Сергей Воробьёв
Преломление. Витражи нашей памяти

Они – философы – всматривались в глубину житейского моря, чтобы в ней разглядеть истину, и, конечно, видели там только свои собственные физиономии.

Василий Осипович Ключевский

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© С.П. Воробьёв, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Наша жизнь похожа на сложный витраж, который по мере прожитых лет складывается в некую умозрительную картину. Весь витраж мы не видим, лишь смутно представляем его ещё не завершённые контуры, а отдельные фрагменты – осколки прошлого – или помним ярко, или смутно, или не помним вовсе.

Таковы причуды нашей памяти: запоминать и фиксировать одно, забывать другое. В результате наш витраж распадается на фрагменты, некоторые из которых документальны, иные основаны на рассказах знакомых и друзей, но попадаются и такие, где вымысел автора играет главную роль.

Иногда попадаются случайные осколки, которые мы можем по-своему склеить или оставить в том виде, в каком они хранятся в наших кладовых.

Итак, загребущей рукой я залезаю в мешок с цветными стекляшками, достаю их на свет Божий, разглядываю, верчу так да эдак, удивляюсь формам и цвету, составляю витраж своей жизни, которому нет названия. Стекляшки будут разложены так, что можно наугад брать любую, поскольку они не сшиты свинцовой жилой. Рассматривать их можно под любым ракурсом, вне всякой очереди, без какой-либо системы – ровно так же, как они составлялись автором. Читатель может сложить их в некую целостную картину. И у каждого она будет своя.

Витраж, благодаря преломлению лучей, освещает нашу жизнь более яркими красками, являясь более выразительным, чем сам оригинал. И самое главное – его нельзя исправить или подретушировать. Всё так, как было задумано, а затем исполнено. Смотреть, видеть, оценивать, думать и сопереживать остаётся читателю.

От автора

Витражи странника Вселенной

вселенная была

до меня и будет

после но пока

она во мне

Вселенная писателя, путешественника, поэта Сергея Воробьёва не во всём, но во многом тождественна той, которая является творением Создателя. В ней наряду с непостижимой безмерностью существует бренность преходящего, мимолётного, прекрасного и ничтожного, ужасного и смешного.

В этой вселенной преломлением света и пространства через призму времени отражены прошлое в отношении к настоящему и будущему, а также человек, перешагнувший экватор двух эпох, предметы окружающего быта, включённые в вопросы Бытия, устремлённого к Иному – Небесному.

Человек – творение Бога, как и сама Вселенная, создан подобным Храму. «Разве вы не знаете, что вы Храм Божий…», – говорит апостол Павел.

Сияние витражей христианского храма уподобляет его Храму Небесному. В солнечном свете, преломлённом разноцветием стёкол, прихожане ощущали отражение Божественного света, объемлющего весь мир. Орган телесного зрения – глаза, а зрения душевного – ум, хранитель нашей памяти.

Так память автора этой книги, лучом творческого озарения проникая в прошлое, манит к себе, переполняет сердце, требуя высказаться, воплотившись в слове.

Витражи рукотворного храма представляют собой отдельные сцены из Ветхого и Нового Завета, эпизоды жития святых, подвиги исторических героев, побеждающих демонов тьмы. Книгами для неграмотных называл их Григорий Великий.

Последовательность заключённых в разные геометрические фигуры отдельных эпизодов строилась не так, как в миниатюрах рукописных книг. Порядок рассматривания – чтения – менялся, часто был произвольным. Именно о таком чтении своих глав-витражей, состоящих из отдельных рассказов, новелл, зарисовок, говорит автор книги: «Рассматривать их можно под любым ракурсом, вне всякой очереди…»

При этом надо отметить, что отдельные сюжеты каждой главы объединены, как правило, одним замыслом, одной темой. Так скрепляет отдельные стёкла витража свинцовая жила.

Первая глава – «Портреты без ретуши» – скреплена темой короткого или более длительного знакомства с современными писателями и поэтами. В описании встреч и бесед с Валерием Поповым, Борисом Орловым, Виктором Пеленягрэ, Алексеем Филимоновым, Михаилом Задорновым, как в сюжетах храмовых витражей, важна не столько документальность, сколько череда впечатлений, которые живы в душе рассказчика по сей день. Хотя всё описанное автором достоверно и подлинно.

Так, от встречи с глубинно-русским человеком – писателем Иваном Васильевым в памяти Сергея Воробьёва, тогда только начинающего прикасаться к словотворчеству, запечатлелись не только уклад дома и образ жизни лауреата двух престижных премий, но и слова мастера литературы: «Если вам суждено стать мастером слова – это ваша судьба, и вы в любом случае добьётесь своего, и кривая вывезет на то место, где вас оценят».

Жизнь одного писателя ушедшей эпохи мистически переплетается с жизнью другого – Сергея Воробьёва, перешагнувшего через экватор двух эпох и нашедшего своё место в литературе Нового времени. Его вселенная размашиста не только во времени, но и в пространстве земного бытия.

Ещё Н. В. Гоголь заметил: «…мир в дороге, а не у пристани…»

Мир на перепутье.

Перепутья автора – это моря и океаны, материки и острова, страны и люди – жизнь во всей её полноте.

«По водам зыбучим» – новая глава книги – приводит читателя в Египет, Сенегал, Марокко, Тунис, Грецию. Земная дорога – реальность – в творчестве не бывает тождественна себе, но отражает её более ярко, полно, порой неожиданно. Преломлённые через витражи памяти писателя, сколь выразительными, единственными в своём роде предстают перед нами негр Вася из Сенегала, прекрасно говорящий по-русски, грузин Нико – знаток и любитель греческой кухни, араб Ахмед – гид из Египта, не назвавший своего имени дотошный служитель Каирского музея. Сколько людей, столько душ человеческих во всём их разнообразии.

Писатель-путешественник, следуя стремлениям своей души, оказываясь на перепутье земных дорог, использует все возможности, чтобы увидеть многогранность окружающего мира и не только почувствовать его вкус и запах, но и ответить на его вызовы, испытав себя во всевозможных обстоятельствах.

В рассказе «Лилит & Sportishman», добывая ушедшее из почвы времени и не повредив его корней, вдохнув в него своё мироощущение, автор открывает для себя и читателя, казалось бы, такую знакомую вселенную. Вопреки предупреждению марокканца, местного жителя, о надвигающемся урагане «Лилит», герой едет на своём байке навстречу пока ещё не полностью поглотившей побережье Атлантики тьме марокканской, которая сродни тьме египетской. Едет, наслаждаясь роскошью окружающей природы, лучами божественного света, расцвечивающими всё вокруг радужными красками. Океан манит, притягивает: «…я… кидался в набегающие на берег пенистые воды, волнующиеся не менее, чем душа моя». В такие мгновения душа становится «струёй невидимого божества бесконечного света». Так определяет это состояние Иоанн Дамаскин.

Но душа, как свободная сущность, должна по словам наших духовных наставников обладать и умом. Однако человек редко обладает такой душой во всей полноте. А потому не способен сразу осознать, как светлая, отдающая себя стихия постепенно исчезает, уступая место демонической силе, и он продолжает движение навстречу бездне, готовой поглотить всё без остатка.

Первым признаком этой бездны – урагана по имени «Лилит» – был ниоткуда вдруг возникший ветер. Имя Лилит у шумеров означало «дух ветра», «женщина-демон», рождающая чудовищ. У древних евреев первая созданная и отпавшая от Бога женская сущность получила имя Лейла – демон ночи. Эта наделённая внешней красотой соблазнительница чёрными развевающимися по ветру волосами и бездонно-огненным взглядом притягивала мужчин, вызывая у них восторг и неуёмное желание обладания. Как повествуют древние мифы, Лилит, «высасывая жизненные силы мужчины, несла болезни, разрушение и смерть».

«Мне во что бы то ни стало хотелось ощущать её во всём размахе и откровенности», – признаётся герой рассказа. И, несмотря на окутавшую мир тьму марокканскую, он, подчиняясь своему неуёмному желанию, продолжает двигаться навстречу Лилит. Гаснут прибрежные фонари, тьма стремительно окутывает весь мир: пальмы своими разлапистыми ветвями, словно развевающимися волосами Лилит, хлещут темнеющий небосвод, океан, закрученный дерзким ураганом, безумствует. И, подчиняясь демонической силе музыки труб дьявольского органа, герой «медленно, как сомнамбула, двинулся на её зов навстречу стихии.

– Ты здесь, Лилит?! Ли-ли-и-и-и-и-ит!!!»

«Дьявольская музыка неистовства непроглядной ночи возвещала приход Небытия… Откуда же взялась эта чёртова закваска охватившей мир тьмы… Не из демонического ли женского первоначала по имени Лилит, едва не погубившего меня?»

Соблазняя демонов, ангелов и мужчин, Лилит оставляет после себя многочисленное потомство, которое во все времена по-разному проявляет властную тёмную силу этого женского первоначала.

Такова маленькая девочка из наброска с натуры «Моле сумит». Она пока неосознанно проявляет эту силу, оттаскивая малыша-братца от причала Графской пристани, где он, засунув нос в широкую щель между досками настила, повторяет одну и ту же фразу: «Моле сумит, моле сумит!» Сестрёнка звонко приказывает: «Костик, уйди! Костик, уйди!» И насильно тащит вырывающегося и плачущего мальчугана подальше от моря.

– Всё, – говорит наблюдающий эту сцену спутник автора по крымским скитаниям, – точно не быть ему адмиралом.

«Костик уйдёт. Станет он каким-нибудь сантехником или штукатуром, в итоге окончательно заштукатурив свою мечту».

Хочется отметить особый дар писателя, позволяющий ему двумя-тремя штрихами отобразить в миниатюре то, о чём пишутся романы, эссе и диссертации – влиянии женского начала на формирование личности и судьбы мужчины.

На формирование личности и судьбы человека оказывает и время, и место его рождения. Разрешение на временное проживание в ту или иную эпоху он получает от Бога. Однако свобода, данная ему Создателем, может быть ограничена властителем той эпохи и законами того пространства, в котором человек существует и которое определяет его бытие.

Сергей Воробьёв, как и многие действующие лица этой книги, родился и провёл детство и юность в эпоху Сталина. Переступив экватор – 2000 год, в начале третьего тысячелетия писатель в главе «На экваторе двух эпох» возвращается к своим истокам. В рассказах «По наказу товарища Сталина» и «Как Берия мне на пятку наехал» читатель не встретится с привычными образами Сталина и его окружения.

Свобода творчества есть способность разума, интуиции, подобно искривляющим лучам света – иронией, юмором, фантазией преломлять доселе известные персонажи в нечто непредставимое. Находясь на грани вымысла и реальности, действующие лица его рассказов ведут себя самым неожиданным образом.

Сталин долго беседует со сварщиком Дормидонтычем, сумевшим приварить рубиновую звезду к Спасской башне Кремля. Пригласив его к себе в кабинет, вождь делится с ним самым сокровенным: «Долго жить – хорошо или плохо?», «Революция дело тонкое и опасное», «Ленин хотя и квартерон, но он наше знамя…» И так далее.

Дормидонтыч, от лица которого ведётся рассказ, по простоте душевной своими репликами сглаживает патетику, присущую подобным беседам с вождём. «Камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич», – вторит Дормидонтыч Сталину на замечание о Ленине, как «краеугольном камне системы».

Надо сказать, что диалоги между самыми различными героями повествований даются Сергею Воробьёву легко, ненавязчиво, естественно, словно он сам присутствовал при этом. Писатель посредством диалогов выражает своё мироощущение и отношение к происходящему.

Христианская антропология, говоря о двойственности падшего мира, сущность человека также считает двойственною, различая внешнюю и внутреннюю. Человек внешний – существо телеснодушевное, бессознателен, не свободен, подвержен влиянию отжившего прошлого, хаоса, распада. К внешнему относится всё, что служит телесности, в том числе и такие проявления, как рассудочность и эгоизм. Он подвержен влияниям моды, любых людей, увлечённых той или иной ложной идеей. Внешний человек причастен лишь к очевидностям окружающей среды.

Очередной витраж – глава «Вкус жизни» – изображает именно таких внешних людей. По словам писателя, их можно найти в любой точке мира: в Кахетии или на Сицилии, в районе Неаполя или на острове Санта-Фе и даже на южном мысе Патагонии.

Чтобы вместе с таким внешним человеком ощутить вкус жизни, читателю, по словам автора, необходимо «остановиться, забыться, отстраниться». И – обязательно улыбнуться. Улыбнуться той неповторимой улыбкой – то лукавой, то ироничной, то горькой, которой умеет неподражаемо улыбаться Сергей Воробьёв. И тогда со всей возможной обнажённостью для вас откроется жизнь внешнего человека. Со всеми её соблазнительными коктейлями, сдобными куличами, звуками арф и скрипок. Главное – бездумно погрузиться… Погрузиться в ванну с лавандой… неважно, что в это время кого-то бомбят, разбиваются самолёты, ураганами разрушаются жилища. Всё это человека внешнего не касается. «Главное – получить идентификационный код!.. Персональный».

Цель внешнего человека носит срединный набор качеств. Не поднимаясь до осмысления связи с сакральным миром, он осознаёт свою причастность лишь к очевидностям окружающей среды. Ему ни к чему взращивать в себе образ Божий.

Альфонс Муха, чешский живописец, чья главная работа жизни «Славянская эпопея», в витражах собора Св. Вита соединяет высокое и низкое, возвышенное и повседневное.

В русском человеке с его всеохватностью, как ни в каком ином, соединились противоречивые свойства души: устремлённость к Богу и умение выжить, доверчивость и способность схитрить. Это единство двойственности отражено как нельзя лучше в фольклоре: сказках, былинах, байках. Именно там и раскрываются все эти черты характера русского человека, оказавшегося в непростой жизненной ситуации.

Глава «Загадки русской души» написана в жанре баек – занимательных, коротких, с элементами народного юмора. Автор, по законам жанра, придаёт байке достоверность, реальность происходящего и самое главное, что удаётся далеко не всем, – глубокий смысл. Объединив реальное и вымышленное, владея знанием деталей и точностью при описании быта, выразительностью и яркостью образов, с тончайшим ненавязчивым юмором переданных диалогов раскрывает характер русского человека во всех его ипостасях. Таких как бескорыстие, наивность и находчивость, умение выжить в любых самых невероятных обстоятельствах с надеждой на «авось». Возможно, это идёт из безграничной веры в Божий промысел.

В рассказе «Дверь» парадоксальность мира сказочно-иллюзорного не противоречит реальности, но лишь полнее выражает её. Подвергшаяся деформации дверь в каюту старшего механика, не желая по законам реального мира закрываться, балансируя «словно на кончике носа циркового жонглёра», приоткрывает для наблюдавших за ней членов «маслопупой братии» параллельный мир, невидимый простым глазом. Привычные персонажи, члены экипажа судна: капитан, помполит, электромеханик и другие, словно обнажая свою истинную сущность, в проёме двери начинают выглядеть до странности непривычно.

Так, помполит, всевидящий и всезнающий служитель партии большевиков-коммунистов, предстаёт в образе католического священника, облачённого в сутану ярко-красного цвета. Повернувшись в пол-оборота к собравшимся в каюте членам машинной команды, он произносит: «Всё в руцех князя мира сего, всё в его воле!»

Капитан судна по имени Октавиан, герой Отечественнгой войны, предстаёт в тропическом костюме под цвет песка африканских пустынь, словно реализуя свою мечту стать охотником необозримых саванн. И в то же время с высоты своего положения он нисходит до вверенных ему членов экипажа, забывших о вечернем чае с оладьями: «Оладьи скоро закончатся! А без оладий что? Жизнь пуста и неинтересна».

Автор рассказа, играя солнечными зайчиками своего сознания, подобно гамме света проникает в невидимый доселе мир своих героев, приоткрывая сокрытые грани видимого.

Театром душевных мистерий можно назвать очередную главу «Искусство быть нищим». Тогда как на протяжении веков одни создавали и сохраняли подлинные витражи, другие в наше время довольствуются подделками. Так, новые нищие, осваивая туристический рынок, нынче предъявляют миру подделки, имитации. Образ нищего становится бутафорией. Внешний человек, стремясь к соблюдению религиозных обрядов, норм и законов, не стремится к духовно-нравственному преображению, пытаясь надеть на себя маску благочестия. Новые нищие старой Европы скрывают свою сущность попрошаек под одеждами узнаваемых персонажей, таких как Чарли Чаплин и другие.

«Нищий, – пишет Сергей Воробьёв, – отражение нашего социума, наше с вами отражение. Почему мы не заглядываем в это отражение, стараемся скорее пройти мимо, отвернуться…»

Новые нищие старой Европы – люди с наштукатуренными лицами-масками, облачённые в тоги, мантии, туники, мундиры. Их социальный статус – человек-статуя. Назвать эти статуи нищими можно лишь с большой натяжкой.

На фоне этого театрального действа автор-путешественник обращает внимание на поразившего его одноногого, опирающегося на костыль. «Лицо его было худым, взывающим к милосердию. Он не замечал ни людей, ни мира, был погружён в никому не ведомые тайники своей души. Взгляд, обращённый к небесам, был покоен и светел». Не сам ли Христос воплотился в этом человеке, дабы Его глазами увидеть наш падший мир, а в нём нас, равнодушно проходящих мимо. Проходящие мимо, скучающие по Богу, будут посещать храмы, ставить там свечи, иногда даже заглядывать в Ветхий и Новый Завет, но так и не узрят в себе Христа, сказавшего: «Я с вами остаюсь во все дни до скончания века».

Увидеть мир глазами Христа – это цель внутреннего человека. По словам Иоанна Дамаскина: «Если душу человеческую уподобить капле воды, то чем она чище, тем яснее в ней отражено солнце. Чем мутнее, тем тусклее отражение».

Чем чище стёкла витражей нашей памяти, тем более свет, проникающий сквозь них, помогает душе вознестись к истинному Свету – к Христу.

Заключительная глава книги «Витражи нашей памяти» из серии «Преломление» – называется «Столбцы».

Столбцы – особая форма документов в России XVI–XVII веков. Текст писался от руки на бумажных полосках – лентах. Полоски склеивались, по склейкам ставились скрепы, и ленты сворачивались, представляя собой свитки.

Столбцы Сергея Воробьёва – короткие четырёхстрочные высказывания. Это своего рода документы человека – свидетеля двух эпох, побывавшего на всех континентах нашей планеты. Человека, обладающего особой остротой зрения умной души, которая избирает для себя хотя и самое обыденное, но ещё не отжившее, глубинное: мгновения жизни как отражение самой вселенной, а в ней – человека.

как трудно

найти

человека

среди людей

Особый дар таланта – прозревать будущее.

сегодняшняя правда

завтра

может стать

ложью

Образ Божий в человеке проявляется в его силе, добротолюбии, свободе, а у писателя и поэта ещё и в даре слова.

Творчество в его философском смысле есть особая форма как рассудочного, очевидного, так и сверхрассудочного, Иного. Удаётся это лишь избранным. Поэтому

истинно

великие

проходят по

жизни незаметно

ЛИДИЯ СОЛОВЕЙ,

член Интернационального (Международного)

союза писателей

Портреты без ретуши

Писатель Валерий Попов

Валерия Георгиевича Попова знают многие. Он автор более 30 книг. Прожил долгую плодотворную жизнь, дружил с известными писателями 60-70-х годов. В частности, с Сергеем Довлатовым, Василием Аксёновым, Андреем Битовым, Иосифом Бродским, Александром Кушнером и др. В свои зрелые годы не теряет творческую форму.

У Попова приметная внешность: высок, подвижен, смугл. На протяжении многих лет пребывает в неком неопределённом возрасте.

Наиболее известна его книга «Жизнь удалась». И когда очередной собрат по перу случайно пересекается с ним на тех или иных писательских маршрутах, то, как правило, задаёт ему один и тот же классический вопрос:

– Ну, как, Валерий Георгиевич, жизнь удалась?

И Валерий Георгиевич с неизменным оптимизмом отвечает:

– Удалась! Ещё как удалась! Хата богата, супруга упруга.

На этом, как правило, и заканчивается разговор.

Первый раз с Валерием Поповым я встретился на Международной книжной ярмарке в Риге в 2005 году и подарил ему свою первую книгу «По ту сторону Земного шара». Было очень похоже, что он где-то в вагоне поезда Рига – Санкт-Петербург её полистал. Потому что при последующих встречах на регулярных книжных салонах в Петербурге всегда подходил ко мне и здоровался за руку. Отчасти мне было лестно, что меня помнит известный питерский писатель (как говорят – писатель первого ряда), по всей вероятности, обладающий хорошей зрительной памятью.

На протяжении более десяти лет так накоротке мы с ним и встречались. А в последнее время ежегодно – на Международном книжном салоне в Санкт-Петербурге. Ну как же – Санкт-Петербург, и без салона?

На одной из таких встреч я успел вручить ему свою очередную книгу:

– Почитайте на досуге, о чём пишут русские прозаики за рубежами нашей родины.

Он виновато улыбнулся и молча принял дар. Сразу было видно, что читать подаренное не станет, поскольку писатель часто живёт по принципу: «Писатель пишет, а не читает». Да и всех книг, естественно, не прочтёшь. А засорять голову чьей-то случайной писаниной – себе дороже.

Мимика лица, жесты порой говорят больше, чем слова. У Попова слов было мало, но по мимике я читал примерно вот что: «Пиши, пиши, мой милый друг, тешь своё самолюбие, открывай свою несовершенную душу миру, всё равно ты никому не нужен, это я знаю по себе».

2016 год ознаменовался очередным, XI Международным книжным салоном, который проходил в Михайловском манеже. Валерий Попов мелькнул перед моими глазами в толпе и быстро в ней растворился. Он напоминал носорога, гуляющего среди многочисленных животных, пришедших на водопой к единственному источнику. Источником этим была, конечно же, книжная река, вылившаяся из различных магазинных сетей и издательств на головы жаждущих и отведённая по арыкам к книжным стендам и лавкам салона. На одном из этих стендов лежала и моя очередная книга, посвящённая морской тематике. Она привлекала людей, тем или иным боком связанных с морем, что вовсе не удивительно. Это была моя ниша.

Попова я увидел неожиданно. Он остановился у нашего стенда незаметно, будто подполз по-пластунски. На его губах блуждала лёгкая саркастическая улыбка. Когда мы случайно встретились взглядами, он протянул руку. Поздоровались. Чтобы как-то заполнить образовавшуюся паузу, я решил (уже в третий раз!) подарить ему ещё одну свою новую книгу. Но перед этим было желание разговорить его, чтобы он, к примеру, вспомнил что-нибудь о Василии Аксёнове, с которым якобы приятельствовал в 60-е годы. И я без особых предисловий спросил:

– Вы же хорошо в своё время знали Василь Палыча?..

– Аксёнова, что ли? – переспросил Попов.

– Его самого! – с радостью согласился я, предчувствуя дальнейший предметный диалог.

Реакция у Валерия Георгиевича оказалась неожиданной. Наверное, не с того надо было начинать. Он сделал вид, что кто-то издалека зовёт его, и даже помахал в ту сторону рукой.

– Вы меня извините, – произнёс он на ходу, – я сейчас. – И ринулся по проходу между стендами, сквозь плотную толпу, сквозь время и пространство, сквозь воздушные массы Михайловского манежа, нагретые теплом многочисленных читателей, желавших прикоснуться к книге – к этой не до конца раскрытой тайне запечатленного слова.

Больше на салонах я его не видел. Он канул в толпе, казалось, навсегда. Я ещё пытался на первых порах проследить вектор его движения к внезапно возникшей на горизонте цели, но это было бессмысленно. Попов буквально на глазах растворялся в бродячих скоплениях пришедших сюда людей, то пропадая, то появляясь, сливаясь с густым фоном толпы.

Что побудило его сорваться с места? Может быть, не захотел уйти в тень своего давнего друга Аксёнова? Поговаривают, что их дружба напоминала больше легенду, чем быль. Мало ли кто с кем дружил или не дружил. А возможно, он деликатно избавил меня от бессмысленного акта дарения, а себя – от укора за отсутствие интереса к неохватной пишущей братии.

Не исключено, что свою известную повесть «Жизнь удалась» он назвал под впечатлением рассказа Сергея Довлатова «Жизнь коротка». В довлатовском рассказе остроумно передано отношение классиков к их почитателям и домогателям с «нетленными шедеврами», которые обязательно должен прочесть и оценить «классик», чтобы сказать своё пророческое слово в пользу пока ещё безызвестного автора.

Однако история внезапного исчезновения Валерия Георгиевича в стенах Манежа имела своё продолжение, о котором в то время я даже и помыслить не мог. Валерий Попов увидел мою заметку о себе в очередном номере журнала «Аврора», который он курировал.

Редактор журнала Кира Грозная специально подсунула её под его выразительный нос, и Попов, прочитав заметку с улыбкой на лице, по-видимому, остался весьма доволен содержанием. Именно это обстоятельство и повлияло на дальнейший ход событий. В 2017-м Попов и Кира оказались у меня в гостях на Рижском взморье в Юрмале.

Дело было летом, я показывал местные достопримечательности: зачахший курорт Кемери с сероводородными водами и наркологическим диспансером, кемерские болота с проложенными поверх зигзагообразными деревянными мостками, улицу Йомас в центре Юрмалы, где тусуется разношёрстная богема концертно-эстрадного пошиба, несколько бывших рыбацких деревень на берегу Рижского залива, в которых можно купить деликатесную копчёную рыбу, выловленную норвежскими судами (свои давно порезали на металлолом).

В цыганском квартале Слоки, в западной оконечности Юрмалы, среди деревянных домов со ставнями и дровяными сараями Попов остановился у рассыпанной горки свеженапиленных чурбаков.

Простояв так минуты две-три, он произнёс восторженно и с вдохновением:

– Посмотрите, как фактурно разбросаны дрова!..

Я ещё раз посмотрел и удивился тому, что, действительно, не заметил этого своеобразного натюрморта. Дрова лежали красиво, как выложенные в замысловатую фигуру цилиндрические столбики городков. От них пахло смолой и древесиной. Впору залюбоваться. Но именно Попов открыл для нас эту картину, которая могла оказаться незамеченной.

«Вот, – подумал я, – истинный художник, настоящий писатель, ибо только настоящий и замечает то, что, казалось бы, лежит на поверхности, но не видно обычным глазом».

Редактор журнала «Аврора» тут же сделала снимок этой дровяной композиции.

Вечером мы допили литровую бутыль американского виски «CROWN ROYAL», привезённую мне в презент рижским американцем Джеком Нейхаузеном, автором богато оформленной книги «Спасибо, мистер Никсон».

Попов, для большей солидности и чтобы продолжить американскую линию, достал заначенный накануне бурбон и уже на последнем бокале признался мне откровенно:

– О чём пишет писатель? В основном он пишет о себе: о своей жизни, о неурядицах в семье, о конфликтах с братьями по перу, о своих впечатлениях от прожитых лет, о мгновенных радостях, о редких жизненных взлётах, о других странах, иногда – о своей многострадальной родине… Я вот, например, собираю фарфоровых уток. Говорят, они приносят удачу. У меня уже большая коллекция. И об этом я тоже пишу. Я же писатель. Значит, надо обязательно о чём-то писать. Но всё, конечно, объять невозможно. И по большому счёту не нужно. Глаз писателя должен выхватывать главное.

– Но фарфоровые утки – это же не главное, – пытался возразить я.

– Э-э-э, не главное… Это в зависимости от того, как посмотреть. Утка может быть символом – символом привязанности к родным местам, где она появилась на свет Божий. Ведь она каждый год возвращается к себе домой, чтобы произвести новое потомство, дать жизнь своим птенцам. И так – по кругу… Главное, что надо уяснить в писательстве, что даже хороший писатель, стремясь стать великим, в результате может стать никаким.

– Я тоже пишу о том, что меня задело, остановило в жизни, – подхватил я, – у каждого своя ниша. Отсеивает писателей время, словно сито: вся мелочь свободно проваливается сквозь него, остаются крупные. Таких можно пересчитать по пальцам. И пишут они, открывая для нас человеческую природу, наше предназначение, силу и слабость характеров своих персонажей, показывая разные грани добра и зла. И только обладающим даром откровения удаётся предсказать будущее.

На прощание ответным жестом на мои давние подарки Валерий Георгиевич вручил мне свою книгу «Осень, переходящая в лето», написав своим размашистым и цветастым почерком: «.. с надеждой на дружбу. 25.08.2017».

Но на этом вся дружба наша и закончилась. Он с редактором «Авроры» уехал в свой Питербурх, а я так и остался на берегу Рижского залива в местечке Каугури.

Однако жизнь ещё не закончилась, есть вероятность, что на каких-то случайных изгибах наших дорог найдутся и неслучайные пересечения. И мы вновь встретимся с этим интересным человеком, повидавшим на своём пути многое и многих и сумевшим запечатлеть всё это на страницах своих книг.

В последний день пребывания в Юрмале он мне поведал о своём «загадочном» исчезновении на Петербургском книжном салоне:

– Помню этот момент. Но причиной тому было не моё нежелание пообщаться с тобой, а увиденная мною в толпе Кира. Я боялся её потерять…

И я подумал: «В жизни всегда всему есть объяснение. А мы наматываем не бог весть что, пришедшее к нам из подсознания и ещё неизвестно откуда. Но в любом случае воображение всегда воздушнее, ярче, пугающе неотразимее и желаннее. Но тоже не всегда…»

У Ивана Афанасьевича Васильева

Я вспоминаю встречу с писателем и публицистом Иваном Афанасьевичем Васильевым в конце 80-х. Он жил тогда в добротном деревянном доме на окраине деревни Борки Псковской области, куда меня занесло волею житейских обстоятельств. Мне тогда не было ещё и сорока, а он, умудрённый жизненным опытом и немалым литературным грузом, обременённый двумя премиями в области литературы (Ленинской и Государственной им. Горького), подбирался к 70-летнему юбилею, который в итоге увенчал его жизнь. Писатель жил по-русски просто, убранство дома без излишеств, всё рационально, без стяжательных затей с ненужными вещами. В передней части дома-избы путь преграждали деревянные стеллажи со множеством книг, отгораживающие горницу с большим струганым дощатым столом. На столе были разложены начищенные дольки чеснока и четвертинки луковой головки. Писатель готовился к обеду. Это ощущалось по ядрёному запаху щей, доносившемуся из кухни.

Молодая, сбитая, пышущая деревенским здоровьем хозяйка с улыбкой на лице попросила меня немного подождать:

– Иван Афанасьевич отобедает и уделит вам несколько минут. Потом у него традиционный послеобеденный сон.

Я сразу почувствовал, что нарушил устоявшийся временем и привычками распорядок. Визит мой был неожиданным, не запланированным, притормаживал извечный ход вещей, разрывая их связи в этом уголке спокойного и налаженного быта.

Иван Афанасьевич указал на дальний закуток в лабиринте книжных стеллажей, где стоял добротный письменный стол. Это был его кабинет. Особой радости от моего появления на лице писателя я не заметил. Скорее, на нём отражался какой-то глубокий внутренний, ещё до конца не осознанный вопрос, с которым он и ушёл в свою одиночную трапезу. Ел он молча, не торопясь, с хрустом прожёвывая чесночно-луковичную приправу. Я мог только слышать и нюхать.

Пока Иван Афанасьевич обедал, мне приглянулись стоящие на полках Шекспир, Г. Манн, Гоголь, Эренбург. Снимаю томик, открываю наугад страницу.

Когда на броневых автомобилях
Вернёмся мы, изъездив полземли,
Не спрашивайте, скольких мы убили,
Спросите раньше, скольких мы спасли.

«А что я, собственно, от Ивана Афанасьевича хочу? – подумал я, определяя томик Эренбурга на своё место. – Чтобы он прочитал мои несовершенные и незаконченные литературные опыты? Дал оценку, рекомендации, советы? Я, случайный подмастерье, пришёл к Мастеру под избиение розгами? Или под поощрительный кивок головы? Или ещё для чего-то?»

Мои сомнения развеял сам писатель. Он вошёл в кабинет, расточая в воздухе луково-чесночные ароматы. Постучал ладонью по крепким вертикальным стоякам книжных стеллажей, изрезанных по торцевым частям мелкой неизощрённой резьбой, и произнёс густым горьковским голосом:

– Сам резал! – и он ласково посмотрел на дело рук своих: – Горжусь!

Было сразу заметно, что резьба по дереву – важнейшее дело его жизни. А всё остальное, даже свои писания, держал он в стороне как вторичный, необязательный труд. И, кстати говоря, резьба эта – именно она! – больше всего привлекала внимание в его доме. Остальное смотрелось чем-то второстепенным.

– Ну-с, – проговорил лауреат двух престижных в те времена премий, – с чем пожаловали? Небось, хотите дать мне на прочтение что-то своё?

– Примерно так, – пришлось согласиться мне с его проницательностью.

– Как вас, простите, величать? – поинтересовался писатель.

Я назвался.

– Да, имя обычное. Это хорошо. Надеюсь, псевдонимом не обзавелись? А моё вы что-нибудь читали? Хотя бы последнюю трилогию.

– К сожалению, нет, – признался я.

– К сожалению! – повторил он за мной. – А может быть, к счастью. Ну, хорошо, вы меня, «к сожалению», не читали. А почему я должен читать вас? Да это и не важно, прочту я или нет. Поверьте, от этого ничего не изменится. Вы отнимете у меня драгоценное время, а взамен абсолютно никто ничего не получит. Даже если я прочту ваше, даже если оно окажется гениальным. Что из того? Ни я, ни вы не можете повлиять на ход вещей. Если вам суждено стать мастером слова – это ваша судьба, и вы в любом случае добьётесь своего, и кривая вывезет на то место, где вас оценят. Или не оценят. Вы пришли в мой дом наподобие подмастерья, сделавшего табурет и предлагающего мне его купить. Но у меня уже есть табурет. На нём вы как раз и сидите. А лишних мне не надо.

– Оригинальное сравнение, – заметил я с лёгкой не обидной иронией.

– Именно так! Вы строгаете свои табуретки, я – свои. Если кому-то понадобятся ваши – идите ими торговать. Конечно, занять прилавок на этом рынке не так просто. Но, если постараетесь и докажете, что ваши табуреты самые крепкие, надёжные и долговременные, место само найдёт вас. И потом не забывайте, что этот условный табурет стоит денег. На него потрачен немалый труд. А любой труд тем или иным образом вознаграждается. Я, например, за гонорары от своих работ построил этот дом, в котором мы находимся. Дом – это храм. И душа храм. В этих обителях должно быть светло и спокойно. А если светло и спокойно, то и благостно.

– Но писать научить невозможно. А делать табуреты можно научить, – возразил я.

– Это глубокое заблуждение. Каждый должен заниматься тем, к чему более расположен. Можно привить только навыки. Если вы расположены к писанию и не можете не писать, то будете писать и в стол. Это не зазорно. И даже полезно. Готовую вещь всегда можно вынуть, огранить её, подчистить и поправить угловатое. Тогда можно и в ход пустить. Издревле создавались запасы на будущее, только нужно уметь их сохранить. А в нужное время – использовать. Вы уж извините меня за такие сравнения, но я человек сельский, у меня и аналогии соответствующие. А главное – умейте находить себя в том, что по душе.

Сказав это, Иван Афанасьевич опять с любовью похлопал ладонью по резным узорчатым торцам книжных полок. Он оказался не любителем читать всё подряд. Особенно те вещи, которые ему кто-то подсовывал. И это правильно. Когда вам навязывают товар, это всегда кажется подозрительным. Он научил и меня так же относиться к ненужному. Ну, если только что-то особенное затронет душу, тогда вчитываюсь, вдумываюсь, рассуждаю. Но это бывает не слишком часто. Особенно с возрастом.

Я благодарен судьбе за эту встречу. Подобные встречи помогли мне относиться к жизни не так, как придётся, а более взвешенно. И принимать всё не только в той полутьме, в которой отражена наша шершавая действительность, но и в свете постигаемой истины.

Борис Орлов

Бориса Александровича Орлова я повстречал в 2005 году. Зашёл «на огонёк» как сопредседатель рижского Союза литераторов. Он тогда был и до сих пор остаётся председателем Петербургского отделения Союза писателей России. Для многих фигура неоднозначная. Но для меня понятная и прямая. У него морская закалка. У меня тоже. Поэтому общаемся мы, как говорится, без переводчика: моряк моряка видит издалека. Хотя в званиях у нас большой разрыв: у него погоны капитана I ранга, у меня – старшины I статьи. Но на Северном флоте служили параллельно: он на атомной подводной лодке, я в базе подплава.

В обращении Борис прост и конкретен. Как старому подводнику, ему постоянно нужны цель и образ врага. И он находит и то, и другое. Врага чует нутром, определяет по слову, поведению и делам. Борется с ним жёстко и бескомпромиссно. Поэтому и врагов у него много. Под его горячую руку и крутой нрав лучше не попадаться. Молодые литераторы, коих в Петербурге не счесть, Орлова побаиваются и встают на дыбы: он редко их журит, в основном ругает и воспитывает, как матросов на военном корабле.

Стиль руководства его военный, но по-другому, пожалуй, нельзя. Литераторы народ ревнивый, амбициозный, нередко раздражительный, часто завистливый, эгоистичный, эгоцентричный – разный. Их может сплотить только военная дисциплина, даже если это сплочение направлено против самого руководителя. Поэтому-то питерское отделение СП России одно из самых многочисленных, и не распалось, и работает по сей день.

Я как-то говорил ему о том, что борьба эта может отвлекать от творчества, ослабить поэтический дар. А этот дар у него, безусловно, есть. На мой взгляд, он является продолжателем русских традиций, связанных с такими именами, как Сергей Есенин, Николай Клюев, Сергей Клычков. Поэзия Орлова проникнута болью за Россию, за русскую деревню, за наш флот – опору самостоятельности и независимости Родины. В нём не манерно, без надрыва проявляется русская самобытность и не израсходованная до конца богатырская сила. Его философское осмысление нашей жизни отражено, к примеру, в таких строках:

Шаг тяжёл. И постарело тело.
Чаще ждём нерадостную весть.
В детстве мир мечтаем переделать,
В старости – оставить всё, как есть.

Орлов прост в дружеском общении, даже иногда слишком прост, но найти и сказать вовремя резкое слово умеет. Бьёт всегда в точку, в цель, как при торпедной атаке. Похоже, враги ничуть не вредят его творчеству, а придают ему новый творческий импульс. Это держит поэта на плаву. Он сам признаётся в своих стихах: «Но знаю, что вам без меня – спокойней жилось бы и тише».

На мой посыл о «внутриполитической борьбе» в писательской среде и около неё он реагировал по-военному:

– Даже во время боевых дежурств, когда уходишь в поход, как на войну, я раскладывал чистые листы на атомном реакторе и писал. И то были не самые плохие стихи, а возможно, и лучшие. Так что состояние конфронтации для меня привычно. Это просто рабочая атмосфера.

Мне тут же припомнились строки из подаренной им когда-то книги стихов «Надо мной только вечер и Бог».

Кто-то дышит в затылок, толкает в кювет.
Жизнь – игра в догонялки и прятки.
Бьют за то, что родился на свет…
Я встаю. Всё в порядке!

У меня с Орловым в своё время тоже была «сцепка». Ему страшно не понравилось моё сотрудничество с его нелюбимым питерским альманахом, а скорее всего – с его редактором. Сколько было упрёков и укоров на мою голову!

– С кем ты связался?! – нападал он на меня. – Ты, вообще, знаешь, кто он такой?! На подлодке таких на пушечный выстрел не подпускают…

Я не защищался, а просто и доходчиво апеллировал, мол, твоих мотивов не знаю, воюй с ними сам и меня в эти военно-морские игры не вмешивай…

– Да ты знаешь… – продолжал Орлов.

Пришлось его прервать – не знаю и знать не хочу…

Какое-то время он имел на меня зуб. Это было видно по натянутому с его стороны отношению. Но поскольку я одеяло на себя не тянул и сохранял к нему прежнюю приязнь и уважение, он это почувствовал и постепенно оттаял.

Морскую службу знаю не понаслышке. Прослужите десять-пятнадцать лет на подводной лодке, и я на вас посмотрю. Моряк-подводник – это особый статус. На нём держится – говорю это без пафоса – мир на нашей планете. Когда субмарина приходит из дальнего похода, пробыв полгода под водой, моряков качает от ветра, а сами они похожи на бледнолицые привидения, до конца не осознающие реальность встречи с долгожданным берегом. Потом их здоровье восполняется обязательным отдыхом и почти месячным лечением в лучших санаториях Союза. Походите вот так хотя бы с пяток лет, вы по-хорошему заматереете, приобретёте навыки бойца и непримиримость к фальши и лжи. Всё это Орлов приобрёл, и у него этого уже не отнимешь.

С Борисом Александровичем всё просто и не просто. Понять его может только человек русской души.

Как-то в разговоре с одной петербургской поэтессой, чьи стихи привлекают внимание немалого круга читателей, речь зашла о Борисе Орлове. Поначалу она скептически отнеслась к этому имени, припомнив совместное выступление на одной из поэтических площадок. Её не привлекли ни форма морского офицера, ни чёткие «рубящие» строки его патриотических стихотворений. Да и говорили о нём в среде литераторов самое разное.

– Что есть стих? – спросила она не то у меня, не то у себя и продекламировала:

Поэта стих – обрывки разговора,
песчинки смеха-хрусталя…

Мне, к сожалению, пришлось её прервать:

– Я понимаю вашу поэтическую музыкальную стихию, но и вы постарайтесь понять его стихию – стихию моря, родной земли, стихию грусти и боли за свою Родину, стихию Богом данной нам жизни. И кстати, его стихи о России очень созвучны с вашими…

– Моими? – удивилась она. – Не может быть!

– Что-нибудь можете прочесть из своего? – спросил я.

– О России? Ну хотя бы вот это:

Я принимаю в дар
дыханье лёгкое полей,
медлительность
просёлочной дороги,
всеблагодатную
отверженность монастырей
и в прорези лесов —
глаза озёрной
глади-недотроги.

Смиренная,
приму смиренность ноября
и мерность времени
вне веденья полёта,
привычку матери —
калитку отворя,
перекрестить вослед,
оберегая от кого-то…

Всевышнего немилость,
Русь моих скорбей,
приму без слёз,
без вздоха укоризны…
Но золотых
всевластие цепей?
Как не вольна душа твоя в них,
бедная ОТЧИЗНА…

В ответ я открыл томик Орлова.

– Это вам наверняка понравится:

Скорее бы добраться до ночлега,
Пока в деревне люди не уснут.
Скрипит моя разбитая телега,
И щёлкает лохматым длинный кнут.
Живём на горе, а не на потеху,
Как двести лет назад… И грязь, и жуть.
Бежит лошадка там, где не проехать
Машинам – позабытый русский путь.
Смеркается. Но шаг лошадки пегой
Короток. Впереди слышна гроза.
Скрипят деревья. И скрипит телега.
И жизнь течёт, как двести лет назад.

– Это Орлов?! – спросила поэтесса с удивлением.

– Это Орлов! – подтвердил я.

– Да-а… – протянула она и тихо добавила: – Прав Фёдор Михайлович – широка русская душа.

Михаил Задорнов

На улице Альберта, дом 4 в Риге долгое время находилась библиотека имени известного советского писателя Николая Задорнова, которую открыл и содержал его сын Михаил Задорнов. Этот дом был построен в 1911 году в югендстиле по проекту Михаила Эйзенштейна, отца знаменитого советского режиссёра Сергея Эйзенштейна. Описывать дом не берусь. Здесь нужно знать не только архитектурные термины и приёмы, но и древнюю историю, геральдику, символику, предпочтения прошедшего века и многое другое – всё, что отразилось в художественной отделке как самого фасада, так и внутренних интерьеров.

Михаил Задорнов заработанные деньги от своих выступлений, концертов и книг щедро пускал на благотворительность: помогал людям, попавшим в трудную ситуацию, в одном из престижных кварталов Риги открыл упомянутую мной библиотеку, приглашал и привечал известных представителей литературы, кино и эстрады. Одним словом, был добрым малым.

В библиотеке, которую в народе окрестили «Задорновкой», в большом просторном холле мы собирались раз в месяц для творческих встреч. Сам хозяин библиотеки время от времени приглашал к себе светочей литературного бомонда России. Они, как правило, выступали в присутствии относительно небольшого круга заинтересованных лиц, оставляли в дар библиотеке свои книги, расписывались на стенах холла, фиксируя не только свою подпись, но и короткие пожелания или просто умные высказывания и выражения.

К сожалению, после ухода Михаила Задорнова библиотека в связи с прекращением финансирования перестала существовать. Не нашлось ни одного русского предпринимателя или общественного деятеля, который взял бы на себя бремя или часть бремени расходов на сохранение столь необходимого русского наследия в Латвии. Но не прошло и полгода, как ситуация всё-таки изменилась: библиотека Задорнова, слава Богу, начала новую жизнь, но уже в другом месте – под крышей «Дома Москвы» в Риге. Нашлись люди, которые возродили библиотеку. Было сделано главное: сохранён основной фонд, появилась моральная и материальная поддержка. Библиотека и сама идея выжили.

При жизни Михаила Задорнова в библиотеке, располагавшейся в историческом здании, выступали Евгений Евтушенко, Андрей Дементьев, Владимир Мединский, Дмитрий Певцов, Владимир Качан, Сергей Алексеев. Михаила Задорнова связывала с ними не только дружба, но и близость взглядов и мнений по вечным русским вопросам.

Как-то раз я оказался на встрече с Захаром Прилепиным. Круг приглашённых был довольно узким: холл вмещал не более тридцати человек. Цена за вход была почти символическая, всего 10 евро. Писатели могли говорить о таких вещах, которые не «прокатили» бы в других местах.

После традиционного вступительного слова Задорнова Захар Прилепин своё выступление начал с того, что однажды ему позвонил Никита Михалков, сказав мягким голосом мэтра: «Старик, ты – гений».

– После такой оценки, – с полуулыбкой на губах заметил Захар, – мне нужно было бы говорить какие-то умные вещи…

Особенно умных вещей он не сказал, но в итоге произвёл впечатление знающего, начитанного собеседника, имеющего свой твёрдый взгляд на процессы, происходящие в нашем обществе, в мире в целом и в литературе в частности. Было много вопросов, что всегда является индикатором интереса к автору. Но лично у меня создалось впечатление, что всё сказанное им было произнесено как-то отстранённо. Словно писатель находился не здесь, а где-то там – в атмосфере задуманного им нового романа. А наша встреча существовала для него как навязанная необходимость.

Тем не менее Задорнову понравилось его выступление, но особенно понравились нескончаемые вопросы слушателей. И он на ходу принял решение: на следующей неделе выступить самому, и притом бесплатно, в надежде услышать такие же «умные» вопросы.

– Зал не может вместить всех желающих, – сообщил он в завершение, – а мне хочется пообщаться именно с вами. Поэтому оставьте билетики на наш сегодняшний вечер, они будут пропуском на встречу со мной.

На встречу с Задорновым пришли тем же составом, свободных мест не было.

Он поблагодарил за интерес к его творчеству и после короткого вступительного слова сказал:

– Лучше спрашивайте. А я буду отвечать.

Я уже заметил, что для любой знаковой фигуры не обязателен даже «разогрев» публики для привлечения особенного внимания к своей персоне. Просто достаточно сказать: «Задавайте ваши вопросы». И всё. С интересным человеком встреча обязательно будет интересной и запоминающейся. Главное – это обратная связь, когда протягивается нить между аудиторией и выступающим.

После выступления около Задорнова собралась толпа не до конца удовлетворённых слушателей, и вопросы задавались уже тет-а-тет. Когда народу поубавилось, подошёл и я поблагодарить его и за выступление, и за библиотеку, и за возможность проводить в её стенах наши литературные семинары.

Пожав мою протянутую руку, он заметил:

– Такое рукопожатие пошло от масонов. У славян принято по-другому.

И он взял мою руку чуть ниже локтя, автоматически я сделал то же самое, в итоге наши руки сошлись в замок.

– Чувствуете разницу? Здесь проявляется настоящая славянская сила и единение.

Задорнов теме славян уделял особое внимание. На эту тему им написаны несколько книг: «Князь Рюрик. Откуда пошла земля Русская», «Слава роду! Этимология русской жизни», «Рюрик. Потерянная быль». Он пытался исследовать происхождение, язык и пути распространения славянских народов. На эту же тему им были созданы фильмы «Вещий Олег. Обретённая быль» и «Рюрик», в которых он возвращался к извечным вопросам истории.

После нашего рукопожатия по-славянски Михаила Задорнова я больше не видел. Пришёл только через год на его отпевание в церкви Святого Александра Невского. Народу было – тьма.

А я всё вспоминал то крепкое славянское рукопожатие от неординарного и светлого человека.

Вневист Алексей Филимонов

Алексей Филимонов – особая личность. Он живёт в каком-то парадоксальном мире символов, ощущений, в «творящем сознании запредельного бытия». Его взгляд постоянно устремлён в какие-то неведомые для нас дали. Речь наполнена нелепыми для «непосвящённого» смыслами. «Утрата осязаемого пространства здесь приближает Космос», – говорит он. И в этом весь Филимонов. Он смотрит на нас с вами будто с какой-то доступной лишь одному ему туманной вершины. Отсюда его идея о рождении нового течения «вневизм», которое он пестует и лелеет, пытаясь привить его к общему литературному древу.

Что мы знаем о вневизме? Ничего. В литературных кругах над ним посмеиваются, не принимают и отторгают. Филимоновым была сделана заявка на обстоятельный доклад по вневизму не где-нибудь, а в ЮНЕСКО. Основатель вневизма настаивает, что «вне» – это единственная «несубстанциональная субстанция», проявленная в человеке неземном, воскрешённом в духе нового тысячелетия перед вторым пришествием. Филимонов считает, что приставка «вне» приложима к любому существительному, поэтому, с его слов: «…вневолюция свидетельствует об опоре на подлинную традицию, когда символ, согласно вневизму, знаменует некое зияние, сквозную вертикаль духа, уводящую в безбрежье ради подлинного возвращения и присутствия здесь и теперь в материи ради её преображения, достигая, при человеческом участии, по словам современного поэта, некоего «всевидения извне».

Не обошёл Филимонов и Малевича с его чёрным квадратом: «…Мир дал трещину, и сквозь неё полезла паутина мистики, обволакивающая мутной ширящейся пеленой души и сознание. Удивительно, что сей эзотерический прорыв никоим образом не связан с формированием новой эстетики, более того, на ней вообще ставится крест, и здесь также тайно проступает Малевич в ипостаси маляра символики тоталитаризма!»

Маляр символики тоталитаризма! – вот определение Малевичу по Филимонову. Маляр! Но не художник.

Я не то чтобы увлёкся филимоновскими словоплетениями, но какое-то время в переписке с ним бесплодно дискутировал о смысле человеческого словотворчества, удивляясь нелепым идеологемам его языка, порождённым хаосом его мыслей. Переписка попала в руки главного редактора журнала «Второй Петербург», и он её ни-чтоже сумняшеся опубликовал в очередном номере. Что в итоге ввергло в ступор здешних литераторов, и далее посыпались реплики: «больно умные стали», «словечка в простоте не скажут». Последняя реплика, надо признаться, была вполне справедливой. Куртуазность и вычурность письма ещё не говорят о глубоком уме или интеллекте, а скорее свидетельствуют об обратном – манерности и раздутом эго.

Один серьёзный литератор сказал по этому поводу примерно следующее: «Здесь проявляется своего рода словоблудие, плетение слов-сетей. А сети-то дырявые. Создатель и идейный вдохновитель нового течения просто родил очередного идола, молится на него и ищет себе адептов. Странно, что на его удочку клюют».

Приведу для примера хотя бы несколько филимоновских строк из его поэтического опуса «Внецвели внезантемы»:

Внезантем лепестки манящи,
уронила звезда цветок
в глубину, в серафимость чащи,
притаившуюся меж строк.

О спросе на вневизм можно судить по следующему эпизоду.

Присутствуя на очередном ежегодном книжном салоне в Петербурге, я уютно расположился в павильончике Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России рядом с прозаиком и моим единомышленником Анатолием Козловым. Все книги, в основном питерских литераторов, были плотно разложены на столе-прилавке, и их авторы, время от времени подходя к нашему павильону, интересовались востребованностью своих творений. Среди творений лежала и небольшая книжица стихотворений вневиста Алексея Филимонова. Лежала она в первом ряду и была вполне доступна для собравшихся в манеже толп, жаждущих слова. Но за три дня работы салона никто не удосужился не то что поинтересоваться содержимым книжицы, но даже прикоснуться к ней взглядом.

Чтобы хоть как-то выделить книжицу нашего вневиста, мы с Анатолием положили её в центр стола, окружив бутербродами с красной икрой, сосисками, огурцами и дольками мандарина. Была надежда, что, оказавшись в центре натюрморта, она наконец-то привлечёт внимание читателя.

Борис Орлов, председатель Санкт-Петербургского отделения Союза писателей и один из главных действующих лиц салона, проходя мимо и заметив «пиршество», сказал с ненавязчивым укором:

– Ребята, я всё понимаю, но так тоже нельзя…

Когда мы предложили ему выпить, он наотрез отказался:

– Сейчас не могу, на работе. У меня сегодня ещё три мероприятия.

– Так мы тоже вроде на работе, – согласился мой коллега, – а есть-то хочется. Никто нас не подменяет. Вот и решили, не отходя от кассы, так сказать.

– Ну, смотрите у меня! – дружески погрозил пальцем Орлов, видя нашу трезвость.

Когда мы приняли по третьей и на импровизированном столе осталось только два бутерброда, долька мандарина и огурец, к нашему павильону подошёл сам Алексей Филимонов.

– Как идёт продажа? – поинтересовался вневист, выискивая среди разложенных книг свою.

– Очень хорошо, – сразу отозвался Анатолий, – у меня «Закваски Фарисейской» только две книги осталось. Думаю, если не сегодня, то завтра всё уйдёт.

Когда взгляд Алексея Филимонова остановился на бутербродах с красной икрой, красиво разложенных вокруг его книги «Ночное слово», то поначалу вневист не знал, что и сказать, а только открывал рот, как вытащенная из воды рыба. Наконец, слегка заикаясь, произнёс:

– Это что ж такое делается? Почему на моей книге еда? И как всё это объяснить?

– Здесь всё очень просто, – начал объяснять Козлов, – чтобы хоть как-то обратить внимание на твою книгу, мы решили вытащить её на видное место и украсить сам видишь чем. Смотришь, книгу кто-нибудь и купит. А так она у тебя аж с 1999 года лежит где-то под спудом… А если и не купят, то хотя бы послужит она доброму делу – покрасуется как главная деталь натюрморта. Не зря, получается, печатал. Давай выпьем за твою книгу и за твой мудрёный вневизм. У нас ещё есть… – И наш прозаик, автор «Закваски», потряс плоской флягой из нержавеющей стали, и в ней забулькало.

У Алексея Филимонова лицо сделалось абсолютно симметричным, похожим на затвердевшую маску, носогубные складки разгладились, уши слегка ушли назад. Он вытащил из-под остатков разложенной закуски своё «Ночное слово» и среди бела дня опустил его в боковой карман пиджака. Не произнеся больше ни звука, наш вневист удалился с надмирной печалью, окутавшей весь его облик.

– Не понимает Филимонов, – сделал заключение Анатолий Козлов, – нашего дружеского к нему расположения. Вневист, он и есть вневист. Пора ему уже спуститься с небес на землю.

Геннадий Муриков – критик

Г. Г. Мурикова первый раз я встретил в Доме писателя на Звенигородской, 22. Меня пригласили на тематические чтения по Серебряному веку. Муриков был сосредоточен, бледен и после короткого доклада по Серебряному веку, словно споткнувшись о лежащее поперёк дороги бревно, остановился на Вяч. Иванове, сделав акцент на его творческом и брачном союзе с Л. Д. Зиновьевой-Аннибал. Она мечтала о «дерзком реализме», который поможет «с бережной медлительностью, всё забывая, читать и перечитывать книгу, которая подхватит читателя волною тончайшего, как кружевная пена, и меткого, как имманентная правда жизни, искусства». Вот как сам

Вяч. Иванов, её муж и обожатель, писал о творчестве своей жены: «Множественность относительного, отражённого, превратного. Дурная бесконечность искажающих преломлений. Призрачное дробление, размножение, разложение единого. Растерзание мерцающего над омутом лика алчною смутой полой тьмы. Распадение полного, самодовлеющего, безвременного бытия на жадные и ненасытимые миги».

«Вот где источник и выгребная яма вневизма Филимонова», – подумал я. В пристрастии к творчеству Вяч. Иванова они с Муриковым были очень похожи. Хотя в жизни друг друга сторонились: подобное не всегда тянется к подобному, особенно если по своей природе оно эгоистично.

– В 1907 году Зиновьева-Аннибал скоропостижно умирает от скарлатины, – рассказывал Муриков, – это явилось для поэта переломным моментом в жизни. Через два с половиной года он начинает жить со своей падчерицей (дочерью Зиновьевой от первого брака) В. К. Шварсалон, а летом 1913-го женится на ней.

Как бы оправдываясь, Муриков продолжает:

– Но главное не это, а то, что Вячеслав Иванов определял духовный кризис европейской культуры как «кризис индивидуализма», которому должна противостоять религиозная, «органическая эпоха» будущего, возрождённая прежде всего в лице России. Функцию религиозного обновления человечества, по представлению Иванова, берёт на себя христианство.

– А как же «растерзание мерцающего над омутом лика алчною смутой полой тьмы»? – вставил я свой вопрос в короткую паузу муриковской лекции, запомнив почему-то именно этот тезис.

Судя по недоброму выражению лица лектора, он, вероятнее всего, подумал, что я над ним подтруниваю или даже издеваюсь.

Он зло посмотрел в мою сторону и ответил:

– Именно так – растерзание мерцающего над омутом лика!.. Это и есть кризис индивидуализма.

– Вот теперь всё становится на свои места, – подыграл я.

Муриков опять недобро посмотрел в мою сторону из-под белёсых бровей, и стало видно, что с этого момента он заимел на меня зуб. И это очень скоро проявилось.

На следующей неделе в том же Доме писателя организовали литературные чтения. Выступали представители питерской школы. В основном читали стихи. Читать прозу сложнее – надо обладать особенными способностями декламатора.

Когда мне, как гостю из Латвии, предоставили слово, я решил не усложнять процесс и прочитать короткие прозаические миниатюры, которых скопилось в записной книжке изрядно. Начал по памяти:

Вначале было Слово
а уже от
Него пошли слова…

На втором или третьем фрагменте из задних рядов, как чёрт из табакерки, вдруг выскочил критик Муриков.

Приблизившись к авансцене, критик отогнул в сторону на уровне лица свою ладонь, будто официант, несущий поднос с яствами, и, обратив ладонь ко мне, с сарказмом произнёс:

– Что это вообще такое?.. – И вышел демонстративно за двухстворчатую дверь, давая всем присутствующим понять, что игнорирует такое творчество с высоты своей «литературносформированной» натуры.

– А кто это такой? – по-простецки вослед ему спросил я.

Солидный пожилой мужчина, сидящий ко мне ближе всех, громким шёпотом пояснил:

– Это известный литературный критик и публицист Геннадий Муриков, закончил школу с золотой медалью, с отличием университет имени Жданова, работал редактором в «Звезде», автор нескольких сот статей…

– Не оценил! – с досадой произнёс я. – И даже догадываюсь почему. Мне остаётся лишь сказать: прошу простить меня Христа ради! Не дорос!

– Ну что вы, что вы! – засуетились в зале. – Продолжайте, пожалуйста. Не обращайте внимания на подобные вещи. У нас тут всякое бывает. Возможно, наш критик просто не успел опохмелиться…

Но я продолжать не стал. Вячеслава Иванова я всё равно не переплюну. И в этом Муриков был прав. Скорее всего, его уход олицетворял собой именно несовместимость Серебряного века с нынешним, слегка посеребрённым.

Виктор Пеленягрэ и Елена Пиетиляйнен

В феврале 2009 года я присутствовал на съезде Международного Сообщества писательских союзов (МСПС), являющегося прямым преемником Союза писателей СССР. На съезд съехались «мастодонты» советской литературы. Возглавлял тогда МСПС сам Сергей Владимирович Михалков – легенда советской литературы, автор текстов государственных гимнов СССР и РФ, а также любимых детских стихов про дядю Стёпу. Михалков держал вступительное слово на открытии съезда, долго раскочегаривал свой монолог, пока, наконец, не зациклился на старом своём друге Расуле Гамзатове. Председателю съезда даже пришлось «отрезвить» Михалкова, вернуть в зал, дабы он осознал, что помимо его значимости есть ещё и другие насущные дела, должные уложиться в регламент мероприятия.

Из всех выступлений я вынес одно: здесь, как и везде, есть позиция, есть оппозиция и война интересов отдельных групп, за которыми стоят те или другие знаковые фигуры. В итоге литература превращается в политику, а политика в бизнес. Знаковые фигуры обозначались в основном на трибуне. Сыпались обвинения, претензии и укоры в адрес различных литературных структур, а особенно Литфонда, где вращались основные писательские средства. Потом эти фигуры растворялись в съездовской массе, как бульонные кубики в кипящей воде.

Но были и такие, которые не растворялись. Среди них выделялся своенравный, в лучшем смысле этого слова, русский поэт Валентин Устинов. По-своему выделялись поэт-песенник Виктор Пеленягрэ, азербайджанский поэт профессор Эльчин Искендерзаде и главный редактор журнала «Север» Елена Пиетиляйнен.

Устинов только что выпустил очередной поэтический сборник «Песчаный свиток» и всё пытался прочитать из него отдельные стихи, что ему, в конце концов, и удалось, но уже на другом мероприятии – банкете в большом зале Писательского дома в Переделкино.

Там же проявил себя и популярный поэт-песенник Виктор Пеленягрэ. Он сам исполнял свою песню «Как упоительны в России вечера», которая сразу стала, как принято говорить, шлягером или хитом. Надо отдать должное – он уловил вкус того времени и вкус забытой французской булки и мастерски, хорошо поставленным голосом исполнял свою песню на зависть другим эстрадным певунам.

Бережно держа микрофон двумя руками, как поднятый с навощённого паркета надушенный платок прелестной барышни, и принимая немыслимо-извилистую позу вдрызг влюблённого юнкера, пел:

Балы, красавицы, лакеи, юнкера,
И вальсы Шуберта, и хруст французской булки.
Любовь, шампанское, закаты, переулки,
Как упоительны в России вечера.

Песня заканчивалась проникновенными словами:

На том и этом свете буду вспоминать я,
Как упоительны в России вечера…

Мы частенько пересекались с Пеленягрэ: и на банкете в Переделкино, и в Доме Ростовых на Поварской улице на закрытии съезда МСПС. Но чаще – когда он шёл с московской электрички в знаменитый писательский городок в Переделкино. И каждый раз при встречах у нас происходили короткие беседы без всякого повода.

– Популярность – это ноша, – говорил он, имея в виду себя, – но, с другой стороны, это и почётная роль, приносящая дивиденды. Я ведь среди всех вас один из немногих – профессионал, живу на заработанные сочинительским трудом деньги. И мне нравится моя работа. А это – главное. Все сочинённые мною песни – хиты. И за них хорошо платят. Я понимаю, что могу ещё и петь свои песни. Но здесь у каждого своя поляна и своя песочница. Меня к ней не допускают. Меня даже особо не афишируют. Главным героем всегда является исполнитель. Я стою у него в тени. Но без моей тени не было бы и самого исполнителя. Это мало кто понимает. Так что где чья тень – в этом надо ещё разобраться. В принципе я – над всеми. На мои слова пишут музыку – тот же Саша Добронравов. Есть среди вас такие? Нет. Но моё превосходство никто не хочет признавать. Каждый лезет со своим букварём, где по-разному переставлены буквы: «Мама с мылом мыла раму, мылом мама раму мыла» и так далее.

– А Устинов?.. – возражали мы.

– Устинов вне конкуренции. Но на его стихи никто песен не поёт. Он Титан. А Титана трудно петь. У каждого талантливого стихоплёта своя интонация в поэзии. Я, например, иногда пишу в размере неполного триолета, это одна из древнейших форм европейского стихосложения, ставшая и русской тоже благодаря Карамзину. Я только принимаю эстафету. Это всё хорошо работает, если иметь талант. А у меня он, безусловно, есть.

Возможно, такие заявления были не совсем скромными, но в них была своя правда.

– А что значит «на том и этом свете буду вспоминать я»? – решил я по-дружески подначить Пеленягрэ. – Как это понимать – «на том»?

– Хэ, – ответил на замечание поэт-песенник, – до того света надо ещё дожить. А там посмотрим…

Честно признаться, лицо у Пеленягрэ было невыразительным, слегка одутловатым. Уверенность в себе шла у него изнутри.

– В поэзии вообще трудно прославиться. Стихи сейчас пишет каждый второй. Уверен, что вы тоже стихоплёт. Так?

– Отчасти так.

– Отчасти, – усмехнулся он, – а надо быть полностью! Брать напористостью, уходить от штампов, не усердствовать с метафорой, наполнять текст внутренним содержанием, историей и, главное, мелодией. У каждого текста своя мелодия.

– А как же тогда Устинов? Он же без мелодии…

– Как без мелодии? Его петь нельзя. Но в стихах его звучит Мусоргский. А это гораздо выше. Но немногие в наше время разбираются в Мусоргском. Я поймал время за хвост, поэтому-то – на коне. Я поэт всенародный. А Валентин – поэт народной элиты, для избранных, для тех, кто понимает, для специалистов. Поэтому мне завидуют, а ему нет. Он – отшельник, а я – популист, в смысле популярный. Это нелегко, но почётно и материально выгодно. Не люблю работать от звонка до звонка, – кстати, никогда так и не работал, хотя и заканчивал в своё время профессионально-техническое училище по специальности каменщик-монтажник. Мне необходим временной и пространственный континуум. Монтажник в нём лишний человек. А чтобы стать свободным художником, не хватало фактуры и связей. Чтобы себя проявить, на первых порах нужно обязательно влезть в какой-нибудь коллектив, лито, союз, объединение. А лучше создать что-то самому, возглавить. В 80-е годы я, например, создал Орден куртуазных маньеристов и стал его архикардиналом. Нас было не так много, но мы были независимы, и нам вместе легче было пробиваться, легче издаваться и прочее. Потом уже, когда у тебя появляется имя, можно отойти в сторону и обособиться. Но начинать надо группой, коллективом, поэтической бандой. Дела пойдут.

– Не у всех, конечно.

– Кто-то разгонится и выйдет на орбиту. Кто-то останется на земле. Это исторически проверено.

В наших коротких встречах мы слышали в основном монологи с его стороны. Когда он говорил, создавалось впечатление, что в нём заводилась какая-то внутренняя пружина. Мне даже чудился скрип некоего механизма. Потом пружина неожиданно спускалась, и раздавался дробный бесцветный смех, булькающий, будто искусственный, записанный на старинную граммофонную пластинку. Так повторялось с пугающей периодичностью, к месту и не к месту. Но этот смех никак не умалял его песенно-поэтических достоинств.

В то время как Виктор Пеленягрэ исполнял свой «гениальный» хит про вечера в России, между участниками съезда, сидящими за длинным, завёрнутым в букву П столом, ходил с каким-то длинным списком азербайджанец с приятными чертами лица. На его губах блуждала таинственная улыбка. Я назвал бы эту улыбку улыбкой Чеширского кота. Глаза его светились южным блеском, и всем своим видом он внушал расположение и приязнь. Наконец он подошёл и к нам. Мы сгруппировались с секретарём нашего литературного общества Людмилой Межиньш и её соседкой по номеру в Переделкино – главным редактором журнала «Север» Еленой Пиетиляйнен.

– Я профессор Эльчин Искендерзаде, известный азербайджанский поэт, – представился он. – Вот моя авторская книга, – и протянул мне тонкую брошюру, сшитую двумя скрепками, на которой чёрными буквами на бело-красном фоне значилось имя автора. – Хочу вам её подарить, – заявил он мне, – и даже сделать дарственную надпись. А вас, в свою очередь, я очень попрошу подписать вот это письмо. И вас тоже, – обратился он к моим соседкам.

С его губ по-прежнему не сходила улыбка. Мы прочитали шапку письма, где стояло обращение в Нобелевский комитет рассмотреть заявку на предоставление Нобелевской премии по литературе всемирно известному азербайджанскому поэту, профессору и т. д. Ниже располагался перечень уважаемых литераторов с их подписями о согласии на вручение просимой премии. Каждый обозначал свой статус в литературной иерархии и свои заслуги. Там значились и лауреаты различных премий, и редакторы газет и журналов, и члены литсообществ, и прочее, и прочее, и прочее. Пришлось отметиться и представителям нашего союза из Латвии. Нобелевка – дело ответственное.

– Между прочим, – продолжал профессор, – меня знают далеко за пределами Азербайджана. Мои книги были переведены и издавались в более чем 30 странах. Сам я из Карабаха, из древнего азербайджанского города Шуша. Этот город взрастил десятки великих соотечественников. Ведь не случайно именно в этом благодатном крае родился азербайджанский композитор Узеир Гаджибеков, гениальная поэтесса Натаван, легендарный певец Полад Бюльбюль-о-глы. Помните? «Быть может, ты забыла мой номер телефона, быть может, ты смеёшься над верностью моей». А я просто не мог родиться в другом месте. Шуша – это родина гениев… Ну и, наверное, всем уже давно понятно, чей Карабах. Здесь двух мнений быть не может.

– Быть ему нобелевским лауреатом, – язвительно заметила редактор журнала «Север» и поставила свою роспись в письме.

В итоге или не дошло оно до Нобелевского комитета, или не хватило нужного количества подписей, или нарушена была форма подачи, но в списках нобелевских претендентов я никогда не встречал нашего «гениального» Эльчина с загадочной улыбкой Чеширского кота.

Людмила Межиньш, детский поэт, прозаик и по совместительству наш секретарь, всё время подталкивала меня, чтобы я обратил внимание на Елену Пиетиляйнен, сидевшую от меня по правую руку. Банкет шумно продолжался. На импровизированной сцене поочерёдно выступали представители всех художественных направлений в литературе. Читали стихи, произносили спичи, пели. Валентин Устинов пел что-то народное, Пеленягрэ в третий раз исполнял свою песню про давние, почти забытые в России вечера… Людмила спровоцировала меня пригласить Пиетиляйнен на танец под «пеленягрэвские вечера».

– Это тебе шанс опубликоваться в «Севере», – агитировала она. – Наговоришь ей бочку арестантов, подаришь свою книгу про Антарктиду, она заинтересуется темой, напечатает. Журнал известный, ходовой. Главное – дать себя запомнить.

– Так Антарктида – это же не север, а юг, – стал рассуждать я, – какая между ними связь?

– Какая разница, – не унималась Людмила, – условия одни и те же: там снег и здесь снег, там белые медведи и здесь – тоже. Главное – тема.

– Чего-то я белых медведей в Антарктике не встречал.

– Не встречал, так встретишь ещё. Надо пробиваться в серьёзные журналы. Давай!

Я пригласил Пиетиляйнен потанцевать под Пеленягрэ. Танцевать я с детства не любил, но здесь нужда и случай. В процессе танца спросил Пиетиляйнен о её трудной миссии и о том, как она управляется с такой ответственной задачей, как издание литературного журнала. А в конце пропел вместе с исполнителем:

Пускай всё сон, пускай любовь – игра,
Ну что тебе мои порывы и объятья,
На том и этом свете буду вспоминать я,
Как упоительны в России вечера.

Не знаю, что она приняла на свой счёт, но удочку я закинул. После банкета зашёл к ней в гости и под одобрительные взгляды Людмилы Межиньш подарил Елене свою недавно изданную книгу «По ту сторону Земного шара», сказав, что она об Антарктиде, где я провёл год на зимовке, но у меня и про Север есть рассказы – «Охота на медведя близ Певека», например. Это был недвусмысленный намёк на возможную публикацию в её журнале.

– Это интересно! – с показным восторгом сказала редактор популярного журнала. – Вот вам моя визитка, свяжемся по электронной почте. На завтра я договорилась с женой Виктора Бокова, что они меня примут на интервью. Пришлось долго уговаривать её, потому что Боков очень плохо себя чувствует. Дом их здесь недалеко, на окраине Переделкино. Попробую его разговорить. Ведь это легенда нашей поэзии.

– И прозы тоже, – добавила Межиньш.

– Пять лет лагерей не отвратили его от литературы, – продолжила Пиетиляйнен. – Стихи Бокова, переложенные на музыку, стали воистину народными песнями: «Оренбургский пуховый платок», «На побывку едет молодой моряк», «Гляжу в поля просторные»… Пеленягрэ по сравнению с ним конъюнктурщик, правда одарённый. Этого у него не отнимешь.

Озвучивая тему, Люда запела грудным голосом:

На побывку едет
Молодой моряк,
Грудь его в медалях,
Лепты в якорях.

– Вот именно, – подтвердила Пиетиляйнен, – кто так ещё напишет? Если интервью удастся, опубликую в первом же очередном номере. Здесь одно имя чего стоит.

Так оно и вышло. Интервью состоялось, публикация не заставила себя ждать. А наши договорённости забылись, замусолились во времени. На моё письмо с вложенным в него рассказом про охоту на медведя ответа я не получил. Для Пиетиляйнен прежде всего имеет значение не тема, а имя. И своё имя она не забывает: в каждом номере журнала, как правило на первых страницах, обязательно присутствуют стихи Елены Пиетиляйнен. В этом, кстати, ничего плохого нет. Но и хорошего тоже. Существует внутренняя редакторская этика: если ты редактор коллективного сборника, журнала или альманаха, то максимум, что можешь себе позволить, это вступительная или обзорная статья, и не более. Но, как говорится, хозяин – барин.

Елена Пиетиляйнен после интервью с Виктором Боковым покинула Переделкино, уехав в свой Петрозаводск. На подоконнике своего номера она оставила и мою трёхсотстраничную книгу с дарственной надписью, и наш в муках рождённый альманах «Светоч», и детскую книгу Людмилы Межиньш «Иринин пластилин», удостоенную премии имени Петра Ершова.

В том же, 2009 году ушли из жизни и Сергей Михалков, и Виктор Боков. Они были почти одного возраста: одному было 96, другому – 95. Один оставил после себя Гимн России, другой – «Оренбургский пуховый платок».

На экваторе двух эпох

По наказу товарища Сталина
Несколько эпизодов из жизни Дормидонтыча

– Дело было ещё до войны. Приближались праздники – 20-летие Октябрьской революции. 37-й год. Не хухры-мухры. Я работал тогда сварщиком у Оскарыча…

– А Оскарыч – это кто? – спросил напарник по игре в козла.

– Евгений Оскарыч Патон – директор Института электросварки имени своего же имени. В Киеве тот институт находится. А я в нём с самого основания. С 34-го года. Мальчонкой пришёл туда из ФЗУ. Из фабрично-заводского училища, если расшифровать. Рука у меня была твёрдая, глаз меткий. Для сварщика два необходимейших качества. Впрочем, как и для снайпера. Недаром в войну в особом снайперском батальоне служил. Фрицев щёлкал как орехи. Но это отдельная история.

Оскарыч мне всегда доверял испытание своих разработок. Придумает что-то новое, чего до него никогда не было, и ко мне: «Дормидонтыч, ну-ка, отрегулируй мне ток на 200 ампер, попробуем сегодня сварить стыковой шов бронированной стали под слоем флюса!» Или: «Давай, Дормидонтыч, выручай – к зубному идти некогда, а у меня коронка выпала. На тебе золотой электрод – чини, там наплавить-то граммов десять, не больше, вари по живому, выбора нет». И варил, и наплавлял, и ещё чего только не делал. Потом по его методе танки на сибирских заводах варили поточным методом. А начиналось-то всё с меня. Все его разработки через эти вот руки прошли.

Дормидонтыч, как снегоуборочная машина, широко размешал большими загребущими руками костяшки домино по столу, стоящему в тени тополя, поднял вверх глаза и продолжил:

– И вот, други мои, пришлось мне выполнять ответственное правительственное задание. Оскарыч как-то вызвал меня к себе в кабинет, долго молчал, потом вдруг, глядя мне сверлящим глазом в переносицу, произнёс: «Не хочется тебя отпускать, а надо! Звонил мне сам Лазарь Моисеевич. Требует лучшего специалиста по сварке, и чтоб был пролетарского происхождения. А ты у нас здесь один такой. Они там решили звёзды на башнях Кремля менять. Те, что два года назад ставили из самоцветов, не оправдали надежд, темнеть стали, да и конструкция оказалась – не того. Сейчас подготовили другие – из рубинового стекла, с внутренней подсветкой, да ещё на специальных подшипниках. Каждая по тонне весом. И размах у них под четыре метра. Не хухры-мухры!»

Присел я от такого предложения. Год был неспокойный. Чего-нибудь не так сказал, не так посмотрел или сделал с правым уклоном, тебя тут же в троцкисты или шпионы запишут. А там, если восемь лет дадут, считай, в лотерею выиграл – повезло. Но Оскарыч, подкрутив ус свой густой, утешил меня, приободрил: «Если что, я за тебя слово замолвлю. Думаю, оправдаешь доверие».

Дормидонтыч входит курс дела

Итак, оказавшись в Москве, попал я прямиком в оперативный отдел НКВД. Именно он контролировал все работы по установке этих самых звёзд ещё в 35-м. До того на башнях орлы двуглавые восседали, напоминая о кровавом царском режиме. А перед войной собрали новую бригаду верхолазов, распределили всё – кто чего делать должен, и, как сейчас помню, 24 октября, в день моего рождения, полез я на Спасскую башню. Выдали мне из сейфа под расписку два золотых электрода 958-й пробы. Спросили ещё на всякий случай: «Первый раз, наверное, золотом варить приходится?» – «Почему первый? – возразил я. – Патону зубы наплавлял за милую душу, только дым изо рта шёл». Переглянулись энкавэдэшники на это, но ничего не сказали.

Бригадир верхолазов, коренастый такой мужик с красным носом, проинструктировал меня по всем правилам, страховочный пояс на животе затянул и уточнил:

– Звезду на башню мы сами поставим. Тебе останется только ось в гнезде обварить. Оснастка звёзд у нас золочёная. На каждую почти по двадцать килограммов золота ушло. Так что работа там у тебя будет ювелирная.

Посмотрел я на этого «верхолаза» и сразу понял – ихний он человек, с ним ухо нужно держать востро. Говорю:

– Работа для меня привычная, вот только высоковато будет…

– Советскому человеку никакая высота не страшна, – отрикошетил бригадир трезвым голосом.

– Да я в том смысле, что сварочный трансформатор будет внизу стоять. Так мне, ежели ток подрегулировать, спускаться-подниматься – весь день уйдёт. Там работа тонкая, ювелирная, как вы сами говорите.

На «вы» с ним, чтобы политес выдержать. Это с Патоном можно было на «ты» – по-простому, по-домашнему.

Тогда бригадир улыбнулся широкой поддельной улыбкой и предложил:

– Так я могу и подежурить у твоего «срантформатора», порегулировать твои токи. Ты только скажи, что и куда крутить.

На этом мы и сошлись.

Подтянули меня на блоке к самой верхотуре, я сразу башкой об звезду звезданулся, по сторонам огляделся: мать моя родная – всё как на ладони. Людишки-муравьишки, машинки-блошки, внизу подо мной с одной стороны Красная площадь с мавзолеем, а с другой – Царь-колокол с Царь-пушкой. А рядом и трансформатор стоит – гудит железом своим в ожидании привычной для него работы. Моего же помощника добровольного, «верхолаза» из НКВД, нигде не видать. Наверное, уже стучать на меня побежал. Вынул я из голенища один электрод, на зуб попробовал, точно – золото. В НКВД не обманывают, там люди серьёзные. Свою работу знают туго.

Ткнул я два раза этим электродом в нужное место, чувствую, прилипает. Току, значит, недостаёт. Что делать? А здесь, как по заказу, мужичок такой в сером мантеле проходит мимо моего трансформатора, бородой своей козлиной трясёт, ну, я ему сверху как гаркну во всю мощь своих лёгких:

– Дя-дя!!! Покрути на ящике маховик! Току мало!

Мужичок остановился и стал по сторонам оглядываться. Кто кричит, откуда – не доходит.

Я ему опять:

– Вошку свою подними! Я тебе со Спасской башни вещаю!

Он бороду, значит, задрал кверху и рот тут же растопырил.

– Ток надо подкрутить! – кричу и искру электродом высекаю, чтоб понятнее было. – На ящике там маховик! Крути, не стесняйся!

Дошло, видно, до бородатого моё послание, рукой мне махнул, очки на нос напялил и стал ящик изучать. Наконец нашёл маховик, на меня обернулся и крутанул. Я дугу попробовал – лучше, но слабовато.

– Ещё маленько, дядя! – кричу. – На полпальца вправо! Будет в самый раз!

Когда дуга установилась, я на прощанье крикнул ему:

– С меня пол-литра!

А он мне в ответ зачем-то пальцем своим корявым помахал, вроде как погрозил.

Обварил я по всем правилам стержень, на котором звезда держалась. Один электрод на это дело ушёл. А второй куда? Решил, если не спросят, оставлю себе на память.

На следующий день разбудили меня рано, дали одеться, усадили в эмку и прямиком в Наркомат. А там меня Ежов Николай Иванович уже встречает. Плюгавенький такой мужичок, мне по локоть, всё ремень в районе кобуры поправляет и меня пронзительно-изучающим глазом сверлит.

«Ну, – думаю, – всё! Энкавэдэшника на мякине не проведёшь. Наверное, про электрод догадался. Или заложил кто? Да тот же бригадир. В бинокль, может, из-за угла подглядывал и все мои манипуляции отметил. И как же я так лопухнулся! Сейчас этот карлик вынет из кобуры свой револьвер и меня здесь же, в своём кабинете, и уложит».

У меня аж все кишки подтянулись к желудку, а желудок – к горлу.

Однако он вдруг ласково так улыбнулся и сказал неприятным голосом:

– Вашу работу вчера товарищ Сталин видел из окна своего кабинета. Ему понравилось. Хочет с вами встретиться. Не возражаете?

Я растерялся, руками развёл.

– Ну, как же я могу возражать, если сам товарищ Сталин…

– Вот и хорошо, – быстро проговорил Ежов, – товарищ Сталин уже ждёт. Идите. Вас проводят.

И тут, как по вызову, вошёл в кабинет амбал в чине полковника: на петлицах три «шпалы», на рукаве – красный угольник в золотой окантовке.

– Проводите товарища Сидорова к товарищу Сталину, – приказным тоном проскрипел Ежов.

Полковник взял меня под локоток и вывел из кабинета…

Сказав это, рассказчик, закрыв с двух сторон линию домино четвёрочным и шестёрочным дупелем, провозгласил:

– Рыба!

– До Сталина-то дошёл? – снова спросил напарник.

Дормидонтыч сделал паузу, потянулся, оглядел московский дворик, в котором сидели доминошники, и произнёс командирским голосом:

– Мешай!

– Так дошёл или не дошёл?

Дормидонтыч у Сталина

Полковник довёл до самого кабинета, открыл дверь в приёмную, а там меня под белы руки прямо к Сталину и препроводили. Иосиф Виссарионович как раз в это время трубку свою самшитовую набивал. Разламывал папиросы на бумажку и ссыпал табак в чубук. Я же стоял в дверях, как заговорённый, подошвами к полу прирос.

– Что ж вы стоите, товарищ Сидоров? – заговорил вдруг Сталин тихим вкрадчивым голосом, продолжая возиться с табаком. – Проходите, садитесь… Вот сюда, – и он указал мундштуком трубки на ближайший к массивному письменному столу мягкий стул, затянутый зелёным сукном.

Я, не отрывая ног, словно это были не ноги, а чугунные утюги, приблизился к стулу. Сел.

Сталин раскурил трубку и спросил по-отечески:

– Курите, товарищ Сидоров?

– Нет, товарищ Сталин, бросил! – почему-то соврал я.

– И правильно сделали. Дольше проживёте. Хотя… – Он надолго задумался, посмотрел куда-то вдаль за пределы окна и продолжил: – В наше время это не самое главное. Как вы думаете?

– Что думаю? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Долго жить – хорошо или плохо? – спокойно добавил к сказанному Сталин.

– Это смотря откуда посмотреть, – начал я.

– Ну, скажем, глядя из моего кабинета. – Сталин затянулся и выпустил дым в сторону окна.

– Я даже не знаю, что вам на это ответить, товарищ Сталин. Наверное, очень долго жить – не совсем хорошо.

– Вот, товарищ Сидоров, вы правильно думаете. Видел вас вчера днём на Спасской башне. Ловко вы звезду к ней приварили.

– Так, товарищ Сталин, как учили. Я ж у Патона первый сварщик.

– А как вы думаете, Патон – наш человек? Родился во Франции, учился в Германии…

– Оскарыч? – всполошился я от такого вопроса. – Свой в доску! Голову на отсечение даю!

– У нас головы не отсекают, товарищ Сидоров, мы же не средневековая страна. И гильотину не мы придумали. Толковые головы нам всегда нужны. Зачем же вашу отсекать? Пригодится. Вам не одну звезду ещё придётся приваривать. А без головы ни одно дело не сделаешь. Правильно я говорю, товарищ Сидоров?

– В самую точку, товарищ Сталин!..

Дормидонтыч сгрёб в пятерню все семь костей домино и хлёстким ударом выставил на стол троечный дупель.

– Ну, будёновцы, – произнёс он голосом командарма, – шашки наголо!

– Так и гутарили по-свойски, типа – вась-вась? – недоверчиво спросил один из игроков, осторожно приставляя к дупелю свою костяшку.

– Так мало того, – продолжил рассказчик, – он предложил чуть ли не на «ты» перейти.

Дормидонтыч внушает доверие

– Как вы к товарищу Патону обращаетесь, – спросил вождь, – по отчеству?

– Да, товарищ Сталин, я его Оскарычем зову, а он меня Дормидонтычем. Такие у нас доверительные отношения.

Сталин вынул изо рта мундштук своей знаменитой трубки и, тыча в мою сторону жёлтым прокуренным пальцем, вдруг предложил:

– А что, товарищ Сидоров, зовите и меня по-простому – Виссарионычем. Подходит?

– Никак нет, товарищ Сталин, язык не поворачивается…

– Почему не поворачивается? С Патоном поворачивается, а со мной нет?

– Как хотите, Иосиф Виссарионович, – твёрдо заявил я, – можете расстрелять меня на месте как врага трудового народа, но при всём моём к вам уважении Виссарионычем называть вас не могу!

– Вы внушаете доверие, товарищ Сидоров.

– Спасибо, товарищ Сталин! – непроизвольно вырвалось у меня.

Вождь народов закрыл откидную крышку папирос «Герцоговина Флор» и положил коробку в верхний ящик письменного стола. Продолжая посасывать трубку, усмехнулся:

– А здорово вы поэксплуатировали нашего всесоюзного старосту. Правильно сделали, товарищ Сидоров, не всё ему по бабам бегать да награды раздавать. Иногда и поработать надо на благо страны.

У меня аж в заднице защемило: неужто тот мужик в сером мантеле был сам Калинин?

– Дал маху. Знал бы, что это Михаил Иванович, разве я посмел бы его отрывать от дел?

– Какие у него дела, у старого ****уна? Наверное, шёл к очередной своей пассии.

– Ну как так можно, товарищ Сталин?..

– Вот и я говорю… А ведь вы ему что-то пообещали. Не так ли, товарищ Сидоров? – Сталин улыбнулся глазами. – Обещание дороже золота.

«Точно! Я ж ему бутылку обещал. Ну, ничего не скроешь. Всё знает вождь. Даже это. Может, он и про электрод знает? Недаром про золото намекает».

Тут мне совсем нехорошо стало, кровь от лица аж отхлынула.

– Что с вами, товарищ Сидоров? – Сталин налил в стакан воды из графина и предложил мне. – Может быть, я что-то не так сказал?

Сделав глоток, я признался:

– Всё так! Было дело, товарищ Сталин, бутылку ему пообещал. Но это я машинально, присказка такая. Не подумайте чего крамольного.

– А что тут такого, – удивился Сталин, – предложение само по себе хорошее, деловое. Я бы тоже к вам присоединился. На троих, так сказать. Но я водке предпочитаю вино. Грузинское. Вы любите грузинские вина, товарищ Сидоров?

Попробуй сказать ему «не люблю». Я тут же и брякнул:

– Конечно люблю!

– А что вы предпочтёте, «Киндзмараули» или «Гурджаани»?

– Конечно, «Киндзмараули», – не моргнув глазом, наугад ответил я.

– О! Так вы специалист не только в области сварки, – почмокав губами, усмехнулся Сталин, – нет, вам положительно можно доверять. – И тут же продолжил: – А как вы думаете, товарищ Сидоров, сколько простоят эти звёзды? Ведь ничто не вечно…

– Думаю, пока советская власть жива, звёзды будут светить, – ответил я в порыве патриотического чувства.

– Так вы, товарищ Сидоров, считаете, что советская власть может умереть?

– Да упаси Господи! С чего бы это ей умирать? – встревожился я.

– Вы ведь сами сказали – «пока жива». Я вас за язык не тянул.

«Ну, влип! – думаю. – Своим дурным языком подведу себя под монастырь. Отсюда прямо в Бутырку и увезут».

– Ну, ты, Дормидонтыч, и лоханулся, – подтвердил явный провал своего напарника по домино мужик в сетчатой майке, – подкузьмил тебя Иосиф Виссарионович. И что же ты ему ответил?

Сталин берёт Дормидонтыча на понт

Да! Взял меня на понт вождь всех народов. Сижу кумекаю, что ответить, а он подошёл сзади и очень даже ласково проговорил мне в затылок:

– Вы всё правильно сказали, Василий Дормидонтович, только забыли добавить, что она не умрёт, если мы с вами, наши дети и внуки не дадим ей умереть.

– Во-во, именно это я и хотел сказать. И детей и внуков воспитаем так, что власть наша рабоче-крестьянская распространится по всему миру.

– А вот здесь вы перегибаете палку, дорогой товарищ, это уже отдаёт троцкизмом.

У меня опять всё вниз провалилось, будто стакан касторки выпил зараз. За троцкизм тогда меньше десятки не давали.

– Я ж как лучше хотел.

– Лучше! – повысил голос вождь. – Мы в семнадцатом тоже хотели как лучше, а страну чуть не просрали. Революция дело тонкое и опасное. Троцкий хотел раздуть это дело до всемирного революционного пожара, в котором Россия сгорела бы в первую очередь. Она для него была разменной монетой. Вот он в Мексике и отсиживается за свои просчёты, руки-то коротки теперь до нас дотянуться. А мы, если потребуется, дотянемся.

– Не сомневаюсь, товарищ Сталин, – с готовностью согласился я.

– И правильно делаете, что не сомневаетесь. Троцкий проводил свою еврейскую линию. Да и старая ленинская гвардия была не лучше, – добавил он.

Ну, думаю, дела: с Троцким-то всё понятно, так он и Ленина туда же…

– Знаю, знаю, о чём вы думаете, Василий Дормидонтович. Ленин хотя и квартерон, но он наше знамя, он краеугольный камень системы. Если его вынуть, всё развалится.

– Камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич, – продекламировал я невпопад.

– Ленин умер, а дело его живёт, – заключил хозяин кабинета, поставив твёрдую точку, ткнув в воздухе трубкой…

– Трудно поверить, Дормидонтыч, – снимая с головы носовой платок, завязанный на углах узелками, и вытирая им пот со лба, слегка усомнился один из доминошников, – складно ты, конечно, баешь тут. Однако зыбко всё это, фантазии в тебе, верно, много.

Неожиданное предложение

Так на этом ещё не закончилось. Это всё было только началом разговора. Дальше вождь такую мысль высказал:

– Ладно, с Троцким мы рано или поздно покончим. Он уже загнан в угол. Вы читали его недавнюю книгу «Моя жизнь»? Это лишь жалкие потуги оправдаться в своих просчётах и ошибках. А его Четвёртый Интернационал? Хочет, подлец, противопоставить себя естественному ходу истории. А это очень опасная игра – такие вещи нужно вырывать с корнем! Согласны, Василий Дормидонтович?

– С каждым словом, товарищ Сталин!

– Побольше бы нам таких преданных людей, как вы, – назидательно заключил вождь. – А что вы думаете о Гитлере?

– Это тот, что в Германии? – спросил я. – Положительный герой. Всё для немцев делает. Экономику поднял. Справедливый дядька, короче говоря.

– Справедливый? – возразил Сталин. – Этот фрукт будет почище Троцкого. Они даже чем-то похожи. Тоже хочет подмять под себя весь мир. Даже названия книг у них похожи – «Моя борьба», «Моя жизнь». Жизнь – это борьба, и дураку понятно. Но Гитлер пострашнее будет с его национальной идеей. Интернационал всего лишь карточный домик – развалится при первом дуновении ветерка. А национал-социализм – бред. Но это хорошо выверенный бред, облачённый в добротную раму. Боюсь, что нам придётся столкнуться с ним лоб в лоб. Но его ледорубом не достанешь…

Честно говоря, я мало понял из сказанного: квартерон, национал-социализм, рама, ледоруб. Не совмещалось тогда всё это в моём сознании.

– Товарищ Сталин, полностью согласен с вашей позицией и линию партии поддерживаю всем сердцем, – слукавил я.

Хозяин прошёлся неспешным шагом по кабинету, обошёл свой массивный письменный стол, развернулся и по-отечески посмотрел на меня долгим взглядом.

– Василий Дормидонтович, а вы состоите в ВэКаПэбэ?» – спросил он тихим голосом.

– Не успел ещё, Иосиф Виссарионович.

– Что не успели?

– Войти не успел.

– А партия у нас не поезд, догонять её не надо. Для таких, как вы, у неё двери всегда открыты. Смотрел я, как вы, Василий Дормидонтович, ловко орудовали на Спасской башне, и думал: только большевик так может. А вы оказались беспартийным.

– Правильно, товарищ Сталин, я и есть беспартийный большевик.

– Надо этот пробел заполнить. Хотите, лично я дам вам рекомендацию в партию?

«Ну, если не в тюрьму, так хотя бы в партию, – подумал я, – да ещё с рекомендацией Самого». Не ожидал, если честно.

– Неожиданно как-то, Иосиф Виссарионович, – говорю, – для меня дюже почётно. Заслужил ли?

Вождь усмехнулся, подошёл к телефону, снял трубку и заговорил, разделяя каждое слово:

– Вячеслав Михайлович, оформите там членство на товарища Сидорова Василия Дормидонтовича. Он у нас звёзды присобачивает к башням. Очень достойная кандидатура. Да-да, можно сегодняшним числом…

– Прямо так, без испытательного срока?! – удивился один из слушателей в парусиновой кепке цвета сепия.

– То-то и оно! Я сам от всего малость офонарел. Сижу, будто в сказке какой: и страшно, и не знаешь, что дальше будет.

Дормидонтыч вступает в партию

– Ну, вот, товарищ Сидоров, видите, как всё просто у нас, – обратился ко мне хозяин Кремля, – минуту назад были беспартийным, а сейчас уже член. Это вам не в церкви. Ощущаете себя членом?

– Если честно, товарищ Сталин, то ещё нет, – признался я, – как-то внезапно всё, без подготовки.

– А какая ещё нужна подготовка? Советский человек всегда и везде должен быть ко всему готов. Нормы БГТО сдавали?

– К труду и обороне всегда готов. Мудрый вы всё-таки руководитель, – кинул я ему «леща».

– Хм, не был бы я мудрым, не сидел бы в Кремле, – просто ответил на это вождь. – А чтобы вы окончательно уверились в своём членстве, давайте обмоем это дело.

«Неужто за бутылкой пошлёт? – удивился я. – Или у него свои запасы? «Хванчкары» какой-нибудь или «Кинзмараули».

Сталин поднял и опустил трубку чёрного аппарата без номеронабирателя, и почти сразу в кабинет вошёл совершенно лысый человек в военном кителе.

– Александр Николаевич, – обратился к нему Сталин, – принесите нам с товарищем Сидоровым чаю.

Минут через пять Александр Николаевич принёс на подносе два стакана чая в серебряных подстаканниках, в сахарнице лежал кусковой сахар.

– Давайте, товарищ Сидоров, за ваше вступление в ленинскую партию большевиков, – Сталин поднял стакан, – кладите сахар, не стесняйтесь.

Я со страху себе кусков пять положил и один взял вприкуску.

– Любите сладкое?

– Не то чтоб очень, но иногда вот хочется, – незатейливо ответил я, обмакивая прикусочный огрызок в чай.

Сталин размешал сахар в стакане, положил ложечку на поднос и, сделав первый глоток, веско сказал:

– Да, горького в жизни больше, а к сладкому быстро привыкаешь. Не так ли,?

Пока я соображал, как ответить, хозяин Кремля вдруг заметил:

– Отчество у вас редкое. Был такой святой мученик – Дормидонт. Во время языческого праздника решил объявить себя христианином. И, естественно, за свою веру поплатился. Слышали, наверное? Думаю, не каждый наш партиец способен на такое. Вас я, конечно, не имею в виду.

«К чему клонит?» – подумалось мне.

– Ну, хорошо, – продолжил Сталин, – слышали вы или не слышали про великомученика Дормидонта, но наш душевный разговор придётся прервать, дел сегодня, как никогда, много. Недавно прошёл процесс по делу Тухачевского и его сподвижников. Боюсь, на этом всё не закончится. В период обострения классовой борьбы враг начинает активно действовать. А наша задача – пресекать его действия в корне. Если враг не сдаётся, его что?..

– К ногтю, – догадался я.

– Вот-вот, – Сталин сделал утвердительный жест потухшей трубкой, – Алексей Максимович тысячу раз был прав. Иначе грош нам цена. Вы, как состоявшийся член ВКПб, должны это знать, как «Отче наш».

Как Дормидонтыча спас членский билет

Кстати, членский билет потом выручал меня не раз. Даже можно сказать – жизнь спасал. Под Старой Руссой попал я в плен. Немцы перебили весь наш батальон. А меня, контуженного, уволокли в сборный пункт для отправки в лагерь. Хорошо, что догадался оптический прицел закинуть подальше. Немцы снайперов, морпехов, евреев и коммунистов в плен не брали, расстреливали на месте. А у меня в подкладке партбилет был зашит за подписью самого Молотова Вячеслава Михайловича. Найдут – не то что расстреляют, замучают, как в своё время Дормидонта-христианина. И решил ночью в бега податься. Контуженных особо не охраняли, свалили штабелем под ёлками: хочешь умирай, хочешь выживай. Суток через двое добрался до своих. Голодный, обмороженный – никакой. Меня сразу же в землянку к смершевцам.

Лейтенантик молодой вперился в меня пустыми зенками.

– Так-так, боец Сидоров… Говорите, снайпером числились? Ворошиловский стрелок, значит. А почему же немцы не кокнули вас тогда? И как это вы линию фронта так просто перешли? И документики, говорите, при вас остались? Ну, выкладывайте…

Стал я тесаком подкладку распарывать, чтобы, значит, документы достать, а лейтенантик как вскочит, кулаком об стол нестроганый как бухнет.

– Признавайся, гнида, кто тебя вербовал в немецкую агентуру?! За сколько сребреников продался, шкура линялая?!

Слюной на меня брызжет, рот корытом разевает. Я тесак в стол воткнул перед ним, свой членский билет открыл и сунул ему прямо в харю. Лейтенантик тут же и оплыл. Не хухры-мухры – подпись самого председателя Совета Народных Комиссаров. И начал он уже другим тоном:

– Василь Дормидонтыч, вы не подумайте чего плохого. Мы всех так проверяем. Процедура такая. Без этого ведь не выявишь предателя Родины. Я ж не знал, что вы это – того… Прошу вас правильно меня понять… Не подумайте обо мне плохо, у нас работа такая – выявлять, на чистую воду выводить и расстреливать. Сами понимаете – смерть шпионам. Вы вне всяких подозрений. С такой бумагой вас пальцем никто не тронет. Отдыхайте. Не смею вас больше беспокоить.

Так вот и спас меня мой партийный документ. У своих он оказался охранной грамотой, а у немцев был бы смертельным приговором…

– Да, Дормидонтыч, – впечатлился один из доминошных бойцов, – можно сказать, что Иосиф Виссарионович тебя от верной гибели спас.

– Как будто заранее знал, – подтвердил рассказчик.

– А что дальше-то? Как расстались с Виссарионычем?

– Да без особых церемоний.

Наказ вождя

Я даже не заметил, когда Сталин просигналил своему секретарю. Тот тихо появился в дверях кабинета и застыл в ожидании.

– Ну, ни пуха ни пера, товарищ Сидоров, – сказал на прощание Сталин. И опять поставил меня в неловкое положение. Не посылать же вождя всех времён и народов к чёрту.

– Сколько вам ещё звёзд осталось? – продолжил он.

– Три, Иосиф Виссарионович. Следующую на Никольской будем менять.

– А сколько электродов уходит на каждую звезду? – спросил Сталин прищурившись.

«Вот он, момент истины, – подумал я, – вот для чего меня вызывал. От него, конечно, ничего не скроешь. Всё видит насквозь, всё знает наперёд. На то и вождь». Но страха почему-то не было…

– Товарищ Сталин! В наркомате внутренних дел выдали мне два электрода, а для сварки вполне хватает одного. Вот я и сэкономил… – и вытащил заначенный электрод из рукава, куда припрятал его для пущей важности. Думал, так надёжней. – Вот, товарищ Сталин, всё без утайки.

Иосиф Виссарионович взял у меня электрод, попробовал на зуб и сказал с видом знатока:

– 958-я проба. Вещь дорогая. А вы молодец, товарищ Сидоров! Не зря мы вас в партию приняли. – Потом подумал малость и добавил: – Можете взять себе на память. Мы вам и справку на него дадим от ЦК ВКПб, чтобы, как говорится, комар носа не подточил. Это подарок по случаю вступления в наши ряды. Ну и ко дню рождения, конечно. Как вы на это смотрите?

Думаю, что всё понял вождь, но решил меня почему-то выручить. Видно, понравился я ему.

– Премного благодарен, товарищ Сталин, за доверие, да мне вроде золота и не надо. Просто привык экономить, вот и сэкономил.

– Зубы себе к старости сделаете, если доживёте, конечно…

На этом мы с хозяином Кремля и расстались.

Хранил я этот электрод, как зеницу ока. Когда в ополчение уходил, жене наказал, чтобы ни под каким предлогом электрод не продавала. Даже если умирать будет от голода, а электрод – ни-ни. Его сам товарищ Сталин держал в руках и на зуб пробовал. Там даже отметки остались. Реликвия!

– Сохранила? – спросили в унисон игроки.

– У меня жена женщина чуткая. Всё понимает с полуслова. Пока я с немцем воевал на фронтах Великой Отечественной, отстреливал гадов через оптический прицел, она в эвакуации была. Бедовала, голодала, но электрод сохранила в целости. До сих пор лежит.

– А где ж ты его хранишь, Дормидонтыч? – поинтересовался сосед по скамейке.

– На комоде держу. На самом видном месте.

– А принести можешь? Хотя бы одним глазком посмотреть.

– Это запросто. Давай ещё одну партию завершим, и тут же сбегаю.

После сыгранной партии рассказчик поднялся и предупредил:

– Только прошу электрод в руки не брать. Сейчас принесу, мигом. – И он, расставив ноги на ширине плеч, трусцой побежал к своей парадной.

Минут через десять, выдыхая свежее водочное амбре в весенний воздух, Дормидонтыч снова появился на глаза доминошной братии.

– Ну, и где твой хвалёный электрод последней пробы? – поинтересовалось собрание.

– Хва! – Дормидонтыч ударил себя кулаком по ляжке. – Жинка не даёт! Я её и так, и эдак, а она: «Знаю я ваши показы. Замусолите, пропьёте. А тебе пора бы уже наказ товарища Сталина исполнить, зубы себе новые вставить. Всё тянешь. На то ведь и хранила электрод ентот столько лет, берегла».

И наш сварщик-рассказчик, наш снайпер-доминошник улыбнулся широко, выставив вперёд два верхних уцелевших зуба, всё остальное было съедено временем.

– Завтра же и пойду выполнять наказ вождя и генералиссимуса, запишусь к протезисту, пущай мне золотые коронки лепит назло всем буржуям и на радость стране нашей.

И как только Дормидонтыч навёл золотые мосты в своих челюстях, звёзды рубиновые с кремлёвских башен сняли. Но Дормидонтыч в этом деле уже не участвовал. Было ли это совпадением или мистикой, трудно сказать, но факт сей имел место в истории. Дормидонтыч не даст соврать.

Как Лаврентий Палыч мне на пятку наехал
Рассказ Гарри Баргайса

Сегодня праздник у ребят,
Ликует пионерия!
Сегодня в гости к нам пришёл
Лаврентий Палыч Берия.

В 1938 году мне исполнилось 14 лет. Жили мы на Мясницкой, в большом семиэтажном доме, населённом красными латышскими стрелками и работниками НКВД. Время было неспокойное. Катком по многим военачальникам прокатилось дело Тухачевского. Краем этот каток захватил и моего отца. В 20-м году, будучи начальником оперативного управления штаба 4-й армии РККА во время советско-польской войны, за ратные подвиги он был награждён орденом Красного Знамени за № 97. Это произошло во время войскового митинга в Гродно, а вручал орден сам командующий Западным фронтом Михаил Тухачевский, сняв его со своего кителя. Этого было вполне достаточно, чтобы моего батю в 37-м упечь в лагеря. Ему ещё повезло, так как всех, тем или иным образом связанных с легендарным военачальником, расстреляли быстро и оперативно.

Но вернёмся в 38-й. Август месяц. Во дворе-колодце нашего массивного дома каждый день гоняем мяч. В дождь выбегаем босиком на улицы и месим ногами лужи. Вода не успевает проходить в канализационные люки, заполняет мостовые, для нас всё это сродни празднику, можно порезвиться, пошлёпать по щиколотку в тёплой дождевой воде, обрызгать скучившихся на ступеньках подъездов прохожих – попробуй, догони. Никакие репрессии нам нипочём. Это пусть там, в кремлёвских кабинетах, распутывают заговоры и ищут крамолу. Наше дело – гуляй и радуйся жизни. Знаю, конечно, что батя арестован. Но знаю также, что разберутся, освободят, извинятся. Ведь он герой не только Первой империалистической, но и Гражданской войны. Воевал не за страх, а за совесть. И воевал не за белых или красных, а за неделимую Родину.

Бегу вдоль Мясницкой по краю проезжей части. Топтать пешеходный тротуар считалось среди нашей ребятни неприличным. Здесь соблюдался своего рода неписаный кодекс чести, где всё было регламентировано и почти свято. Тротуар для нас не существовал, мы его игнорировали. Это пусть добропорядочные граждане ходят по нему. А мы всё бегом, в темпе, почти наравне с автомобилями, хотя автомобилей тогда было мало.

И вот бегу я по Мясницкой, по мокрому после дождя асфальту, слышу сзади звук приближающегося автомобиля. Я даже не оглядываюсь. Объедет. Не станет же он давить бегущего по делам человека. А в городе у каждого дел невпроворот. И вдруг – шарк чем-то по пятке, я аж присел. Слышу скрип тормозов. Оглядываюсь – чёрный «паккард» с зелёными шторками на окнах. «Ни хрена себе! – думаю. – Наверняка правительственный». Таких «паккардов» в Москве было – раз-два да и обчёлся. По пятке мне передним колесом шарахнул. Дверка отворилась, а в салоне сам Лаврентий Палыч собственной персоной – пенсне своим поблёскивает, губы в улыбке растягивает. Тогда мы всех «шишек» из Кремля наперечёт знали. А его только недавно наркомом внутренних дел сделали.

– Что, мальчик? – говорит. – Куда так шибко бежишь? Правила движения не соблюдаешь. Все люди как люди, а ты как хрен на блюде: все идут там, где надо, а ты бежишь, где не надо. Вот по пятке и получил. Скажи спасибо, что не задавили. Будешь правила нарушать – не только по пятке получишь. У нас в Стране Советов строго на этот счёт. Представь, если бы все наши граждане на проезжую часть высыпали и побежали. Что было бы?

– Больно, дяденька! – отозвался я.

– Вот именно – больно будет. Покажи пятку.

Я поднял пятку почти к самому носу Берии.

– Ссадина, – констатировал нарком, – до свадьбы заживёт. Йодом дома помажь. Йод дома есть?

– Есть, – соврал я.

– Это хорошо. Йод, он от всех болезней. Где заболело, там и мажь – обязательно пройдёт. Все остальные лекарства – ерунда. Не так ли, Рафаэль Семёнович? – обратился Берия к водителю.

– Истинная правда, Лаврентий Павлович! – отозвался водитель. – Особенно от ушибов помогает.

– А почему босиком? – поинтересовался Берия.

– На лето обуви нет, – признался я, – а босиком даже лучше, закаляешься…

– Чтобы тело и душа были молоды, ты не бойся ни жары и ни холода, закаляйся, как сталь! – скрипучим голосом пропел Лаврентий Палыч слова известной в наши времена песни.

– Ладно, дяденька, побежал я дальше, – решил завершить я нашу вынужденную встречу.

– Э-э, нет! – сверкнул Берия своим пенсне. – Я просто так не останавливаюсь. Советские граждане не должны ходить босиком! Садись в машину, поедем сандалии тебе купим. Давай, Рафаэль Семёнович, поворачивай-ка к Большому, а там и на Петровку – прямо к ЦУМу с рабочего подъезда.

ЦУМ я знал хорошо. Там мы частенько ошивались, прогуливая уроки. Товара там всегда было много. Но почти весь он отпускался по ордерам, которые выдавались по месту работы. Получалось, без ордера ничего не купишь. Я попытался объяснить это товарищу Берии, на что он, сняв пенсне и приблизив ко мне круглое лицо, произнёс членораздельно:

– Я сам, если надо, могу выписать любой ордер. Трогай!

Водитель дал газу, и мы вмиг оказались на Петровке, где и располагался главный магазин Мосторга ЦУМ – Центральный универмаг Москвы. К заднему подъезду универмага, куда подъехал наш «паккард», тут же выскочил чем-то встревоженный лысеющий человек и, переводя частое дыхание, произнёс на выдохе:

– Чем обязан, Лаврентий Павлович?

Берия по-отечески взял меня за шею, высунул мою голову из машины и скомандовал:

– Вот этому босяку – сандалии. Какой у тебя размер?

– Примерно тридцать восьмой, – вспомнил я.

– Примерно, – передразнил нарком внутренних дел, – а должно быть всё точно. Иначе у нас самолёты не будут летать и танки не станут стрелять. Ничего не перепутал? Это у нас год нынче тридцать восьмой. В этом я могу тебе ручаться.

– Точно! – решил потрафить я своему благодетелю. – Зуб даю…

– Зубами особо не разбрасывайся, ещё пригодятся, – заметил тут же Берия, – зараз можно все потерять, – и молча посмотрел на своего водителя-телохранителя. – Тогда так, – обратился он к лысому, – тащите тридцать восьмой, но как положено: в коробке и с чеком.

– Будет сделано, – отозвался ответственный работник ЦУМа и почти сразу (по крайней мере, мне так показалось) появился вновь, но уже с коробкой в руках, перевязанной бумажным шпагатом.

– Как заказывали, – откланялся он.

Создавалось впечатление, что коробка с сандалиями тридцать восьмого размера стояла прямо за дверью, из которой вынырнул наш цумовский фокусник. Чек он держал отдельно в слегка подрагивающей руке.

– Сколько там? – поинтересовался Берия.

– Ровно сто советских рублей, – сделав рот буквой V, подобострастно выдавил цумовец.

Лаврентий Павлович расплатился одной купюрой в десять червонцев, тем самым закончив сделку.

«Сто рублей! – подумал я. – Можно купить сто яиц!..»

– О чём задумался, сын своих родителей? – спросил Берия, поднося мне коробку с обувкой. – Родители-то есть?

– Есть…

– Как фамилия?

Я назвал фамилию матери. Про отца было лучше не вспоминать. Это я хорошо понимал.

– Из латышей, что ли?

– Наполовину, – признался я.

– Хорошие бойцы! Главное – преданные революционеры. Если бы не они, эсеры надавали бы нам кренделей в июле восемнадцатого. Советскую власть похоронили бы надолго, если не навсегда. И ещё неизвестно, в каких сандалиях ты ходил бы тогда…

Я посмотрел на коробку, на верхней крышке значилась обувная фабрика «Парижская Коммуна».

– Спасибо, дяденька, за подарок.

– А ты знаешь, как зовут дяденьку? – поинтересовался Берия.

Я сделал вид, что понятия не имею.

Тогда он погрозил мне пальцем и произнёс:

– Всё вы, шельмецы московские, знаете! Но что не подаёшь виду, молодец! Будешь помнить всю жизнь теперь, как Берия тебе на пятку наехал, а потом ещё и сандалиями одарил. Будут малы, разносишь. Велики – тоже хорошо, на вырост, значит.

Берия высадил меня на Лубянской площади – до Мясницкой там рукой подать, а сам поехал к себе на Малую Никитскую в свой двухэтажный особняк, который получил вместе с новой должностью.

Придя домой, я померил обнову – в самый раз. Однако размер тридцать седьмым оказался. Неужто тот цумовец на глаз так точно угадал размер? Я ведь тридцать восьмой назвал. А он, кроме головы моей стриженой, ничего больше не видел. По голове же, как известно, размер ноги не определишь. Знал, что за ошибку можно тогда было не только место потерять, но кое-что и поважней. Чутьё, видно, какое-то было. Сплоховать просто нельзя.

Когда мать узнала, откуда у меня новые сандалии, она побледнела, но ничего не сказала. Летом 41-го года отца выпустили, заменив политическую статью на уголовную. Уголовнику было проще выйти из тюрьмы, а война потребовала квалифицированных кадров. Без них ни одно дело не сделаешь. И он в звании лейтенанта ушёл сражаться с фашистом. А через два с половиной года с отца были сняты все политические обвинения. Сажали его при Ежове, выпустили при Берии. Дослужился он почти до своего довоенного звания, окончил войну в Австрии, в Санкт-Пёльтене, гвардии подполковником. Вернулся в семью только в сорок пятом. Но отношения у них с матерью не заладились.

Однако это уже другая история.

МТС, или Могила тов. Сталина

Пятидесятые. Середина XX века. Помнится всё до мелочей. Двенадцать дверей – двенадцать комнат в большой коммунальной квартире. Соседи: Петровы, Айзены, Морозовы, Шульманы, Дворкины… Всех не упомнишь.

У Петровых дверь из комнаты выходила прямо на большую общую квадратную кухню, где особняком была выгорожена уборная с подиумом для унитаза. Хорошо это было для Петровых или нет, трудно сказать. Наверное, всё-таки хорошо: поджарил яичницу, сварил суп – и сразу к столу. Захотел в уборную – пять шагов, и ты на горшке, если не занято. Не то что тёте Саре, – она жила с двумя взрослыми сыновьями в конце длинного коридора с облезлым от краски полом. Ей приходилось тащиться через всю квартиру. И пока она ходила за подсолнечным маслом в свою комнату, оладьи на её сковороде начинали гореть и кухня наполнялась чадом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.