Мира Тэрада
Заложница страны Свободы. 888 дней в американской тюрьме

© Тэрада М., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Посвящение

Эта книга посвящена храбрости, которая живет в сердце каждого человека. Людям, которые когда-либо задумывались о смысле своего существования и обрели его. Тем, кто несправедливо пострадал от рук других или храбро стоял за тех и за то, во что они верили, любили и ценили выше всех благ.

Она посвящена людям, которые не дошли до конца предназначенного пути.

Тем, кто пережил страшный опыт и сохранил веру в себя и людей, надежду и любовь – не сломался, не ушел, не предал свои идеалы. Людям, которые заплатили высокую цену за известные нам права и свободы, но остались с высоко поднятой головой.

Я посвящаю эти слова, строки и мысли людям, чьи имена могут быть неизвестны по эту сторону вечности, но которые мужественно боролись за правосудие, справедливость, права и свободы, веря, что жизнь – это дар. Любая жизнь. Каждая жизнь.

Я посвящаю эту книгу тем, кто не чужд сочувствию, кто умеет разглядеть душу в человеке, что бы ни скрывалось за внешним фасадом. Тем, кто увидит за описанием порой не самых приятных вещей в этой книге Веру, Надежду и Любовь, а также тягу к справедливости – на этих трех китах она и стоит, и зиждется вся жизнь…

Эта книга посвящена тебе, читатель!

Она посвящается всем тем, кто сопереживал, поддерживал, молился и ждал! Тем, кто ушел в ожидании… Тем, кто дождался, но ушел, так и не прочитав ее…

Я выражаю особую благодарность российскому Министерству иностранных дел и его представителям, Марии Бутиной и ее семье, Елене Волковой, Евгению Викторовичу Пригожину, Максиму Шугалею и его команде Фонда защиты национальных ценностей, Ивану Мельникову, Алексею Геннадьевичу Демину, Денису Васильевичу Майданову, Игорю Викторовичу! Моим родным, близким, друзьям! И конечно же, спасибо самым дорогим и любимым женщинам в моей жизни – бабушке и маме!

Вместе мы сила!

Введение

Мы не видим вещи такими, какими они являются.

Мы видим их такими, какими являемся мы.

Анаис Нин

Я провела в молчании семь лет: практически пять лет из них – в «молчаливом» браке; два с половиной года – в тюремном заключении, из них более года – в тюремном изоляторе наедине с собой. Место, где я посмотрела в лицо всем страхам, всей боли, узнала истинные веру, надежду, любовь прошлого и настоящего. Место, где я боролась за свою жизнь: за каждый новый день, за каждый вздох. Место, где я постигла все самые тайные уголки разума и души.

Прежде всего, под всем и среди всех историй скрывается тишина – просторная, безграничная и таинственная в своем существовании. Она всегда присутствует. Мы боимся полной тишины, поскольку она напоминает о состоянии смерти, и все же жаждем ее в качестве нашего обновления. Она невидима, но существенна, так как ее нельзя уничтожить. Ее можно не заметить или покрыть шумом внутренних и внешних образов и мыслей, но она остается здесь после того, как все остальное пришло и ушло. Ей нельзя научиться, потому что это область, в которой все знания возникают и исчезают. Безмолвное осознание – неизменная составляющая тишины.

Когда язык используется для передачи тишины, слов не может быть достаточно…

Некоторые из нас не выбирают молчание. Меня заставили замолчать. Ранее мне отказали в возможности высказаться, отказали в помощи. Моя способность справиться с полученным опытом подавлялась… Я получала повторную травму каждый раз, когда меня заставляли замолчать.

Опыт голоса для меня, как правило, заключался в том, что слова ранее использовались обидчиками и воспринимались как оружие. Слова использовались для разделения и принижения меня, а не для соединения и расширения возможностей. Я опасалась, что меня накажут только за слова – любые слова. Однако я поняла, что сам факт того, что я чего-то боялась, являлся твердым доказательством того, что этого не происходило.

Если мы не будем рассказывать свои истории, другие расскажут их за нас; истории могут понять превратно; рассказы о нас будут использованы во вред. Говорят, что есть два способа быть обманутыми: один – верить в то, что неправда; другой – отказаться верить в правду.

У меня есть реалии моего прошлого – реалии не только семьи, работы, любви, но и реалии мужественно перенесенных страданий. «Если не умеешь летать – беги. Если не умеешь бегать – иди. Если не можешь ходить – ползи, но что бы ты ни делал, ты должен продолжать двигаться вперед»[1]. И я двигалась вперед. Вперед, к своей свободе! К свободе своих тела, духа и души!

Мы, пережившие ужас – надругательства, физическое насилие, психологические пытки, эмоциональные манипуляции или пренебрежение, плен… – не первое поколение выживших. Мы не первое поколение, чьи знакомые, родные, близкие, супруги или посторонние сочли нас достойными жестокого обращения. Никто не сказал нам прямо, как выжить: это знание хранится в глубокой наследственной памяти, в тех клетках, которые знают, как выжить, когда все остальное говорит о смерти. Мы – люди с прожилками правды, которые прошли через что-то ужасное только для того, чтобы прожить остаток своей жизни, неся эти воспоминания в своем теле, в своем дыхании.

Работа избранных – жить и процветать после насилия, – медленная и прекрасная, часто остается совершенно незамеченной. Это работа семени, которое извергает дыхание под землей. Я осознала, что «человек должен искать то, что есть, а не то, что, по его мнению, должно быть»[2].

События, которые произошли в моей жизни, помогли найти то, что есть. Помогли мне найти себя и выбрать свой путь. Расскажу притчу.

Однажды человек пришел к пророку Элиасу. Пытаясь узнать самое важное, человек попросил:

– Я бы хотел увидеть Рай и Ад.

Элиас взял человека за руку и подвел его к двум дверям. Открыв одну, они увидели большой круглый стол с огромной чашей в центре. Чаша была наполнена пищей, которая пахла настолько аппетитно, что заставляла рот наполняться слюной. Вокруг стола сидели люди – казалось, что они были обессилены, больны или умирали от голода. У каждого к руке была прикреплена ложка с длинной-предлинной ручкой. Они легко могли достать еду, но не могли поднести ложку ко рту. Вид их несчастья просто поражал.

– Только что ты видел Ад, – сказал пророк.

Они подошли ко второй двери. Открыв ее, они увидели такой же круглый огромный стол, такую же большую чашу, наполненную вкусной едой. И даже у людей вокруг стола были точно такие же ложки. Но все выглядели довольными, сытыми и счастливыми.

– Я не понимаю, – сказал человек.

– Это просто, – ответил Элиас. – Эти люди научились кормить друг друга. Те же думают только о себе.

Я выбрала свой путь – путь помощи людям! Надеюсь, эта книга откроет ваши глаза не только на мою жизнь, но и на вашу жизнь и жизнь других людей, а также поможет объединить наши пути!

Финляндия

15 декабря 2018 года

Санкт-Петербург, Россия. Аэропорт Пулково. Я и мама летим в Барселону с пересадкой в Хельсинки. В аэропорту Ванта в Финляндии к нам подходят два сотрудника аэропорта. Они запрашивают наши паспорта и просят следовать за ними, что мы и делаем. Мы оказываемся в пограничной зоне, где пассажиры проходят регистрацию для пересечения границы. Наши паспорта передаются сотрудниками аэропорта пограничникам, в них ставятся штампы о въезде в страну. Не совсем понятно, зачем это нужно. Далее нам говорят проследовать за сотрудниками аэропорта. Маму оставляют в комнате ожидания, я следую за сотрудниками аэропорта. Меня приводят в комнату для допросов. Без окон. Белую. Со столом и стулом, приваренными к полу. Мои вещи забирают для досмотра. Я остаюсь в пустой комнате со своими мыслями наедине. Почему я здесь? Может, это какая-то ошибка? Да нет же, это точно какая-то ошибка!

В комнату для допросов заходят двое мужчин в коричневых пальто. Будто из ларца. Они говорят, что являются сотрудниками криминальной полиции Хельсинки. Говорят, что это обычная проверка. Говорят, чтобы я не нервничала и что вскоре я смогу продолжить свой путь. Говорят, говорят. Следует вопрос:

– Нарушали ли вы когда-нибудь закон в странах Европейского союза?

– Насколько мне известно, нет, – отвечаю я, понимая, будучи сама юристом, что существуют разночтения в законодательных системах.

Они покидают комнату. Минуты тянутся мучительно долго. Я теряюсь в догадках, почему меня задержали. Когда тебе ничего не объясняют, ты начинаешь сама додумывать, это вполне естественно. Вариант 1 – моя работа. Я работаю в международной IT-компании. У нас есть довольно крупные заказчики как за рубежом, так и в нашей стране. Я отвечаю за финансовую сторону вопроса. Конечно, везде есть свои неофициальные законы – tricks of trade, как говорится, – но ни с чем незаконным я не связана. И не могу быть связана. Официальная зарплата. Официальные сделки. Явно не вариант.

Вариант 2 – я что-то не то сотворила за границей. Я посетила более двадцати стран. Но у меня даже штрафов за переход в неположенном месте не было.

Вариант 3 – мой бывший жених. Вспомнилась история. Однажды я летела на конференцию в Швейцарию. Конференция проходила в Цюрихе. Я опоздала на самолет, и мой вылет был перенесен на следующее утро. Я поехала ночевать к своему жениху. Мы были помолвлены уже порядка двух лет, но вместе не проживали, так как он был сотрудником американского посольства и гражданином Америки. Назовем его мистер Смит. Мы познакомились в США, когда я там проживала. В этот же период мистер Смит подавал документы для получения работы на американское правительство. Работу он получил, и по контракту его направили на два года в Москву работать в американском посольстве. Он предложил поехать вместе в Россию. Я согласилась. Москва – это город, где я училась и жила до своего отъезда в Америку и где на тот момент проживала моя семья. Однако по приезде в Россию оказалось, что я и мистер Смит не можем проживать совместно. Это было запрещено условиями его контракта. Мы могли видеться три раза в неделю. Этот факт, конечно же, меня расстроил, однако мистер Смит убедил меня, что время пролетит незаметно. Сотрудники американского посольства на тот момент проживали не только на территории посольства, но и в отдельно стоящем огороженном поселке. Мой мистер Смит проживал как раз в поселке. Туда я и поехала ночевать, потому что оттуда мне было ближе добираться до аэропорта. Дом находился на берегу озера. Где-то недалеко начался пожар. Всю ночь вертолет МЧС летал к озеру и черпал воду из него для борьбы с пожаром. Всю ночь в доме тряслись стекла. Всю ночь я не могла заснуть. Первым рейсом до Швейцарии я вылетала в Цюрих с пересадкой в Женеве. С собой у меня были ручная кладь с женскими мелочами, один комплект одежды на смену и более ста карт памяти, где была записана презентация моей компании, которую я представляла на тот момент. На паспортном контроле сотрудница пограничной службы, открыв мой паспорт, не поверила, что это я. На фотографии в паспорте я выглядела свежо. Реальность оказалась куда более суровой. Бессонная ночь оставила отпечаток на моем лице.

Женщина начала задавать мне вопросы, выказывая сомнение в том, что я владелица паспорта. Паспорт был биометрическим, и я попросила, чтобы была отсканирована сетчатка моего глаза. На это сотрудница аэропорта сообщила, что сканер не работает. В тот момент я не знала, что делать, и предположила, что именно таким образом может чувствовать себя преступник, пойманный с поличным. Дальше – больше. Открыв мою сумку, сотрудники аэропорта обнаружили карты памяти. Начались бесконечные вопросы: что я везу, зачем и почему в таких количествах? Разумеется, в 04.00 мое начальство спало крепким сном. Поэтому я приступила к решению вопроса самостоятельно. Я начала показывать сайт компании, в которой я работала на тот момент, рассказывать, чем мы занимаемся, и вкратце декламировать всю презентацию, которая была записана на картах памяти. Далее я предложила посмотреть любую из карт памяти, где они могут сверить презентацию. Безусловно, в 04.00 сотрудники аэропорта, как и мое начальство, тоже хотели спать. Поэтому, поверив мне на слово, любезно пропустили меня на посадку. Это был один из самых неприятных и напряженных инцидентов в моей жизни, связанных с аэропортом.

Неужели мистер Смит оказался в чем-то замешан? И меня хотят вызвать как свидетеля? Ведь он занимал довольно высокую должность, а на войне все свидетели хороши? Впрочем, я знаю, что он сейчас в Бельгии, мы не так давно переписывались.

Вариант 4 – муж. Муж?..

Июнь, 2014 год. Вашингтон, DC. Я на крыше одного из лучших ночных заведений в центре города на Коннектикут-авеню. Странное чувство… Оборачиваюсь. На меня смотрит мужчина. Он азиат, его мускулатура развита, стрижка идеальна, одет с иголочки. В его осанке видны дисциплина и военная выправка. Его глаза темные, глубокие, грустные и серьезные, взгляд загадочный и магнетичный…

Июнь, 2014 год. Вашингтон, DC. Джорджтаун. Исторический район, расположенный на северо-западе Вашингтона, округ Колумбия, М-стрит. Эта улица является одним из основных торговых коридоров Джорджтауна, где расположены брендовые магазины, бары, рестораны. Моя подруга пригласила меня на ужин в один из этих ресторанов в кругу ее знакомых.

В мягком свете ресторана нас встречает он – мужчина с загадочным взглядом.

– Джо, – он озарил нас улыбкой Чеширского кота, а в его глазах зажглись искорки…

Муж?.. Возможно, причина в его родословной. Семья мужа принадлежит к королевским кровям, и им пришлось в свое время бежать из Лаоса в период коммунистической революции. Он прошел тяготы бомбежек, бегства и постоянного преследования. В конце концов Америка открыла двери для особ голубой крови. Однако вся его семья не может покидать Америку, несмотря на то что они являются ее гражданами. А он покинул. И поехал ко мне в Россию.

Я перебираю и раскладываю по косточкам все варианты. Каждый факт может оказаться возможностью. Причиной. Открывается дверь. Мужчина в коричневом пальто возвращается в комнату для допросов.

– Нарушали ли вы когда-нибудь закон в Соединенных Штатах Америки?

– Скажите, что на самом деле происходит, – прошу я.

– У нас есть запрос на ваш арест, – мужчина словно чеканит заученный текст.

– Что за запрос? Покажите, пожалуйста, документ, на основании которого вы меня задержали, – я стою на своем.

– Следуйте за мной, – говорит мужчина в пальто, будто не слыша моего вопроса.

Я следую за ним по длинным серым коридорам аэропорта. Мы приходим в большую комнату. Компьютеры, факсы и множество людей, корпящих над ними. Здесь же на большом столе разложены мои вещи. И большой яркий оранжевый мандарин. «Господи! Я не задекларировала еду, – моя первая мысль. – Какие здесь законы? Могут ли они счесть, что мой яркий сочный мандарин является биологическим оружием?» Под ложечкой щекочет. Не знаю, почему я думаю об этом; вроде бы глупость, но кажется, что важно.

Ко мне подходит другой сотрудник и выдает очередь из вопросов:

– Как вас зовут? Ваш рост? Вес? Цвет глаз? Цвет волос?

Это вызывает во мне раздражение, потому что цвета волос и глаз очевидны, а рост и вес я не проверяла уже долгое время. Я подозреваю, что они пытаются переложить любую ответственность на меня: записывать все с моих слов и в случае предоставления неточной информации обвинить меня во лжи. Но по какому поводу? Почему мне никто ничего не объясняет? Это сбивает меня с толку.

– Следуйте за мной, – говорит мужчина в коричневом пальто.

– А можно я возьму с собой мандарин? – вдруг неожиданно для себя выпаливаю я.

– Да, конечно, – так же неожиданно для меня говорит он.

Я беру мандарин и следую за мужчиной в коричневом пальто. Я неосознанно сжимаю его в руке, как некий талисман. Мужчина вновь приводит меня в комнату, в которой я находилась ранее.

Я прошу его разрешить повидаться с мамой.

– Не положено, – монотонно бубнит он.

– Могу ли я где-то покурить? – спрашиваю я, помня, что видела комнату ожидания рядом с курилкой, когда меня вели по катакомбам. Моя мама должна быть в комнате ожидания. Да, вот мой шанс с ней увидеться и передать мою просьбу.

– Да, конечно.

– У вас есть сигареты?

– Сейчас принесу.

Спустя несколько минут он возвращается с сигаретой в руках.

Я оказалась права. Я вижу маму в стеклянном помещении. Она меня тоже видит. Она понимает не больше моего. Спрашивает меня, что происходит. Мне нечего ей ответить. Прошу ее срочно связаться с посольством России. Я вижу ее растерянное лицо, ее глаза, наполненные страхом, болью, переживаниями. Я хочу поддержать ее, но не знаю как.

Курить меня больше не отпускают. Я сижу в комнате с прибитыми к полу столом и стулом уже два часа. Без обоснований. Без оглашенных причин. На моем столе лежит яркий оранжевый мандарин. Я смотрю на него, кручу в руках, нюхаю. И думаю о грядущем Новом годе, о грядущем Рождестве. О празднике в кругу близких, хоть и круг наш небольшой, но всегда такой близкий и родной.

Через два часа дверь открывается. В комнату для допросов заходят двое мужчин в синей униформе. На униформе светится надпись «Интерпол». Международная полиция. Что все это значит, непонятно. Никаких документов мне не предоставляют. Мужчины держат по автомату наперевес.

– Вы задержаны на основания Red Notice, выписанной Интерполом Вашингтона Соединенных Штатов Америки. Вы подозреваетесь в совершении преступления – продаже наркотических средств, – говорит один из офицеров Интерпола на ломаном английском. Приехали…

Я в курсе, что это. Red Notice («красное уведомление») – это запрос в правоохранительные органы по всему миру по местонахождению некоего лица и прошение о его временном аресте. Если верить сайту Интерпола, то это только уведомление, но ни в коем случае не ордер на арест. Там также указано, что причиной розыска обычно являются убийство, изнасилование, жестокое обращение, домогательство к детям или вооруженное ограбление. Как юрист, я знаю об этих «уведомлениях». Но это же тот случай, когда знание предмета только укрепляет мой страх и непонимание происходящего. Почему я? Я непричастна ни к одной из этих мерзостей!

Наверное, это как раз тот момент моей жизни, когда у меня было самое шокированное выражение лица. Сердце не то что в пятки ушло – оно вообще существовало отдельно. И забилось в конвульсиях. Что происходит?!

– Покажите мне, пожалуйста, документ, – прошу я.

– Сейчас мы повезем вас в тюрьму, где вы будете находиться до вынесения решения о вашей экстрадиции, – сообщает офицер, игнорируя мою просьбу.

– Я не поеду.

– Это был не вопрос, – спокойно говорит офицер, поглаживая свой автомат.

– Я не поеду, пока не увижу официального документа. Потому что сейчас это выглядит как похищение гражданина России.

– Когда вы приедете в тюрьму, вам покажут все документы. Вы поедете либо по-хорошему, либо по-плохому.

– Я хочу попрощаться с мамой.

– Не положено.

– Можно я возьму с собой мандарин?

– Берите.

Под конвоем меня провожают через весь аэропорт. На улице нас ожидает темно-синий автомобиль с надписью «Интерпол». Открыв заднюю дверь, меня погружают в тесное пространство – багажник для перевозки заключенных. В этом багажнике 1 1 метр на метр я вижу две пластиковые скамьи по левую и правую стороны шириной не более 25 см. Меня и водителя с другим офицером, которые сели на передние стандартные сидения автомобиля, разделяют толстое стекло и черная металлическая решетка. Мы стоим возле аэропорта еще некоторое время. Они будто издеваются. Я бьюсь в этом крохотном пространстве, как загнанный зверь. Плачу. Кричу. Зову на помощь. Я не могу поверить в происходящее. И с чем это все вообще связано? Перед глазами всплывают страшные картинки того, что происходит с мамой и что будет происходить со мной. Через 15–20 минут мы подъезжаем к мужской тюрьме Вантаа.

Финские записи

– Я?? За что?! – вопрос, миллионы и миллионы раз повторенный еще до нас и никогда не получивший ответа.

Арест – это мгновенный разительный переброс, перекид, перепласт из одного состояния в другое. По долгой кривой улице нашей жизни мы счастливо неслись или несчастливо брели мимо каких-то заборов, заборов, заборов – гнилых деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетонных, чугунных оград. Мы не задумывались – что за ними? Ни глазом, ни разумением мы не пытались за них заглянуть – а там-то и начинается страна ГУЛАГ, совсем рядом, в двух метрах от нас. И еще мы не замечали в этих заборах несметного числа плотно подогнанных, хорошо замаскированных дверок, калиток. Все, все эти калитки были приготовлены для нас! – и вот распахнулась быстро роковая одна, и четыре белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых, уцепляют нас за ногу, за руку, за воротник, за шапку, за ухо – вволакивают, как куль, а калитку за нами, калитку в нашу прошлую жизнь, захлопывают навсегда. Все! Вы арестованы! И нич-ч-чего вы не находитесь на это ответить, кроме ягнячьего блеяния:

– Я-а?? За что??

Вот что такое арест: это ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим. И все. И ничего больше вы не способны усвоить ни в первый час, ни в первые даже сутки. Еще померцает вам в вашем отчаянии цирковая игрушечная луна: «Это ошибка! Разберутся!»

А. Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ»

1

Вантаа

Декабрь 2018 года

Первая неделя прошла… наверное, странно. Не знаю, как еще описать. Когда тебе никто не объясняет, что и почему происходит, невольно теряешь ориентацию в пространстве. Тем более в таком. Меня поместили в travel cell – «комнату путешественников», или «путешествия». Есть в этом какая-то злая ирония. Через три дня мне разрешили позвонить маме. Я старалась держать голос ровным, чтобы она еще больше не расстраивалась. Взять себя в руки. «Да, мама, все хорошо. Нет, я пока не знаю, за что. Да, я здорова, как ты? Не беспокойся за меня, пожалуйста. Это недоразумение скоро разрешится. Да, я уверена. Люблю тебя». Мне сложно, крайне сложно описать всю гамму эмоций, которую я чувствовала тогда. Слишком много всего. Туман в голове. Поэтому мне легче описать свои непонятные эмоции через своих соседок.

Когда я зашла в камеру, я увидела две двухъярусные кровати, на одной из которых лежала коротко стриженная шатенка с «ленивым» глазом и при этом с очень мягкими и женственными чертами лица, но плохими зубами. Она была не очень общительна. Но потихоньку мне удалось ее «разговорить». В кавычках, потому что наши беседы были весьма специфическими. Русского она не знала. Мы общались жестами. Худо-бедно справлялись.

Как выяснилось через несколько дней, она принимала какой-то седативный наркотик. В тюрьму она загремела за неуплату счетов. И это Финляндия – страна, входящая в столь желанный для многих россиян Евросоюз. Что за дикость? Как помогает государству пребывание должников в тюрьмах? Эдакий круговорот денежных средств в природе финского бюджета. Заключенных нужно кормить, одевать, обслуживать. И государство выделяет немалые средства на это! Однако в каком количестве они доходят до заключенных? Да если бы у нас сажали за долги, 90 % страны сидели бы. Во всем этом мне еще только предстояло разобраться.

Елене 34 года. У нее какое-то интересное двойное имя, но запомнилась мне только вторая часть – Елена. Так я ее и называла. Оказалось, что она знает одну резкую фразу по-английски: «Я ненавижу это место». Она повторяла ее несколько раз в день. Продолжили общаться жестами, звуками, «наскальными» рисунками и всеми сподручными способами. Она мне показывала первые приемы выживания. Я не уверена, что они мне понадобятся, – ведь скоро выяснится, что все это жуткая ошибка. И я уже буду рядом с родными. Но я вежливо слушала и кивала в ответ. А в последний день нашего совместного нахождения она сообщила, что, возможно, беременна.

Второе знакомство было практически мимолетным. Имени ее я не запомнила. Привезли трех заключенных в разное время. Два отсеялись в неизвестном направлении на следующий день, а этот персонаж задержался на пару дней. Почему персонаж? Короткая стрижка, походка, жестикуляция и даже кепи. Да-да, такая типичная гоп-стоп кепи. Она походила на иллюстрацию мальчиша-плохиша из соседнего двора, который «сидит на кортах и семки грызет». В общем, пока у нее была публика, именно мальчишом-плохишом она и была. Но когда публику удалили на следующий день, она тут же превратилась во вполне приятную девушку и даже заговорила по-английски. Хотя поначалу делала вид, что говорит только на финском. Общение один на один творит чудеса! Возможно, такое вызывающе агрессивное поведение было некой защитной реакцией. Возможно, это было простое позерство. Именно от нее я узнала, что спать на верхней лежанке двухъярусной кровати не круто. Поэтому в первую ночь она расположилась на полу на матрасе у моих ног. Видимо, такой подход (а точнее, «подлег») считался более «козырным». Наши с ней представления о «крутости» явно различались…

Первая встреча с назначенным мне адвокатом Йоханной Карвинен. Она сразу заявила, что меня экстрадируют, потому что других прецедентов еще не было. Волшебно. Такой настрой едва ли может вдохновить.

Завтра я отправлюсь на суд, где наконец-то выяснится хоть что-то. Я уже устала сидеть в неведении. Я с хмурой улыбкой вспоминаю тех соотечественников, которые не устают с пеной у рта кричать о «богатой, разумной и цивилизованной Европе». Но у каждой фигуры есть разные стороны и грани. Увы, сокрытие от меня информации о деле я не считаю признаком цивилизованного обращения.

2

Прошел первый суд в Хельсинки. Там решался вопрос о возможном освобождении до принятия решения о моей экстрадиции. Мой адвокат не впечатлила ни меня, ни суд. Впрочем, это только первое слушание; может, она долго раскачивается, а потом выдаст монолог в стиле голливудских фильмов? Верится с трудом. Но нельзя опускать руки. Для продления пребывания на территории Финляндии, причем под домашним арестом, а не в камере, мне необходимо иметь хотя бы работу в этой стране. Хорошо, буду работать над этим.

Мне до сих пор не выдали никаких документов по делу. Это меня дико напрягает. Я смогла узнать, что в соответствии с Соглашением об экстрадиции между Финляндией и США Финляндия предоставляет 45 дней на то, чтобы США предоставили документы по делу, на основании которого сделан запрос об экстрадиции. И я не могу понять: то ли Америка собирается оттягивать выдачу документов до последнего, то ли Финляндия умышленно мне их не передает. Я не понимаю мотивов.

Но я стараюсь не отчаиваться и находить хоть что-то хорошее. К примеру, кормят неплохо, хотя все граждане Финляндии жалуются. Я поняла систему. Первые два дня меня кормили лишь дважды – и я опасалась, что у них так всегда заведено. Но оказалось, что по будням тут трехразовое питание. А в выходные, видимо, можно и попоститься – обойтись двумя приемами пищи. Завтрак – в 7.30, обед – в 12.00, ужин – в 15.00. После 15.00 удастся поесть, если только что-то имеется в своих закромах. Или откладывать что-то от предыдущих приемов пищи. Или же пить воду, которая здесь обильно поставляется из-под крана. Вспомнилось выражение: «Хочешь есть – попей водички!» В моем случае работает безотказно. Но тем не менее, при всех моих интеллигентности и такте, честно будет сказать одно: иногда вечерами жрать хотелось дико. Вот широко так, по-русски, от души наесться.

«Текучка кадров» в моей камере продолжается. Казалось, только я осталась одна. В первые десять дней у меня сформировалась примета: вымоешь камеру и всё в ней – жди сокамерников. Поэтому я решила все вылизать, так как одиночество начало одолевать. Убравшись и приведя себя в порядок, насколько это вообще возможно в данной ситуации и условиях, я неожиданно для себя начала получать удовольствие от своего одиночества. Вдруг послышался знакомый звук. Ключ в замочной скважине. Дверь открылась, и зашла испуганная девушка. Она поздоровалась на финском. Я сказала, что говорю только на русском, украинском, испанском, немного французском и немецком, английском, спасибо работе, немного на тайском, спасибо мужу, слегка понимаю вьетнамский – так сказать, тюремный полиглот. Она, помедлив, бросилась передо мной на колени. «Боже, неужели я в своих очках библиотекаря внушаю столько страха?» – подумала я. Затем она попросила обнять ее. «А-а-а-а-а! Это не страх! Я внушаю доверие! Отличная новость!» – подумала я. Девушка была эстонкой и, как выяснилось, прекрасно говорила, естественно, на эстонском, финском, английском и русском языках. «Два сапога пара», как говорится, – встретились два «лингвиста». Звали ее Кайди – Катя, по-нашему, как она сама сказала. Кате оказалось 34 года. Выглядела она на 24. Да и по развитию походила на двадцатичетырехлетнюю легкомысленную девушку.

В Эстонии у нее был двенадцатилетний сын, который жил со своим отцом. Катя была абсолютно уморительной. Это был первый день с момента ареста, когда я улыбалась и даже смеялась. Она была крайне наивной для своих лет, очень романтичной, немного сумасшедшей из-за своей рискованности и глубокой влюбленности в молодого эстонского парня по имени Робин. Именно эта влюбленность и привела ее на неверный путь. С Робином они жили в одном и том же эстонском городке еще до Катиного переезда в Финляндию. У Кати был другой мужчина. Робин подрастал и был просто симпатичным мальчиком. Отношения у Кати не заладились. Мужчина над ней издевался, избивал. Она от него убегала, меняла место жительства. Он ее находил, и все продолжалось. «Смотрю в тебя, как в зеркало», – думалось мне. В один прекрасный день Катя решилась на переезд в другую страну. Я прекрасно представляю, насколько сильно нужно бояться человека, чтобы сбежать от него в другую страну. Но не представляю размер страха, который сподвиг ее убежать от всех близких, включая родного сына! Она начала выстраивать свою жизнь в Финляндии и спустя какое-то время встретила в Хельсинки возмужавшего Робина. Начался бурный роман. Влюбленные поселились вместе. Однако работа не входила в планы Робина, потому что он «слишком умный и слишком красивый» для работы, с его собственных слов. И потом, работа отнимает уйму времени, а влюбленным так не хотелось расставаться даже на минуточку. Поэтому «умный и красивый» Робин вместе с несколькими друзьями придумали хитрый план: покупать за очень маленькие деньги электронные товары в магазинах, а потом их перепродавать по более высокой цене. Некоторое время эта схема действительно работала. Ребята сняли себе большую квартиру, затеяли там ремонт. Пока они занимались обустройством своего любовного гнездышка, магазин проводил свое расследование – фото молодых людей были разосланы по всем магазинам электротоваров. Приближалось католическое Рождество – 25 декабря. Ребята запланировали праздники в Эстонии, а перед этим хотели съездить в романтическое путешествие в Швецию. Оплатив каникулы, ощутили опустевшие карманы и решили сходить на «последнее дело». Катя всегда отказывалась «ходить по магазинам» с Робином и его командой, но в этот раз он очень настаивал. Естественно, «ослепленная любовью», как она сказала (хотя, на мой взгляд, это страсть и откровенное отчаяние на грани с глупостью), Катя пошла «на дело» вместе с любимым. Через два часа они были арестованы в своем новом гнездышке во время покраски стен. Голубые стены новой квартиры сменились серыми стенами тюрьмы.

Мы проговорили почти всю ночь. Катя много плакала, вспоминала, как Робин через следователя передал ей 50 евро, на которых написал, что скучает. Она очень скучала по Робину и боялась, что они могут еще долго не увидеться. То, что она, возможно, еще не скоро увидит своего сына, ее не беспокоило… Любовь может быть страшным оружием. Она может забрать целиком сердце, голову, свободу и даже жизнь…

Следующей соседкой с непростой и криминальной историей оказалась Cара. Привлекательная кареглазая брюнетка с потрясающе мощной энергетикой и острым умом. Сара оказалась очень хозяйственной и невероятно доброй. Она стала моей сокамерницей всего на одну ночь, так как тюремная система поместила ее сюда для переезда из тюрьмы Хя́меэнли́нна в открытую тюрьму. Говорят, открытая тюрьма – самое лучшее место для заключения, но попадают туда не в каждом случае. И уж точно не в моем… В этом месте можно достаточно свободно перемещаться, ездить на работу с заработной платой не менее 1000 евро, пользоваться телефоном, интернетом и прочими благами нормальной, цивилизованной жизни. Это была не первая «ходка» для Сары в места не столь отдаленные. Первый раз ее осудили на шесть лет. Однако по финским законам, если ты «новобранец», срок уменьшают в два раза. Отсидев три года и выйдя на свободу, Сара затеяла «интересный проект».

Она придумала, как забирать у серьезных финских финансовых институтов, автомобильных салонов, а также агентств недвижимости крупные суммы денег, премиум-авто и недвижимость. Честно признаюсь, такого я никогда не слышала. Что удивительно, она не была арестована, потому что полиция не смогла ее обнаружить и доказать ее виновность, но близкий человек предал Сару. Просто заложил с потрохами, а к потрохам и с доказательствами. На этот раз Сара получила пять лет.

Сара свалилась на мою голову, как Санта-Клаус с подарками. Обходятся продукты в тюрьме недешево. Я спросила Сару: жалеет ли она о том, что сделала? Она рассмеялась и сказала, что нет – ведь она обеспечила будущее своей семьи. Сара может купить всё, что хочет, в тюрьме. Абсолютно всё. Дальше последовали рассказы, как это возможно в тюрьме организовать. Мною овладел настоящий ужас. Люди так много говорят о коррупции в России. А ведь другие страны не менее коррумпированы, если не более. Но трава же всегда зеленее там, где нас нет.

Я попросила Сару рассказать о своей семье. Она с удовольствием начала делиться. Сара была в браке четыре раза. Последний брак состоялся в тюрьме. У нее трое детей. Последний был рожден в заключении. В Финляндии в заключении допускаются редкие уединенные встречи супругов на несколько часов. О детях заботятся ее родители, братья и сестры, а также все мужья. Удивительно, как ей удалось создать и, главное, сохранить такую большую дружную семью. Я спросила Сару: остановится ли она после освобождения и наконец заживет ли нормальной жизнью? Но тут ее лицо изменилось, она перестала улыбаться. Какой-то дьявольский огонек сверкнул в ее глазах. Она сказала, что все эти годы много думала. У нее появилась еще более гениальная идея. Но на этот раз она не будет никому доверять и «пригревать змей на груди», которые пользуются ее добротой и щедростью, пока она им нужна. Это было потрясением для меня! Ведь она действительно очень любит своих детей, родных и близких. Для чего ей это? У нее есть достаточно денег, дома, автомобили – все обеспечены. Сара ответила: это то, что она умеет и любит! «А как же твои родные? – спросила я. – Что будет, если тебя опять арестуют?» Она ответила, указав на пространство камеры: «Все это – мой мир…» Сара легла спать. А я еще очень долго не могла заснуть после этого разговора…

3

После отъезда Сары гостей не было пару дней, поэтому я снова затеяла генеральную уборку. В очередной раз я убедилась, что этот метод работает безотказно. Не прошло и часа, как я поставила швабру в угол, и в камеру привели девочку-Дюймовочку – маленькую, худенькую голубоглазую блондинку. Ее волосы были девственны и первородны… В смысле, расческа их не касалась многие дни. Они сбились в колтуны. Ее звали Катя-София. Ей было 24 года. Катины дедушка и бабушка были из России. Это оказалось самое длительное сожительство за период моего заключения – долгие десять дней. Первые шесть дней стали настоящей катастрофой. Я пожалела, что взяла в руки злополучную швабру. Катя оказалась наркоманкой. Хотя в ее жизни это было не менее кошмарно. Она страдала от жутких героиновых ломок. Ей все время давали какие-то таблетки, чтобы облегчить ее страдания. Она жила от приема этих лекарств до следующего приема. Пока лекарства действовали, Катя была весьма говорлива.

Первые два дня она все время куталась в одеяла и практически не вставала. На третий день мне удалось уговорить ее принять душ. Ох, каким же она была чумазоидом. Такого бардака я никогда не видела: окурки на столе и на полу, на кровати и под ней, кругом пепел. Целыми днями я драила камеру и заботилась о ней, как только могла. Спустя шесть дней появились первые признаки жизни. Катя пришла в себя и начала есть, причем не прекращая. Хлебцы с маслом были единственным, что можно было получить в неограниченном количестве во время подачи пищи… Я перешла к следующим действиям в борьбе с ее зависимостью. Трудотерапия! Я не ошиблась. Мы вместе убирались, ходили каждый день на получасовыее прогулки, смотрели телевизор, много болтали о жизни в России и Европе, слушали музыку. Катя начала поправляться, кожа порозовела, глаза начали блестеть. Я была рада видеть такие перемены.

Она была арестована за неуплату штрафа, ей дали две недели тюрьмы. 30 декабря Катю выпустили на свободу. Я снова осталась одна.

Но нет. Наверное, не так. Не одна, а с багажом новых знаний. Каждая из тех, кто задерживалась более чем на день, чему-то меня научила. И, учитывая, что мое дело движется с минусовой скоростью, вполне вероятно, что эти навыки и знания мне понадобятся… Я думаю. Анализирую. Рационализирую. У меня много времени, чтобы подумать обо всем на свете. Чаще всего люди мучаются от навязчивых мыслей перед сном, порой даже физически машут руками, чтобы их отогнать. А здесь они со мной весь день. И маха руки они не боятся. Я хочу узнать, в чем же дело, почему я оказалась здесь. Я хочу дышать свежим воздухом на свободе. Я хочу увидеть маму, в конце концов! Я пытаюсь оставаться в тонусе, но боюсь, что у меня опустятся руки.

Я постоянно вспоминаю этот день, 15 декабря, когда меня забрали из аэропорта. Каждое событие, даже самое незначительное. Я решила вывезти маму в короткий отпуск на четыре дня в Барселону, так как чуть более месяца назад скоропостижно ушел из жизни прекрасный человек, любимый муж, брат, отец и по совместительству мой отчим. Это был удар для нашей семьи. Семья с трудом справлялась с этой трагедией, а параллельно – с оформлением ипотеки. Мы были измотаны, и нужно было срочно отвлечь маму, потому что она все больше погружалась в горе, одиночество, страхи и прочие переживания, на которые больше не было сил смотреть. Когда я видела такую боль, страдания, печаль у самого родного человека в мире, я понимала, что нужно как-то ей помочь. И вот чем все обернулось. Я беспокоюсь о ее здоровье. Она ведь осталась одна. Совсем одна. Как и я.

Рождество мы провели с Катей, а Новый год я встречала уже одна. Меня перевели в одиночную камеру, что в целом достаточно терпимо. Мне удалось раздобыть несколько книг. В камере есть отдельные душ и унитаз, а также телевизор и даже кофе-машина. Кофе я не пью, да и нет его у меня. А вот для подогрева воды, так как тут холодрыга порой страшная, она мне вполне подошла. Раз в день можно выходить в небольшой дворик с промерзшим асфальтом и бетонными стенами на прогулку на целый час. Так как это декабрь, а одежда в тюрьме худая, я ходила всего пару раз на 30 минут. Но это разнообразие меня радует. Остальное же время я сижу в гордом одиночестве за чтением моих книг-спасателей. Если бы не они, думаю, легко можно сойти с ума, находясь в трехметровой коробке 24 часа в сутки. Новый год я встретила в одиночестве, стараясь не думать обо всем известной примете – как Новый год встретишь, так его и проведешь… Так как мужская тюрьма Вантаа находилась практически в черте города, я слышала задорные крики детей, взрывающиеся фейерверки – дразнящие вспышки. И я испытала смешанные чувства. Вроде бы я слышу отголоски всеобщего праздника, они чуть ли не касаются меня, но сама я нахожусь вне его границ. Радость, обильно сдобренная горечью.

Я узнала, что мои условия содержания могли бы быть в разы лучше. Но при одном условии. Если бы я совершила преступление на территории Финляндии. Если бы я стянула конфетку в магазине аэропорта. Или бы дала пинка пограничнику. Тогда я бы могла претендовать на социальную защиту как заключенная. А так как я содержалась там в качестве… в качестве кого, интересно? Резидентки? Путешественницы – в честь названия моей камеры? Пленницы? Начали рождаться мысли о написании книги. Как я назову свое произведение? «Русская пленница»? По аналогии с советским фильмом «Кавказская пленница»? Нет, моя история далека от комедии. А может, «Чужая среди своих и своя среди чужих»? Учитывая то, как добры ко мне были все мои предыдущие сокамерницы… В любом случае, мне практически ничего не полагалось. Смешные, конечно, рассуждения. Но и они мелькают в голове.

Я решила вопрос с работой. Слава богу, я работаю в международной IT-компании, которая вошла в мое положение и официально может подтвердить, что я вольна работать на них из Финляндии. Теперь у меня есть аргумент в суде. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

4

Хя́меэнли́нна

Январь 2019 года

Безнадежность, на которую вовеки обречены справедливость и сострадание: им суждено снова и снова разбиваться об эгоизм, равнодушие и страх.

Эрих Мария Ремарк, «Время жить и время умирать»

Я пишу эти строки дрожащими от холода руками уже не в Вантаа. Меня перевели в женскую тюрьму Хя́меэнли́нна. По сообщениям из средств массовой информации, тюрьма была закрыта на реконструкцию ввиду заражения плесневым грибком. Однако на самом деле тюрьма открыта, и в ней нахожусь я и еще 12 других заключенных женщин. Большую часть времени я провожу в запертой комнате. Единственное развлечение – ежедневные прогулки. В исключительно волшебном антураже. Январь. Тюрьма расположена в лесу. 7.00 – это глубокая ночь. Полярная. Крепкий мороз. Снег по пояс. При наличии боевого настроя можно выдержать на улице час. В противном случае прогулка ограничивается 30 минутами. Я натягиваю на себя всю возможную казенную одежду: трикотажный костюм, огромный ватник, шарф, шапку и варежки. Вокруг меня – бесконечный темный лес. И вишенкой на торте – вой рыскающих где-то там волков. Мы с «коллегами» делали все, чтобы согреться. Мы раскидывали лопатами снег, чтобы прорубить хоть какую дорожку к единственной беседке перед лесом. И ходили вокруг нее. А наверху – целый купол из темных ветвей вековых сосен. Если долго смотреть, то начинает кружиться голова. Периметр был, конечно, огорожен, но даже если бы нет… Честно. Здраво. У какого разумного человека возникнет мысль плыть через океан снега в собачий холод в темный лес, где воют голодные волки? Порой у меня проскальзывало четкое ощущение того, что я нахожусь в другом времени. 1930–1940-е годы. Война. Я в плену, в этой старой, тяжеленной одежде. И столько вроде бы простора вокруг. И в то же время как же тесно, как неуютно. По возвращении в камеру начинается вся развлекуха: необходимо раздобыть горячую воду и где-то просушить промокшую и промерзшую одежду, которую, если осторожно выбраться из нее, можно ставить в угол. Где-то к часу дня можно наконец-то согреться. Рамы на окне старые и деревянные, снаружи обрамленные старыми, проржавевшими металлическими решетками. Ветер гуляет по комнате, подпевая в унисон оголодавшим волкам. Ощущение, что я на краю мира, вне времени и пространства.

Иногда, во время совместных прогулок, я общаюсь с другими заключенными. Кто-то любит рассказывать про себя, кто-то более сдержан. Я слушаю, но не пропускаю через себя, как делала в Вантаа. У меня не так много тепла, чтобы впускать в себя холод их историй и боль переживаний. К тому же, находясь в этом диком холоде, особо долго не поговоришь. Среди всех заключенных выделяется одна очень красивая женщина. Она много курит, остра на язык, у нее низкий хрипловатый голос. Ее зовут Присцилла, она цыганка. Даже среди нас, одинаково одетых матрешек, она выделяется некой статью и гонором. Кажется, будто бы сюда она заехала погостить по собственной воле – и никто ей не хозяин, не закон. Я невольно даже восхитилась ей. К сожалению, спустя несколько дней ее перевели в другую тюрьму… А мне так хотелось понять ее загадку, в чем ее сила.

Перед переездом в Хя́меэнли́нну я успела побывать на втором заседании суда о возможном освобождении до принятия решения по экстрадиции. Конечно, все не слава богу. Мое заявление о наличии работы в Финляндии со скрипом приняли, но выдвинули следующее требование – у меня должно быть жилье в стране. Я не понимаю, почему нельзя было сразу огласить эти два пункта. Если на следующем заседании они объявят, что требуется еще что-то, то это уже балаган какой-то. Я не то чтобы теряю веру в своего адвоката. Нет. Я ей уже просто не доверяю. Я склоняюсь к мысли, что стоит от нее отказаться и самой защищать себя в суде. Учитывая, что у меня есть юридическое образование, для меня открыта эта опция. Но языковой барьер. И отсутствие всяческой документации. Отсутствие необходимых инструментов для своей защиты… Это сбивает меня с толку. Я чувствую, что нахожусь на грани закипания.

В Хя́меэнли́нне я встретила свою первую соседку – Елену. Мы были знакомы всего несколько дней, но у меня было четкое ощущение, что я встретила старую знакомую. Удивительно, что друзья по несчастью зачастую намного ближе друзей по счастью. И в то же время как много людей готовы нам посочувствовать, но искренне порадоваться нашим успехам готовы, в сущности, немногие. Мне было крайне радостно встретить ее и узнать, что ее предположения подтвердились: она действительно беременна. Мы обе были на улице, в лютый холод, обнялись с большим трудом – в этих наших громоздких одеждах мы, наверное, были похожи на борцов сумо, пытающихся побороть равного по габаритам соперника. Тюрьма тюрьмой, но мы по-прежнему женщины. Дети для нас святое! К сожалению, беременность не делает тебя священной коровой в тюрьме. Беременность – не болезнь. Срок свой отбывать нужно по всем внутренним правилам, без исключений. Я даже не думала, что такая радостная новость, как беременность, может одновременно стать такой грустной. У меня просто не укладывалось в голове, как можно провести все девять месяцев в комнатке в три квадратных метра 23 часа в сутки семь дней в неделю. Да еще с таким скудным для беременных питанием!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мартин Лютер Кинг Младший.

Вернуться

2

Альберт Эйнштейн.

Вернуться