# В любви то радостно, то больно

Валерий Столыпин

В сборнике – рассказы о сложностях отношений. Любовь не может быть простой, ведь все мы разные. Наивной – да. Простодушной, трогательной, нежной – тоже бывает. Но зачастую вектор отношений определяют корысть, обман, неверность, усталость, привычка. Вечно мы куда-то торопимся, а всё зря: лишь в мыслях успеваем в срок. Думаем ведь, день и ночь всё собираемся, но опять и снова откладываем на завтра: обнять, поцеловать, утешить дружелюбным сочувствием, прошептать на ушко хотя бы несколько тёплых слов, которых от тебя ждут. Тому, кто всегда с тобой рядом, кто давно уже часть тебя, просто необходимо напоминать, что любишь, веришь и ждёшь. И ведь почти подошёл, даже отрепетировал, как выразить свои к нему чувства. А его уже нет. Нет его! Во всяком случае, рядом с тобой. Но ты всё равно готовишься сделать всё то, на что не хватило времени, которого теперь хоть отбавляй, потому что в новых отношениях не всё просто, точнее – всё непросто. Именно потому необходимо беречь то, что уже имеем.

## Очень взрослые игры

Он вредный, как картофель фри,


Но невозможно оторваться!


И говоришь себе – не жри!


И продолжаешь целоваться.


А он, гадёныш, – вкусный яд!


И от него теряешь разум,


И ешь, и ешь его подряд,


Такую вредную заразу…


Но вкус приелся, я сыта,


И мой насыщен аппетит.


И, в общем, я уже не та,


И от него уже тошнит.

Оксана Куш

Подруга детства, с которой пройдены огни, воды и километры препятствий – это слишком серьёзно, это больше чем дружба, важнее, чем любовник или муж.


Надя и Маша были абсолютно разные, но как всякие противоположности тянулись друг к другу, а когда почти одновременно вышли замуж и вовсе слиплись, тем более, что жили совсем близко – в одном доме, только в разных подъездах.


Надя была до предела эмоциональная, подвижная, ни минуты не могла сидеть на месте и постоянно в кого-то влюблялась.

В седьмом классе у неё была первая, вторая и третья любовь, потом она дважды, теперь уже по-настоящему, всерьёз, с чувственными поцелуями, с соперничеством и болезненной ревностью, увлекалась мальчиками летом в пионерском лагере.

В восьмом она поняла, что влюбляться в ровесников глупо, что они ещё практически дети, что неспособны отвечать за поступки.


В девятом классе Наденька с серьёзными для здоровья и репутации последствиями соблазнила учителя физкультуры. По настоянию родителей сделала аборт.

В десятом девочка взялась за ум: целый год никем не увлекалась, никого к себе не подпускала, только целовалась и флиртовала.

На первом курсе института Надюша скоропалительно выскочила замуж, столь же стремительно развелась, но в конце года влюбилась снова – теперь уже окончательно и бесповоротно.

Свадьба была шикарная, шумная, с настоящими артистами и впечатляющими спецэффектами.

Счастье длилось недолго: не сошлись характерами.


Получив диплом с отличием, Наденька поняла, что студенты и инженеры – не её формат.

В этот романтический период бурной молодости ей дарили цветы и дурили голову – солист раскрученного инструментального ансамбля, скульптор областного значения и начальник городского отдела статистики.

Все как один почитатели были обременены семейными узами.

Сумрачная стезя заштатной любовницы входила в конфликт с её непомерными амбициями, хотя эти довольно состоятельные мужчины были щедры, активно поддерживали её продвижение на профессиональном поприще и в светской тусовке.


Наденька выдохнула, поставила крест на неудачной стратегии. И всерьёз занялась поиском солидного спутника жизни с серьёзными намерениями, не забывая между тем радовать аппетитным телом, не за просто так, множество очарованных её смазливой внешностью поклонников.


Антон Веселов был всего на два года старше её, но твёрдой рукой держал среднего размера развивающийся бизнес. На завоевание его любви у Настеньки ушло полтора года.

Усилия того стоили.

Так ей казалось первое время.


Антон не любил выставлять напоказ благосостояние: ездил на изрядно потрёпанном автомобиле, жил в обычной благоустроенной двушке, одевался демократично, просто, но на красавицу супругу средств не жалел, хотя на словах постоянно осаживал её непомерные амбиции.


– Мы должны жить как все, любимая. Людская зависть – это негативная энергия. Богат не тот, у кого много денег, а тот, у кого оптимальные потребности. Скромность не только украшает, она сигнализирует окружающим о внутренней силе, которая вызывает невольное уважение.


Работал он много, старался ни на кого не перекладывать решение сложных вопросов, вникал во все мелочи личного бизнеса.

Наденька была за ним как за каменной стеной.


Её подруга, Маша, от рождения была застенчивой скромницей. Влюбилась лишь однажды, но семейная жизнь её не сложилась, потому, что в самом начале отношений по наивности упустила что-то слишком важное, что дало мужу возможность и право не только жить вольно, но и доминировать.


Три года, пока гормоны и накрывшее с головой густое облако неодолимо возбуждающих стимулов удерживали темпераментного Егора исключительно возле Машеньки, жизнь её была сплошным праздником.

Несколько случайных, мимолётных, не очень серьёзных прыжков в сторону, препарировать которые Маша не стала, чтобы не портить отношения, погоды не сделали – счастью молодых не мешали, но заставили супруга искать разнообразия позднее.


Девочка понятия не имела, какие штормы и ураганы проносятся в постоянно возбуждённом сознании и теле супруга. Он был не просто любитель – профессионал спортивного секса, любовник редкостной удачливости и сноровки.


Причуды и пристрастия мужа вскрылись, как и бывает в подобных обстоятельствах с доверчивыми девушками, совершенно случайно. Машенька поняла, что прощать измену не умеет, и не хочет. А когда неожиданно узнала, что на стороне у супруга не только очередь из любовниц, но и трое милых малюток, до которых ему нет никакого дела, остановить процесс отчуждения стало невозможно.

Естественно, они расстались.


В настоящее время Наденька до такой степени поверила в свою путеводную звезду, что влюбляться принялась поточным методом, благо Веселов, будучи неисправимым трудоголиком, часто отъезжал по делам фирмы, оставляя молодую жену скучать в одиночестве.


Любвеобильность подруги зашкаливала. Каждая новая романтическая удача срывала с неё крышу. Девушка погружалась вглубь непроходимых любовных джунглей, не разбирая дороги, забывая про осторожность.


Она была удивительно чувствительной, могла по многу раз подряд трепетать в немыслимой силы экстазах, мгновенно растворялась в наркотическом дурмане сладострастия, но, как быстро загоралась, столь же стремительно остывала, припадая к одному и тому же источнику возбуждения.

До сих пор азартное увлечение эротическим разнообразием дарило Наденьке исключительно радость.


Мужчины, молодые и не очень, по большей части обеспеченные, любвеобильные, щедрые, темпераментные и сильные, не ведая усталости, осаждали её плохо укреплённую девичью крепость, которая капитулировала и сдавалась на милость победителя с явным удовольствием.


Маша знала обо всех приключениях подруги, хотя никогда не задавала вопросов.

Веселова сама всё рассказывала, причём наслаждалась процессом эмоциональной трансляции пикантной информации, выдавая детали всё новых и новых эротических побед.

Повторные переживания эмоций и Машенькина на них сдержанная реакция вдохновляли её на новые романтические подвиги. Она гордилась собой, своей выдающейся внешностью и востребованностью на рынке интимных отношений.


О победах на ниве соблазнения Наденька повествовала подробно, особенно смакуя сам процесс хитроумного обольщения, остроумные стратегии флирта, и тонкости переживаний при страстном совокуплении.

Факт того, что Машенька рассталась с мужем и новых связей не заводила, не очень волновал подругу. Она постоянно находилась в эротическом трансе, считала, что возбуждённое состояние и желание принимать бальзам эротической страсти наружно и внутрь – норма для уважающей себя девушки, – молодость, Машка – это как сектор приз. Пользуйся моментом. Потом будет поздно.


Утром Надежда в перевозбуждённом состоянии прибежала к подруге с гостинцами, долго угощалась янтарным чаем со смородиновым листом и смотрела на неё непривычно, даже странно. Наконец её прорвало.


– Машута, подруженька, выручай! Сегодня Антон из командировки приезжает, а я… а у меня любовник нарисовался – Апполон! Баскетболист, мастер спорта, член международной сборной, эстонец из Таллина. Два с лишним метра роста, сто с чем-то килограммов рельефных мышц, серые глаза, ямочка на подбородке.

Животное, настоящий зверь! Представляю, какого размера у него стыковочный модуль! Я уже вся теку. Выручай, подруга! Век себе не прощу, если упущу, если не почувствую в себе такой выдающийся экземпляр.


– Не понимаю, какую роль ты отводишь мне в своих интимных страданиях.


– Тю, объясняю! Антоха после поездок день-два отдыхает, отсыпается. Он в командировках почти не спит. Ты же знаешь – он фанатеет от успехов своего бизнеса. Вот! Поужинает, поцелует и хрюкает.


– К чему ты клонишь, Надюха… сиделкой хочешь нанять?


– Почти. Я же тебе объясняю – спит он… копит мужскую силу. А на следующий день… да уж, за что его и люблю… уж вставит – так вставит! А я… я пищу и плачу. От счастья, подруженька. Что он у меня такой энергичный, такой сильный. Тебе тоже понравится, отвечаю.


– Не понимаю, причём здесь я!


– Ты чё, подруга, совсем тупая! Говорю же, по-русски – у меня свидание с баскетболистом. Антон поцелует меня, обнимет и уснёт. А я… хоп-хоп-хоп с постельки и тю-тю. А ты… ты вместо меня к нему под бочок.


– Хочешь сказать, что ему без разницы, кого обнимать, что он тупой и бесчувственный?


– Глупая ты, Машенция. Я тебе свой шампунь дам, ночнушку с моим запахом, свои духи. Пропитаешься ароматом страсти, с ландшафтом спальни сольёшься – он ничего не поймёт. Проснётся на мгновение – отворачивайся и сопи в две дырки, будто спишь. Ничего сложного. Я тебе телевизор подарю, во всю стенку.


– Но…


– И домашний кинотеатр в придачу. Век благодарить буду. Ну, Машенька, ну, золотце. Кто меня поймёт, если не ты! Он такой замечательный, просто гора мышц. Я сейчас вся как кусок нервов.


– Сдаётся мне, что ты бредишь. Честно говорю – я тебя с любыми духами в полной темноте ни с кем не спутаю. А Антоха – муж, он каждый прыщик на твоей попе облизал, на ощупь отличит мои сухие спортивные мышцы от твоих нежных припухлостей. Я на четыре килограмма меньше тебя вешу, у меня грудь детская и волосы вполовину короче. Да я от страха описаюсь, если он до меня дотронется, потеть стану так, что никакие духи не помогут.

Не-е-е, хоть расстреливай, я с твоим Антоном не лягу. Тоже мне, придумала – спать в одной постели с чужим мужиком. А если он лапать начнёт, если за титьки схватить наладится, или чего ещё учудит?

У тебя вона какие мячики, а у меня – детский сад, вторая смена, с половину кулачка. По-моему у тебя с головой не всё в порядке. Авантюристка ты, Надька.


– Машенька, Машута, Машулечка, ну что тебе стоит! Я же не боюсь, потому что знаю своего Антона как облупленного. А ты… ну, запустит разочек руку в твою промежность, бутончик пальчиком потрогает, от тебя не убудет. Может, удовольствие хоть раз в жизни получишь. Только ты это, побрейся. Он причёсок между ног не любит. Всё будет хо-ро-шо, обещаю!


Маша поняла, что подруга не отстанет. Она сопротивлялась, но неуверенно, робко. Надюха знала, как сломить сопротивление подруги. Столько лет вместе. Не умеет она отказывать, совсем не умеет.


Надежда уже грезила, как Матиас разденет её, как будет играть железными мышцами, как прижмёт к совершенному атлетическому торсу, как восстанет при виде её аппетитных прелестей стрелка его гигантского компаса.


Ей уже теперь было хорошо. А будет ещё лучше, если удастся уломать пугливую Машку.

Если бы её, Надежду, попросили о такой малости, согласилась бы. Не глядя. Любила она вдыхать терпкие мужские гормоны, тащилась от телесного аромата с элитными самцами, особенно возбуждёнными и в меру агрессивными.


В конце концов, Машка сдалась. Тряслась как осиновый лист, но покорилась. И всё же затеяла странную полемику.


– Вот объясни мне, глупой, непонятливой бабе, если сможешь, конечно. Не догоняю я, хоть убей – если твой Антон хотя бы наполовину так хорош, как ты о нём рассказываешь, зачем тебе все эти гиганты и карлики с чудовищного размера эрегаторами? Ведь у тебя есть близкий родной человек. Он доверяет тебе, любит, ценит, умеет делать то же, что одноразовые любовники, которых ты даже разглядеть как следует, не успеваешь. Ты его не любишь?


– Тебе Машута не понять, потому, что сравнивать не с чем. Опыта маловато. Ты же ни с кем, кроме мужа, который свой бесценный мужской потенциал направо налево раздавал, ни разу не кувыркалась. Мужики – продукт отчасти стандартный, в том смысле, что состоят из одинаковых запчастей, но встречаются уникальные экземпляры.


– В чём тогда интерес, если станки и инструменты одинаковые, или я что-то путаю?


– Понимаешь, подруженька, среди множества заурядных любовников встречаются виртуозы, которые из обычной скрипочки извлекают поистине  божественную мелодию. Раздевает тебя так же, ласкает так же, а музыка звучит где-то внутри такая – мозг превращается в кисель, в густой сладкий сироп, а тело и всё прочее в бесконечную как пустыня эрогенную зону.

Ты плывёшь в этой патоке, сучишь от удовольствия ножками, стонешь, не в силах сдержать эмоции, истекаешь соками и тонешь, тонешь в потоках блаженства! Тут такое начинается… трясёт и колотит так, что из сознания вылетаешь по несколько раз кряду, в мистический транс впадаешь, теряешь пространственные и временные ориентиры, оргазмы один за другим ловишь без остановки. Чем сильнее и глубже – тем слаще.

Да кому я всё это пою! Машка – ты же дитя неразумное. Вот скажи – хоть раз от любви голову теряла?


– Наверно да. Не помню. Антон так не умеет?


– Умеет, ещё лучше. Так да не так. Всё дело в разнообразии, в новизне. Я люблю сумасшедшие скачки, напор, грубость, изобретательность, страсть. С ним я никогда не умру от сексуального голода, но и деликатесов не отведаю. Зачем я тебе всё это рассказываю? Машка, родная, лучше один раз попробовать, чем сто раз услышать. Рекомендую. Хочешь – познакомлю с таким виртуозом –  обкончаешься?


– Не-не, я как-нибудь сама справлюсь. У меня аппетит другой – умеренный. И интересы иные. Терпеть не могу мимолётных отношений без духовного единства, без настоящей любви.


Как бы там ни было, подмена тел прошла без сучка и задоринки. Антон хрюкнул, возложил на Машку ногу, чмокнул в шею, захрапел и через пару минут повернулся к ней спиной.


У неё затекла спина от напряжения, свело от страха живот, ужасно захотелось писать. Наверно от страха.


Циферблат электронных часов словно застыл. Время неумолимо стояло на месте. Минула, казалось, половина ночи, а таймер упрямо показывал, будто Надежда улизнула в самоволку всего час назад.


Машка готова была разрыдаться, ещё лучше украдкой отправиться домой. Хуже того, она вдруг представила, не хотела, само так получилось, что Антон начал к ней приставать.

Удивительно, но женщине стало вдруг так хорошо от нечаянно закравшейся в настороженное сознание непутёвой мысли, так сладко, что она бессовестно потекла.


Это был провал, равносильный тому, что случился у Штирлица и Кэт в известном сериале.

Маша промокнула вязкую субстанцию ладонью, поднесла к носу, лизнула. Ей показалось, что вся комната моментально пропахла пряным запахом похоти.


Она вытирала сок рукой, чтобы избавиться от постороннего запаха, и слизывала, промокала и слизывала, с трудом задерживая дыхание. Сердце выпрыгивало из грудной клетки, но следы “преступления” необходимо было срочно ликвидировать.


Антон шумно принюхался, а у Машки провалился и застыл как лёд на реке зимой пульс.


Мужчина повернулся, зарылся лицом в её причёску, смачно поцеловал в шею, медленно провёл рукой по бедру до талии… и отвернулся.


То место, до которого Антон дотронулся, и поцелуй на шее, горели огнём.


Спустя некоторое время мужчина начал вертеться, шумно дышать, потом опять раздался богатырский храп, от которого он и проснулся.


У Машки от его акробатики предательски задралась слишком короткая ночная рубашка, прикрывающая только спину.

Антон повернулся, прижался, почувствовал горячие пончики разомлевшей под одеялом попы, вдохнул запах разгорячённого Машкиного тела, отчего у него моментально возникла эрекция, которую Мария мгновенно ощутила уязвимо впечатлительной нежной кожей.


Руки спящего мужчины привычно заскользили по бокам невольной жертвы (он же не ведал, кого ласкает), сосредоточились на груди, форма и размер которой вызвали секундное недоумение, которое тут же рассеялось, поскольку соски под пальцами Антона мгновенно превратились в спелые вишни, усилившие многократно возбуждение.


Ещё секунда и Машка заорала бы от страха.

Она готова была провалиться сквозь землю, сдаться на милость победителя, рассекретить своё инкогнито, но подвести подругу не могла даже под страхом смерти.

Пришлось терпеть изуверскую пытку.


Антон тем временем действовал в привычном алгоритме, практически на автомате, можно сказать, не просыпаясь: одним движением повернул Машку на спину, нагло раздвинул и задрал вверх её ноги.

Девушка боялась оказать сопротивление, выдать себя хоть чем-то. То, что могло произойти, пугало, но возможность разоблачения была гораздо страшнее.


Мужчина с наслаждением, которое выдал чувственный стон, поцеловал затвердевшую, болезненно отреагировавшую на вторжение грудь, отчего по её телу разлились сладость и слабость, а дыхание стало горячим и частым.

Губы Антона мягко прошелестели по её напряжённому животу, слизнули с раскрытого наполовину бутона страсти капельку выступившего от невольного эротического напряжения густого сока.

В ход тут же бесцеремонно, нагло пошли умело направляемые в самые сокровенные уголки тела руки.

Мужчина явно просыпался.


Сопротивляться, искать экстренный выход, что-то делать – было поздно.

Желание Антона выросло, уплотнилось и уверенно направилось внутрь спелого плода желания. Это выходило за рамки договора с Надей, но как остановить опасную игру, Маша не знала, потому доверилась неумолимому ходу событий, который от неё почти не зависел. Мало того, её разрывало надвое любопытство, требующее испытать новые необъяснимо приятные ощущения.


Мария вдруг вспомнила, что именно про недюжинную силу Антона рассказывала подруга. Она поняла, что сейчас произойдёт нечто из ряда вон выходящее, что пищать и плакать сегодня придётся не Надьке, а ей, что приближается именно тот случай, про который подруга говорила – лучше один раз попробовать.

Но одно дело слушать, совсем другое – участвовать в разврате, который не входил в её планы.


Антон был нетерпелив и стремителен, но внимателен и нежен одновременно.

Прошло меньше минуты как они слились воедино, а Машка уже наглухо, без единой возможности выбраться на поверхность, провалилась в судорожную эйфорию немыслимой силы, переместившую эмоциональный восторг и чувственный экстаз за грань понимания.

Следом блаженное состояние накрыло её ещё раз, и ещё, и ещё.


Её вероломно трясло, колотило ощущение присутствия внутри незнакомого, чужого, но до неистового трепета приятного.

Несколько раз Мария теряла сознание, дважды проваливалась в глубокий мистический транс, бессовестно ловила оргазм за оргазмом.

Несмотря на испуг, на прямое предательство в отношении подруги, на уверенное знание, что это прелюбодеяние, блуд, она утопала в сладком блаженстве, вспомнив вдруг про сладкий сироп и восторженное сучение ножками от наслаждения процессом.


Всё, что она чувствовала, совсем недавно талантливо описала ей Надежда.


Машка теперь не просто лежала – активно участвовала в изумительно вкусной любовной игре, настолько яркой эмоционально и физически, что не могла сдержать чувственный стон.


Антон, несмотря на крайнюю степень возбуждения, на стремительное приближение к очередному финалу, неожиданно осознал, что происходит нечто нереальное, почувствовал, что упражняется эротическими танцами явно не с женой.


Сила интимных мышц партнёрши, эластичность и гладкость кожи, гибкость стана, упругость груди, запах тела – всё это не вписывалось в привычные рамки. Такого удовлетворения, такого азартного кайфа он не испытывал прежде никогда.

Это было очевидно.


Свою женщину Антон узнал бы из тысячи. Это явно была не она.

Неужели всё происходит во сне?

Но нет, вот же она, самая настоящая готовность разрядиться запасом семени, скопившимся за неделю воздержания. Подобный взрыв невозможно испытать виртуально, во сне.


Мужчина, не сдержавшись, выстрелил во влажную глубину, чертыхнулся.

Девушка напряглась, оттолкнула Антона от себя и заплакала. Он стремительно протянул руку к ночнику, включил свет.


– Машка… что ты здесь делаешь, дурёха… а Наденька… Надюха где! Я чего-то пропустил, чего-то не знаю?


Доходило до него медленно, но больно.

Причина, по которой подруга жены могла оказаться в его постели могла быть только одна – измена. Впрочем, и он хорош!


– Ты всё знала и молчала… почему… почему не отказала мне! Машка-Машка… с кем она сейчас кувыркается, кто он?


– Я не могу, не могу ничего тебе рассказать, не могу подвести подругу! Я обещала.


– Ты уже помогла её разоблачить, понимаешь – уже! То, что мы сейчас испытали… для меня это не было игрой. Мы реально наслаждались друг другом. Скажи, Мария, почему ты рассталась с мужем, только откровенно, без ваших эффектных женских штучек.


– Я поняла, что не умею прощать предательство и обман, не хочу делить любимого с кем-то ещё, не желаю рисковать личным здоровьем, принимая интимные ласки от человека, который может дарить их сразу многим.


– Тогда объясни – что было сейчас! А ты… ты разве никогда не изменяла?


– Нет. У меня до тебя был лишь один мужчина. Я любила его, была уверена, что он меня тоже. Маша уверяла меня, что моя задача – лежать и пахнуть. Откуда мне было знать, что ты меня изнасилуешь!


– Ну, ты даёшь, подруга, сама залезла ко мне в постель, сама дала. И ревёшь теперь, словно я разорил твою девственность. Чудеса! А ведь ты… ты не притворялась. Тебе было хорошо. Так ведь!


– Не спрашивай, не знаю! Мне так стыдно.


– Глупости. Ты взрослая девочка, знала, на что идёшь. По мне, так это ты меня соблазнила. Но я даже рад. Знаешь, Машка, я только что, благодаря тебе понял, что тоже не умею прощать. А тебе теперь не смогу изменить даже с ней, с Надюхой. Скажи, ты смогла бы меня полюбить, только не ври!


– Это было бы нечестно по отношении к подруге. Но ты мне нравишься, всегда нравился, не скрою. А после того, что я испытала… я была бы счастлива… повторить, продолжить. Но это невозможно. Невозможно, потому, что нечестно, гадко!


– А она, Надька, по отношению к тебе, правильно поступила, честно, по-дружески! Неужели не понимаешь, что она тебя подставила, что ваша игра в подмену могла закончиться как-нибудь иначе, не знаю как, но не столь романтично.


Сложно, однако, разговаривать без штанов о серьёзных вещах, тем более, когда напряжение не спадает, а усиливается от предельной близости. Такого восторга я прежде не испытывал. Машка, да ты прелесть!


Антон беседовал с Марией, не выходя из неё. Разговор продолжался, а сила страсти не ослабевала. Маша, впрочем, Антон тоже, не вполне осознавали, что делают. Им было хорошо и только.


Воздух комнаты был насквозь пропитан концентрированным запахом похоти. Остановить бурлящие гормоны было немыслимо. Страсть воспламенила нечаянных любовников и поглотила под пучиной чувственного дурмана.


Тихонечко прокравшаяся в это мгновение в квартиру Надежда, чтобы не разбудить ненароком мужа, уловила запах страсти ещё в коридоре. Привыкнув к темноте, она по-кошачьи бесшумно проникла в спальню.


Увидев Антона, под которым чувственно изгибалась и стонала Машка, она едва сдержалась, чтобы не закричать. Ей стало невыносимо дурно от подсмотренной сцены, обидно до дурноты. Выглядела картина разврата чудовищно, гадко.


Одно дело изменять самой, совсем иное – собственными глазами увидеть, как лучшая подруга ублажает мужа. Или он её – в темноте не разберёшь.


Как ни старалась Надежда быть незаметной, ей это не удалось. Антон почувствовал её приближение по движению воздуха, по знакомым вибрациям и еле уловимым звукам в тот момент, когда жена осторожно открывала дверь. Он намеренно не стал прерывать интимную игру, превратив любовный поединок в неразрешимую семейную драму, чтобы упростить неизбежное расставание.


– Какая же ты дрянь, Машка! Воспользовалась ситуацией, разбила семью. От кого от кого, от тебя такой подлости не ожидала, – прошипела Надежда, когда Антон включил ночник, – видеть тебя больше не желаю, гадюка, вон отсюда!


Мария, натянув до подбородка одеяло, сидела в кровати и тряслась как осиновый лист. Она не могла осмыслить в такой ситуации свою роль: кто она, почему оказалась меж двух огней! Как же дорого обходится глупость, неумение сказать твёрдое “нет”.


Антон вёл себя решительнее. Ведь это не он изменил, его обманули, причём настолько цинично, что сложно представить.


– О разводе поговорим завтра. А теперь иди, погуляй, мы ещё не закончили.


Самым обидным было то, что баскетболист в постели не произвёл на Надежду ровным счётом никакого впечатления. Гора мышц оказалась безвольной, мягкой.

## Про врачебный инцидент

над мыслями я не властен


я в них и горел и гас


когда меня спросят о счастье


я буду молчать


о нас


Саша Мисанова


На улице было промозгло, ветрено, очень скользко, после ледяного дождя, а у Пал Палыча, участкового терапевта, как назло накопились двенадцать вызовов на дом.


Восемь пациентов он уже посетил, теперь шёл как на настоящую Голгофу к хронической больной – Марии Ивановне Прониной, удивительно пряничной старушке с манерами высокородной аристократки в сотом поколении, которая два раза в неделю обязательно оформляла срочный вызов на дом.


Павел знал, что болезни лишь повод – бабуле катастрофически не хватает общения.


В первый раз, когда пришёл её спасать, Мария Ивановна встретила доктора настороженно, выглядела так, словно не умирать собралась, а как минимум на спектакль в театр на премьеру и сразу повела в гостиную, где исходил паром цветастый, под хохлому, самовар.


Стол, накрытый вышитой скатертью, был заставлен сухарями да сушками, домашнего приготовления сладостями, свежеиспечёнными плюшками.


Старушка была жизнерадостна, бодра, словоохотлива и весьма активна: сходу пригласила за стол и потчевала, потчевала, потчевала. С шутками да прибаутками. Задавала тысячу вопросов, нисколько не относящихся к профессии озадаченного таким приёмом посетителя. Отказаться участвовать в священнодействии, было невозможно. Визит затянулся часа на полтора.


Теперь Пал Палыч заранее обдумывает, как избежать сладкоголосого плена, хотя раздражения и неприязни не испытывает: просто работы много, даже на себя времени не хватает.


Осмотрев бабушку для порядка, Павел выписал рецепт, детально проконсультировал на все случаи жизни, отпустил для соблюдения сложившегося протокола посещения с десяток заготовленных загодя комплиментов.


– Извините, Мария Ивановна, стемнело уже, а у меня ещё три вызова, один в вашем подъезде. Я ведь с утра на службе: шесть часов принимал больных на участке, два часа потратил на бюрократические отписки. Теперь на обходе задержался, а у меня маковой росинки во рту не было.


О сказанном Пал Палыч тут же пожалел, но было поздно. Пришлось пить чай с сочниками и рогаликами. Затем он слушал истории из её жизни в молодости, в доисторическую эпоху, в совсем другой стране.


После второй чашки Павел запросил пощады.


– А кто у нас заболел, не Фёкла Степановна? Хворала она очень, это точно.


– Нет-нет, не она. С этой дамой я уже познакомился на той неделе. Нет, – Павел достал журнал вызовов, – Акимова. Люся Леонидовна. Ошиблись наверно, скорее всего Людмила.


– Всё правильно, Люсия она. Мама у неё из Словении, то ли сербка, то ли хорватка. Красивая девочка, премиленькая. Просто куколка. А какая умница! Что же с ней случилось, милок? Молодая ещё болеть-то!


– Простуда у неё. ОРЗ или грипп. Разберёмся.


– Ты ей от меня вареньице передай. От простуды первое средство – малина. И смотри там – не озорничай. Она девочка порядочная, одна теперь живёт. Надо будет завтра обязательно проведать.


Уходил Пал Палыч от больной постепенно, по одному шагу, после чего следовала ещё одна маленькая история из богатой событиями жизни, потом ещё одна. И ещё.


Павел беспокойно поглядывал на часы, открывал рот… и опять слушал. Неудобно было перебивать хозяйку на полуслове.


Время неумолимо приближалось к вечеру.


– Три вызова, три вызова, три вы-зо-ва. Ещё целых три, – назойливо вертелось в голове.


Двадцать первая квартира была на седьмом этаже. Нужно торопиться.


– Я уже думала, что вы не придёте, доктор. Заждалась, – прохрипела девушка с измождённым видом, каплями пота на носу и под глазами, с вымученной недугом мимикой.


Пал Палычу очень импонировало, когда называли не врачом, а доктором. Он был родом из семьи потомственных лекарей, где слово врач недолюбливали, обходили стороной, находили его неприличным, потому что намекало на недобросовестность и склонность к обману.


Его словно приласкали, погладили. Во всяком случае, настроение резко подпрыгнуло. К тому же Люсия действительно оказалась на редкость привлекательной, несмотря на серьёзное недомогание. Кроме того моментальному установлению контакта способствовал очень знакомый, до одурения приятный уютный запах.


Пал Палыч принюхался, стараясь сделать это незаметно для больной, и задумался в попытке вспомнить, когда, где, при каких обстоятельствах познакомился с этим ароматом.


– Ароматами лечусь, доктор. Мама научила. Бергамот, лаванда и можжевельник. Пока не помогает. Извините, меня немного штормит, и говорить трудно. Я присяду.


Шея пациентки была обмотана пушистым шарфом раза три, не меньше.


– Понятно, похоже на ангину. Где у вас горячая вода? Руки вымыть.


Больная махнула рукой вглубь коридора и показала шагающими пальчиками, что ждать будет в комнате.


Лицо девушки искажала гримаса боли. Без осмотра было видно, что у неё высокая температура, что её знобит и лихорадит. Ничего выдумывать не было необходимости, разве что горлышко (именно так, горлышко, он и подумал) посмотреть, да рецепт выписать.


– Зовут меня Павел Павлович. Ваш участковый. На что жалуетесь, – спросил он, разворачивая фонендоскоп, – не переживайте, я его погрел, он тёплый, – и внимательно посмотрел Люсе в глаза в надежде на её догадливость: для осмотра и прослушивания необходимо раздеться.


– Доктор, у меня только горло болит.


– Понимаю, даже вижу. Существует определённая процедура: сбор анамнеза, осмотр, прослушивание. Видимые симптомы – вершина айсберга, мне же нужна цельная клиническая картина заболевания, этиология воспалительного процесса, причинно-следственная связь. Я должен определить очаги поражения, понять, что и чем лечить, откуда растёт корень проблемы. Раздевайтесь уже.


– Доктор, – пациентка попросила жестом, чтобы наклонился, осмотрелась по сторонам, словно опасалась, что могут подслушать и прошептала, – я же девушка! А вы мужчина. Неудобно как-то.


Увидев недовольную реакцию доктора, больная кокетливо пожала плечами, – ну-у-у, ну ладно, моё смущение будет на вашей совести.


Люсия развернула шарфик, стараясь казаться неприступной и гордой, затем нехотя, словно жертва насилия, сняла свитер, с закрытыми уже глазами домашний халатик, посмотрев на Пал Палыча настолько сурово и обиженно, словно угадала единственную цель осмотра – совратить невинную жертву.


– Гм… в следующий раз предупреждайте регистратора, чтобы присылали на вызов женщину. Мне, знаете ли, не до сантиментов: меня ещё два пациента ждут. Могу не осматривать. Под вашу, конечно, личную ответственность. Я доктор, а не жиголо. Ваши прелести меня не волнуют.


Пал Палыч принялся было укладывать снаряжение в баул, когда Люсия решительно сняла ночную рубашку, оставшись в прозрачных трусиках, встала в горделивую позу, прикрывая малюсенькие груди и глаза, на которые наворачивались слёзы.


– Глаза можно открыть, я не собираюсь вас пытать. Закружится голова – можете упасть. Руки уберите. Пожалуйста. И расслабьтесь уже. Я доктор, ну! Впрочем, как хотите. Можете одеваться, если для вас это так принципиально. Не настаиваю.


– Нет-нет! Слушайте доктор, осматривайте. Вдруг у меня воспаление лёгких. Или туберкулёз. Я ещё молодая совсем, я детишек хочу. Слушайте!


Девушка смело убрала руки. При этом кожа на лице, шее и груди начала стремительно наливаться краснотой, кулачки Люсия сжала так, что на их тыльной стороне выступили сливового оттенка вены, соски налились и бесстыдно восстали, что неожиданно вывело Пал Палыча из равновесия, хотя до этого момента он пересмотрел и перещупал наверно сотни таких пациенток.


– Дышите ровно. Успокойтесь.


Пал Палыч нежно, почти невесомо прижал ниже девичьей груди акустическую головку фонендоскопа, но никак не мог сосредоточиться на прослушивании шумов и ритмов дыхания, потому что видел, даже чувствовал, как дрожит и напрягается пациентка. И оттого, что от осмотра отвлекал насыщенный аромат молодого горячего тела, который невозможно было воспринимать как часть болезни.


Мужчина медленно перевёл взгляд на окаменевшее лицо Люсии, в глазах которой метались искорки растерянности и смятения. Отлепить взгляд от её парализующих глаз было попросту невозможно.


Руки Павла медленно задрожали, словно импульс неведомой энергии включил внутри его тела некий генератор, заставляющий вибрировать, и одновременно отключил мозг от выполнения лечебного долга.


Люсия, точнее её неожиданно соблазнительная грудь, находилась от его лица на расстоянии всего лишь нескольких сантиметров.


Пал Палыч медленно, с наслаждением и страстью, словно завороженный, передвигал по нежной девичьей коже, покрытой плотными мурашками, блестящую головку медицинского прибора, не обращая внимания на шумы в лёгких и чего-то там ещё.

Про болезненное состояние пациентки он отчего-то совсем забыл. Перед ним была не больная – женщина, в беспомощно соблазнительном виде, от созерцания которой голова шла кругом.


Время как бы остановилось, сосредоточив внимание доктора на том, что его и её сердечные ритмы зачем-то пытаются объединиться.


Доктор плавно проваливался в подобие гипнотического транса, потом и вовсе забылся, в то время как руки выполняли привычные действия, а перед глазами в подвижном густом мареве плавали горячие и упругие маленькие холмики, излучающие странную энергию, дразня восставшими так некстати спелыми вишенками, отвлекающими от принципов врачебной этики.


– Доктор, доктор, – услышал он глухо, словно издалека, чей-то зов, – вам плохо?


Пал Палыч медленно возвращался в реальность, обнаружив, что крепко обнимает Люсию за талию, уткнувшись лицом в её плотный животик.


– Простите ради бога, голова закружилась. Устал, наверно. Много работаю. Вы как, не испугались? Сейчас-сейчас, приду в себя. И продолжим.


– Что вы, доктор. Теперь я вас обязана лечить. У меня где-то бальзам звёздочка был. Прилягте, намажу вам височки. Не переживайте, всё будет хорошо. Мама меня учила, как справляться с такими ситуациями. Советую пить воду со свежим лимоном. Мне всегда помогает.


Люсия суетилась возле Пал Палыча, не обращая внимания на то, что на ней совсем ничего нет, кроме трусиков. Мужчина уже окончательно пришёл в себя, но не хотел себя выдавать. Ему определённо нравилось наблюдать, как подпрыгивают упругие грудки, чувствовать нежные прикосновения, слушать мелодичный голос.


Голос! Удивительно, но Люсия не хрипела, не обливалась потом, не выглядела больной и беспомощной. В сложившейся ситуации было что-то нереальное, мистическое. С чего бы, например, ему, взрослому мужчине, отнюдь не мальчику, было спасаться бегством в беспамятство от приступа мимолётной впечатлительности, укрываться спасительным обмороком, словно застенчивый юноша, впервые увидевший распустившийся бутон девичьей груди?


Такой силы эмоциональный стресс, направленный на пациента, тем более, на молодую женщину, посетил его впервые в жизни.


Пал Палыча трясло от избытка энергии. Его корёжило и ломало неведомое греховное влечение, нарушающее принципы врачебной этики, силу и причину которого он, дипломированный терапевт, не мог объяснить и понять.

В его врачебной практике такое случилось впервые.


На настенных часах, куда Павел нечаянно посмотрел, было уже без четверти девять. Впереди  два нереализованных вызова, а он лежит и глазеет исподтишка на обнажённую нимфу, вынашивая в подсознании откровенно пикантные планы, которым никогда… никогда не суждено воплотиться в реальность.


Зачем он ей такой нужен? Зачем!


Тем временем женщина отвернулась, бесстыдно выставив напоказ не менее соблазнительный контур, чтобы одеться. Её грациозные, волнующие женственностью движения приводили Павла в неистовство, заставляли страдать и восторгаться одновременно.


Мужская психика, не выдержав борьбы желаний с запретами, раскалилась добела, вытворяя с телом немыслимое: сердечные ритмы пошли вразнос, кровь сосредоточилась ниже пояса, дыхание запирало, эйфория и возбуждение перемежались приступами отчаяния.


Пал Палыч затаил дыхание, сосчитал до десяти, – Люся Леонидовна, зря вы всё-таки оделись. Я вас так и не осмотрел. Давайте уже завершим процедуру. Назначу вам лечение и пойду уже на следующий вызов.


– Ага, видела, как вы эмоционально реагируете на девичью грудь. Я так испугалась, когда бросились меня обнимать, а вы брык и в техническом нокауте. Не нужно меня больше лечить, мне уже лучше. Наверно простуда от страха убежала. Это надо было видеть: взрослый мужик насмотрелся на сисечки и поплыл в мир грёз. Чудеса, да и только. Экий вы доктор впечатлительный. Я вас, пожалуй, провожу. Что-то переживаю. Куда нам на следующий вызов?


– Нам?


– Не могу же я вас такого беспомощного бросить на произвол судьбы. Как ни крути, я теперь за вас в ответе.

## Притормози у счастья

сто жизней пройдя по кольцу,


разведав, что где-то за маем,


умаявшись, ближе к нулю,


мы снова друг друга узнаем


и – надо же! –


снова полю…

Алта Белая

Три дня в небесной канцелярии происходило нечто несуразное. Верхушка лета – сезон удушливого зноя и редких грозовых разрядов, а на город, где жила семья Ворониных, налетели вдруг холодные дожди без конца и начала.


Температура опустилась до восьми градусов. Непрерывный поток воды по капельке высасывал из душ и тел, оглушённых несвоевременной погодной мутацией последние возможности приспособиться.


То тут, то там стихия обрывала линии электропередач, рушила мачты, удерживающие провода, не выдерживали нагрузки трансформаторные подстанции.

Фёдор работал в аварийной бригаде. Трудились на пределе возможностей, поскольку современная жизнь без электричества немыслима в принципе: отключи подачу энергии и жизнь замрёт.


Прошедший день был на редкость неудачным. Бригада ремонтников металась с одного вызова на другой, некогда было перекурить, съесть бутерброд. Два раза попадали в разлив, едва не утонули вместе с аварийной машиной.


Витька Угольников получил серьёзный ожог, замкнув собой цепь неожиданно свалившейся шиной на линии, которую диспетчер по какой-то причине не отключил, хотя по рации сообщили, что участок обесточен.


Мало того, что целый день крутились под проливным дождём, устали, промокли до нитки, так ещё пришлось писать подробные объяснения, потом весь личный состав допрашивали с пристрастием.


Фёдор долго стоял под горячим душем, согреться и расслабиться не получалось. Было впечатление, что под пресс положили пакет со льдом. От голода, напомнившего вдруг о себе, неприятно урчало в желудке.


Только когда приятно зарокотал двигатель старенького Опеля, а печка выдала первые порции тёплого воздуха, удалось немного отключиться от перегрузки, от готовности к экстремальной жизнедеятельности в условиях непредвиденных катаклизмов.


Растекавшееся по расслабленным мышцам тепло вызвало ощущение тяжести, Фёдор на ходу задремал, едва не отключился.


Дома его с нетерпением ждали, хотя последние несколько месяцев он не был уверен в том, что семья о нём помнит.

Как-то неуютно стало в семейном гнёздышке.

Ангелина, которую раньше он нежно называл Геля, всё чаще воспринималась как Ангина с осложнениями. Кто она ему теперь!


Вначале Фёдор воспринимал лишь романтические эпитеты: любимая, милая, моя, изредка обращаясь к жене сладенькая или малышка, когда желание и нежность выходили из берегов. Какая она была ласковая и нежная, какая тонкая и звонкая.


Была, да-а-а. Именно была. Ведь часа не могли прожить друг без друга: тело начинало гудеть и вибрировать, как двигатель автомобиля, когда через карбюратор подаётся в камеру сгорания обеднённая топливная смесь.


Хорошее настроение и радость наполняли Фёдора лишь в присутствии любимой, особенно в те моменты, когда прикасался к ней или смотрел глаза в глаза.


Теперь он не может ответить себе на систематически загружаемый в мозг вопрос: почему он вообще на Ангелине женился, разве на то была реальная причина? Неужели мы женимся потому, что пришло время, что так принято?


Конфликты и серьёзные дипломатические споры начались через месяц после свадьбы, но сила влечения и позитивный настрой в целом запросто стирали любую обиду.


Чтобы почувствовать себя счастливым достаточно было поцелуев и объятий, глобальные же противоречия легко преодолевались в постели, поглощаемые острыми ощущениями, сладчайшими эмоциями и пикантными упражнениями интимного характера .


Любовь, не любовь – что-то магнетическое долгое время объединяло Фёдора с женой. Он долгое время мучительно нуждался в близости.


Почему Ангелина перестала его возбуждать – загадка.

Она по-прежнему молода, красива, но желания дотронуться до спелой груди, обнять, поцеловать за ушком или в шею, с вожделением залезть рукой под юбку или головой под кофточку, вдохнуть до головокружения аромат женского тела, чувствуя, как волнуется пульс в каждой клеточке тела, как кровь устремляется вниз живота – ничего этого давно нет.


Ангелина есть, Фёдор тоже и тот же, а желания слиться в любовном экстазе с супругой исчезло. Порой, несмотря на усталость, очень не хочется возвращаться домой. На работе или с друзьями куда интереснее.


Сложно понять, почему испарились некогда трепетные, восторженные чувства. Хотя, чего от себя-то таиться – всему виной тёща, возложившая на себя по собственной воле роль дрессировщика, с садистским удовольствием формирующего характер дочери, наставляя её, как правильно надевать на супруга ошейник, как пользоваться естественными различиями и физиологическими преимуществами, чтобы добиться повиновения и исполнения желаний в полном объёме.


Паулина Леонтьевна контролировала все аспекты семейной жизни молодожёнов. Доминируя в собственной семье, тёща азартно влезала в хозяйственную, финансовую, даже в интимную сферу супружеских взаимоотношений. Она дерзко требовала от дочери отчёта по доходам, расходам и планам.


Фёдор не имел склонности к интригам, таланта и желания отстаивать личную точку зрения, добиваться лидерства в семье, хотя в бригаде его слушались беспрекословно.


Постепенно тандем жена-тёща сосредоточил в своих руках все без исключения властные полномочия, с усердием и упоением пользовался ими, невзирая на его мнение.


Сегодня мужчина был настолько утомлён, что не было сил думать о сложностях семейных отношений. Он хотел погрузиться в атмосферу домашнего уюта, поесть домашней стряпни, сесть в удобное кресло с бутылочкой холодного пива, несколько минут посмотреть телевизор и уснуть.


Аварийных заявок, когда закончилась смена, накопилось столько, что ночная бригада никак не смогла бы с ними справиться. Значит, следующий день будет опять изнурительным и суматошным.


Фёдор был бы весьма рад и признателен, если бы сегодня его избавили от общения с тёщей, если бы Ангелина встретила мужа с приветливой улыбкой, вместо привычной процедуры травмирующего психику выноса мозга по любому случаю.


Тишина и спокойствие – вот в чём он прежде всего нуждается. Всё прочее потом, не сейчас.


У него от усталости кружилась голова, закрывались, как ни старался остаться в реальности, глаза.


– Припёрся, болезный, не прошло и полгода! Совесть у тебя есть, – слишком эмоционально для рядовой ситуации закричала жена, напрягая мимические мышцы и брызгая слюной, – так-то ты относишься к собственной семье!


– Ангелина, у меня был очень тяжёлый день. Остановись, не начинай. Отдохну и сам себе качественно вынесу мозг, но сначала борщ… или котлеты с макаронами, без разницы чего. Я не ел со вчерашнего дня, ужасно устал, хочу спать.


– А маму, маму мою с юбилеем поздравить не хочешь, – голосом Паулины Леонтьевны верещала супруга, – она о тебе паразите-бездельнике никогда не забывает. То носки, то футболки дарит. Говорила мне маменька – за кого замуж идёшь, он же и меня и тебя до инфаркта доведёт. Теперь вижу, что права она. Куда мои глазоньки глядели, когда чурбану бесчувственному девственность жертвовала, когда красоту, честь и молодость безоглядно вручила безответственному чучелу! Не способен ты Федька ценить уникальную женскую заботу и беззаветную преданность.


– Ангина, тьфу ты, Ангелиночка, накорми сначала, напои, спать уложи. Утро вечера мудренее. Не могу я о каждой мелочи помнить, у меня по жизни другие задачи и цели. Работа у меня тяжёлая, и опасная. Разве сложно было утром мужу тормозок с бутербродами на работу собрать, напомнить о памятной дате?


– А я не работаю, я утром спать не хочу! Столовка для такого случая существует. И книжка записная. Ты ещё мой день рождения забудь – живо у меня с жилплощади вылетишь.


– Это и моя квартира тоже. Что-то я тебя не пойму. Давай не сегодня.


– А хо-хо ни хо-хо! Утрись, болезный. Недвижимость на меня приватизирована. Мама была права, хорошо, что подсказала вовремя, что ты человек ненадёжный. Ты тут на птичьих правах, муженёк.


Ангелина вываливала на гудящую как колокол голову Фёдора проклятия и брань, припоминая какие-то давно минувшие события, ставила в вину непонятно чего, грубо, обидно обсуждала его родителей и родственников, у которых, оказывается, абсолютно не было позитивных качеств, зато каждого из них можно было с её слов упечь за решётку.


Фёдор усилием воли отключил слух, двигался по квартире как сомнамбула, не понимая, что делает, вымыл руки, прошёл на кухню.


Ужина не было. Холодильник тоже зиял девственной пустотой.


– Жрать захотел, а маму поздравил! Нет, не поздравил. Отныне у нас самообслуживание.


– Дай денег, я в магазин схожу.


– С деньгами каждый простак продуктов накупит. Я маме на подарок всё истратила.


– Так получка через неделю только. На что жить будем?


– Кто у нас мужик – ты или я! Думай. Займи. Я у мамы могу поужинать.


– Понятно. Нет… ничего не понятно! Кто дал тебе право потратить весь бюджет непонятно на что?


– Ах, вон ты как запел! Тёще на подарок денег пожалел! Она… она для тебя кто!


– Для себя она, для себя. И ты только для себя. Всё до копейки выгребаете, а на столе пусто, как в склепе. Когда ты успела превратиться в тень маменьки? Ты же поначалу внимательная и чуткая была, лаской и нежностью покоряла, бескорыстием и радушием обаяла. Смотрю на тебя, а вижу Паулину Леонтьевну, только ещё наглее и куда циничнее.


– Не устраиваю – проваливай. Свято место пусто не бывает. Желающих разделить со мной постель пруд пруди. Как же права была маменька, как права! Мужского в тебе – только штаны.


Фёдор выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью, забыв в сердцах надеть плащ или куртку. Улицу по-прежнему поливал холодный дождь, до костей пробирали порывы ветра.


Вот тебе и лето… вот такая, брат, интересная и насыщенная семейная жизнь!


Мужчина залез в машину, минуту послушал мерный гул мотора. Голова была пустая, мутная, зато с вулканической активностью закипала кровь.


Фёдор бездумно выжал сцепление, включил скорость и понёсся. Ему было без разницы – куда и зачем.

Автомобиль уверенно набирал скорость, покорно слушался руля.


Мысли отсутствовали, их заменили эмоции, подстёгиваемые наркотическим действием избыточной концентрации адреналина.

Мужчина уверенно жал на газ, чувствуя, как импульсивными поступками начинает повелевать бестолковый шальной азарт.


Он никогда не любил лихачей и вдруг сам заразился желанием стремительно мчаться, закладывать крутые виражи, вписываться в резкие повороты и лететь, лететь бездумно на пределе возможностей старенького двигателя.


Дорога была сколькая, его занесло, закрутило, но в книге судеб не было указания завершить его жизненный путь.

Фёдор слегка помял крыло, порвал одну из покрышек колеса. Пока ставил запаску – немного успокоился.


Не вчера Ангелина превратилась в стерву, не одним днём превратила совместную жизнь в ад. Давно нужно было стукнуть кулаком по столу, предъявить права на личное мнение, с которым нельзя не считаться.


Глупо мириться с безраздельной властью в семье женщин. Нельзя балансировать на перерезанном канате, подвешенном над пропастью. Нельзя соглашаться со всем, что взбредёт в больную голову тёщи. Нельзя, нельзя, нельзя жить по чужому сценарию, наплевав на собственные амбиции, на мечты и планы, в угоду людям, которые никого, кроме себя, не уважают.


Желание испариться, исчезнуть, чтобы проблема рассосалась сама собой, сменилось на попытку осмыслить тупик, в который умудрился себя загнать под руководством жены и тёщи.


Фёдор перебирал в уме варианты, как можно развернуть семейную лодку против ветра, чтобы не потопить её окончательно. Идей было так много, что выбрать одну было невозможно. Любая из них имела слепые зоны, проблемные участки и глухие тупики.


Он уже давно ехал по пригороду. Дворники с трудом справлялись с потоком воды, низвергаемым с прохудившихся небес.

На обочине стояла женщина без зонта и плаща. Она голосовала мокрая насквозь.


Фёдор посмотрел на неё безучастно, хотя подумал, что можно было бы подобрать, но она такая мокрая, что наверняка испачкает сиденья. Суши их потом, оттирай.


Фигура на дороге прыгала, безуспешно пытаясь привлечь внимание, топала ногами, возможно, кричала и плакала. Ничто не шелохнулось в его израненной душе. Он даже себя не мог сейчас исцелить, выручить, вытащить из лап обстоятельств.


Фёдор чувствовал, что вплотную приблизился к моменту истины, но не своей – тёщиной. Это она мечтала высосать из его бренного тела живительный сок, чтобы выстроить башню, из окон которой можно взмахом платочка решать его судьбу.


Если раньше можно было что-то изменить, если не поздно было предъявить жене ультиматум, поскольку эмоциональная и чувственная зависимость была взаимной, если способность любить имела место быть, а желание близости играло решающую роль, то теперь “глас вопиющего в пустыне” мог быть услышан и понят, лишь небесами.

Себя было жалко, очень жалко. Фёдор считал, что не заслужил такого отношения: он не предавал, не изменял, работал на износ, отдавал зарплату до копейки, относился к жене и тёще с возможной степенью уважения.

Что теперь!


Ему цинично указали на дверь, обозначив предельную степень зависимости. У него теперь нет ничего, совсем ничего! Как могло такое произойти?


Километров через пять Фёдора торкнула мысль: женщина без зонта, ночью, одна под проливным дождём. Кто она, почему голосует!

Если не поможет он, то кто, кто остановит в такую темень, кто!


А вдруг в кустах притаились хулиганы или бандиты, что если цель этой женщины – нажива? Сердце Фёдора заскрипело от невозможности принять взвешенное решение.


– Ну и пусть, – подумал он, – пусть меня убьют. Пусть провидение решит за меня. Это будет азартная игра, случайное стечение обстоятельств, русская рулетка.


Он развернулся, нажал на газ и поехал навстречу судьбе.


Женщина безвольно сидела на бордюре обочины, обняв себя за плечи. Ей было холодно и страшно, но перспективы вызвать сочувствие она не видела. Мимо проехали десятки машин, никто не обратил на неё внимания.


Фёдор остановился в метре от женщины, направил на неё свет фар. Она клацала зубами, что было слышно на расстоянии, но не повернула головы.

Женщина устала, замёрзла и ни на что не надеялась. Она плевать хотела на превратности судьбы, которая отказалась проявлять по отношению к ней хоть капельку дружелюбия.


Мужчина подошёл вплотную. Бедолагу колотила дрожь, похожа она была на кошку, упавшую в стремнину реки, которую течение протащило по порогам и мелям, но сжалилось, выбросило на берег.


Смотреть на несчастную было больно. Одета она была в шикарное, если бы не было в столь плачевном состоянии из-за дождя, вечернее платье, облепившее худенькое тельце. Выглядела страдалица ужасно, если не сказать больше – нелепо, жалко.

Дорогое платье, красивые украшения, туфельки на высоком каблуке, и стекающие по посиневшей коже холодные струи.


– Присаживайтесь, довезу.


– Мне далеко, у меня с собой ни копейки.


– Договоримся.


– Я не собираюсь расплачиваться телом! Ваша дорогая машина… я совсем мокрая.


– Принято. Переживу. Я тоже не настроен на сантименты, мне тоже плохо. Впрочем, неважно, это мои личные проблемы. Показывайте дорогу. Я сегодня добрый как никогда. Наверно приблизительно так чувствуют себя висельники перед казнью.


Фёдор мельком посмотрел на тщедушное тельце, на детскую, почти плоскую грудь, на сморщенное от влаги и холода лицо, свисающие сосульками волосы.

Определить возраст пассажирки, составить мнение о её облике, было невозможно.


Печка была включена на максимум, адрес назначения на другом конце города.

Женщина, судя по фигуре, скорее всего молоденькая девушка, молчала. Её лихорадило, трясло.


– Если можно – не гоните. Я боюсь быстрой езды, трижды попадала в аварии. Не переживайте, у меня есть деньги, только не здесь – дома.


– Я знаю этот адрес, бывал в том районе. Можете подремать. У меня хорошая печка. Быстро согреетесь. Меня зовут Фёдор.


– Очень приятно, если в моём положении можно так выразиться, Зоя.


– Как вы оказались одна среди ночи на пустынном шоссе?


– Можно, я не буду отвечать?


Дальше ехали в полной тишине. Время от времени Фёдор невольно скашивал взгляд, пытаясь определить, с кем имеет дело.

Женщина была похожа на обсыхающего воробышка. Перья её волос торчали во все стороны, она то и дело проваливалась в сон, не в состоянии полностью открыть глаза. Видимо холод и дождь отняли у бедняжки остатки энергии. Но она старалась держаться, видимо пыталась контролировать ситуацию.


По непонятной причине у Фёдора появились по отношению к пассажирке тёплые чувства. Девушка, теперь было определённо понятно – ей примерно двадцать пять лет, заснула, безвольно повалилась на его плечо. От пассажирки пахло дождём, молоком и мандаринами. Переключать передачи было неудобно, но беспокоить её не хотелось.


Фёдор остановился на заправке, не глуша двигатель. Пусть поспит.


Проснулась Зоя минут через двадцать, долго извинялась. Мужчина чувствовал отеческое беспокойство за судьбу незнакомки. Приятно было принять участие в её, скорее всего незавидной судьбе.


– Простите, ради бога, меня сморило. Не хотела вас напрягать. Я знаю эту заправку. Мы совсем рядом с моим домом, почти приехали. Скажите, сколько я вам должна?


– Сущие пустяки. Побудьте ещё немного со мной, просто так. Впервые за последний год я почувствовал себя нужным не только на работе.


– Давайте поднимемся ко мне, я с удовольствием угощу вас чаем.


– Нет-нет, мне, право, неловко. Вы такая молодая, тем более, я обещал только помощь.


– Чай, только чай, не подумайте ничего плохого. Мне страшно остаться одной.


– Договорились, Зоя. Но я так устал, что способен заснуть даже стоя. У меня был предельно тяжёлый день, скоро опять на смену, а я ещё ни минуты не сомкнул глаз.


Фёдор остановился у подъезда, где жила незнакомка, вышел, галантно открыл дверь, но поскользнулся и некрасиво грохнулся в лужу.


– Провидение не оставило нам иного выхода. Придётся стирать вашу одежду, потом сушить. Я справлюсь, а вы поспите. Ищите удобное место для парковки.


Квартира была однокомнатная, малогабаритная, но ухоженная, уютная. Повсюду стояли растения в горшках. Насыщенный цветочными ароматами запах и своеобразный интерьер подсказывали, что живёт в этом царстве чистоты и комфорта молодая женщина, причём одна.


Теперь он мог внимательно рассмотреть таинственную пассажирку.


Фёдор был в полном восторге от увиденного. Удивительно, но его совсем не расстраивала разница в возрасте. Её доверчивость и жизнерадостность бросались в глаза.


– Раздевайтесь, я дам вам махровую простыню, запущу стиральную машинку, и начнём пировать. Чай с лимоном, сухари и сколько угодно сгущенного молока. Я сладкоежка.


– Я бы съел что-нибудь посущественнее. Скоро сутки как ничего не ел.


– Могу предложить гречневую кашу с молоком и малиновым вареньем, только подождать придётся, а пока бутерброды с сыром и… или яичницу с беконом.


– Не отказался бы от того и другого. Всё на стол мечите.


– Решено. Вы в душ, я готовлю. Наедаемся от пуза, и ложимся спать.


Ангелина и Паулина Леонтьевна перезванивали друг другу всю ночь, почём зря чехвостили непокорного зятя, посмевшего проявить самостоятельность.


Фёдор не вернулся.

И на следующий день тоже.

Через месяц он подал заявление на развод и забрал из неприветливой квартиры пожитки. Проклятия жены и тёщи были ужасны, но его подобные мелочи нисколько не беспокоили: он был счастлив.


В однокомнатной квартире Фёдора ждала Зоенька. Действительно ждала, минуты считала до его возвращения, сервировала стол настолько изобретательно и изысканно, что сама трепетала, возбуждаясь избытком положительных эмоций в порыве творческого экстаза.


Когда Фёдор ел, она не могла оторвать взгляд, испытывая такие яркие эмоции, что не заметить её крайне возбуждённого состояния было невозможно.


Любимый отодвигал тарелку, вытирал губы и усаживал девочку на колени.


Он знал, чувствовал, чего ждёт его милая кошечка.


Фёдор спас Зою от переохлаждения, а она его от эмоционального смятения и полного крушения иллюзий. Кто знает, возможно, судьба преднамеренно выбрала такой извилистый путь, чтобы создать в не очень уютном пространстве уголок благоденствия и счастья.

## Без тебя, без тебя, без тебя…

Я останусь слезою на мокром стекле,


Если сдавит виски в ожидании вздоха…


Это я наконец осознала, что мне


Без тебя и с тобой – одинаково плохо…


Жюли Вёрс


Мама Эрики была натурой сентиментальной, чувствительной и романтичной, хотя жизнь совсем не баловала её. Муж – человек циничный, скупой и грубый, болезненно ревновал к каждому столбу, требовал тотального подчинения. Однако со стороны женщина выглядела вполне счастливой.


Она создавала сказки в любой ситуации, заселяла их выдуманными персонажами, декорациями и событиями, в которых жила, не обращая внимания на незавидные будничные реалии. Приблизительно в том же ключе Азалия Леонтьевна воспитала и любимую девочку, пробуждая в ней склонность к творческим фантазиям и романтическим выдумкам.


Читала Эрика много: в детстве сказки, позже любовные и приключенческие романы. Её любимым занятием были прогулки в сумерках, когда загораются звёзды, и ещё цветные романтические грёзы с закрытыми глазами в плотно зашторенной комнате с выключенным светом.


Девушка умела создавать в мечтах яркие объёмные миры с выдуманными друзьями, преданными подругами и конечно с выдуманными персонажами любимых, образ которых менялся с возрастом.


Оскар в её жизни появился внезапно, но не случайно, как считала Эрика: она не верила в совпадения.


Юноша влился в школьный коллектив в выпускном классе, почти в середине учебного года, и был именно таким, какого она намечтала в воображаемых приключениях, разве что одет несколько иначе, более небрежно, но ведь это совсем не важно.


Эрика опознала суженого развитым за годы скитаний по иллюзорным мирам внутренним чутьём моментально.

Как же давно она любила этого удивительного человечка: наверно всегда.


Улыбка, жесты, взгляд, голос – всё было родное, до боли знакомое. Сигналов и индикаторов, свидетельствующих о том, что юноша создан провидением исключительно для неё в поведении Оскара так много, что невозможно было поверить в иное предназначение их встречи.


Чем больше Эрика наблюдала за новым одноклассником, тем сильнее убеждалась в некой таинственной связи, в духовном и физическом родстве, в симпатии.

Он был воплощённым  идеалом, практически совершенством.


В мечтах девушка вела бесконечные диалоги с новым другом, задавала ему тысячи вопросов и получала на них ответы. С ним же прогуливалась по тенистым набережным, залитым яркими закатными красками, по расцвеченным огнями сумеречным аллеям городского парка, по солнечным полянам и склонам живописных холмов.

Конечно же, всё это происходило в фантазиях.


Виртуальный Оскар держал девушку под руку, с вожделением и любовью глядя на Эрику.


Она с наслаждением вдыхала его терпкий запах, слушала биение неравнодушного сердца и сбивчивого от волнения дыхания.


Так девушка представляла себе совместные прогулки. Ей нечего было стыдиться. Ведь она по-настоящему влюблена.


В эти часы и минуты они были так близки, практически одно целое.

Единственное, в чём Эрика никак не могла себе признаться, что с замиранием сердца ждёт ответной активности от реального Оскара, который ни сном, ни духом не ведал о её романтических фантазиях, разве что иногда чувствовал проницательно заинтересованный взгляд, к которому относился равнодушно.


Оскар не был избалован близостью с девочками, не был знаком с азбукой обольщения и флирта, к тому же понятия не имел о том, почему, зачем и как нужно отвечать на интимные сигналы.


Девушке казалось, что только слепой может не заметить, как она старается привлечь его внимание к своей персоне, как из кожи вон лезет, посылая на чувствительные антенны его сенсоров секретные сообщения и любовные шифровки, прочитать которые обязан каждый уважающий себя персонаж из мира сказочных грёз.


Эрика страдала, изводя себя трансформацией желаний в сновидения и мечты. Она была влюблена и в то же время злилась на несообразительность Оскара, на его духовную и физиологическую слепоту.


События в обители грёз развивались куда быстрее и романтичнее, чем на самом деле.

Спустя месяц Эрика не могла уже скрывать свои пламенные чувства.


Девушка была слишком откровенна в проявлении симпатии или юноша наконец поймал эфирные флюиды чувственного любовного нектара, щедро источаемого всем её существом – неважно. Сначала между ними проскочила слабая озорная искорка, затем молодые люди обменялись сигналами обоюдного интереса, после чего события понеслись вскачь.


Мир вокруг них стремительно вертелся, как кабинки качелей и каруселей в парке аттракционов. Молодые люди не успели пристегнуться, прежде чем испытали последовательно и переменно череду гравитационных перегрузок романтического характера.

Их незрелые чувства испытывали на прочность ускорения и круговые вращения вокруг незакреплённой оси эмоционального всплеска во взаимоисключающих направлениях.

Виражи, петли, головокружительные подъёмы и спуски, непредсказуемые повороты трогательно нежных сюжетов, как обычных симпатий, так и влюблённостей, свободные падения в провалы пустячных подозрений и горестных обид, сопоставимые по ощущениям с полётами в реактивном самолёте с вышедшим из строя пультом управления.


Они не понимали и не желали знать, где верх, где низ, когда и куда необходимо приземляться, сколько времени будет длиться полёт на сверхвысоких скоростях,  останутся ли пассажиры после всего этого живыми.


Друзьям было настолько хорошо и интересно, что прелесть новых ощущений не могли испортить никакие отрицательные эмоции.

Мозг старательно отметал негатив, превращая события в яркий мультсериал без конца и начала.


Полёт над бескрайними просторами романтических вселенных безостановочно длился чуть больше  года. За это время в полуобморочном состоянии влюблённые окончили школу, успешно провалили экзамены в институты, устроились работать с незатейливым расчётом всегда и везде быть вместе.


Им не было дела до мнения родителей, до шепотков и сплетен. Сознание фильтровало информацию, оставляя для моделирования поведения и планов на будущую жизнь исключительно спектр радужных иллюзий.


Сколько раз молодые люди прокручивали в мечтах как рука об руку идут по жизни, как создают и реализуют долгосрочные перспективные цели, как насыщают значимыми событиями жизнь, наполненную до краёв исключительно любовью.


Тем не менее, долгожданное признание застало Эрику врасплох, оказалось шокирующим, оглушительно неожиданным для обоих.


В пылком публичном акте предложения руки наверно не было необходимости: перспектива стать семьёй была неотвратимой как приход весны, как  наступление дня, как закаты и рассветы. Ведь они родились друг для друга и уже знали об этом.

Оскар был в этом уверен.


Однако что-то пошло не так, как обычно бывает в сказках со счастливым концом. То ли интонация признания была выбрана неправильно, то ли ситуация неподходящая, то ли сказаны главные слова не так и не в то время.

Импульс энергии любви, направленный на взлёт, по неведомой причине включил функцию падения.


Такой перегрузки Эрика и Оскар ещё никогда не испытывали. Реакцией на коленопреклонённую речь любимого была безобразная истерика с водопадом слёз и выброшенное в тёмную стремнину полноводной реки обручальное колечко с малюсеньким изумрудом, купленное любимым в кредит.


Происходящее в ту драматическую минуту не было похоже на счастливое единение двух любящих сердец.


– Как же это было давно, – думала Эрика спустя пару месяцев после скандального расставания, – будто и не со мной. Почему я не могу с уверенностью сказать, что любовь была на самом деле? Что меня насторожило, что испугало? Наверно я сама неправильная.


Она не поняла, что тогда произошло. Была яркая вспышка в голове, вызвавшая внезапную боль. Всего несколько секунд неприятного состояния, которое перечеркнуло, обнулило безвозвратно трогательную историю любви.


Окружающий пейзаж, Оскар, она сама – всё тогда поплыло перед глазами, растекалось безобразными потёками, дрожало, изгибалось, скручивалось.

От чересчур яркого видения и состояния непонятной беспомощности хотелось немедленно избавиться.

Взрыв неожиданно нахлынувшей неприязни заставил поступить нелогично, но после грубого отказа немедленно наступило облегчение.

Думать, анализировать, что стало причиной странного импульса – не было ни желания, ни сил.


Потом, после безобразного, на удивление импульсивного поступка, девушка тысячи раз прокручивала в уме тот день по минутам и секундам, когда эмоции основательно улеглись.

И предыдущий день тоже, и месяц до него, и момент первого сближения. Тщательно восстанавливала в памяти нюансы диалогов, детали поведения Оскара, жесты, взгляды.

Нет, ничего такого, что могло фатально разрушить отношения, Эрика не обнаружила. Она с ностальгией, с сентиментальной грустью вспоминала вехи любви, превращая мельчайшие детали встреч и сюжеты свиданий в сказочные фантомные спектакли, которые день ото дня обрастали новыми пикантными событиями.

И искренним сожалением о случившемся.


О реальном женихе Эрика не вспоминала. Теперь она знала точно, что не хочет с ним жить, чувствовала интуитивно – истерика и отказ стать женой Оскара не были случайным сумасбродством. Причина была, но скрытая, обнаружить которую по какой-то причине пока невозможно.


Оскар несколько раз пытался встретиться, выяснить отношения: плакал, стоял на коленях, извинялся.

Интересно, за что?


Эрика не могла, не хотела его видеть, хотя для возобновления отношений была весьма веская причина – беременность, которую девушка тщательно скрывала от всех, в том числе от него и от мамы.


Иногда она подолгу держала в руках телефон, порываясь набрать заветный номер, смаковала, с нежностью и грустью произнося про себя имя любимого.


Он был так нужен Эрике, так нужен, тем более теперь, когда необходимо было принять судьбоносное решение: быть или не быть малышу, к существованию которого почти привыкла, с кем уже вела долгие беседы.


На аборт Эрика так и не решилась.

В один из дней она собрала сумку с вещами и уехала: без плана, без определённой цели, подальше от тех, кто мог поколебать решимость стать мамой.


Оставила родителям записку, попросила у них прощения и исчезла. Растворилась на необъятных просторах страны на долгие три года, по истечении которых приехала повидаться с родителями.

С Эрикой был муж, самый обыкновенный – совсем не из сказки, но любящий и верный. И две девочки погодки: старшей два с половиной года, младшей полтора.


А Оскар… у него тоже росли два прекрасных малыша. Точнее, росли плоды любви у их мам.


Старшему сыну было два с половиной года. Даже двоечнику совсем несложно подсчитать дату зачатия этого ребёнка.


В графе “отец” у того и у другого мальчугана стояли прочерки.


Оскар был холост. Свободу от обязательств он считал высшей ценностью жизни.

Modus

Vivendi

, или лет через тридцать

Ночь накрывает нас тёмным, большим одеялом.


Звёзды на небе – рассыпанный серпантин.


Где бы ты ни был, и что бы с тобой ни стало –


Ты не один.

Айсина Шуклина

Буквально все знакомые вокруг Веньки упорно выстраивали отношения, создавали комфорт, налаживали быт, суетились, радовались жизни. Все-все. А у него как назло отношения разваливались, рассыпались в прах, превращались на глазах в тлеющие головешки.


Что-то внутри и снаружи горело, расплывалось, плавилось, непонятно куда и зачем просачивалось, отправляясь со звоном и скрежетом туда, где даже радость превращается в прах.


Пепел недавних драматических событий струился по ветру времени, оседал в параллельной Вселенной, превращаясь в не очень приятные воспоминания.


Прошлое – нормальное, обычное, как у всех прошлое, невыносимо раздражало вульгарной нелогичностью случившегося. Веньке казалось, что там, в былом, он был непомерно счастлив.


В один миг (разве же в один) семейная идиллия (была ли она таковой) расплавилась, осыпалась брызгами отвратительно неприятных знаний, пролилась ядовитым дождём отчуждения искренних чувств, отравила удивительно гостеприимный мир, погасила жаркий очаг уютной романтической реальности, унесла в неизвестные дали тепло и нежность доверительных интимных отношений.


Проходили дни, недели, месяцы невыносимо удушливого одиночества, ощущения абсолютной ненужности никому в целом мире, в полной бессмысленности неприкаянного существования.


Казалось, что уже прошли годы изоляции в меланхолии.


На самом деле Венька не был одинок. С ним жили двое прекрасных ребятишек, ради которых можно и нужно было карабкаться наверх, к светлому будущему, искать прежнего, настоящего себя.

Если бы не дети, он, пожалуй, мог бы запросто перешагнуть черту между былью и небылью.


Дети, это дети. Самим своим существованием они несут радость, но это всего лишь маленькие беззащитные человечки. Для ощущения полноты жизни мужчине необходима верная спутница. Не какая-нибудь, имеющая соблазнительные признаки привлекательной женственности, а самая лучшая, единственная, которой можно доверить всё, что угодно – даже судьбу.


Венька – человек сугубо семейный, он родился таким.


Представьте, что некие люди пришли и предъявили претензии на крышу в вашем доме, на пол или стену. Стоят, нагло усмехаются, тычут в нос документом, где чёрным по белому со штампами и подписями означено: не твоё, отдай. Левая стена и потолок – твои, а всё остальное – извини-подвинься.


Собственно Веньку никто не спрашивал. Сначала жену брали в аренду как бы для поддержания тонуса (она умела быть душой компании, скульптором хорошего настроения, певуньей и тамадой) на вечер, потом на сутки.


Лиза умело находила аргументы, почему необходима именно теперь, и именно там, а не здесь – дома. В близости никогда не отказывала, но помаленьку отдалялась от детей и от мужа. Там где всегда праздник, однозначно интереснее.


Венька догадывался, чувствовал: что-то в её стремлении участвовать во всех без исключения праздниках было не так. Но точно не знал – что именно.


Необоснованно предъявлять претензии не хотел, не мог. Да и не верил в то, что женщина, с которой прошёл огонь, воду и медные трубы может поступить с ним жестоко, гадко. Любил Венька свою Лизоньку. Любил и всё тут.


Её лично двойная жизнь и связанные с ней тайны приводили в восторг. Лиза всегда была весела и жизнерадостна вне дома, но задумчива и молчалива в присутствии детей и мужа, объясняя такое несоответствие элегантной латинской фразой “Modus vivendi”.


Модус так модус, думал Вениамин и терпеливо готовил ужины после работы, не потрудившись перевести загадочное изречение. Затем стирал, прибирался, проверял уроки у детей, между делом одним глазком поглядывая в телевизор или книгу, на что вечно не хватало сил и времени, а потом ложился спать.


Веньке приходилось рано вставать на работу, поэтому распорядок дня он выдерживал строго.


Лиза, пока муж хлопотал по хозяйству, читала книжки, уютно устроившись в кресле, и искоса поглядывала на часы. Уложить и ублажить мужа она никогда не забывала. Ритуал исполнения интимного ритуала занимал минут тридцать. Дальше – полная свобода.


Венька после любовного поединка засыпал мгновенно, а её ждали романтические приключения.


О Лизкиных похождениях знали все, в том числе друзья и дети, которых она ловко дурачила, покупая мелкими уступками, подарками, или умело пугала.


Венька старался обеспечить семью, постепенно повышал уровень и качество жизни самых родных людей, но не знал и не понимал, что любовь и счастье при видимом благополучии могут быть иллюзией, галлюцинацией.

Однажды Лиза окончательно растворилась на просторах нескончаемых праздников жизни, не потрудившись забрать в новую жизнь даже личные вещи. Ей, как стрекозе из басни, под каждым листом и кустом предлагали весь ассортимент необходимых материальных ценностей, которые могли удовлетворить невзыскательные сиюминутные потребности в превратно понимаемом счастье.


Её Modus vivendi не предусматривал заботиться о близких, и о завтрашнем дне. Жизнь – это то, что происходит здесь и сейчас, рассуждала она, что дарит радость без видимых усилий. Стоит ли напрасно терять время на бессмысленные обязанности и обязательства, чтобы вычеркнуть из отведённого судьбой числа лет сколько-то ещё монотонных будней, если жизнь манит бесконечной чередой бесхитростных земных радостей?


Лиза наслаждалась каждым мгновением по максимуму, не отказывая себе в том числе в безудержном чувственном сладострастии. О её лихих и пикантных похождениях не сплетничали разве что ленивые до слухов счастливцы.


А Венька страдал, потому, что тень подвигов жены падала и на него, а ещё оттого, что любил эту женщину, несмотря ни на что.


У него был совсем другой модус, иные представления об устройстве и ощущении мира, иной образ жизни и способ существования, который требовал, чтобы вместе с ним строительством судьбы занимался родной и близкий человек.

Но Лиза не жила, а существовала, не вместе, а рядом, не имея желания прилагать усилия на благо семьи, а тепло и нежность раздавала даром где-то на стороне.


Веньке как вода или воздух необходима была родная, любимая женщина. Он не мог жить один и для себя, оттого страдал, если не к кому было прижаться всем телом, ощутить живое тепло, обменяться переживаниями; если не было того, кто поймёт и поддержит, для кого имеет смысл напрягать мышцы и нервы.


Дети не в счёт – это святое, главное, это неразрывная генетическая связь, кровное родство. Жена должна быть намного ближе физически и духовно.

Только не Лиза.


Веньке необходимы были искренние нежные прикосновения, ощущение перетекающей из тела в тело энергии, красноречивые многозначительные взгляды, откровенные беседы, признания в любви, трогательная забота, даже претензии и скандалы, которые тоже мотивировали совершенствоваться.


Сначала он мечтал, что жена одумается, вернётся и жизнь наладиться, искал с ней встреч, пробовал беседовать, убеждать.


Лиза смотрела на него с презрением, говорила ужасные слова, старалась уколоть  как можно больнее необоснованными высказываниями о его мужской состоятельности.


Венька готов был идти на уступки, чтобы найти точку равновесия. Потеряв баланс и ориентиры, он чувствовал себя беспомощным и несчастным.


К нему приходили друзья, пробовали успокаивать. Подруги жены, для которых Венька в сложившихся обстоятельствах представлялся лакомой приманкой, наведывались в гости с вином и готовностью преподнести себя в качестве утешительного приза.

– Нет, не то… не то и не так, – упорствовал мужчина, который полагал, что детям необходима мать, а ему Лиза.


Вокруг беспорядочно сновали мужчины и женщины, бестолково суетились, копошились, отыскивая в бытовой грязи ничего не значащих проблем философский камень, превращающий бытовой мусор в самородное золото.


Они чего-то упорно решали, к чему-то призрачному стремились: притворялись, изворачивались, хитрили, лгали, чтобы в курятнике человеческой жизни оказаться на жердочку выше.


Это была чужая, неинтересная, чуждая ему жизнь. Ему нужна была другая, та, в которой есть единственная любимая.


Венька закрывал глаза, погружался в воспоминания, в которых центральное место по-прежнему занимала жена, статус которой, несмотря на долгое отсутствие, не изменился. Но нужна была та, другая Лиза, из совсем непохожей, растворившейся в прошлом жизни, хотя старался забыть и её, и ту боль, которую эта женщина причинила ему и детям.


От прошлого остались лишь растущие и взрослеющие не по дням, а по часам плоды обоюдной любви, больше ничего. А его несло потоком событий куда-то не в ту в сторону, смывало в сточную канаву на обочине плодородной долины настоящей жизни.


Связать свою судьбу с подругами жены он не мог: те были немым укором, напоминанием о былом, насмешкой над уничтоженными чувствами. К тому же, все они были замужем.

Веньку удивляло это странное обстоятельство: замужние женщины запросто, ничтоже сумняшеся, нисколько не смущаясь, предлагали  себя в виде эротического сочувствия, как наивные девочки, не ведающие, чего творят.


Соблазнить его запретным лакомством было сложно, но не думать о женщинах в эротическом контексте избалованный продолжительным супружеством Венька не мог.

Он ярко представил в воображении, что соглашается принять в дар ту или другую подругу, разжигал в себе страсть.

Если нет возможности прикасаться к любимой, можно насладиться, хотя бы выдуманной интимной игрой.

Вообразить, когда нереализованные эмоции давят на мозг, можно что угодно, причём по-настоящему: с интимными диалогами, чарующей музыкальной мелодией, с нежными касаниями.

С Ириной или Светкой, например, он мог мысленно флиртовать сколько угодно. Представлял, как целует, как раздевает донага, чувственно прижимался к бархатистой коже.

Дерзкие переживания с некоторых пор не покидали сознания. В иллюзиях Венька вёл себя безрассудно. В них ему были доступны любые соблазны, запросто исполнялись самые откровенные, самые порочные желания. Волнующие кровь фантазии не имели границ, непристойности возбуждали, стимулировали желание. Воображаемая Светка громко стонала, чувственно изгибалась, истекала липкими соками, источала аромат неземной страсти, шептала ласковые слова, искусно ласкала пульсирующее от избытка энергии желание.


А что, он ещё молодой, тридцать шесть лет для мужика не возраст. Потенция и желание дай бог каждому.


– Причём здесь моё желание, – думал, очнувшись от похотливого наваждения Венька, – я это я, тем более в грёзах, а как же Светка! Она что, если соглашусь принять в дар её темперамент и тело – отряхнётся и пойдёт без зазрения совести ублажать своего мужа. Этот олень, как недавно я, даже знать не будет, что мы с ним уже практически родственники, что я нагло пасся на тех же лугах.


– Бред, грязь! Нет, не моя эта тема. В любом городе тысячи женщин живут без мужчин. Тысячи. Они ищут меня, я – их. Ау! Где вы, прекрасные одинокие валькирии, которым совсем не повезло в любви!


Не может быть, чтобы на огромной Земле не было для него подходящей пары. Посмотрите вокруг, оглянитесь: все желающие создают романтические союзы, покупают квартиры, строят дома, справляют свадьбы, рожают детей, обустраивают быт. Все без исключений. Кто хочет и кто может.


Перечеркнуть прошлое к чёртовой матери и плыть. На моторе, на вёслах, пешком – без разницы, лишь бы вперёд, в светлое будущее, где есть обетованные берега, где ждут и возможно полюбят. Мысли материальны. Стакан воды и одинокая старость – участь тех, кому ничего не нужно.


Двое детей, это не приговор, а козырь, как два туза в рукаве. Венька знает, чего хочет от жизни, от супружества, от любви, от совместного быта.


Ему нужна женщина навсегда: родная и близкая до степени смешения, как разноцветные жидкости в одном прозрачном стакане. С ней Венька хочет засыпать, с ней просыпаться: сегодня, завтра, всегда. Женщина, с которой даже через много десятков лет, когда доживёт до маразма и болезней можно не бояться будущего.


Не верит Венька, что всех порядочных баб как горячие пирожки давно разобрали. Быть такого не может. Действовать нужно, искать. Что толку от пустых страданий!

Вот только где искать: в интернете, на улице, в парке, в театре, на выставке картин, где!

Где скрываются, где обитают целомудренные душой и телом Артемиды, Афины и Гестии, Modus vivendi которых не похож на коктейль или винегрет из вульгарных страстей. Где  женщины, лишённые отвратительных желаний, порочных и безнравственных привычек, безпринципной похоти, зависти и лжи?


Сайты знакомств, коучи и тренинги отпали сами собой. Стоило только окунуться в эту сомнительную среду, в которой как рыбы в воде плавали лишь охотники мимолётных утех без тормозов и обязательств и их потенциальные жертвы обоего пола.

Учить и переучивать Веньку – необходимости нет. Он созрел для жизни, для настоящих отношений, для трудного счастья, которое можно не в лотерею выиграть, а заслужить личным участием.


Лиза! Лиза – это отдельная тема. Он всегда чувствовал в этой женщине изъян, червоточинку, но она мать, хоть и с маленькой буквы. У них общие дети, несущие в своих генах смешанную информацию, полученную от её и его предков. Разорвать родственную связь, слишком прочную, применить для этого грубую силу, не хватало духа.


Лиза с первого дня играла Венькой, как кошка мышкой. Её ловкие пальчики и сладкие губы хозяйничали в душе и на теле супруга, ласкали податливые душевные струны, входили в резонанс с его чувствительным существом, вибрирующим от нежных прикосновений. В такие мгновения она была царицей желаний и богиней страстей.


Сколько ни пытался Венька определить своё к ней отношения, даже после чудовищных ссор, ему нечего было предъявить этой женщине, пока она не перешла окончательного границы приличий, пока окончательно не убедился в том, что Афродита одна, а желающих пить из её недр божественный нектар и терзать податливую плоть – тьма тьмущая. Быть одним из многих, делиться с кем попало, Венька не мог и не хотел. Не мог и всё!


Он бы Лизу не выгнал, так бы и жили. Спать бы с ней не стал, доверять не смог, а жить… пожалуй, да, пока дети не выбрали бы свой личный путь и не выпорхнули из гнезда.


Дети ни в чём не виноваты! Ради них можно вынести даже предательство.


Венька настойчиво искал свою половинку. Искал и не находил.


Женщин было много, но той, единственной, среди них не было. В каждой из тех, кто ему приглянулся, спустя несколько дней или недель обнаруживались не просто дефекты – целые модусы аномалий и мутаций образа мыслей и взглядов на совместную жизнь.


Это были отнюдь не банальные несовершенства. Этого добра в каждом из нас навалом. Женщины искали послушного вьючного ослика Иа, верхом на котором можно уверенно отправляться в дальний путь по долине счастья. Думаю объяснять, что это значит, нет необходимости. Достаточно Вениамину одной Лизы. Вторую такую же Боливар не выдержит.


Венька всё ещё верил в то, что половинка – женщина, рождённая как бы  для него, это не единственный весьма редкий экземпляр, что это драгоценные россыпи, которые можно обнаружить где угодно, хоть под ногами; что счастье в этом прекрасном мире заготовлено для каждого без исключения, просто оно застенчивое и робкое.

Оно тебя видит, а ты его по какой-то причине – нет.


Кто-то не туда идёт, другой не туда смотрит, третий слишком медленно двигается, четвёртый… а четвёртый говорит красивые слова, но забывает совершать поступки.


Венька не скитался по колдуньям и ведьмам, не заказывал гороскопы, не перекладывал поиски на друзей и родственников, не рылся в завалах интернета: он реально искал. Искал, пробовал, дарил тепло, но живительную энергию, увы, не желали возвращать, чем-то дорогим и нужным конкретно себе делиться.

Четыре долгих года искал.


Были женщины, которые в первый же день пытались переставить мебель, кому мешали дорогие и памятные вещи, кого не устраивал весь интерьер целиком или цвет обоев, кто сходу пытался занять денег или высказывал идею отправить детей к бабушке.


Кто-то предлагал своё тело через полчаса знакомства, другие отказывали месяцами, ссылаясь на целомудренность (в возрасте под сорок и двух-трёх неудачных браках), третьи загадочно шептали за мгновение до оргазма, что нужно заменить люстру и срочно купить трюмо.


Венька блуждал в лабиринтах человеческих пороков, странных потребностей, инстинктов, эгоизмов и противоречий, а она, женщина-мечта, всегда была рядом.


Почти рядом, в его городе на соседней улице.


Наверняка их пути и взгляды пересекались сотни раз. Возможно, они разговаривали друг с другом, даже прикасались: например в автобусе.


Эта женщина не стреляла глазками, не выставляла напоказ крутые бёдра и упругие груди, не камуфлировала лицо косметикой, не красила потускневшие волосы. Она просто улыбнулась мимоходом, и тут же застенчиво спрятала взгляд, которого хватило, чтобы заставить Венькино сердце биться сильнее.