На третье утро Баба проснулась с надеждой, что сегодня её должны забрать. Первый день – всё оформили, второй – дали запрос в Страну Драконов, на третий, сегодня, – придут искать и заберут домой.

Дракон проснулся с мыслью, что сегодня день решающий. Надо тащиться на блокпост, узнавать, не было ли запросов на пропавших баб. Живот у него немного опал, и утром Сейл начал расхаживаться как следует, выбрался на поляну и принялся йогой заниматься. Лапы в разные стороны раскидывает, на головы и хвост встаёт. Звуки издаёт при этом драконьи отовсюду и кряхтит по-стариковски. Баба посмеялась над ним от души.

– Что ты себя мучаешь? Может, грибов опять лучше?

– Нет. Сегодня по делам надо лететь. Обязательно. Никаких грибов в полётах, а то лишат прав, буду по земле уточкой переваливаться! – ответил Сейл важно.

– У-у, как всё серьёзно!

 «Вот и всё, – думала Баба, когда он пошёл на взлёт. – И не попрощались толком. Всё же спас он меня из-под коня-то!»

«Что ж, поглядим, какая у тебя судьба, – думал Дракон взлетая. – Сам с собой ставлю на то, что окажешься ты, партнёр, у гномов. Всё к тому идёт».

Баба написала пальцем по пыли перед камином «Спасибо» и оставила рядом с выстроенным Шиа игрушечным колодцем честно заработанный ей золотой слиток. Не тащить же его, тяжеленный, с собой, хотя на него у людей и пару лет сытой прожить можно. Вышла, не оглядываясь, заторопилась вниз, вдоль обрыва. Успеть бы по свету уйти как можно дальше.

Глава 6. Коротко о расплате

Люди-законники верхом на транспортных драконах появились к вечеру. Сейла притащили на цепи, закованного в кандалы на всякий случай. При обыске в пещере нашли забытый Бабой пояс, вялые ягоды и отпечатки её босых ног повсюду. Надпись случайно затоптали, и от неё осталось короткое «спаси», которое в протоколе превратили в «спасите». Золотой слиток при досмотре исчез бесследно, как не было. Дракону предъявили первичное обвинение: «Убил и съел». Доводы его, мол, костей в ущелье нет, признали несостоятельными: значит, с костями заглотил. Зачитали ему права на адвоката и не свидетельствовать против самого себя и под конвоем сопроводили вниз, в Страну Людей.

Дракон понял, что она написала «Спасибо», и от этого ему почему-то стало очень грустно.

Глава 7. Бабий путь

Если расписывать, как шла Баба с горы, то получится описание самой жизни. Каждый день одно и то же: проснулась, росой умылась, ягодами позавтракала, пошла. Гнездо нашла с яйцами, на обед съела и снова пошла. Травы, ягоды, орехи собрала – поужинала, дальше не пошла, спать устроилась. Идти, идти, идти, на небо поглядывать, чтоб драконы не поймали, и на землю, чтоб змею или муравейник не потревожить.

Часто по небу драконьи патрули рыскали. Косяками шли, головами в разные стороны вертели. Хорошо, что крылья у них шумные: машут со свистом, который издали слышно. Баба-ловец – чуткая, слух тонкий, успевала от их зорких глаз спрятаться. Ночевала на деревьях, привязываясь к сука́м верёвкой, которую из салона Драко-такси позаимствовала, чтобы на земле не сожрал кто ненароком. Шатались там ночами всякие лохматые, рычащие, деревья её качали, но она накрепко привязана – не стрясти. Натиралась травами душистыми, чтобы кровососы не заели. Когда речку находила, купалась или когда ягод не тех наелась, животом маялась – вот и всё разнообразие. Тридцать дней шла Баба по жизни, три пары сандалий истоптала, тридцать глав, скучных, одинаковых, полных описаний трав, цветов, кустов да камней можно было бы об этом пути написать, и назвать «Сага об идущей с горы Бабе». Но нет: Бабе скучно и автору скучно. Скучища! А нам с Бабой, как известно, скучища никак не подходит.

Заплутала Баба. Карта в голове перепуталась, и казалось ей, что не найдёт она никогда этот злосчастный блокпост и дорогу эту. Будет бродить до конца дней своих по Драконьим Горам, одичает окончательно, обратится зверем лесным и забудет людей вовсе. Вершина эта снежная с неба близко казалась, а по земле идёшь, идёшь, а она не приближается совсем. Словно отбегает на шаг с каждым Бабьим шагом. Если бы всё время под гору, то быстрее бы шла, но нет: на одну гору залезешь, спустишься – снова гора. Набрела на ущелье огромное. Долго по краю шла, искала переход. Увидела дерево, через расщелину перекинутое. Попробовала ногой, а оно рухнуло в пропасть с треском и гулом. Перепуганная Баба забилась под камень и скрывалась там полдня, опасаясь, что на звук этот громогласный все драконы слетятся. Так и не нашла надёжный переход: тем, кто летает, мосты ни к чему. Дошла до самого начала ущелья, где треснули горы и поползли друг от друга, водой разделённые, а там, вдали, долина такой красоты, что ни сказать, ни описать. Река ледяная, только с горы спустилась, чистая-пречистая и быстрая. Камнями разноцветными дно устлано, на солнце переливается пёстрой лентой. Приманила… Баба ногу в неё опустила – скрутило от холода, а вот лицо распалённое омыть – самое оно. В долине зелень сочная, трава высокая, луговыми цветами усыпана. Картинка невиданная, но чуяла Баба в этой картинке что-то до боли знакомое, зовущее, и хоть тут уже могла речку перейти и путь к людям продолжить, но пошла в долину, против своей стези, оставив за спиной снежную вершину. Целый день шла, а как ближе подошла, заметила в траве спины: вороные, серые, рыжие, гнедые…

Кони! Они скакали по долине, резвились, танцевали и нежились в тени деревьев. «Так, значит, есть она, та самая долина Вольных Коней, в которую скачут они мимо моей Коньей Горки! В школе говорили нам, что выдуманная она, врут друг дружке о ней кони, нет её на самом деле. Придумали себе мечту и срываются вскачь почём зря. Ан нет – не выдуманная! Есть досыта, пить допьяна и любить без просыпа – вот куда скачут кони, которых я останавливаю или на убой пускаю!»

Кажется, в этот момент Баба лишилась профессии, ну да ладно – до профессии ещё дожить нужно, а вдали крылья снова засвистели: драконы летят. Укрылась Баба под большим камнем, сердце аж замерло, чтоб стук его не услыхали, но не она на этот раз нужна драконам. Кони сорвались, поскакали в лес прятаться. Небо почернело: целая эскадрилья драконья прибыла; тенью крыльев, как тучей, поляну укрыли. Успели, отставшего гнедого от остальных отрезали. Часть драконов на землю опустились, один совсем близёхонько к Бабе, до хвоста можно дотронуться. Улёгся наземь, притаился, морды в траву высокую засунул. Лежит, караулит. Другие над поляной кружат. Оцепили рыжика со всех сторон большого поля и ну его гонять!

Баба от страха сжалась в комок, чтоб уменьшиться и совсем незаметной стать. И кто её дёрнул в долину эту тащиться? Шла бы да шла своей дорогой. Цветочки-лютики, лошадки-коники… Долюбопытничалась!

Конь по полю заметался, храпит. Драконы его пугают с воздуха, с земли, будто мячом играют. Куда бедняга ни кинется – везде чудовище поднимается перед ним, как из-под земли, пугает, преграждает путь к спасению. Гнедой уж и по диагонали, и поперёк, и вдоль поля проскакал, и нигде ему не вырваться. Драконы друг с другом перекрикиваются: «Взял!», «Жора, страхуй!», «Слева прикройте!», «Воздух, подключись!» Похоже, профессиональная команда работает. Баба думает: «Глупый ты конь! Куда несёшься, оглашенный? Им же от тебя лишь того и надо, чтоб ты боялся и метался до мыла. Остановись, замри посреди поля и язык им покажи. Пусть придумывают, что с тобой, умным, делать. Эх, знал бы ты, что им от тебя нужно, не дал бы себя загнать!»

И тут конь поскакал прямо в её сторону, разогнался, что есть силы. Она и ладонями, и всем телом чует, как земля от его топа дрожит. Вот и момент, когда ей бы выйти и встать перед ним скалой, но не её сегодня игра. Дракон, который с ней рядом, головы поднял, своим крикнул: «Беру!», воспрянул прямо перед конём, огнём запы́хал и давай по земле хвостом долбить. Машет им во все стороны, того гляди и Бабу зашибёт. Страшно – жуть. Была бы она землеройкой – в землю закопалась бы и переждала, а так валяется на краю их «футбольного поля» почти на виду. Но в азарте мелочей не заметить: не видят её ящеры, хоть и над самой головой кружат. Конь затормозил резко, поскользнулся на сырой от росы траве, повернул вспять и ринулся в другую сторону.

Долго гоняли… Много раз конь к ней скакал, и душа её в пятки уходила, но, наконец, загнался, рухнул и захрипел. Драконы его, живого ещё, подхватили, строем в небе выстроились и потащили. В ресторан, наверное, мариновать. Деликатес себе нагоняли, с плохой от ужаса кровью.

Баба выдохнула – пронесло. Перенервничала, оголодала. Вспомнилось, как они с Сейлом конину в первый день ели. Не будь он такой гад, можно было бы и с удовольствием вспоминать и тот курорт, и ту конину, драконами не пуганную, и полёт свой первый. Но он такой гад, как и эти коньболисты, только эти ловят, а на Сейла она сама невзначай налетела, и бежать ей теперь от него и бежать, пока совсем не сбежит.

Баба тяжело поднялась, побрела к реке на вялых ногах. Долго плескала на лицо водой, жадно пила. Потом опустила голову в реку и держала до холодной боли. Охладилась, наконец, полегчало. Из рощи послышалось ржание: кони возвращались. Наверное, им было не привыкать к драконьим играм.

Вечерело. На примятой траве мирно паслись красавцы-скакуны. Не тосковали и не страдали они, поминая гнедого. Щипали траву там, где недавно было жутковатое действо, совсем рядом с Бабой-ловцом, которой было нынче не до ловли. Тут и ловить не надо – выбирай любого да бери себе, но по горам, там, где надо лезть и протискиваться, на коне не проехать.

Баба перекусила чем-ничем, на ночь устроилась на земле, под камнем, прямо посреди пастбища: если подкрадётся хищник какой, вспугнёт коней, они её ржанием разбудят. Жёсткая земля показалась ей в ту ночь пуховой периной: после деревьев ничего нет лучше, чем на земле отоспаться!

Наутро Баба снова умылась в чистой реке, с вольными конями попрощалась, развернулась и пошла своей дорогой к снежной вершине в поисках пути к людям, и больше уж ничто её не останавливало.

Если долго и упрямо идёшь, то непременно набредёшь на нужную тебе тропу. На месте, главное, не стоять, а в пути всегда есть шанс её найти. И Баба нашла. Самую настоящую нахоженную-наезженную человечью дорогу у подножия скалы. Легла на неё, обняла её руками и заплакала, потому что баба есть баба и совсем она не мужик, хотя на её месте и мужик, быть может, заплакал бы.

Потом Баба шла по торной дороге. Шла и думала: «Почему же так устроено, что даже если ты доберёшься до поляны своего счастья, одолеешь людей, волков, ловцов, капканы, бездорожье, домчишь туда, где еды досыта, питья допьяна и любви без просыпа, всё равно будут там какие-нибудь твари жрать тебя? Стоит ли тогда туда рваться, ведь пока не найдёшь, вера есть в неё, поляну своего счастья, и вера эта греет пуще солнышка. А когда добежишь и узна́ешь про тварей летучих, готовых и тут из тебя обед приготовить, – всё, дальше-то бежать некуда, и живи теперь с тем, что есть, без мечты. Интересно, есть ли кони, что обратно к людям возвращаются? Туда, где жизнь в узде да в стойле, но смерть от старости, а не в драконьей пасти?»

Пока думала, чуть коня не проворонила. В сандалиях-то «сенсорная пятка» с тонкой кожей не работает! Прямо на неё по дороге несётся красавец вороно́й с переливами. Раскинула привычно Баба руки и сказала громко: «Стой! Стой! Тихо, тш-ш», конь и остановился. Вскарабкалась Баба на камень, с камня на коня. Тёплый, вонючий, без седла неудобный, хорошо узду не потерял – еле ногами в обхват удержишь. Но какое-никакое, а средство передвижения: всё быстрее, чем пешком. Теперь – дорога, теперь можно и верхом. Поехали неспешно, чтоб Бабе не соскочить. Дорога привела её к знакомому городу, к тому самому, где Баба в Школе Ловцов училась, а значит, и до дома рукой подать.

Спе́шилась Баба у городских ворот. Продать коня, конечно, дело правильное, но Баба, она ж не продавец, она ловец, да к тому же баба: сантименты внутри баб водятся. Она ж дома почти, закончились её злоключения, скоро рубаху поменяет, маму увидит и супа поест. По такому случаю хочется что-нибудь доброе сделать, хоть кому, даже коню.

– Знаю, куда бежал. Думаешь, там лучше? – спросила она коня и потрепала по гнутой шее.

Конь закивал головой, словно понял её.

– А если я знаю, что нет? Если я точно знаю и скажу, что там драконы злые, коней жрут, всё равно побежишь?

Конь так же кивал головой, потому что кони всё время головами кивают.

– Тогда знаешь, что? Беги и убедись сам!

Сказала, развернула коня и хлопнула по крупу ладонью ласково. Конь, как пьяный, шатаясь от неожиданного поворота судьбы, поскакал по дороге обратно в горы. Сначала медленно, словно не верил, а потом поднялся на дыбы, станцевал на задних ногах и ринулся во всю прыть к своему абсолютному счастью, где досыта, допьяна, без просыпа, если не…

– Не загонись! – крикнула Баба ему вслед.

Люди как люди

Глава 1. Бабино пришествие

Шумный город Баба не любила: все там орут, толкаются, тебя не видят, а видят лишь твои карманы и способы их опустошения. Только ступила за городскую стену, так началось: попрошайки за рукава хватают, зазывалы в уши орут, распространители свитки в руки пихают, гадалки судьбу по глазам предсказывают, и не по очереди, а все разом. Не похожа она на горожанку: загорелая, поджарая, в холстине – селянка по виду. Думают, что тут на новенького, вот и бросились разводить на все лады. Хорошо, что у неё в карманах пусто и беречь нечего: пара орехов да ягод сушёных немного. Отбилась, с грехом пополам. А идти ещё до самого центра, где казённые дома по обыкновению располагаются. Сколько их таких, просящих и втюхивающих, ещё на пути встретится?

Баба шла по городу тараном, уверенно, высоко подняв голову и никому в глаза не глядя, чтоб понимали: мимо иду, не приставай. Но надоедливые уличники приставали всё равно. Дети-попрошайки в ноги кидались, приходилось перешагивать. Один за ногу её обхватил и проехался так несколько шагов, пока ручонки не устали держаться, а потом отвалился, как клещ, и идти ей стало легко, хоть взлетай! Те, кто молили: «Подай, доченька, на хлебушек бабушке. Я за тебя силы добрые попрошу, чтоб здоровья и богатства тебе прибыло», когда проходила мимо безответно, прибавляли в спину: «Шоб те пусто было, корова бездушная! Шоб ты паршой сама пошла и дети твои! Шоб скотина твоя издохла, и налогами тебя задавили!»

Баба помнила город ещё со времён коньего студенчества, шла спокойно и уверенно, будто исполин, над всеми ними, не оглядываясь. Жалко, ягоды из кармана спёрли-таки, и один орех. Если голодный взял – пусть насытится, если сытый взял – пусть подавится!

В муниципалитете оказалось прохладно и мух надоедливых мало. К стене холодной прислонилась, пока очереди своей дожидалась. Хорошо!

– Мира и жизни вам, – обратилась Баба к неприветливой с виду бабе в окошке, когда подошла её очередь говорить. – Я по лесу плутала, могли меня хватиться, в розыск подать. И мзду в казну не платила, пока там ходила. Мне куда с этими вопросами?

– Про розыск – к законникам, про налоги – к налоговикам, – бросила та в ответ, как бросают голодному подгнившую кость, со снисхождением.

– Где таких отыскать?

– Законники на Главной площади, у самой арены, большой красный дом. Налоговики сразу рядом с ними, большой чёрный дом.

Пошла туда, куда послали.

– Мира и жизни вам, – сказала Баба законнику в окне красного дома, когда пришла её очередь говорить. – Я по лесу плутала, могли меня хватиться, в розыск подать.

Законник поднял на неё усталый взгляд, видавший столько баб, мужиков и разных других тварей с их историями, что ничему уже не мог ни удивляться, ни огорчаться, ни радоваться.

– Номер?

– Баба номер БО4479 1230 760871, – и показала ему наколку с номером, спрятанную под мышкой.

– Ждите у отдела потерянных баб.

 Пошла туда, куда послали.

У отдела потерянных баб оказалось на удивление много народу, в основном мужики. Неужели драконы так часто баб воруют?

– У вас дракон бабу украл? – спросила она у одного из них.

– Чур тебя! – воскликнул мужик в ответ. – Мужик увёл, как у всех! А дракона, который бабу украл, скоро казнят. Неделя ему осталась.

– Как казнят? – воскликнула Баба.

– Как обычно, на арене прилюдно голову отрубят. Ты что, с луны свалилась? По всему городу плакаты висят: «Только раз, только своими глазами – преступная голова дракона, сожравшая бабу, будет отрублена!» Все на него, злодея преступного, рецидивиста прокля́того, смотреть ходят, банками в него кидать и плеваться. Он в клетке у арены сидит.

– Можно и так сказать, с луны, – озадачилась Баба. – А вы тут долго ответа ждёте?

– Нет, второй день всего. Мало сейчас потерянных баб. Жарища. Не сезон.

– Тогда я за вами буду. Отойду пока. Но вы меня не забудьте, хорошо? – попросила Баба.

– Иди, не забуду, ты странная, запоминающаяся, – отпустил её мужик.

Чуть не бежала Баба на площадь, там протискивалась сквозь толпу, работая локтями. Может быть, это всё же не он? Он ведь её не сожрал! От клетки людей отделяли натянутые по периметру заградительные верёвки, за которые заступать запрещалось, о чём кричали большими буквами надписи на табличках. От них до дракона было далеко: ни докинуть, ни доплюнуть. Перед клеткой высилась и смердела мусорная гора из всего, что люди в дракона бросали, выражая праведный гнев. Сам он забился к дальней стене клетки, лишь очертания видны, не поймёшь, он ли? Баба покричала, но в шуме толпы голос её не прозвучал. Тогда, недолго думая, она перелезла через верёвки и быстро пошла по мусорной куче к самой клетке. Толпа охнула и замерла: нарушает да ещё так нагло! А ну как пыхнет змий огнищем в неё, и сгорит она свечой? Кто-то выкрикнул: «Дура, сожрёт!», кто-то: «Дура, сожжёт!», кто-то: «Молодец! Дойдёшь до клетки – дай ему в нос, паразиту!» Дракон повернулся.

– Мира и жизни тебе, – поприветствовала она.

– Издеваешься? – ответил Сейл угрюмо.

– Нет. Я только дошла, я не знала, что всё так… – оправдывалась Баба. – Мне когда сказали, я сразу побежала сюда. Думала, это не ты…

– Меня три дня как судили за то, что я тебя сожрал. Все доказательства оказались «налицо». Приговорили к отрубанию ещё одной головы и пожизненному заключению в зоопарк, как рецидивиста. Даже голову определили, которая жрала, её и рубить будут. Мира и жизни, говоришь?

– Я пришла и скажу им, что они ошиблись! – воскликнула Баба.

– Деликатес, ты же человек! Ты же знаешь людей! Думаешь, твоё появление что-то изменит? Посмотри, как они все хотят меня убить, какой огонь горит у них в глазах! Кровь хотят увидеть, целое шоу кровавое соберут. Я такого ража в драконьих глазах не видал. И кто из нас после этого чудище?

– Я пришла и скажу им, что они ошиблись, – закричала ему Баба, которую охранники уже тащили под руки с запрещённой территории. – Это я, слышите, люди, это я! Он меня не жрал, всего лишь продать хотел, и то, если меня не хватятся! Это я, и я живая!

Одинокий голос её утонул в гуле толпы.

– Не рви глотку! Таких на площади с десяток орёт, пиарятся на моей беде. Никто тебе не поверит! – крикнул ей вслед Сейл.

– Вы поаккуратнее, дамочка, ящер ведь. Он убить может, не заходите больше за ограждение, – пожурили её законники и отпустили.

На площади и правда горланили несколько баб, и все о том, что именно их дракон ел. Одну якобы обсосал и выплюнул, потому что была она вымазана настойкой из горных шершней, которую драконы страсть как не любят. В доказательство демонстрировалась драная одежда, якобы пострадавшая от драконьих зубов. Баночки с настойкой из тех самых «нелюбимых драконами» шершней продавались тут же и разлетались «на ура».

Другая баба продавала себя, демонстрируя обтянутые вульгарным платьишком излишне пышные формы и с ними два отсутствующих пальца руки, которые дракон откусил ей, якобы, в порыве страсти, а отпустил потом за то, что она была безумно хороша как женщина. Для пущей убедительности и предъявления форм во всей красе и движении прелестница пританцовывала, напевая частушки:

Коль мужик вокруг мельчает,

Полюблю и ящера!

Лю́бви вечной не желаю —

Мне бы настоящую!

Его пламени стихия

До костей прогреет:

Только настоящий змий

Так любить умеет!

Говорят, что он хвостатый,

В бородавках, с чешуёй.

Мне красы его не надо,

Лишь бы не был муж змеёй!

Мой милёночек пригожий

И крылат, как птичка.

От любви его, быть может,

Я снесу яичко.

Менеджер беспалой бабы записывал мужиков к ней в очередь на «отведать драконьей бабы». Свиток из очередников был таким длинным, что продавец наматывал его на специально для этой цели сооружённый ворот, каким вёдра из колодца вынимают, только поменьше. Каким макаром мог ящер оценить бабьи прелести, не уточнялось, да и кому в балагане достанет ума вспомнить, что люди драконам в принципе не менее отвратительны, чем драконы людям? Записывал желающих в свиток, а номер очереди им на запястье, химическим карандашом, после предоплаты, и с довольным видом потрясал большим поясным кошелём, звоном монет отмечая каждое его пополнение. «Интересно, как они дома жёнам своим этот номерок объяснят?» – вспомнила Баба своих пройдох-муженьков.

Ещё одна, видимо, пострадавшая когда-то от огня и вся покрытая струпьями баба якобы была драконом сожрана, но вышла из него целой и невредимой (из какого места, не уточнялось). Теперь считалась рождённой драконом. После второго рождения, будто бы, обрела дар прозрения и предсказывает будущее на лету: сожрёт тебя дракон или не сожрёт. Половина из её клиентов, услышав мутное предсказание типа «В день новой луны нависнет над тобой его чёрная тень», или «Не выходи из дома по четвергам, ибо четверг – кара твоя», или «Дети твои сладким вкусом своим манят его» и прочих, таких же бредовых и непонятных, немедля отправлялась к первой бабе, несъеденной, настойку из шершней покупать. Похоже, эти продавцы были заодно.

Баба поняла, что все значимые маркетинговые ниши позаняты. Стоять рядом с такими профессионалами и орать: «Это я, «та самая» Баба! Дракон меня не сожрал, и денег мне не надо!» – себе дороже. Доказательств красочных нет, конкуренции ей не выдержать, а вот поколотить могут, чтоб под ногами не мельтешила и клиентов правдой не распугивала. Да и кому интересно будет ничем не примечательную бабу, всего-то и побывавшую в Драконьих Горах, знакомую с драконьим бомондом, гномами, драконихами и драконятами слушать? Никем не обсосанную, не съеденную и не «отведанную»? Плюнуть и растереть такой, как она есть, инфоповод! Решила о правде пока прилюдно не заикаться.

Пошла в чёрный налоговый дом, написала на себя бумагу, покаялась за неуплату положенной мзды ввиду отсутствия доходов. Сразу на месте поднялась на третий этаж и получила за это преступное деяние десять плетей, чтобы на потом не откладывать, и уже битая вернулась в красный дом ждать своей очереди в отделе потерянных баб.

До вечера, понятное дело, не успела. Спала прямо в доме законников, на полу: ожидающим так можно. Плохо в казённых домах спать, лучше даже на деревьях, чем там. Мужиками разит сильнее, чем драконом в пещере, насекомые общие скачут, под рубаху кто-то всё время залезть норовит – только успевай отбиваться. Не выспалась, последний припасённый орех-спелун на завтрак съела всухомятку. Скорее бы уж решить всё и домой! На другой день её вызвали, наконец, выдали бумагу, что Баба с номером БО4479 1230 760871 погибла с месяц назад от зубов дракона. Она опешила. Виданное ли дело – самой на себя похоронку получить? Возмутилась:

– Как так! Я ж и есть Баба с номером БО4479 1230 760871! Как вы мне можете давать такую бумагу?

– А что нам мешает её давать?

– Если я мёртвая, я её вроде как взять не могу, – ответила Баба серьёзно.

Клерк озадачился, достал толстенный свод правил и принялся его листать. Консультировался с коллегами, с начальством, двигал очки по носу то вверх, то вниз и вердикт выдал такой:

– Нигде не указано, что если кто-то мёртв, то он на себя бумаги получать не может. Если запрета нет, значит, получаете без ограничения. Что не запрещено, то разрешено!

– А как тогда быть с тем, что я нашлась и больше не потерянная? – поинтересовалась Баба.

– Тогда вам не в наш отдел, – обрадовался простому вопросу чиновник. – Вам в отдел найденных баб. Он этажом выше.

– Там ведь, небось, тоже очередь, а его казнят, пока разберётесь…

– Там? Очередь? Смеётесь? Если баба потерялась, то ей находиться-то какой резон? Разве что, если нагуляется и поймёт, что раньше было лучше, но это нечасто бывает. Там без очередей.

В отделе найденных баб и правда очереди не оказалось. Клерки скучали, играли в кости и её появлению были даже рады. Сгрудились вокруг неё, приняли заявление, внимательно, с лупой списали все цифры с подмышки. Тыкали в номер пальцами, по очереди тёрли его, чтоб убедиться, что не перебитый, и выдали вердикт:

– Ждите. Рассмотрение вопроса занимает до одного месяца.

– Месяца? Какого месяца, если я числюсь убитой, а я живая? А если казнят за меня дракона, который меня не ел? И как мне самой жить этот месяц, мёртвой? И за что меня тогда плетьми за неуплату мзды били, если я мёртвая? И через месяц тоже будут бить? – затараторила Баба.

– Очень много у вас, Баба, вопросов. Месяц – процедурный срок, установленный законом, и я на него повлиять не могу, – ответил похожий на остальных, словно брат-близнец, клерк. – Вы же как-то месяц мёртвой прожили, значит и второй проживёте. А мзду и мёртвые должны платить, если они живые. Таков закон! Мзду платят все, кто может и не может!

– Так что же мне делать? Дракона ведь казнят! – недоумевала Баба.

– Конечно, казнят! Идти на казнь и любоваться представлением. Нечасто у нас, знаете ли, драконам головы рубят. Событие!

– Кажется, я начинаю понимать, почему люди в Драконьи Горы от нас уходят, – пробурчала Баба.

– Что вы говорите? – уточнил клерк.

– Ничего я не говорю! Нечего мне сказать!

Глава 2. Кто виноват и что делать?

«Ой ты, жизнь, ой ты, одинокая,

Ты почто меня гонишь, горемычного,

Искать свой угол на круглой Земле,

Где углов геометрией не предусмотрено?»

Пели певуны печальную песню, когда уходила Баба из города. Пели про неё, будто знали, что впереди её ждёт, а она не знала. Шла домой голодная и с тяжёлым сердцем. Несправедливость стучала у Бабы в висках кровью, глаза застила, дыханье спирала. Как можно голову рубить тому, кто никого не жрал? Голова – не палец, даже если вторая или пятая. Какие такие законники нашли «неопровержимые доказательства», что он её сожрал, если он её не жрал?

Бывает такая правда, которая вроде правда, а вроде и нет. Смотришь на белое днём – белое-пребелое, и говоришь: «Белое». А придёшь туда ночью на белое поглядеть, а оно серое-пресерое. Белое или серое – не разобрать, где правда. Бывает и другая правда, с которой всё ясно. Сожрал ли конкретный дракон конкретную бабу? Есть у него в пузе сожранная баба – значит сожрал. Нет у него в пузе бабы, жрал/не жрал – пятьдесят на пятьдесят. Есть при этом живая баба в наличии – не сожрал эту конкретную живую бабу на сто процентов. Точно, не сожрал! Что ещё нужно этой правде, чтобы она стала правдой, непонятно.

Баба, словно лошадь, мотала головой, силясь отогнать от себя эти мысли, но они застряли и шумели там, как трубы иерихонские, руша стены её покоя до самого основания. Почему драконы, расчудесные, честные и правильные драконы, бросили Сейла? Ведь знают, наверняка знают, где он! Вот вытащит она его, и пусть он ей тогда расскажет сказочку про них, бескорыстных змеюк, которые «лучше людей». План у неё простой: взять монеты, подкупить бюрократов, чтобы вместо месяца её заявление за пару дней рассмотрели. Сейла освободят, может быть, даже извинятся, ей лицензию восстановят и прочие права, и пойдёт жизнь своим чередом. Коня зря отпустила тогда – надо ускориться, транспорт потребуется, поэтому первым делом завернула Баба к себе на Конью Горку. Сейчас баню натопит, кости напарит, чистое наденет, коня поймает, из схрона монет вынет, к своим заглянет и....

В доме на Коньей Горке пахло жизнью и прибрано было не по её. Она чашки никогда ровным рядком не ставила и шторы не зашторивала. Неужто это мать без неё похозяйничала? Хотя мать тоже чашки не ровняет: ей и без них есть чем заняться. Такой никчёмной работой может лишь тот заниматься, кому приложить себя некуда: книги по корешкам, хрусталь по сантиметрам, чашки в рядок расставлять. Здесь кто-то никому не нужный похозяйничал, кому потребны занятия для убоя лишнего времени. Кто бы это мог быть? Размышления её были бесцеремонно прерваны ударом по голове сзади, исподтишка. Баба пошатнулась, но не рухнула. Чтобы избежать худшего, отпрыгнула вперёд, в глубь хаты, и резко развернулась.

В дверях стояла другая баба с дрыном наперевес. Маленькая квадратная бабёнка, полноватая и с красной от гнева угреватой рожей. Бывают такие: ножки коротенькие, плечи широкие, жопа узкая. С виду – кубышка. Кто-то такой один раз скажет, что она некрасивая, она с дури возьмёт да и поверит, и вместо белого лебедя превратится в то, чем обозвали. Потом всё – жизнь под откос. На весь мир злая, на жизнь обиженная и взамен «Мира вам» – дрыном по голове. Опасная в её дом пробралась баба, недоговороспособная.

– Что, воровка, пришла мои чашки воровать? – визгнула кубышка.

– Я к себе домой пришла, между прочим, негостеприимная ты баба, – возразила наша Баба.

– А-а-а, так ты ещё и дом у меня отобрать хочешь! Тогда сдам тебя куда следует! Воровка! – твердила упрямая кубышка и сотрясала воздух дрыном.

Бабе всё это было очень неприятно. От удара звенело в ушах, на полке под зеркалом она не видела своих любимых баночек с ароматными маслами, баня же превращалась в туманную перспективу. Хотя свой дом она, получается, уже захватила, и это хорошо. Кубышка с дрыном стояла в дверях и орала дурниной. «Кто ты, дурища, и по какой причине оказалась в моей хате? Дверь перед тобой закрыть, что ль, чтоб снаружи верещала?» – думала Баба.

– Ты говорить тихо, как люди, можешь? Или только трубить слоном? – спросила Баба спокойно.

– Что мне с тобой говорить, воровка! – не унималась кубышка. – Припёрлась в мой дом ещё и права качает! Убирайся отсюда!

– И не подумаю. Во-первых, это мой дом, я его хозяйка и мне решать, на кровать лечь, пол мести или гулять идти. Во-вторых, ты перегородила дверь своей квадратной фигурищей. А ещё ты так орёшь, что мешаешь моему отдыху в родном доме, а мне это не нравится. Так что убирайся-ка сама вон подобру-поздорову!

– Сука! – заверещала баба с дрыном и попёрла в хату. – Чёрная риэлторша! Я этот дом купила и никому его не отдам, мой он!

Их разделял большой стол, непонятно зачем стоящий посреди хаты. Баба в свою бытность гостей в избу не водила, об стол этот часто рисовала на себе синяки, неуклюже разворачиваясь, и всё думала, что надо его на дрова пустить за ненадобностью. Хорошо, тогда руки не дошли: теперь стол отделял её от захватчицы, которой через стол лупить Бабу дрыном было несподручно. Наша Баба была у задней стены и, потеряв надежду на решение вопроса словами, размышляла, как бы ей кубышку завалить с минимальными повреждениями и связать, чтоб не рыпалась. Тогда неуёмную бабу можно будет разговорить и, наконец, разобраться в происходящем. Верёвка для ловли коней висела над самым выходом. Наша Баба спиной к стене, бочком стала пробираться к двери, чтобы верёвку ухватить.

– А-а-а, испугалась! – завопила кубышка, прыгнула в хату, схватила с кухонного стола тесак и метнула в Бабу, которая, как назло, зазевалась, отвлеклась, пока нацеливалась верёвку снимать с гвоздя.

Тесак воткнулся в руку чуть пониже плеча и пригвоздил нашу Бабу к стене.

– Всё! Достала! – ругнулась наша Баба, вырвала тесак из руки, ловко воткнула его в пол, в два прыжка оказалась у верёвки, схватила её, ещё в два прыжка – возле кубышки, отбила дрын стулом, саму кубышку придушила легонько, до потери сознания и тут же связала. Всю в своей кровище перемазала, когда с ней возилась, и сама перемазалась. Зрелище, достойное кисти художника и названия «кровавое побоище», получилось.

Как так быстро всё решилось? А просто: когда времени становится в обрез, берёшь и делаешь, не рассусоливаешься. Баба и разобралась с захватчицей, почти как с конём, потом перетянула руку: рана, к счастью, не тронула кость. Прорез насквозь, неприятно, конечно, но у Дракона она получила пузырёк живой воды для хромых ног, значит, есть чем лечить, затянется быстро.

Шла Баба домой с мечтой о бане, а умылась кровью да ещё и головную боль от дрына приобрела. Пока связанная кубышка приходила в себя, Баба успела ополоснуться у колодца. Одёжу свою не нашла, кубышкина ей оказалась мала, а рубахой окровавленной только людей пугать. Пришлось снять её и завернуться в содранную с окна новую белую штору. Из-под половицы схрон свой достала «на чёрный день». Целёхонек! Никто, кроме неё, о тайнике не знал, вот и дождался он хозяйку. Порылась в бумагах, а там кубышкина правда: дом продан наследниками её, родителями, новой бабе-ловцу. Всё официально, на гербовой бумаге и с печатью. Запамятовала Баба, что она мёртвая нынче: сложно такое обстоятельство в памяти удержать. Стало дело ясным, объяснения ей не нужны больше никакие, тем более от визгливой бабищи, теперешней владелицы Коньей Горки. Развязала кубышку, проверила, что живая, стонет, по щекам её нахлопала.

– Живи пока, новая хозяйка, а дальше поглядим. Не узнала я в тебе ловца: плохой из тебя ловец, не дадутся тебе такой кони. Кони к тому идут, кто себя любит, потому что таким верить можно. А обиженным верить нельзя: злые они. Ты – злая. Кони злых чуют…

Сказала так Баба и пошла к семье, мёртвая, а теперь ещё и бездомная, в штору завёрнутая. Как заголосила соседка, её увидав: «Мертвячка идёт, опять мертвячка, в саване!» Побежала в хату и там в подпол залезла, будто мертвяки её из-под земли не достанут.

Во дворе их дома деревенского – никого. Полдень, жара, все попрятались в тени, собака одна вышла, хвостом ей помахала и скорей в будку обратно, в тенёк. В свежевыкрашенной хате нашла Баба поначалу одного лишь старшего своего сына, здоровенного детину. Сидел сын на прохладной печи, ноги свесив, пил виски из горла́, курой жареной заедал, руки сальные о клетчатую шторку вытирал.

– Ой, мамо, вы ли? – удивился, ни вам здрасьте, ни вам сыновьего почтения.

– Я, сына, как есть я.

– Да разве? Мы ж по вам панихиду справили, – сказал и на угол показал, где Бабин плохой портрет в чёрной рамке стоит, лентой перевязанный, цветами вялыми украшенный.

– Так что ж, что справили. Как справили, так и расправите. Я же вот, – ответила Баба.

– А-а-а… Ну, а коня-то хоть привели с собой? Давно нам никто коней не водил, скучно без них, – поинтересовался сын, зевая.

– Нет. Просто пришла, без коня, и раненая я. Руку мне порезали, так что пока мне коней не ловить.

– У-у-у. А зачем тогда пришли? – удивился сын ещё больше.

– А как же? Вот было мне хорошо, я вам коней водила, вы жили – не тужили. Стало мне плохо, пришла к вам за подмогой, – разъяснила Баба.

Сын пристально, с прищуром, на неё посмотрел, поёрзал толстым задом по лежанке, скривился.

– Что-то, мамаша, не похожи вы на немощную. Вполне себе сильны́ и ро́зовы, как были. Здоровья вам крепкого, – сказал, улёгся прям, где трапезничал, к ней тылом, укрылся одеялом по самые уши и принялся отдыхать после сытного обеда.

Баба вздохнула: что выросло, то выросло. Не она растила, значит, и нечего пенять на воспитание. Села за укрытый вышитой скатертью стол, налила себе молока, отломила хлеба: очень по молоку и хлебу истосковалась, только бы их и ела, человечью еду. А как наелась, силы оставили, все в живот ушли. Положила голову на руки, так за столом и уснула. Проснулась от того, что мать над ней голосит. Вечерело уже, сумерки. Мать с отцом стоят перед ней. Мать плачет, а отец смотрит глазищами дикими, приговаривает:

– Да как же? Нам же сказали, что померла, бумагу гербовую выдали, что померла! Мы страховку драконью получили, огромную, дом продали твой, всё потратили! Матери шубу соболью купили, утвари, детям твоим по хате. Ремонт, опять же, справили. Одни поминки твои чего стоили! Как ты жива-то? Мы чем теперь всё это отдавать будем?

– И я вам рада, тятя, и на быстроту вашу диву даюсь, как всё успели, – ответила Баба угрюмо.

– Если что дали, то надо сразу тратить, пока не передумали и не отняли. Всё успели, зажили, наконец, совсем как люди, по-зажиточному. Приплод твой почти весь пристроили. Парочку внуков себе оставили, вон, на подмогу. Скоро сорок дней по тебе праздновать будем всей общиной.

Отец за голову взялся, кручинится-качается, словно хуже, чем она живая, ничего приключиться не могло.

– Погоди, отец! – вступилась мать. – Нельзя же так. Дитё ж наше, как-никак. Ну, пошалила опять, мало ли она раньше шалила? Давай её укроем в подполе. Пусть живёт себе, никто и не узнает. Кормить-поить до старости сможем, мы ж стали богачи! Бедная моя девочка! Мёртвая моя девочка!

Баба от этих слов аж слезу на глаза пустила. Есть кто-то на свете, кому она девочка и дитё. Упала бы маме в ноги, да нельзя, стоять ловцу надо крепко.

– А если кто видел, что она пришла? Видел тебя кто? – обратился отец к дочери.

– Соседка видала, орала будто оглашенная! – ответила Баба отцу честно, а матери так сказала:

– Спасибо, мамо, только мне подвальная сохранная жизнь не подойдёт. Дела у меня. Давайте-ка вот что делать. Мою одёжу, крынку с монетами мне выдавайте, и пойду я, а дальше как сладится, так и будет. Коня ещё мне надо.

Мать безропотно ей крынку с монетами выдала, одежду её, а коня отец вывел. Не лучшего, конечно, но сносного, не волчью сыть, травяной мешок. С тем Баба и ускакала. Хорошо хоть выспалась, сидя за столом, сил набралась. А как дальше ей с этим жить? Да лучше думать, что этого не случалось никогда, что привиделось ей. Так проще…

Раненая рука ныла. Баба спешилась на вершине своей Коньей Горки, аккурат там, где её конь задавил, по прошлому потоптаться и повязку новую на рану наложить. Смотрит – венок на дубке висит: «От любящей семьи дочери и матери, невинно драконом убиенной». Хотела было его снять, но потом представила, что кто-то поедет мимо, увидит венок и подумает, будто бы есть на свете любовь: любит семья мать свою и дочь. Подумает так, помянет их добрым словом. «Хорошая ведь мысль, я бы хотела такую думать», – и оставила венок висеть как есть.

* * *

В город она приехала затемно, идти законникам взятку давать поздно. Завтра. Пошла к Сейлу поболтать. Снова пробралась к клетке, но теперь уже не так открыто, сбоку, чтоб ленивые караульные не увидели.

– Мира и жизни тебе, Дракон, – сказала Баба ему вполголоса.

– О! Деликатес! Упрямая ты, вернулась-таки. Зачем? Исхудала вон, одни кости… – Сейл был не в настроении.

– Так на путево́й диете сидела. Такую меня и на гуляш не продать – кости разве что на суп пойдут, но кто ж их купит дороже трёх слитков? – съязвила Баба.

Дракон в такт покачал целыми ещё головами в ответ.

– Всего одну персону я в этом мире знаю, которая вот так может съязвить, парой слов всё нутро вынуть и до печени словом дотянуться, и это – ты. И вообще-то подслушивать нехорошо! – сказал Дракон, вспоминая тот вечер, когда с Шиа у пещеры болтал, и ругая себя про себя за ту оплошность на чём свет стоит.

– А людей на мясо продавать хорошо? – не унималась Баба.

– Я бы тебя ему не продал всё равно, я бы тебя гному отдал, – оправдывался Дракон честно, ведь он не продал бы Бабу на мясо, потому как слишком дёшево покупали.

– То есть ты ещё и сутенёр?

– Я продавец. Я продаю всё, что шевелится и не шевелится, лишь бы продавалось. Ты со мной ругаться пришла или ещё зачем? – раздражённо перевёл тему Дракон, не желая ворошить болезненное прошлое.

Мужики, хоть людские, хоть драконьи, страсть до чего не любят оправдываться. Но как был Дракон рад тому, что она пришла, он ей показать не мог: не по-драконьи это, слабости свои показывать. Пусть ругается, пусть вопросы дурацкие свои задаёт, хоть пусть стоит и молчит, лишь бы побыла ещё немного. Она здесь своя для него, как никто своя, потому что пришла, а это по-драконьи, не по-человечьи.

– Я сделаю так, чтобы быстрее моё дело рассмотрели, что я живая, – потупив почему-то глаза, сказала Баба.

– Заплатишь?

– Ага. Правда, не знаю, как там дальше. Мои уже страховку драконью получили. Если я живой окажусь, всю семью мою обездолят, отнимут всё, что раньше дали, и сверх того, по обыкновению. Не хотят родители меня живую теперь, – вздохнула Баба.

– Не окажешься живой. Убьют тебя законники, не допустят такой своей промашки. Не ходи к ним больше: мёртвой у тебя больше шансов жить, – сказал Дракон серьёзно.

Баба вдруг очень ясно осознала, что Дракон прав. Почему она этого раньше не понимала? Наверное, по упрямству своему бабьему хотела что-то доказать тем, кто придумал, что она мёртвая. Это ведь не могла быть ошибка – это была самая настоящая, нужная кому-то ложь, и всем лучше, чтобы Баба была мёртвой, даже её семье, что уж про других говорить? Пригорюнилась Баба…

– Деликатес, можешь мне пояснить кое-что? Только правду, – прервал Дракон её печальные думы. – Кругом тебя самой сейчас болото, не захлебнуться бы, зачем ты ещё и меня тянуть пытаешься, тяжеленного? Я ж тебя продать хотел, ты всё слышала!

– А кто не хотел? Кто? – вспылила Баба в ответ. – Мужья все меня имели по самое не балуйся, семья на моей шее сидела, а теперь папаня родной за страховку испугался, не рад меня живой видеть. Сыночки… малы ещё, с них не спросишь, им самим бы жить. Кто не продаёт-то, знаешь? Ты гад, конечно, но ты и по виду гад, и по сути гад, и на словах гад – не обманешься. Я потому от тебя и сбежала, что не умеешь ты врать и таиться толком. И рыжуху вы, драконы, любите меньше людей. Люди за рыжуху душу продать готовы, и вон чего – мёртвой меня сделали, значит и убьют скоро, уморят, чтобы под ногами не крутилась, жизнь сладкую никому не портила. Я так просто не дамся и тебя не дам! Заодно. Из принципа.

– Ну, если из принципа, то это движущая сила, равной которой не найти! – согласился успокоенный её ответом Дракон.

– Ты знаешь, что делать-то? – посмотрела она на него с надеждой, потому что в её голове звучала правильная бабья торичеллиева пустота.

– Догадываюсь.

Ночь опустилась на площадь. Караульные дремали. Баба притаилась за кучей мусора и внимательно слушала шепчущего Дракона.

Глава 3. Живые и мёртвые

– В смысле «Баба жива»? Вы понимаете вообще, что несёте? Кто это допустил? – Большой чиновник тряс в воздухе Бабиной заявкой на жизнь и орал так, что жилы и вены лезли из него прочь.

Маленький чиновник, принёсший ему бумагу вместе с вестью о живости Бабы, втягивал голову в плечи, словно надеясь укрыться за своими неширокими плечами от напирающих жил и вен. Когда ему на стол заявление Бабы положили, он хотел подмахнуть, как обычно, не глядя, но красная приписка сверху гласила: «Утверждает, что она та самая Баба, которую дракон сожрал». Сколько их развелось, таких баб, но ни одна из самозванок за документами не обращалась. Так, орут на площади для прибыли, а эта, выходит, замышляет что-то, раз официоза требует. Отложил себе бумагу. Проверил номер – сходится номер! По номеру действительно та самая сожранная Баба! Перебили номера, выходит? Не может же быть она! Посоветовался с законниками, которые расследование вели, правды им не открывая: может ли быть, что и не жрал змей бабы вовсе? Чисто гипотетически? Те ответили: «Да легко! В желудке-то у него следов не нашли. Может, и продал кому, или на горе приблудилась на самом деле. Только это уже неважно: с Драконьих Гор не возвращаются! Значит, сожрал. Так или иначе – сгинула».

Вот те на! Выходит, может и она быть. Что делать-то теперь? Страсть как хотелось просто засунуть бумагу под сукно и забыть о ней. Не подписали заявление – нет человека. Пошёл советоваться с умными людьми. Те послушали внимательно и велели с бумагой этой не шутить. Заявится ещё самозванка, массы народные качнёт своим явлением, беспорядки начнутся – не сносить ему тогда головы, а у него она одна, не то, что у дракона. Надо привести документы в соответствие с реальностью, то есть, чтоб не стало этой Бабы, как в бумагах указано. И срочно. Но раз самому ему такой приказ не по чину, то отдать неприятность надо наверх, и чтоб ему приказ такой отдали, и он тогда его со спокойной душой вниз спустит, тем, кто исполнять будет.

Он сам-то что? Маленький человек! Бумаги туда-сюда передаёт. Ну, поорут на него, погневаются. Может, премии лишат. Главное, чтобы не самому решать, а значит, не самому отвечать. Поэтому явился он в кабинет Большого человека ко гневу готовый.

– Никто не допускал. Она сама пришла и написала. Номер исподний сверили с пристрастием: она и есть. Мне снизу передали, сам бы я такой бумаги ни за что не взял, я же понимаю… А они что? Они там, внизу которые, чинушки глупые! – лебезил Маленький человек скороговоркой.

– Кто её отпустил? Где она? Толпа услужливых идиотов! Такие деньги вложены! Такие силы! Таких людей подставляете! План по драконам на год не выполним – всех премии лишат, весь департамент по борьбе с Драконьим Беспределом! Уволю, недоумки!

Большой человек взмок от чувств и напруги так, что, того гляди, лужа с него натечёт, и глаза таращит, как бы наземь не вывалились. Маленький, не вынимая головы из плеч, развёл руками, отчего стал похож на безголовую курицу, которая по двору бегает после того, как ей острым топором башку отрубили.

– Ушла она. Не знаем, где. Дома была, подралась с новой хозяйкой хаты в свою пользу. В общине её тоже видели, но не задержалась. В селении нет её, в доме у родителей всё перевернули от подпола до крыши, – отчитывался человек-курица.

– Родные что говорят?

– Говорят, приходила самозванка, на неё похожая. Прогнали, якобы не их дочь. Сына пытали даже немножко. Он сказал, точно самозванка, потому что нытик и хлюпик, а его мать кремень была. Может, и не она это вовсе?

– Конечно, не она. Откуда вдруг она? Всё доказано! Сожрал, и точка! Сожрал! Нет Бабы. Самозванка или нет, а Дракон человека сожрал и будет казнён. Билеты на шоу распроданы, штрафы и санкции на драконов наложены. Точ-ка! Исполняйте, как хотите! – извергался Большой чиновник, в клочья разметав Бабину заявку на жизнь.

Маленький чиновник, упав на четвереньки, собрал кусочки, потом приподнялся согнувшись и, кивая, попятился спиной к двери, за которой скоро исчез, оставив Большого извергать вены и жилы в одиночестве.

– Как там? – спросили его ждавшие за дверью бледные двое.

– Слышали сами, чего спрашиваете? Расчленил заявку, – передал им клочки Маленький, – не подписал. Мёртвая будет, оживать ей запрещено. Что хотите, делайте – нет её. Сож-ра-на. Появится – всех премии лишу! А он – уволит!

Маленький человек шипел на бледных, и из него лезли вены и жилы.

 ***

– Почему драконы тебя бросили? – спросила Баба у Сейла. – Они ведь сильные, мудрые, они тебя вытащить могут.

– Не бросили. Драконы не люди – своих не бросают. Они тебя искали – не нашли. Мы золота законникам дали, много, чтоб откупиться – они золото взяли и кинули нас, как обычно. Люди ж подлые, у них свой интерес. Они под то, что им нужно, всё и переворачивают.

– И что теперь? – Бабина мыслительная цепочка на этом месте попала на тупиковую ветку, за которой в её мозгу начиналось бесконечное зелёное поле.

– Правдой пробовали – не пошло, рыжухой пробовали – не пошло, будем смертью пробовать, – сказал Дракон.

– Куда ни плюнь, везде смерть. Надоело, – буркнула Баба, недовольная его ответом.

– Так что сделать, если, кроме смертушки, ничто в этом мире «по полной» не работает? – ухмыльнулся Дракон. – Помнишь, я говорил про лекарей наших, что живут отдельно? Завтра прилетит мой адвокат, садись на него и гони к лекарям. Скажи, Сейлу на время издохнуть надо. Они поймут. И к Дену сгоняйте, золота займите под мои капиталы. Надо будет потом анатомов купить, чтобы меня не раскромсали после смерти на много маленьких дракончиков.

Баба ожидала от него добротного решения, а тут расстроилась: издохнуть в этом мире – дело нехитрое, каждый так может. Не решение это для жизни!

– Зачем тебе? В зоопарке хоть живой будешь, а так-то не вернуть обратно! И если тебя анатомы не искромсают, то куда я потом тушу твою огромную дену?

– Одна голова, Баба, хорошо, а две головы – лучше, особенно если обе они твои, и от тебя не отрубленные. Не тупи! Я ж не совсем помирать собираюсь. Так, небольшой анабиозик организуем – поваляться, отдохнуть. Хоронить меня несподручно: яму замучатся копать, выбросят на свалку. Проснусь – улечу себе спокойненько.

– А если не проснёшься? – беспокоилась Баба.

– А если не проснусь, то хуже, чем сейчас, мне точно не будет. Всю жизнь в зоопарке какать у всех на виду – лучше уж анабиоз!

– Неправда! Ты не пожил ещё, драконят не наплодил, некому будет по тебе ни заплакать, ни помянуть добрым словом. По мне вон целая община на поминки собирается жрать, пить, гармошки рвать! А поживёшь в зоопарке – звездой станешь, люди будут тебя знать, – пыталась уговорить его жить Баба.

– Ага. И когда я помру лет через «цать» от тоски, в газетах ваших заголовки будут во всю полосу: «Умер вчера рыжеглазый Дракон!» И придут меня хоронить, и цветов мне принесут, и игрушки будут детям потом вырезать: трёхшеий дракон с одной головой.

Баба уже было подумала, что Дракон повёлся, смирился. Обманулась Баба.

– Ты, правда, что ль, поверила? Баба… Ну не-е-е-т, не может быть! Ты же умная, ты же настоящая! Ты бы на такое повелась сама-то? – удивился Дракон.

– Нет, конечно. Я и на поминки свои не пойду. Какая мне разница, сколько по мне заплачет, если меня нет? И пока я есть-то, всё равно, а тогда – тем более! Хотя… Представляешь, усядутся они все за длинным столом, конины нажарят, рюмки нальют, скажут: «Не чокаясь!», а тут я вся в белом заявляюсь. Весело может получиться!

– Фу-ф, а то я уж испугался, что ты перегрелась и ненароком в полную дуру обратилась! Мне абсолютно индифферентно, сколько по мне, дохлому, заплачет. Зоопарку – нет, свободе – да, пранку – тройное да!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.