Махназ Фаттахи
Фарангис. Воспоминания Фарангис Хейдарпур

В вашем городе живет храбрая женщина, которая, защищаясь, смогла взять в плен врага и повергла наземь силы агрессора.

Помните это всегда и дорожите этим!

Обращение аятоллы Хаменеи к народу города Гилянгарб, октябрь 2011 г.

یحاتف زانهم

سیگنرف

روپردیح سیگنرف تارطاخ

اوا میرک ارهز:همجرت

ییابط رصان دیس:یملع راتساریو

انیناخ انایتات:یبدا راتساریو

وکچیرک انایتات:حیحصت

انیناخ انایتات:یدنب هحفص

یلیویشیلوتراک انیریا:دلج حارط

هیسور اردص تاراشتنا

وکسم

۲۰۲۰

© ООО «Садра», 2020

От издательства

Ирано-иракская война – один из самых жестоких военных конфликтов конца XX века. По сути, он явился попыткой иракского лидера Саддама Хусейна подчинить молодую Исламскую Республику и завладеть богатейшими нефтяными месторождениями пограничной с Ираком области Хузестан. За Саддамом стояли страны Запада, в частности, США и Великобритания, стремившиеся его руками уничтожить в зародыше мятежный революционный Иран. Однако иракское руководство и его западные покровители даже представить себе не могли, с каким мощным отпором придется столкнуться захватчикам, когда иранский народ в едином порыве поднимется на защиту своей страны. Иранцы чуть ли не голыми руками воевали против вооруженного до зубов агрессора, но ни отсутствие новейших вооружений, ни наложенные на страну незаконные международные санкции не могли сломить духа иранского народа. Война, продолжавшаяся восемь лет, с сентября 1980 по август 1988 года, унесла с обеих сторон сотни тысяч жизней, а ее главным итогом стало то, что мир понял: с Ираном нельзя разговаривать языком силы, ибо народ, опирающийся не только на мощь оружия, но и на глубочайшую духовность и жертвенность, непобедим…

В современной иранской литературе военная проза представлена отдельным и очень ярким направлением. Многие авторы, пишущие о событиях тех лет, сами сражались на передовой – именно поэтому их произведения так документально достоверны. Здесь есть все: и батальные сцены, и рассказ о трагедии гражданского населения, и – самое главное – глубочайший духовный подтекст. В годы тяжелейших испытаний духовное начало нации в целом и каждого отдельного человека принимает особую окраску, становясь тем стержнем, без которого невозможно ни выжить, ни победить. И, как алые тюльпаны из капель крови павших за родину, так и из светлой и трагической памяти вырастают яркие, берущие за душу произведения, заставляющие думать, сопереживать, а главное – помнить…

Предисловие

Недалеко от парка «Ширин» в городе Керманшах стоит памятник женщине с топором в руках. Каждый раз при взгляде на этот памятник я думала о том, как было бы хорошо познакомиться с ней поближе и пообщаться. Люди говорили, что бесстрашная Фарангис, увековеченная в скульптуре, живет в селении рядом с городом Гилянгарб[1] и крайне неохотно делится своими воспоминаниями. Я отдавала себе отчет в том, что интервью с ней – затея труднореализуемая, но все же меня не покидало желание написать ее биографию. Даже трехчасовая поездка в селение из Керманшаха не являлась для меня непреодолимым препятствием.

В конце концов с помощью одной из своих подруг я смогла найти телефон и адрес Фарангис и однажды в сопровождении моих близких, преисполненная гордости от мысли о том, что познакомлюсь с этой великой женщиной, я отправилась утром в селение Гурсефид и к полудню доехала до ее дома. Увидев Фарангис, такую высокую и сильную, я сразу подумала, что она выглядела намного величественнее, чем ее памятник.

Люди говорили правду: Фарангис действительно не хотела давать никаких комментариев и не хотела, чтобы ее снимали на камеру.

– Я уже очень много раз давала интервью и часто появлялась в документальных фильмах и на многочисленных фотографиях, – говорила она. – Но что это дало?

Уже многократно упоминавшаяся в книгах Фарангис, памятник которой несколько лет стоит в городском парке, сетовала на то, что теперь о ней никто не помнит и она погрязла в пучине житейских проблем и трудностей. Она не хотела рассказывать о своих воспоминаниях, ссылаясь на то, что все они и так состоят из мыслей и историй, о которых она уже не раз говорила.

– Но меня интересуют все ваши воспоминания, начиная с детства и заканчивая сегодняшним днем, – не сдавалась я.

– Это невозможно! – рассмеялась Фарангис.

Несгибаемая убежденность Фарангис была поколеблена лишь тогда, когда она узнала, что мое детство схоже с ее детством и также связано с войной. Гора Чагалванд, которая была видна из окна дома Фарангис и о которой у нее было множество воспоминаний, стала особой причиной нашего с ней сближения. Я часто слышала об этой горе от своего отца, который четыре года в той местности сражался с иракскими войсками. Не сумев сдержать слез во время своих рассказов о воспоминаниях отца, я заметила, что глаза Фарангис также наполнились слезами. У нас было общее горе, которое сблизило нас и позволило мне добиться разрешения Фарангис приходить к ней каждый день и записывать ее воспоминания.

Всё же поначалу Фарангис неохотно рассказывала о себе. Ее благородные поступки не представляли для нее особой важности, и, когда я говорила ей о том, что каждое мгновение и каждая секунда ее жизни для меня имеют особенную ценность, она лишь смеялась и отвечала:

– Я ведь не совершила ничего выдающегося. Любая женщина, которая была бы на моем месте, сделала бы то же самое.

Каждая встреча с ней давала мне понять, что она не просто женщина, которая однажды убила иракского солдата, а другого взяла в плен: на самом деле она совершала множество действий, которые по своей значимости и силе сравнимы друг с другом.

Дорога к Фарангис отнимала у меня много времени и сил. Часто после трехчасовой поездки до селения Гилянгарб я меняла машину и еще полчаса ехала до деревни Гурсефид. Порой, проделав такой путь и приехав домой к Фарангис, я обнаруживала, что она не может дать мне интервью, так как принимает гостей или занята какими-то личными делами. В те дни мне приходилось без нового материала возвращаться домой, но иногда удавалось брать интервью у дочери Фарангис, Сохейлы. Сохейла помогала мне как настоящий друг и убеждала Фарангис быть более сговорчивой. В итоге совместными усилиями нам удалось уговорить ее более охотно и детально рассказывать о своем детстве.

Помню, как многократно, несмотря на городское предупреждение не выходить из дома из-за сильной песчаной бури, я ездила к Фарангис и записывала ее воспоминания. Меня очень пугала мысль о том, что из-за множества трудностей я оставлю свою работу незаконченной. Однако, когда в октябре 2011 года я услышала речь лидера Исламской революции аятоллы Хаменеи о важности сохранения воспоминаний этой женщины из Гилянгарба, я ощутила прилив сил, и мое желание продолжать заниматься этим делом стало еще сильнее. После того выступления довольно многие литературные деятели заявили о готовности написать ее биографию. Когда я спросила об этом у самой Фарангис, она сказала мне, что к ней приходили несколько человек с целью задать вопросы, но вынуждены были уйти ни с чем. Она отказывала всем, доверившись лишь мне, поэтому моя цель была для меня очень четко обозначена, и я всем сердцем стремилась достичь ее. На протяжении трех лет, которые я провела в поездках в селения Гурсефид и Авезин, я брала интервью не только у самой Фарангис, но и у ее родственников и односельчан.

За все те годы я увидела множество ветеранов войны, о которых никто не помнил и которые вынуждены были до последнего находиться в условиях, казалось бы, не закончившейся для них войны. Местное население жило на усеянных минами землях, восстановлением безопасности которых никто не занимался. Каждый день эти люди теряли кого-то из своих близких.

По нашему уговору с Фарангис я планировала заняться интервью с ее братьями, но, к сожалению, за три года нашей совместной работы скончался сначала ее брат Рахим, а затем – Джаббар. После смерти братьев Фарангис очень сильно заболела. В тот момент я думала о словах своего учителя господина Сарханги, сказавшего, что вместе с этими героями постепенно уходит и память об истории. Память, которой являются сами люди, пережившие годы войны, и для нас представляет огромную важность вопрос фиксации воспоминаний этих людей, пока не стало совсем поздно.

Самая тяжелая часть работы наступила тогда, когда я узнала о том, что в отделе документальных фильмов очень мало материалов. Война и нищета стали причиной того, что у Фарангис не было хоть каких-либо фотографий времен детства или юности. Даже у ее братьев не осталось никаких материалов и документов. Фарангис объясняла это тем, что в годы войны измученные, лишенные элементарных средств к существованию люди думали лишь в том, как накормить своих детей. В то время ситуация была настолько тяжелой, что люди переезжали с места на место, бросая вещи, представлявшие собой лишний груз. Они были вынуждены прощаться со своей памятью.

В нашу последнюю встречу Фарангис сделала мне трогательный подарок. Она ходила к подножию горы и принесла оттуда для меня душистый горный чай. Я сразу почувствовала его аромат, который впоследствии навеки стал для меня ассоциироваться с воспоминаниями Фарангис. Она открыла для меня занавес и впустила в свою личную жизнь и память, что представляло для меня особую ценность.

Через три года совместной работы мемуары Фарангис, начиная с самых первых дней войны и до ее окончания, были полностью готовы. Эта книга является своеобразным сосудом, наполненным историями войны, и я искренне благодарна судьбе за то, что мне выпала честь написать об этой отважной львице.

Благодарю Всемилостивейшего Бога за то, что Он даровал мне возможность написать о Фарангис, благодарю за то, что на протяжении всей нашей работы Он не обделял меня Своим вниманием и заботой, облегчал мои трудности, вселял надежду и наделял волей для того, чтобы завершить начатое дело. Выражаю свою искреннюю благодарность тем людям, которые оказывали мне поддержку: моему дорогому учителю господину Сарханги, который, узнав о моем проекте, произнес слова напутствия, ставшие впоследствии для меня стимулом; госпоже Лейле Мунфариди и ее мужу, которые показали мне дом Фарангис; Сохейле, дочери Фарангис, за существенную помощь в записи мемуаров; господину Салману Хасанпуру, главе фонда «Шахид»; главе муниципалитета города Гилянгарб господину Фарамарзу Акбари; госпоже Шейде Нурбахш, главе отдела по делам женщин муниципалитета Гилянгарба; Ходабахшу Хасани, одному из дорогих ветеранов и главе фонда «Шахид» города Гилянгарб во времена Ирано-иракской войны; дорогим жителям селений Авезин, Гурсефид и города Гилянгарб.

Также выражаю свою искреннюю благодарность всем тем, кто не оказал помощь в работе, став причиной того, что я обрела еще большую решимость в своем деле.

Махназ Фаттахи, лето 2014 г.

Глава 1

Мама часто говорила мне:

– Какой же ты сорванец! Ты как будто по ошибке пришла в этот мир девочкой, а должна была родиться мальчиком! Девочка должна быть тихой, стыдливой, мягкой, а ты совсем не такая!

Всякий раз, когда я проявляла непослушание, она повторяла:

– Фарангис, не делай так, чтобы на свете не нашлось мужчины, который бы согласился взять тебя в жены. Девочка должна быть скромной и терпеливой!

Меня всегда раздражали подобные мамины наставления, и я не видела ничего плохого в том, чтобы не быть мягкой и нежной, и в том, чтобы, надев шальвары, превратиться в пастуха. Я получала большое удовольствие, пугая девочек по ночам, и хохотала над мальчиками, которых запугивала до дрожи, когда они из детского любопытства приходили на кладбище.

Позвольте мне рассказать вам о своей жизни с самого начала. С раннего детства при каждой возможности я бегала к своему любимому месту – горе Чагалванд. Я приходила к ее подножию, а затем стремглав мчалась на вершину, не оглядываясь по сторонам. Желание осмотреться появлялось лишь тогда, когда я добиралась до самого верха, где всё вокруг казалось таким маленьким и незначительным. На вершине горы я садилась на валун и сквозь пальцы смотрела на наше селение.

Однажды я заметила какую-то суету в селении. Семья моего дяди отчего-то была радостно возбуждена и что-то праздновала. Так и не поняв, в чем дело, я в недоумении спросила у своей двоюродной сестры:

– Что происходит? Куда все так торопятся?

– Мы собираемся в паломничество в Кадамгах.

– А мы тоже поедем с вами? – с надеждой спросила я.

– Думаю, что нет.

От такого ответа на моих глазах выступили слезы. Дядюшка нанял фургон дяди Фармана, на котором все собирались ехать. Эта машина была самой большой в нашем селении и могла вместить много людей. Мы с соседскими детьми всегда любили бегать за ней, совершенно не заботясь о том, что после этой веселой пробежки все с ног до головы покрывались дорожной пылью.

Пока дядина семья в спешке готовилась к поездке, я сходила сума.

– Вы все едете? – переспрашивала я.

– Да! – отвечали мне родственники. – Мы едем в Чам имама Хасана!

Чам имама Хасана считался священным в наших краях местом, где, согласно местному поверью, ходил одиннадцатый имам Хасан аль-Аскари. В том месте соорудили святыню.

Больше не в силах терпеть такую несправедливость, я побежала домой и закричала:

– Все едут в паломничество! Мы тоже ведь едем?!

Мама беспокойно и раздраженно ответила мне:

– Все едут потому, что у них есть деньги! А мы на что поедем? Откуда у нас деньги?

Ее слова были подобны ледяной воде, которой окатили меня с головы до ног. Увидев мое ошеломленное состояние и наполненные слезами глаза, мама смягчилась.

– Я и сама больше тебя хочу поехать… Но как нам с пустыми руками пускаться в путь? Мы должны иметь деньги на аренду машины и на еду.

Больше ничего не добавив, она отвернулась и ушла. Я уселась на крыльце и, обняв коленки, исподлобья смотрела на счастливых, веселящихся девочек, которые готовились к поездке. Как же мне хотелось поехать с ними! От злости и негодования мне лишь оставалось проглатывать комок, который неустанно подкатывал к горлу.

Издали увидев, в каком состоянии я пребываю, ко мне подошел отец и обеспокоенно спросил:

– Что случилось? Что с тобой, Руле[2]?

Стоило отцу прикоснуться к моей голове и приласкать меня, как, не выдержав, я расплакалась.

– Не плачь. Будь сильной.

– Все уезжают в Кадамгах. Я тоже хочу поехать, – выдавила я сквозь слезы.

Услышав мой ответ, отец вздрогнул и долго ничего не говорил, но затем сказал:

– Не переживай, Руле. Наш Бог Всемогущий.

Я так и сидела на крыльце дома, наблюдая за собирающимися в поездку, и думала: «Пусть уж лучше машина дяди Фармана сломается! И никто никуда не поедет!».

Не знаю, сколько я там просидела, но отец, наблюдавший за мной некоторое время издалека, с улыбкой направился ко мне.

– Фаранг! Иди готовься! – крикнул он, не доходя. – Быстрее собери вещи, чтобы не отстать!

Я не поверила своим ушам, но папа тогда смог как-то найти деньги для моей поездки, хотя в то время это была для нас довольно большая сумма. Вид сломленной и расстроенной дочери был для него гораздо важнее денег.

Он отдал оговоренную сумму водителю машины и часть денег вручил моему дяде. Мама тем временем подготовила для меня еду и одежду.

Я видела, как растроганный отец радовался тому, что у него получилось отправить меня в поездку. Помню его глаза и как он уголком ткани своего головного убора вытирал слезы, которые текли по его щекам. Моему счастью не было предела, я беспрестанно прыгала и кричала всем:

– Я тоже еду в паломничество! Я тоже еду вместе с вами!

Когда наступило время отправляться в путь, я пошла к машине и села вместе со всеми. Отец попросил родственников проследить за мной и быть рядом. Взрослые договорились о том, что водитель по очереди заберет несколько групп, и мы тронулись в путь под всеобщие выкрики салавата[3]. В тот момент я обернулась назад, посмотрела в окно и радостно помахала папе, стоявшему у стены и наблюдавшему за тем, как мы отъезжаем.

Машина была битком набита людьми, и мы сидели, прижавшись друг к другу, с нетерпением ожидая долгожданного прибытия. В пути, увидев купол святыни, к которой мы направлялись, все снова стали повторять салаваты. Чам имама Хасана был окутан зелеными деревьями, красными и розовыми цветами, воздух был свежим и чистым, а неподалеку журчал источник. Вокруг святыни виднелись величественные горы и необъятные зеленые луга. Мне не верилось, что рядом с нашим домом есть такое красивое место, напоминавшее райские сады.

Выйдя из машины, мы сразу побежали к кристально чистой речке, дно которой покрывали необычные и красивые камни. Напившись из горного источника и умывшись, мы сели в тени деревьев, расстелили скатерть и, немного передохнув, отправились совершать паломничество. Хотя это был мой первый опыт, я знала, что в таких местах нужно вести себя тихо, уважительно и подобающе.

– Расскажите свои просьбы Всевышнему, – сказала нам тетя Гаухар, жена дяди. – Имам тоже помолится о том, чтобы ваши желания исполнились.

У меня было множество желаний, и, не зная, с какого начать, я решила по очереди перечислять, перебирая на пальцах каждое из них.

– Боже, прошу тебя исполнить все мои просьбы! – шептала я.

Сначала я помолилась за своего отца, а затем за всех остальных близких. Молитвы мои не заканчивались, пока я не отвлеклась на внутреннее убранство и отделку святыни. Особенно привлекли мое внимание кусочки зеркал, которыми были покрыты стены. Заметив, что я начала отвлекаться, тетя Гаухар подозвала меня к себе:

– Фаранг, подойди сюда. Я тебе кое-что покажу.

Направляясь к ней, я увидела прикрепленную к стене монетку и с недоумением взглянула на тетю.

– Вот, – сказала она, протягивая мне монету, – если у тебя есть заветное желание, загадай его и прикрепи монету к стене. Если не упадет, то оно обязательно исполнится.

Попытавшись прикрепить свою монету к стене и немного подождав, я обнаружила, что она не упала. Радости моей не было конца, мне казалось, что уже тогда исполнились все мои желания. Мои двоюродные сестры тоже начали прикреплять свои монеты к стене, и их успех вызывал у всех нас безудержную радость и ликование.

Через некоторое время мы вышли в сад, где полностью отдались ребячеству. Мы принялись бегать, плескаться в ручье, сбивать камушками лягушек, которых было там очень много, и не переставали смеяться. Еще никогда в жизни я не видела такого красивого и цветущего зеленого сада, дарившего всем столько радости.

– Пойдемте собирать речные ракушки! Прыгайте в воду и ищите их! Если найдете, ваши желания сбудутся! – крикнула нам тетя.

Закрыв глаза, я не раздумывая сунула руку в воду и изо всех сил пыталась найти заветную ракушку. Неожиданно схватив что-то со дна реки, я показала свой улов тете и спросила:

– Это и есть ракушка?

– Нет, – улыбаясь, ответила она. – Снова окуни руки в воду и скажи: «Ангел, ангел, словно мама ты мне!». Тогда ангел поможет тебе найти ракушку.

Я снова начала плескать руками под водой и выкрикивать:

– Ангел, ангел, словно мама ты мне! Помоги мне найти ракушку!

Снова вытащив горстью что-то из воды, я остановилась.

– Вот! – воскликнула тетя. – Вот это – ракушки!

– Девочки! – обрадовалась я. – Посмотрите, сколько ракушек я нашла!

Никто не мог поверить, что я собрала так много, а я безостановочно выкрикивала заветные слова и каждый раз доставала новую порцию ракушек.

– Так нечестно! – кричали девочки. – У Фарангис большие руки, а у нас маленькие!

– Хорошо! – хохотала я. – Пусть и ваши руки будут такими же большими! Смотрите, сколько я собрала!

Вместе с остальными детьми мы резвились в реке и плескались.

– Будьте осторожны! – периодически выкрикивал нам дядя.

– Дядя! Дядя! Посмотри на меня! – кричала я ему в ответ. Мне так хотелось, чтобы он видел, как я счастлива.

Тогда мне казалось, что я попала в рай. Как же не хотелось, чтобы это удовольствие заканчивалось! Когда к вечеру взрослые начали собирать вещи, сердце мое сжалось. Я так не хотела покидать это место, что до последнего момента смотрела из окна машины на бескрайние луга и поля, думая о том, когда еще мне выпадет возможность приехать в эти края.

По дороге домой я уснула, а проснувшись, различила в темноте наше селение Авезин и отца, который стоял, поджидая меня. Он поздоровался, обнял меня и провел рукой по моей голове, а затем по своему лицу, чтобы прочувствовать благодать того святого места, откуда я пришла, потом сказал:

– Руле, да примет Всевышний твое паломничество!

Слезы потекли по щекам и длинной бороде отца. Мне было больно видеть его таким, и я думала, как было бы хорошо, если бы и у него получилось поехать с нами. Я бы смогла разделить с ним лучший день в моей жизни.

* * *

Мне было 10 лет, когда однажды дома раздался голос отца.

– Йа Аллах! Йа Аллах!

Услышав эти слова, я поняла, что у нас гости, и поспешила предупредить об этом маму. Она тут же надела платок и отправилась во двор встречать пришедших. У дверей стоял отец в сопровождении двух незнакомых мужчин.

– Кто эти люди, папа? – шепотом спросила я.

– Это наши родственники, дорогая, – улыбнулся отец. – Просто ты еще никогда их не видела.

– А из какого они села?

– Издалека, – махнув рукой в сторону, ответил отец. – Они приехали к нам из Ирака.

В тот день я еще не понимала, почему отец все время улыбался, разговаривая со мной.

Вечером мама приготовила курицу, а наши гости до самой ночи сидели с отцом и о чем-то тихо разговаривали, лишь изредка поглядывая на меня.

Утром, когда мама накрывала на стол, я заметила, что лицо у нее грустное и заплаканное. Наливая гостям чай, мама плакала, и слезы капали ей на руки.

– Мама, что-то случилось? – обеспокоенно спросила я.

Я не могла понять, что такое страшное могло случиться, что мама так безмолвно и обреченно плачет. Заметив меня, мама лишь резко отвернулась и ничего не ответила.

– Что случилось? – снова повторила я.

– Руле, ничего не случилось, – ответила она, не поворачиваясь ко мне лицом. – Просто прошу тебя молиться.

Она молча принялась без остановки мыть стаканы, один за другим, а затем резко обернулась, подбежала ко мне, обняла и стала очень горько плакать. Я еще никогда не видела маму в таком состоянии, нечасто она меня так обнимала. Сердце мое заколотилось от понимания того, что случилось что-то очень плохое.

Отец со своими гостями, которых, как я позже выяснила, звали Акбар и Мансур, был в гостиной. Они долго о чем-то беседовали, и, не удержавшись от любопытства, я встала за дверью, чтобы подслушать их разговор.

– Этой девочкой я дорожу как своими глазами, – говорил отец.

– Не волнуйся, мы ведь все же родственники, будем внимательны к твоей дочери. Мы тоже желаем ей только счастья.

– Я не знаю… Мне нужно подумать. Я и здесь могу выдать ее замуж.

– Можешь, – закашляв, ответил мужчина, – но в таком случае твоя дочь всю жизнь будет вынуждена на кого-то работать. Не лучше ли, чтобы она была в безопасности, будучи хозяйкой своего собственного дома?

Наступило недолгое молчание, которое прервал один из гостей.

– Человек, за которого мы хотим выдать ее замуж, очень хороший. Какая разница: иракец он или иранец? Важен характер этого человека. Ради счастья дочери советуем тебе принять это предложение.

Отец продолжал находить какие-то оправдания и отговорки, а я стояла за дверью, как вкопанная, не понимая, как мне реагировать на услышанное. Я не знала, радоваться или, наоборот, беспокоиться. Я бывала на свадьбах и часто с девочками играла в невесту, но чтобы самой стать невестой… Об этом я еще никогда всерьез не думала. В голову сразу пришли тысячи мыслей, и я поняла, почему моя бедная мамочка так переживала и плакала.

После того как гости уехали, родители решили пообщаться друг с другом, а я не осмеливалась показываться перед ними и лишь ждала их вердикта. В те времена у девочек моего возраста не принято было спрашивать о замужестве. Они впервые знакомились со своими женихами лишь в день заключения шариатского брака.

Я играла во дворе с соседскими девочками, когда меня позвал отец:

– Фарангис, – сказал он, – иди приготовься. Нам нужно кое-куда съездить.

– Но куда?

– Я… – закашлял отец, – мы поедем в Ирак. Я хочу выдать тебя замуж. Собери свои вещи, пожалуйста. Завтра мы должны выехать в путь.

Сказав это, отец ушел, а я, в оцепенении стоя на месте, услышала раздавшийся из комнаты плач мамы. Своим разговором со мной папа хотел показать маме, что его решение окончательно.

Я не знала, что мне делать, мне хотелось возразить отцу и сказать, что мы с девочками еще не доиграли во дворе, что завтра нам нужно выставить наших куколок, а затем мы собирались поиграть с мальчиками. Но я так и не смогла ничего ему сказать…

Ночью я долго не могла уснуть и, уложив рядом с собой куклу, долго на нее смотрела. Лишь из-за постоянных требований мамы поспать я закрывала глаза, но каждый раз, украдкой их открывая, замечала, что она тоже не спит. Грусть мамы навевала тоску на меня, и мне тоже очень хотелось плакать. Она тихонько вытирала слезы своим покрывалом и неотрывно смотрела на меня. Я посмотрела на спящих рядом братьев и сестер и подумала: «Неужели я их больше никогда не увижу?».

Утром я проснулась от голоса мамы:

– Фарангис, вставай. Просыпайся, милая.

Она выглядела очень грустной и угрюмой, лицо было красным и отекшим от ночного плача и бесконечных мыслей. Пытаясь меня разбудить, она одновременно собирала сверток с вещами.

– Мамочка, я не поеду в Ирак, – неожиданно сказала я.

– Да накажет их Аллах! – взорвавшись, крикнула мама. – Не знаю, чего еще они хотят от нас! Фарангис, дорогая, подойди ко мне.

Я подошла к маме и увидела у нее в руках ткань.

– Это тебе. Я купила для твоей свадьбы. После нее ты будешь надевать этот платок. Меня уже не будет рядом, поэтому запоминай.

Прижав платок к груди и снова горько заплакав, она положила его в сверток к остальным вещам. Подарок мамы мне тогда очень понравился, и по своей детской наивности я стала думать о том, как же все-таки хорошо, что я стану невестой, ведь я смогу надевать такой красивый платок.

«Наверное, мне еще сошьют красивое платье под этот платок, – думала я. – И еще подарят красную курдскую ткань, которой покрывают голову невест».

– Фаранг! – раздался голос отца. – Вставай! Поешь чего-нибудь, чтобы мы уже могли отправляться в путь.

Я поела, выпила свой любимый утренний сладкий чай и отправилась к отцу, который, взяв меня за руку и избегая смотреть на маму, направился к выходу, где нас уже ожидали Акбар и Мансур.

– Не волнуйся, – сказал Акбар, обращаясь к моей матери. – Мы будем ухаживать за твоей дочерью больше, чем за нашей собственной.

– О мусульмане! – не сдержавшись, в слезах закричала мама. – Чего вы от нас хотите? Почему вы уводите от меня моего ребенка?!

– Фарангис, пойдем, – посмотрев на меня и все еще крепко держа за руку, сказал отец. – Мы должны идти.

Я положила свою куклу у двери и обняла сестер и братьев, которые, столпившись за дверью, смотрели на нас и плакали. Поцеловав меня, мама еле держалась на ногах; она прислонилась к стене и в слезах сползла на пол от бессилия. Я тоже не могла сдержаться и плакала, пока родственники один за другим подходили ко мне и прощались.

Отец шел впереди, держа в руках маленький чайник, немного хлеба и выцветшую сумку, которую он всегда брал с собой, когда ездил за покупками в город. Я же держала небольшой сверток, который дала мне мама. За дверями нашего дома стояли мои подружки, которые ждали, когда я приду поиграть.

– Фаранг, ты куда? – в недоумении спрашивали они, ступая за мной.

– Ты хочешь стать невестой? – спросил один из мальчиков.

– Да, – ответила я. – Мама сказала, что я хочу стать невестой, и еще она подарила мне очень красивый платок.

– Значит, ты больше не придешь поиграть с нами? – безнадежно спросила одна из девочек.

Сзади раздавались всхлипывания и стоны мамы, которая кричала:

– Пропади все пропадом! Я не допущу этого! Они хотят отобрать у меня дочь! Я умру без нее!

Горестный мамин голос, ее плач и потрепанный вид сжимали мое сердце, и я тоже не могла перестать плакать. Небеса слышали ее искренние материнские мольбы и молитвы.

– Не плачь, – успокаивали все маму. – Такова судьба твоей дочери. Все дочери рано или поздно должны выйти замуж.

– Я же не прошу, чтобы она вообще не выходила замуж, – не успокаиваясь, плакала мама. – Я лишь хочу, чтобы она жила рядом, а не так далеко.

По виду отца я понимала, что он все еще в сомнениях, он то плакал, то погружался в раздумья, но в итоге принял решение и посадил меня в машину. Вместе с ним и другими мужчинами мы отправились в путь. Я заметила, что у каждого из них при себе были пистолеты. Несколько раз я оглядывалась назад и смотрела на маму, которая не могла успокоиться и беспрестанно плакала, смотря на меня. Сердце разрывалось при виде ее страданий. В тот день я вообще не думала о себе, мне и в голову не приходило возразить своим любимым родителям, которые, как я была уверена, хорошо знают, что для меня лучше. Я хотела лишь слушаться их и делать все так, как нужно, чтобы они были счастливы.

– Не оборачивайся, – взяв меня за руку, сказал отец. – Не оглядывайся назад, дочка. Я хочу отвести тебя в Ханекин[4]. Там ты станешь невестой и будешь по-настоящему счастлива. Тебе уже больше не нужно будет работать, как раньше.

В ответ на слова отца я лишь опустила голову и, несмотря на желание попросить его не уводить меня никуда, все же не решилась ему возразить. Мне лишь хотелось, чтобы он не переживал за меня.

– Не волнуйся, папа, – сказала я. – Пойдем.

В дороге я не переставала слышать плач мамы. Казалось, любой звук природы доносил до меня ее голос. В душе я очень хотела отпустить руку отца и побежать обратно домой, но знала, что, если вернусь, папа не выдержит. Мы проходили мимо подножия моей любимой горы Чагалванд, где я не смогла сдержать слез и втайне от отца тихо плакала, пытаясь отвлечь себя разными мыслями и видом зеленой травы вокруг. В ту весеннюю пору землю покрывало множество только что распустившихся маленьких цветочков и цветов с большими ароматными бутонами. Я нагнулась к одному из них, сорвала и жадно вдохнула запах, подумав: если бы я сейчас была дома, как бы весело мы с девочками провели время.

Отец с Акбаром и Мансуром шли впереди, а я порой так отставала, что отец вынужден был оборачиваться и кричать мне:

– Фаранг, торопись! Не отставай, пожалуйста.

Дорога, которая шла через гору Чагалванд, была очень длинной, и, по словам отца, нам необходимо было преодолеть ее за два дня. В пути я не раз замечала его слезы, которые он изо всех сил старался скрывать, и сама, в свою очередь, не показывала ему, что тоже плачу.

Колючки без конца цеплялись за подол моего платья, и я думала: «Как будто они держат меня и не хотят, чтобы я уходила».

В полдень первого дня нашего пути рядом с горным источником отец сказал:

– Здесь остановимся и немного передохнем.

Он развел костер и, наполнив чайник чистой родниковой водой, поставил его греться. Когда вода вскипела, я приготовила заварку, а отец, насыпав в стаканы понемногу сахара, налил всем чай. Размешивая свой стакан, я глубоко погрузилась в мысли, как вдруг через какое-то время, показавшееся мне мимолетным мгновением, услышала голос отца:

– Фарангис, поспеши!

Я так задумалась, что забыла о том, что у нас не так уж много времени. Быстро поев хлеба со сладким чаем и как будто лишь в тот момент полностью осознав, куда меня ведут, я взмолилась Богу:

– Господи, прошу Тебя, сделай так, чтобы отец сжалился надо мной, передумал и отвел обратно домой. Молю Тебя…

Но отец даже не смотрел на меня. Молча собрав вещи, мы продолжали путь вплоть до самого вечера. Когда стемнело и уже ничего вокруг не было видно, очень сильно устав, мы снова сделали привал и немного перекусили.

– Я думаю, что здесь мы и останемся на ночлег, – сказал папа. – Отдохнем, а завтра утром снова пустимся в путь.

Положив свой сверток под голову, я легла на землю и засмотрелась на звездное небо, думая о мамином красном одеяле. Она всегда говорила, что у каждого человека на небе есть своя звезда, и моя звезда была совсем рядом с маминой. Много ночей мы проводили, глядя на эти звезды и разговаривая обо всем на свете. В ту ночь я в одиночку смотрела на свою звезду, которая все еще была рядом со звездой мамы, и проливала горькие слезы, стекавшие по моим девичьим щекам. Постепенно моя звезда стала тускнеть, и я, уставшая после долгого и тяжелого дня, уснула.

Утром во время завтрака я сильно замерзла. Увидев, как я дрожу, отец подбежал ко мне и крепко прижал к себе. Почувствовав его родной запах, я в мыслях снова унеслась в наше селение и подумала: «Как было бы хорошо, если бы мы спрятались за одной из этих скал и затем просто вернулись бы домой… Или если бы мы вовсе потерялись и вместо того, чтобы попасть в Ирак, попали бы домой, а папа даже бы и не понял, что мы заблудились».

В первый раз в жизни я ушла так далеко от дома. Гора за горой, степь за степью, до самой ночи без остановки мы шли дальше, и я надеялась, что, как только стемнеет, мы снова остановимся где-нибудь на ночлег, так как была очень уставшей. Но никто, похоже, не собирался останавливаться, все лишь сбавили темп и осторожно ступали в темноте.

– Нам нужно быть аккуратнее, – предупредил всех Акбар. – Здесь повсюду могут быть солдаты.

Из его слов я поняла, что место, куда мы пришли, было опасным, и, стараясь не издавать никакого шума, затаив дыхание, шла за отцом, повторяя его движения. В темноте я смотрела по сторонам в испуге от мысли о том, что неожиданно может начаться перестрелка. Видя мой страх, отец крепко взял меня за руку и вел рядом с собой. Пройдя некоторое расстояние в таком напряжении, мы, наконец, присели у одной из скал.

– Теперь можно расслабиться. Добро пожаловать в Ирак, – улыбаясь, сказал Акбар.

Услышав его слова в темноте, я почувствовала, как резко сжалось мое сердце. Это он, подумала я, был причиной беспокойств и печали моей семьи.

– Папа, – тихонько повернувшись к отцу, сказала я, – давай вернемся домой? Мне не нравится это место.

– Руле… Фарангис… – начал отец, охваченный неописуемой печалью, – место, в которое мы идем, в тысячу раз лучше нашего селения. Вставай, доченька, вставай. Нам нужно идти.

Мне хотелось ему ответить, но я понимала, что это бессмысленно. Моя судьба была не в моих руках.

Мы продолжили наш путь, проходя мимо курдских поселений, жители которых не видели в нас опасности и даже, наоборот, угощали свежим хлебом и водой. Мне очень понравилась их национальная пестрая одежда, которую с самого первого момента мне любопытно было подолгу рассматривать. Глядя на этих людей, я думала о нашем селении, маме, братьях и сестрах, моих подружках и вспоминала даже свою козочку.

Мы шли до глубокой ночи, как вдруг увидели вдали огоньки. К тому моменту я страшно устала от долгой пешей дороги, которую совершала впервые. Ноги так болели и зудели, что я молилась о том, чтобы мы поскорее добрались до нужного места. Город, в который мы вошли, сразу показался мне очень интересным. Я догадалась, что это и есть тот самый Ханекин, о котором говорил отец.

– Вот мы и пришли, – сказал Акбар, когда мы прошли несколько улиц. – Здесь и находится наш дом.

Дверь открыла жена Акбара – молодая женщина в красивом национальном курдском одеянии, с ребенком на руках. Увидев всех нас, ребенок улыбнулся и, узнав отца, принялся ему махать и проситься на руки. Нас гостеприимно пригласили внутрь и предложили немного отдохнуть.

Глядя на сына Акбара, которого, как я узнала, звали Ибрагим, я подумала о своих братьях и сестрах и почувствовала новый прилив слез, которые не в силах была сдержать. Чтобы как-то отвлечься, я принялась играть с Ибрагимом, который поначалу стеснялся и то подбегал ко мне, то убегал.

Вскоре нас позвали к столу. Через силу, от ужасной усталости не в состоянии даже поесть, я едва притронулась к еде и вместе со всеми отправилась спать. Я была настолько изнурена дорогой и физической нагрузкой, что заснула тут же, как только положила голову на подушку, а проснулась в том же положении, что и легла.

Поутру я принялась стирать свою и отцовскую одежду в тазике. Мы с ног до головы перепачкались в грязи, и одежда была вся в колючках.

«Наверное, это колючки из нашего села. Они отправились вместе со мной, чтобы я не чувствовала себя одинокой», – подумала я и, не сдержавшись, снова заплакала.

Пару дней мы оставались в доме Акбара. Папа с обоими мужчинами несколько раз куда-то выходили, и я однажды услышала, как Акбар сказал:

– Через день они приедут, чтобы заключить брак с Фарангис.

В дом один за другим стали приходить родственники, чтобы посмотреть на меня, и я говорила себе: «Смотри, Фарангис, ты уже становишься невестой».

Я не чувствовала никакого счастья, в том возрасте я не понимала, каково это – выходить замуж и зачем это нужно, если я буду жить так далеко от родного дома. Все мне казалось чужим, и единственной моей поддержкой был отец. В ужасе я думала о том, что со мной будет, когда отец, выдав меня замуж, вернется домой и оставит меня здесь одну.

«Фарангис, – говорила я себе, пытаясь как-то успокоиться, – ты скоро станешь женой, выйдешь замуж за хорошего человека. Вокруг будут радостные люди, которые разделят этот день с тобой».

Я пыталась представить церемонию своей свадьбы и радоваться, но, как бы ни старалась, не могла совладать с собой и плакала. Та самая девочка, которая когда-то так бойко себя вела, которая на одном дыхании взбегала высоко в гору и веселилась, пугая местных детей, сейчас от беспомощности и чувства одиночества на чужбине горько плакала и не знала, что ей делать.

Каждый раз, когда я сталкивалась с отцом, он отводил глаза и старался не смотреть на меня. Я знала, что он избегает меня и одновременно изо всех сил убеждает себя в том, что поступает правильно, так как ограждает меня от тяжелой работы и хочет, чтобы я ни в чем не нуждалась. Я знала, как тяжело ему было, и очень сочувствовала ему.

– Папа, не переживай, – говорила я ему, пытаясь успокоить. – Смотри, я тоже совсем не переживаю.

Я заставляла себя смеяться и пыталась веселить его, но он все равно плакал. Не выдержав, он как-то сказал мне:

– Фаранг, милая, мне хочется, чтобы ты была счастлива и не испытывала в жизни никаких трудностей. Я привел тебя сюда, чтобы ты освободилась от всех оков, что на тебе были все это время.

– Пора готовиться! – сказал нам Акбар с наступлением ночи. – Завтра они уже прибудут и, по воле Всевышнего, заключат шариатский брак с Фарангис.

Кивнув, папа сказал:

– Всё по воле Всевышнего. А после того как заключим брак, я вернусь домой.

От слов отца мне стало очень плохо. Казалось, лишь тогда я полностью осознала, что за жизнь мне предстоит, и, если бы не отец, в ту же самую ночь я готова была в одиночку ринуться обратно домой мимо тех же селений, степей и гор, что мы прошли вместе, когда направлялись сюда.

Вечером все ожидали прибытия жениха. Я видела, как всем любопытно посмотреть на меня, десятилетнюю девочку из Ирана, которая всего пару дней назад еще играла с подружками в куклы. Теперь эта девочка была в совершенно чужом городе и в окружении незнакомых лиц. Я понимала, что уже больше никогда не увижу своих родственников и близких и поэтому перед отъездом старалась запомнить их лица.

В раздумьях о своем прошлом и будущем я плакала, пока не заснула. Неожиданно меня разбудил очень громкий стук в дверь и страшный крик мужчины, голос которого мне казался знакомым. В недоумении я посмотрела на отца, пытаясь понять, что происходит, но он также ничего не понимал. Да улице раздалось ржание коня.

Хозяин дома, в котором мы ночевали, быстро схватил ружье и пустился к воротам.

– Кто там?! – крикнул он, стоя за воротами. – Что тебе нужно?!

– Это я, Горгинхан. Открой дверь, пока я ее не сломал!

Услышав этот голос, я от удивления вздрогнула. Этим неистово колотившим в дверь мужчиной оказался двоюродный брат моего отца.

«Зачем он сюда пришел? – судорожно стала размышлять я. – Как он нас нашел и что ему нужно?».

Хозяин дома отворил ворота, и Горгинхан верхом на лошади въехал во двор. К этому времени все пробудившиеся от шума спустились вниз навстречу неожиданному гостю. Спешившись, Горгинхан направился в дом, когда к нему вышел отец и протянул руку. В ответ на жест отца Горгинхан лишь окатил его яростным взглядом и спросил:

– Ты еще смеешь подавать мне руку? Я не хочу с тобой даже разговаривать!

Оглядевшись вокруг и пригладив бороду, он продолжал:

– Я пришел за Фарангис. Я заберу ее обратно домой.

– Домой? – переспросил отец.

Не сдержавшись, Горгинхан бросился на отца, схватил его за воротник и, несмотря на то, что их пытались разнять, умудрился несколько раз ударить его по лицу. Страшно испуганная, я помчалась к дяде и закричала в слезах:

– Не бей отца! Не бей!

Увидев мои слезы, Горгинхан немного смягчился; он отошел назад и присел на пол, прислонившись к стене. Отец сел напротив него.

– Тебе не стыдно?! – кричал Горгинхан, потрясая рукой перед отцом. – Привел свою дочь в другую страну, чтобы здесь выдать ее замуж?! У тебя что, нет хлеба, чтобы прокормить родную дочь?! Ты не в состоянии ее содержать?! Я приехал, чтобы забрать Фарангис к себе. Я сам буду ее обеспечивать, но она будет рядом с нами, на нашей земле, а не на чужбине! Она не будет принадлежать иностранцам. Как ты можешь отдавать нашу дочь иракцам?!

Опустив голову, отец молчал и не мог ему ничего возразить. Все вокруг пытались отвлечь Горгинхана и принесли чай, но он был не в силах успокоиться и продолжал кричать на отца.

– Пойдем, – вмешался Акбар, отводя его в другую комнату. – Тебе надо отдохнуть после дороги. Поговорим позже.

Через час Горгинхан ворвался к нам в комнату и все еще с красными от злости глазами сказал:

– Фарангис, достаточно! Собирай свои вещи. Мы возвращаемся.

Все это время молчавший отец закричал:

– Я делаю это ради нее же! Ради нее самой я привел ее сюда! Здесь она выйдет замуж за хорошего и богатого человека! Здесь Фарангис будет счастлива! И ее жизнь в моих руках! Я – ее отец, и мне решать, как все будет…

– Ты вообще веришь в Бога?! – прервав отца, еще громче крикнул Горгинхан. – Если веришь, то как ты можешь выдать свою дочь за человека из чужой страны?! И ты после этого мусульманин?! Ты что, такой бедный, что не можешь прокормить свою собственную дочь?! Я ее дядя! Я верну Фарангис, и никто не сможет меня остановить. Она наша дочь, а не иракцев!

Лицо Горгинхана покраснело от гнева, голос дрожал.

– Быстро! – крикнул он мне. – Одевайся!

Все домашние вновь попытались остановить его.

– Горгинхан, оставайся этой ночью здесь. Не спеши так, – успокаивали они его.

– Прекратите! Не смейте мне указывать! – закричал он так, что больше никто не смел к нему подходить.

Все мое тело содрогалось от криков дяди. На глазах у всех он взял меня на руки и посадил на лошадь.

– Всякий, кто захочет мне помешать, получит пулю из моего ружья! – крикнул напоследок Горгинхан, указав на оружие за спиной.

– Держись за меня крепко, Фарангис, – сказал он мне. – Мы возвращаемся домой.

Я крепко обняла его сзади, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и беспокойно взглянула на моего бедного отца, который молча смотрел, как мы удаляемся. Мне было жаль его, и я понимала, что он не может ничем возразить Горгинхану, но в то же время я радовалась, что возвращаюсь домой.

Мы помчались по темным улицам Ханекина, и я помню, как украдкой смотрела на своего дядю. Он был очень сильным, милосердным и храбрым человеком, отцом шестерых детей, и мне тогда казалось, что всё вокруг, живое и неживое, боится моего бесстрашного дядю.

В пути он много разговаривал со мной, рассказывал о своих дочерях и сыновьях и говорил:

– Я никогда ни на кого и ни на что не променяю своих детей. Фарангис, ты тоже мне как родная дочь. Ты должна быть смышленой и находчивой. Если твой отец еще раз придет к тебе со словами об этом замужестве, скажи, что ты никуда не поедешь, и тут же сообщи мне.

– Как ты узнал о том, что меня забрали в Ханекин?

– Твоя бедная мама пришла ко мне и попросила вернуть тебя. Бедняжка чуть не сошла с ума от горя, столько раз она умоляла и заклинала меня, что у меня не оставалось другого выбора…

– Ты устала? – спросил он, когда уже начинало светать. – Давай остановимся здесь на часок и отдохнем?

– Нет, – тут же ответила я. – Я не устала! Поехали дальше.

Мне не хотелось задерживаться даже на минуту и было страшно, что за нами кто-нибудь гонится, чтобы вернуть меня. Я постоянно оборачивалась назад и хотела как можно скорее уехать с чужой земли.

Всю дорогу, что мы с отцом прошли пешком, мы с дядей проскакали на лошади, лишь в одном из селений он слез с нее, чтобы взять у женщин свежего хлеба для меня.

Через некоторое время он предупредил:

– Фарангис, впереди будет дорога, которую нам нужно будет пройти пешком. Там опасно. Если нас увидят иракские солдаты, они нас схватят.

Успешно пройдя то же место, что мы осторожно преодолели с отцом в темноте, дядя обернулся ко мне и, улыбнувшись, сказал:

– Все, Фарангис, мы на нашей земле. Опасность миновала, и теперь нас никто не сможет остановить.

Порой он скакал так быстро, что мне становилось страшно. Дорога, пешком занявшая у нас два полных дня, с Горгинханом закончилась всего лишь за день. По пути домой я вспомнила о платке, который подарила мне мама, и сильно расстроилась, но, увидев вокруг родные места и подумав о том, что это единственное, что я оставила в чужом месте, я почувствовала себя гораздо лучше. Я радовалась от мысли о том, что увижу своих родных и подруг.

«Я вернулась в свой рай», – думала я, проезжая мимо селения Авезин и горы Чагалванд.

Все в нашем селении, увидев меня верхом на коне позади дяди, стали махать и кричать:

– Фаранг! Фаранг вернулась!

Потом я увидела маму, которая, узнав, что мы приближаемся, в сопровождении моих братьев и сестер в спешке выбежала нам навстречу. Она бежала ко мне и, плача, воздевала руки к небу, дрожа от счастья и благодарности, и, добежав, упала ниц в земном поклоне. Горгинхан победоносно сошел с коня, взяв меня на руки, опустил на землю и сказал все еще плачущей матери:

– Вот и твоя дочка!

Мама встала и поцеловала руку Горгинхану, как никогда крепко обняла меня, приговаривая:

– Руле… Руле… Моя маленькая Руле…

Люди, окружившие нас, смеялись и плакали.

– Хватит! – подбадривал всех дядя. – Что вы все плачете?! Лучше радуйтесь тому, что Фарангис вернулась и больше никуда не уедет. Если кто-то захочет забрать ее в Ирак, клянусь Богом, я убью его.

Все проводили нас домой, люди приходили в гости и поздравляли, а ко мне подходили подружки и наивно и недоумевающе спрашивали:

– Фарангис, ты разве не вышла замуж?

– Нет, – улыбалась я, – я вернулась, чтобы выйти замуж здесь.

– Больше не переживай, – говорил дядя Горгинхан, глядя на маму. – Даже и не думай переживать. Будь счастлива и радуйся, что твой ребенок вернулся домой.

– Клянусь вам, – улыбалась мама в ответ на его слова, – я выдам Фарангис замуж за первого, кто сюда войдет и попросит ее руки. И мне все равно, даже если это будет бедный пастух. Я не попрошу у него ничего в благодарность за то, что мой ребенок будет рядом со мной. Клянусь, я не стану чинить никаких препятствий.

– Как же счастлив тот первый человек, который зайдет в этот дом безо всяких затрат, – смеясь, говорил Горгинхан.

Мама не оставляла меня одну, постоянно обнимала, целовала и расспрашивала обо всем, что произошло за время моего отсутствия. Все те дни, что меня не было, мама не прикоснулась к еде и без конца плакала. Было видно, как сильно она осунулась и исхудала. Из-за переживаний мамы, которая еще не могла полностью успокоиться, дядя Горгинхан гостил у нас дома, сказав, что останется до тех пор, пока не вернется мой отец.

Однажды несколько детей вбежали к нам во двор, крича, что возвращается мой отец. Не успел он войти в дом, как дядя Горгинхан снова встретил его с криками и нравоучениями, они опять схватили друг друга за воротники, а после ссоры отец отправился к себе в комнату. Мама пошла за ним, напоила его, накормила и стала беседовать.

– Клянусь тебе, Фарангис будет счастливее, если она останется здесь, – говорила она. – Я поклялась, что выдам ее замуж за первого, кто придет ее сватать. Мне неважно, кем он окажется, главное, чтобы он был иранцем и жил рядом с нами.

– К ночи, когда папа уже успокоился, соседи приходили к нему и тоже пытались переубедить, а на следующее утро после завтрака дядя Горгинхан посмотрел на родителей и сказал:

– Мои дети ждут меня. Я должен идти. Прошу вас, берегите себя и берегите Фарангис.

Опустив голову, отец держал поводья лошади дяди Горгинхана и тихо сказал ему:

– Клянусь Богом, я тоже не был доволен своим решением. Спасибо тебе за то, что вернул мне дочь. Ты прав… Ты все сделал правильно: правильно говорил и правильно поступил, по делу ударил меня… Спасибо тебе… Да вознаградит тебя Аллах.

Увидев слезы отца, Горгинхан обнял его и, прижав его голову к своей груди, сказал:

– Прости меня за то, что я дал волю своим чувствам. Ты мой брат и очень дорог мне.

Все, кто стоял вокруг, провожая дядю, плакали.

– Брат, – продолжил он, – Фарангис наша дочь, и она должна жить в нашей стране. Береги ее!

И он пустил лошадь галопом, а я вместе с другими детьми радостно побежала вслед за ним. Дядя остановился у шоссе, обернулся и, с любовью посмотрев на меня, сказал:

– Фарангис, береги себя. Да хранит тебя Бог!

Я долго стояла у дороги, глядя вслед дяде. Я смотрела на него, как на ангела, который унес все мои страдания, как на всадника, который мчался, словно ветер.

Глава 2

Проехав мимо города Гилянгарб в сторону города Касре-Ширин, преодолев расстояние в 20 километров, можно доехать до селения Гурсефид, названного так из-за белой почвы, которая распространена в этой местности. А в двух километрах от Гурсефида расположено селение под названием Авезин, в котором я родилась. Мое селение лежит среди холмов и гор, а вокруг него раскинулись большие луга, обширные поля и дубовые рощи.

В городе Гилянгарб проживают представители множества кланов, к которым относится каждая из семей. Всякий, кто захочет представиться, всегда сначала называет свой клан. Род Кальхор, к примеру, насчитывает 32 клана. Моя мама родом из клана Сияхчеле, а отец – Алирезаванди. Мама рассказывала, что слово «кальхор» образовано от слова «каль», что означает «олень», и «хор» – «солнце». Говорят, что с давних времен люди из этого клана, словно молодые лани, могут без труда подниматься вверх по горам.

Я родилась в 1961 году в курдской семье. Когда я расспрашивала маму о себе, она всегда в шутку говорила, что я была очень тихой и спокойной, когда родилась, но со временем что-то во мне изменилось, и я стала очень шаловливой и неугомонной непоседой. Порой из-за моего характера она называла меня волчонком.

В тех краях, где мы жили, наличие источника являлось большим преимуществом, и нам очень повезло, что в нашем селении имелся источник Авезин, который был большим благом для всех племен, проживающих в той местности. Сбегая с гор и протекая по нашему селению, этот источник орошал на своем пути луга и поля, поросшие зеленой благоухающей растительностью. В детстве мы очень много играли у этого источника и, беззаботно плескаясь в воде, проводили там уйму времени.

Жители нашего поселения были словно одна большая семья и относились друг к другу как к братьям и сестрам. Несмотря на то, что некоторые среди нас были богаче за счет того, что владели несколькими участками, а некоторые – беднее, большинство все же жили небогато. Наша семья принадлежала к числу бедных, и мы работали на богатых жителей поселения. Материальное положение человека можно было легко определить по одежде, по домашней утвари, продуктам питания и убранству дома. Порой, когда дым очагов соседских домов вместе с запахом домашней еды доносился до нас, мама тут же давала мне кусочек свежего хлеба с айраном или молоком, чтобы мне не захотелось той еды, которую ели наши соседи.

В силу того, что климат в наших краях засушливый, а лето, как правило, выдается очень жарким, большинство жителей занимается сельским хозяйством, а также разведением скота. В те времена отдых людей заключался в ночных беседах вокруг костра. Мужчины сидели отдельно, пили чай и делились новостями за день.

Дома в селении Авезин были построены из глины. Мы сами пекли хлеб и готовили еду по утрам, днем уходили на работу, а вечером, вернувшись усталыми после тяжелого рабочего дня, ужинали при свете старых керосиновых ламп.

В нашей семье, включая меня, было поначалу три сестры и шестеро братьев, однако один из них, Кайюм, скончался, когда я была еще совсем маленькой. Моих братьев звали Рахим, Ибрахим, Джомэ, Саттар и Джаббар, а сестер – Лейла и Сима.

В те времена не у всех детей были документы; к примеру, в нашей семье моим братьям и сестрам уже исполнилось по 5 лет, а у них еще не было свидетельства о рождении. Даже возраст, указанный в наших паспортах, отличался от реального. Несмотря на это, я все же знаю, что Рахим родился в 1959 году, Ибрахим – в 1963, Джомэ – в 1967, Лейла – в 1968, Саттар – в 1970, близняшки Джаббар и Сима – в 1974.

Иногда за свидетельством о рождении отправлялись дяди, и, так как за моим также отправился мой дядя, то я оказалась записана на его фамилию – Хейдарпур. Все остальные мои братья тоже записаны как Хейдарпур, кроме Джаббара и Симы: у них единственных фамилия нашего отца – Селимманеш.

Будучи вторым ребенком в нашей большой семье, я была очень ответственной и боевой старшей сестрой: заступалась за своих братьев и сестер, ухаживала за ними и выполняла за них работу.

Я очень любила отца, а он среди всех своих детей всегда выделял меня и с любовью говорил:

– Фарангис, ты моя поддержка. Ты самая большая моя помощь.

Такие слова отца вселяли в меня большую силу. Порой он даже называл меня своим братом, и, возможно, именно поэтому мои повадки стали слишком мальчишечьими. С самого детства я привыкла называть папу «каке», что в переводе с курдского означает «старший брат», и очень любила просто смотреть на него. У папы была длинная седая борода, которая, казалось, делала еще светлее его белое лицо, он всегда был одет в белую рубашку и излучал какой-то необъяснимый свет. Отец никогда не брился, говоря, что это запрещено в исламе, он лишь немного укорачивал бороду, взяв маленькое зеркало и ножницы. В эти моменты я очень любила сидеть напротив него и наблюдать за тем, что он делает. А он изредка поглядывал на меня и говорил: «Мой брат!». Как я гордилась этим словом и как хотела, чтобы он называл меня так как можно чаще!

С детства я смеялась в лицо опасности и была очень боевой, из-за чего дети частенько брали с собой на разборки именно меня.

Недалеко от нашего дома располагалось местное кладбище, рядом с которым мы порой играли. Многие дети боялись туда ходить, но я брала их с собой, отводила на кладбище и, удобно усадив, рассказывала разные истории, которые узнавала от взрослых. Порой, видя, как они начинают пугаться, я раззадоривалась и принималась подшучивать над ними.

Однажды, найдя на полу череп какого-то животного, я решила напугать детвору и, проведя их к кладбищу, самым серьезным тоном предупредила:

– Послушайте меня внимательно! Никто сейчас не должен оборачиваться! За вами идет душа мертвеца.

Мальчишки оцепенели от ужаса, очень испугавшись моих слов, но, не выдержав, обернулись назад и увидели череп. Их охватила такая паника, что некоторые бросились искать укрытие, а другие дрожали от шока, как листочки на ветке дерева, не в состоянии сделать хоть шаг. Увидев, как они испугались, я поспешила крикнуть:

– Ребята! Не бойтесь, это просто череп какого-то трупа.

Но что бы я ни говорила, я никак не могла их успокоить и решила их быстро оттуда увести.

– А ты не боишься, Руле? – спросили меня дети, увидев мое спокойное и хладнокровное лицо.

– Нет, конечно, – наотрез отвечала я. – Чего мне бояться? Что мне может сделать этот череп?

– Сегодня ночью он тебе приснится и заберет тебя с собой.

– Ты думаешь, я боюсь? Я ведь ничего такого не сделала и готова хоть ночью прийти сюда и ждать.

Услышав меня, дети, казалось, испугались еще сильнее.

На следующее утро я узнала, что некоторые дети ночью обмочили постель и один из мальчиков, боясь, что об этом узнает мама, оставил постель незаправленной, чтобы все высохло.

У большинства моих подружек были свои куклы, которых они приносили с собой и с которыми играли рядом с нами. Я всегда смотрела на то, как они мило играют, и тоже очень хотела, чтобы у меня была своя такая же. Однажды одна из девочек сказала мне:

– Пойдем, я помогу тебе сделать такую же куклу, Фарангис.

– Но я не умею. Ты сможешь сделать мне такую же? – радостно спросила я, посмотрев на ее куклу.

– Конечно, смогу! Принеси мне несколько деревянных палочек и немного материи.

Торопливо побежав домой, я быстро взяла куски материи, которые оставались от одежды моей матери, несколько деревянных прутьев и принесла их подруге. Мы стали мастерить, заложив в основание самую прочную палочку, а из остальных сделали руки, соединяя все элементы нитками. Я сшила платье из кусочков ткани, а затем углем нарисовала своей кукле черные глаза и брови, так нам казалось красивее. Надев на нее платочек, я не могла нарадоваться нашему творению.

– Теперь и у меня есть кукла! – восторгалась я, обнимая ее.

– А как ты ее назовешь?

– Ее зовут… Дочка.

– Дочка? – громко засмеялись девочки.

– Да, – невозмутимо ответила я. – И это очень даже красивое имя!

Я не знаю, почему я так ее назвала, но, сколько бы меня ни просили поменять имя куклы, я наотрез отказывалась и говорила:

– Нет! Ее зовут Дочка!

Я испытывала необычные материнские чувства по отношению к своей кукле, читала ей детские стихи и ухаживала, носила ее с собой, куда бы ни шла, и в обнимку с ней ложилась спать.

Зимой мы оставались у себя дома, но при наступлении весны раскидывали черную палатку на вершине холма и жили в ней. Я очень любила это время, так как в палатке я не ощущала себя в четырех стенах и думала, что все поле – это наш дом. Мне доставляло огромное удовольствие прогуливаться по степям и лугам и играть там с детьми. Два месяца проживая в палатке недалеко от нашего дома, нам было легче заботиться о нашем скоте, потому что так мы находились ближе к стаду. Бывало и такое, что в это время количество наших овец достигало пятидесяти голов.

Прежде чем установить палатку, мы выравнивали землю, убирали все ненужные камни, выкапывали вокруг нее яму, в которую затем собиралась вода во время дождя. Таким образом мы оберегали нашу палатку от затопления. Углы палатки мы прибивали кольями к земле и завязывали прочными веревками, затем, установив несколько труб в качестве опоры, дружно поднимали палатку под совместные выкрики салаватов. Мне нравилось смотреть на эту палатку и думать, что она живая.

Оградив наше убежище, мы приступали к перенесению всех домашних вещей и принадлежностей. В течение дня наши постели оставались сложенными большими стопками, а по вечерам мама аккуратно и заботливо их раскрывала. Было и несколько свертков с новым и ярким постельным бельем, которые нам, конечно, запрещено было открывать, так как они предназначались для гостей. Наша постель была не так красива и поэтому вызывала большое желание поспать на новом.

Порой дети наших родственников приходили ночевать к нам в палатку, но нам тогда было совсем не до сна. Мы любили залезать под одеяло и дурачиться, а мама постоянно делала нам замечания:

– Спите, девочки. Что вы там так долго обсуждаете? Прекратите.

Но мы ничего не могли поделать с собой и продолжали веселиться и смеяться. Даже неожиданно увиденный таракан становился причиной безудержного смеха.

– Вы о чем там говорите? О замужестве, что ли?!

После этого маминого вопроса нам становилось стыдно, и мы старались молчать.

В нашей палатке мы всегда хранили в бурдюке из обработанной овечьей шкуры чистую горную воду, которая в нем постоянно оставалась прохладной. Мне очень нравилось пить эту вкуснейшую воду, а мама просила не прикасаться к бурдюку губами.

– Фарангис, возьми обязательно стакан и пей из него, а не то заболеешь, – говорила она.

Порой я сама вела овец на пастбище, а пока они паслись, собирала цветы на лугу. Мы доили молоко и делали из него масло и сыр, и в этом деле, несмотря на свой юный возраст, я была лучшей. Видя мою ловкость и умелость, мама даже доверяла мне приготовление кислого молока.

Я также очень любила печь хлеб. Пока мама возилась с тестом, мы занимались сбором хвороста и разжиганием костра. А затем под надзором мамы раскатывали тесто и готовили на железном противне над костром неповторимо ароматные лепешки, которые были нашей самой любимой едой, а от их запаха я получала особое удовольствие. Первую лепешку мы тут же забирали с противня, еще горячую разрезали и с огромным удовольствием и наслаждением смаковали.

– Не торопитесь вы так, – предупреждала нас мама, видя, как горят наши языки от обжигающего хлеба. – Как будто вы его вечность не ели! Что вы на него так ринулись! Дайте остыть.

Наевшись, мы начинали играть с тестом, лепя из него разные фигурки. Бог знает, сколько раз это тесто переходило из рук в руки, так что становилось темным, но мы все равно пекли его на костре, а затем с особым удовольствием съедали.

В нашем селении не хватало врачей и медсестер, поэтому была велика детская смертность. Первой смертью, которую мне пришлось увидеть, была смерть моего старшего пятнадцатилетнего брата Кайюма, которого я очень любила. Однажды вечером, услышав горький плач мамы, стоявшей в окружении наших родственников, я с беспокойством спросила:

– Что случилось, мама?

– Руле, Руле!! – стала кричать она, ударяя себя по голове.

Я не хотела верить в то, что мой брат, который давно уже болел, скончался. Меня не пускали в комнату, и всё, что мне оставалось, – это с разрывающимся от одиночества сердцем в молчании отправиться на крыльцо дома и сидеть там. На моих глазах вынесли тело моего брата, чтобы похоронить его, а я еле стояла с помутневшим взглядом и ватными ногами, готовая упасть в обморок от мысли, что так неожиданно и скоро мы лишились одного из членов нашей семьи. Обернувшись, я увидела Ибрагима, который сидел один на лестнице и горько плакал; я поспешила к нему, обняла, и, прислонившись друг к другу головами, мы долго сидели и плакали. Увидев нас издалека, жена моего дяди громко расплакалась и увела нас к себе домой. Она налила нам чая и позаботилась о нас в тот тяжелый момент. Она поддерживала нас, кормила хлебом с маслом и успокаивала.

Смерть брата крайне потрясла меня.

– Что мне делать, тетя? – спрашивала я. – Теперь… когда не стало моего родного брата, которого я так люблю…

Впервые я столкнулась со смертью кого-то из своих близких родственников и долго не могла понять, почему это произошло именно с нами.

Я очень скучала по брату и долго по нему плакала…

* * *

Как я уже говорила, мы выросли в бедной семье и поэтому привыкли мало есть и просто одеваться, порой испытывая чувство зависти при виде убранства соседских домов.

Папа всегда очень много работал. Он был наемным работником, которого приглашали для сельскохозяйственных работ и возделывания земель. Мне было семь или восемь лет, когда однажды мама сказала ему:

– У нас нет денег, чтобы хоть что-то купить.

– Что делать, жена? – измученно ответил отец, присев на стул. – Ты знаешь, что мы с Рахимом работаем на износ на чужих землях и зарабатываем столько, сколько нам дают. Если бы мы возделывали свой собственный участок, все могло бы быть совсем иначе.

При виде переживаний отца мне стало очень плохо.

– Папа, я тоже могу работать! – поспешила я поддержать его.

– Фарангис, – ответил он, улыбнувшись. – Ты еще совсем маленькая, и тебе рано работать.

– Позволь мне пойти с тобой на работу, – настаивала я. – Клянусь, я буду стараться и хорошо выполнять свое дело.

– Нет, Фарангис, – ответил он, покачав головой, и вышел из комнаты.

Рано утром, услышав призыв на молитву из расположенной неподалеку мечети, отец совершил намаз, сел возле самовара и налил себе чай. Я тоже встала с постели и молча села рядом с ним. Затем, когда он вышел из дома и отправился на работу, я, стараясь не издавать ни единого звука, тихим шагом направилась за ним. Пройдя немного, отец словно что-то почувствовал и обернулся.

– Руле! – удивленно сказал он. – Что ты здесь делаешь? Почему ты идешь за мной?

– Клянусь, я буду очень хорошо работать и, если устану, вернусь домой.

– Ты же еще так мала, – нежно ответил он, гладя меня по голове. – Хорошо… Пойдем со мной, если хочешь, но, когда устанешь, обязательно скажи мне.

Вот так я начала работать. Еще совсем маленькая, но храбрая, я старалась выполнять работу не хуже взрослых и так, чтобы мне не было за нее стыдно. Часто я очень уставала, пряталась среди пшеничных колосьев, которые были выше моего роста, и делала передышку, говоря себе:

– Постыдись, Фарангис! Папе нужна помощь. Будь как эти мужчины. Соберись!

Казалось, что солнце с каждым днем обжигает все сильнее и сильнее, так что я вся была мокрой от пота, и облегчение приходило лишь к вечеру, когда становилось прохладнее и я получала свою зарплату. Первые дни мне было очень трудно, но потом я приноровилась и стала мочить в воде платок и повязывать его на голову, чтобы она оставалось прохладной во время палящего зноя. Папа время от времени смотрел на меня и проверял, всё ли в порядке.

Первые дни мне было страшно смотреть на свое иссушенное лицо и руки, покрытые мозолями и болячками. Порой кожа сходила у меня с ладоней, мне становилось невыносимо больно, и я вынуждена была просить маму смазать мне руки животным жиром.

Однажды вечером, когда я пришла домой, мама приготовила для меня в блюдце хну, сказав, что она излечит раны на моих руках. Опустив руки в хну, я почувствовала жжение, но постепенно после нескольких таких процедур кожа стала отшелушиваться и становиться здоровее. Со временем мои руки стали крупнее, а кожа на лице – смуглее.

Возвращаясь с работ на поле, я прыгала вокруг отца, разговаривала с ним, а папа брал мои ручки, трогательно ласкал их и целовал. Только тогда я осознала, как отличаются мои нежные руки от его иссушенных и больших рук, за столько лет огрубевших от тяжелой работы. В те моменты я забывала о своей боли и стыдилась самой себя.

– Мой брат… – говорил мне отец, задумчиво наблюдая за тем, как я иду рядом с ним.

Порой по вечерам, погда я видела, что после работы нас с отцом ожидает на ужин один лишь хлеб, мне становилось еще хуже. В такие дни я, молча откусив немного хлеба и съев кусочек сахара, обессиленная, засыпала на деревянной кушетке, не сумев добраться до своей постели.

Я понимала, как сильно переживает отец из-за нашей бедности, но, когда он видел, что я не придаю этому особого значения, ему становилось легче. Порой по ночам он рассказывал мне интересные истории о честных и справедливых людях, на которых необходимо равняться. Герои этих рассказов были полны доблести и смелости, они никогда не рассказывали никому о своих трудностях и с гордостью и величием справлялись со всем сами, не рассчитывая на снисхождение.

Во время жатвы мы собирали колосья в большие снопы, а затем, перевязав, взваливали на спину и тащили к началу трассы, где было место сбора всего урожая. Так как я была довольно сильной девочкой, мне удавалось брать на себя достаточно большой груз, порой неся его то на голове, то на спине.

Сначала отец не давал мне нести большие снопы, а я все время просила его:

– Папа, давай же! Дай мне еще!

– Нет, Руле. Уже слишком тяжело!

– Смотри же, – задорно смеялась я в ответ на его слова. – Я смогу взять еще! Мне не тяжело!

Видя, как я легко передвигалась с немалым грузом на спине, папа очень удивлялся, а я кричала ему:

– Видишь! В следующий раз можешь положить мне и на голову! Я смогу!

В день с утра до вечера я переносила около ста снопов, затем весь собранный у трассы урожай мы отбивали, чтобы отделить пшеницу от сора и соломы. После этой работы мы собирали очищенную пшеницу в мешки и зашивали. Видя, как я работаю, отец, смеясь, кричал мне:

– Фарангис, это не ты боишься работы, а она – тебя!

Следующим этапом была промывка пшеницы. Для этого мы первым делом устанавливали две палатки, служившие навесом над нашими головами, а затем высыпали по очереди пшеницу в большие тазы. Тщательно промыв зерно, мы высыпали его на ткань, расстеленную на земле, чтобы пшеница высохла под лучами солнца. После этого мы везли зерно к мельнице, чтобы его смолоть. Я сидела возле нее и, насыпая сверху пшеницу, внизу придерживала мешок, следя за тем, чтобы мука не рассыпалась по полу.

Я выросла в трудностях и хотя была очень активным ребенком, не отличалась болтливостью и не была избалована. Одежда нам не покупалась даже раз в год, поэтому на мне всегда были старые вещи, покрытые заплатками, которых было так много, что казалось, будто вся одежда состоит из маленьких лоскутов, а не из цельной ткани. А изношенные резиновые сандалии, которые время от времени рвались, я сама научилась зашивать и чинить.

Постепенно работу по дому я научилась выполнять в одиночку. Я сама месила тесто, готовила хлеб, выводила стадо коров и овец на пастбище, сеяла семена, полола сорняки и собирала урожай.

Я занималась любым делом и очень часто сама отправлялась к горе за хворостом, чтобы разжечь костер. Местность, где мы жили, изобиловала небольшими кустарниками и деревьями, к которым я отправлялась со своим любимым острым топором, чтобы нарубить хвороста. Я ловко отделяла сухие ветки деревьев и сильным взмахом руки разрубала их, получая особое удовольствие от эха ударов моего топора о дерево, раздававшегося вокруг и, казалось, отражавшегося от гор, расположенных рядом. Нарубив достаточно хвороста, я собирала его в одну большую связку и, завязав прочной веревкой, со словами «йа Али» взваливала на спину и несла домой. Дойдя до селения, я чувствовала, как начинает прерываться мое учащенное дыхание, и лишь видя удивленные лица людей вокруг, понимала, что несу слишком много груза. Видя меня в таком состоянии и встречая перед домом, мама воздевала руки к небу и говорила:

– Боже! Хвала тебе! Дитя, ты лучше ста мальчиков! Господи, благодарю Тебя за эту девочку!

Иногда мы ходили собирать хлопок в селение Гурсефид, где до самого вечера, перевязав большим платком поясницу, я работала вместе со всеми. По маленьким щепоткам к концу дня у меня набирался целый мешок хлопка. Я не чуралась никакой мужской работы и ездила собирать урожай овощей, за что получала ежедневную зарплату, и уставшая, но радостная возвращалась домой. Иногда люди, которые нанимали меня на день, позволяли в течение дня съесть что-то из их урожая, и я с радостью во время работы, даже не помыв эти овощи, утоляла голод.

Весна была временем заметного увеличения божественной благодати, поля и горы покрывались растительностью, и я часто отправлялась к подножию Чагалванда, чтобы собрать что-то для дома. Каждый раз я возвращалась с большими мешками зелени, которой хватало нам в пищу на несколько дней. Природа весной позволяла нам питаться своими дарами совершенно бесплатно, поэтому мы особенно любили это время года.

Однажды в полдень, когда я была занята сбором зелени для дома, меня окликнула мама:

– Фаранг, иди сюда скорее! Посмотри, скоро наша овечка родит ягненка!

Я торопливо прибежала на голос мамы и увидела, как родители вдвоем помогают нашей овечке разродиться. Через некоторое время на свет появился маленький и неуклюжий большеглазый ягненочек, который едва стоял на ножках. Я так обрадовалась появлению такого чудесного сюрприза, что хотела побыстрее взять его на руки и, не удержавшись, попросила отца:

– Папа, пожалуйста, можно он будет моим?

– Хочешь его?

– Да, пожалуйста, дай его мне.

– Хорошо, – рассмеявшись, сказал папа. – Он твой.

– Как это? – удивилась мама. – Теперь ягненок будет принадлежать ей?

– Да, в этом нет ничего страшного. Теперь он будет ягненком Фарангис.

Я очень полюбила своего ягненка. Вся моя одежда всегда пахла моим новым другом, так как я постоянно обнимала его, бегала с ним и умилялась, хлопая в ладоши, когда он резво и задорно прыгал вокруг меня. Кярхаль, так мы прозвали его из-за того, что у него не было рогов, был очень шустрым и игривым. Даже издалека услышав мой голос, он всегда спешил ко мне навстречу.

Со временем мой ягненок вырос и превратился в красивого и сильного барашка, но он никогда не переставал ходить за мной, и мы всё так же были привязаны друг к другу.

Однажды, заметив странный взгляд отца, сильно меня напугавший, я спросила:

– Папа… Ты ведь не думаешь о том, чтобы зарезать Кярхаля?

– Фарангис, – как бы медля, начал он, – а ты разрешаешь его зарезать?

– Нет! – в ужасе вскрикнула я. – Его нельзя резать!

Папа в ответ покачал головой, но ничего больше не ответил.

В другой день он подошел ко мне и сказал:

– Фаранг, твоя одежда уже совсем износилась. Цветочки на платье совсем выцвели и стали какими-то почерневшими. Давай мы продадим Кярхаля и купим тебе новую одежду.

Посмотрев на свою изношенную одежду, а затем на Кярхаля, я согласилась, так как понимала, что, если откажусь, его все равно когда-нибудь зарежут. Мне очень не хотелось продавать его, но это было лучше, чем видеть своими глазами, как его режут.

В день, когда папа решил забрать Кярхаля на базар, я убежала из дома, чтобы не видеть, как его уводят от меня, прибежала к горе и, сидя у ручья, не сдерживаясь, горько плакала. Перед тем как вернуться домой, я умылась речной водой, чтобы никто не понял, что я долго проливала слезы, и медленным шагом начала спускаться с горы.

Я сидела на крыльце дома, когда вечером вернулся папа с пакетами одежды для меня.

– Это все твое, милая, – сказал он, протягивая мне купленные вещи.

Уже давно мне не покупали одежду, и, увидев новенькие традиционные курдские платья в яркий и красивый цветочек, я обрадовалась, хотя все еще скучала по своему Кярхалю.

* * *

Были времена, когда хищные звери особенно близко подбирались к нашему селению. Однажды я сидела и взбивала шерсть недалеко от дома, как вдруг заметила что-то, медленно крадущееся в мою сторону. Приглядевшись, я поняла, что это волк, и принялась громко кричать:

– Волк! Волк!

Но сначала никто, казалось, не поверил мне.

– Вот он! Впереди! Идет в нашу сторону! – кричала я, указывая в направлении волка.

Голодный хищник направлялся к стаду, которое паслось неподалеку от нас.

– Быстрее!! Он идет к стаду!

Наконец, заметив всё быстрее приближающегося к овцам волка, взрослые взяли в руки палки и камни и побежали к стаду, а я кинулась следом. Единственное, что я схватила с собой в тот момент, была шерсть, которую я так и не бросила. Волк к этому времени напал на одну из овец и попытался тащить ее за собой, но не мог быстро бежать от нашей погони с добычей в зубах, поэтому оставил ее и помчался вглубь леса. Подбежав к раненой овечке, мы увидели следы клыков на ее шее. Бедняжка испуганно и неподвижно лежала в траве и блеяла.

– Похоже, придется убить бедное животное, чтобы оно так не мучилось, – сказал кто-то из подбежавшей толпы.

Но не успели мы подумать о плохом, как овца сама подпрыгнула и встала на ноги, как будто что-то стряхивая с себя.

– Я побегу за лекарством! – крикнула, обрадовавшись, одна из наших односельчанок.

Пока она ходила за лекарством, овца поспешила к своему стаду, но вскоре мужчины уложили ее на землю и аккуратно смазали следы волчьих укусов.

Через пару дней раненая овечка полностью оправилась, а соседи вокруг нахваливали меня:

– Молодец, девочка! Ты раньше всех увидела волка.

Тогда-то моя мама впервые и сказала:

– Фарангис, ты сама как волчица. Совсем ничего не боишься! Разве бывают такие дети, которые так бесстрашно с голыми руками бегут навстречу волку? Ты хотела убить его клочком шерсти, который был у тебя в руках? Ты, похоже, даже не представляешь себе, какое это опасное животное?! О чем ты только думала?

– Поверь, если бы я добралась до волка, я бы и вправду голыми руками задушила его.

– Боже! – не выдержав, рассмеялась мама. – Что это за девочка?!

Глава 3

В 1979 году, незадолго до революции, о которой до нас доносились лишь слухи, погиб дядя Горгинхан. Говорили, что его сразила пуля, и я не могла поверить, что моего великого дяди, человека, которым восхищались все кланы, больше нет в живых и мы даже не знаем, кто его убил.

Дядю похоронили на кладбище Милил, находившемся на территории, которую населял клан моего отца. Там всегда хоронили наших родственников по отцовской линии. Приближаясь к дому дяди, куда мы поспешили всей семьей, получив эту страшную весть, мы услышали крики и плач женщин и мужчин. У дома собралось очень много людей, которые оплакивали эту всеобщую потерю.

В тот день я много плакала и думала о том, как однажды он спас мне жизнь…

* * *

Четыре года прошло с тех пор, как дядя Горгинхан спас меня от ужасной участи, и мне уже исполнилось 14 лет, когда к нам вновь пришли свататься, о чем я услышала от мамы. Когда она рассказала мне об этом, я поняла, что скоро встречусь со своим будущим мужем, так как помнила о клятве, данной ею когда-то. Маме было неважно, кем будет жених: богатым или бедным, старым или молодым, главным было то, чтобы он был иранцем.

В день, когда к нам должна была прийти семья будущего жениха, мама сказала мне:

– Иди скорее к себе в комнату и не выходи! Нехорошо девушке в это время бродить по дому, а то люди подумают, что тебе не терпится выйти замуж. У нас есть традиция, согласно которой невесту не должны видеть.

– Мама, они идут! – вбежала в комнату запыхавшаяся Лейла.

Услышав ее слова, я торопливо накинула на голову платок и спряталась в маленькой каморке, где мы обычно хранили матрасы и постельные принадлежности. Лейла время от времени заходила ко мне и рассказывала, что происходит в доме, а я из любопытства время от времени выглядывала из окна и наблюдала за обувью перед нашим домом, которой становилось все больше и больше. Пришло очень много людей, среди которых были и мужчины, и женщины, и немного детей.

Мои братья и сестры были рядом со мной, смеялись и дурачились.

– Фаранг, – шаловливо хихикали они, – а теперь тебе хочется замуж? Ты и вправду хочешь стать невестой?

Я лишь слегка ударяла их и говорила:

– Тише! Вас же могут услышать!

Я спрашивала у Лейлы о человеке, который захотел меня засватать, но по ее странному детскому описанию так и не поняла, кто он такой и как выглядит.

Когда все гости пришли, мама еще раз напомнила о своем обещании, данном Господу. Она сказала:

– Я пообещала, что выдам дочь без свадьбы и всяких подарков. Мы ничего не хотим.

– Что это за обещание? – удивился один из пришедших гостей. – Разве ты не думала о том, кто придет сватать вашу дочку.

– Ну, теперь же я знаю, что это хороший человек. – улыбнулась она. – Алимардан – тихий и сдержанный человек, который стремится к хорошей жизни.

Мне очень понравилось имя моего будущего мужа, так как я всегда любила имя Али.

Когда гости ушли, мы собрались все вместе. Лицо отца было грустным и будто бы осунувшимся, при взгляде на него у меня сжалось сердце, а в глазах появились слезы при мысли о том, что мне придется уйти из отцовского дома.

– Ты плачешь, Фаранг? – спросила удивленно мама, увидев мои глаза. – Ты должна радоваться, потому что твой жених из селения Гурсефид, до которого нам всего лишь несколько шагов. Ты ведь сможешь каждый день приходить к нам и навещать.

Я тут же согласилась с мамой, поняв, что она права.

Алимардан был на 10 лет старше меня. От Гурсефида до Авезина было всего два километра, и я могла спокойно передвигаться между ними и благодарила Бога за то, что буду жить совсем рядом с родителями.

Через несколько дней около двадцати членов семьи жениха подарили мне красивое красное платье. Гахраман и Гиймат, родные брат и сестра Алимардана, пришли к нам домой в числе прочих родственников. Меня одели в новую одежду, накрыли традиционной красной фатой и подарили кольцо, которое стало моим самым первым кольцом в жизни. В тот момент я чувствовала, как полыхает мое лицо от стыда, а сердце безудержно бьется в груди. Мне не верилось, что все это происходит со мной и я скоро выйду замуж.

Когда меня забирали, папа стоял за окном и молча плакал. В тот момент мне было очень плохо, и я тоже плакала, думая о том, что отдаляюсь от отчего дома, и одновременно успокаивала себя: ведь я буду жить совсем недалеко от своей семьи и смогу их часто навещать.

Мы начали наш путь из Авезина в Гурсефид пешком. Я шла в сопровождении двух наших родственниц, опустив голову и пытаясь как-то унять свое учащенное дыхание и безудержное биение сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется у меня из груди. Та дорога была мне известна до мельчайших деталей, я знала каждый ее камешек, все кукурузные и пшеничные поля, но в тот день эти места представлялись абсолютно новыми для меня, а дорога казалась длиннее обычного. Гурсефид показался мне самым отдаленным местом в мире.

Поскольку мама дала обещание не устраивать для меня пышных мероприятий, привычных свадебных церемоний на протяжении всего дня не было. Добравшись до места, которое должно было стать мне новым домом, я впервые встретила Алимардана, своего мужа. Во время заключения шариатского брака мулла посмотрел на меня и спросил:

– Согласна ли ты выйти замуж за Алимардана?

– Да, – ответила я, обернувшись и посмотрев на своего жениха. В тот момент его спокойный и уравновешенный вид вселил успокоение и в мое беспокойное сердце. При взгляде на него я почувствовала себя в безопасности и ощутила какое-то необычное чувство, которого никогда прежде не испытывала.

Я стала думать о том, что теперь у меня будет свой собственный дом с несколькими комнатами.

В первый день Алимардан подошел ко мне и присел рядом.

– Фарангис, – начал он и улыбнулся, заметив, как сильно я засмущалась, – Я хочу, чтобы у тебя было всё.

– Нам не нужно всё, нам главное – иметь лишь что-то, чтобы хватало на жизнь.

– Фарангис, я выбрал тебя, потому что знаю, что ты принесешь мне величие и честь, а это для меня важнее всего в этом мире. Если у меня есть ты, значит, у меня есть всё.

Слова Алимардана дали мне надежду и вселили уверенность. От его неожиданной и трогательной похвалы я почувствовала, как резко заполыхали мои уши и лицо.

– У меня не очень хорошее материальное положение, так как я работаю на землях других людей…

– Хорошо, – улыбнулась я, – для меня это не проблема. Точно так же, как и ты, я работала на землевладельцев.

– Здесь ты не обязана ничего делать. Я сам буду выполнять всю работу.

– Если ты будешь работать один, нам будет тяжело жить. Разве эта работа по найму на других людей приносит большой доход?

Оглядев комнату вокруг себя, я поняла, что помещение, в котором мы находились, не сильно отличалось от того места, откуда я пришла. Недостаток утвари и необходимых вещей давали мне понять, что работы предстоит много, нужно взять хозяйство на себя и помогать мужу. Я была готова ко всему, так как уже научилась многому в отцовском доме.

– Я тоже буду работать, чтобы мы могли благополучно обустроить свою жизнь.

С третьего дня после нашей свадьбы я начала работать вместе с Алимарданом на сельскохозяйственных земельных участках. В отличие от отцовского дома, где я выполняла только часть дел, сейчас вся работа по дому лежала лишь на моих плечах, и ее стало больше, чем обычно, но я понимала, что мне тоже нужно зарабатывать деньги, иначе по вечерам нам было бы нечего есть. Даже в новой семье мне предстояло играть роль мужчины.

Гахраман, брат мужа, работавший кузнецом и слесарем, вместе со своей женой Рейхане жил в одном дворе с нами. В одной комнате проживали они, а в другой располагался небольшой магазинчик, принадлежавший Гахраману. Там можно было найти все, начиная от всяких гаек и болтов и заканчивая различными инструментами. Деятельный и талантливый Гахраман сам мог чинить многие вещи и занимался даже ружьями.

– Гахраман, ты можешь меня тоже научить всему тому, что умеешь? – спросила я у него однажды.

– Фарангис, это ведь мужское дело, – ухмыльнулся он в ответ. – Это не работа для девочек. Я делаю ружья и пистолеты. Это тяжелая работа кузнеца с твердой рукой.

– Но я тоже очень хочу научиться, – настаивала я.

– Хорошо, – сдался он, перестав отбивать раскаленные на костре лошадиные подковы. – Если хочешь научиться, время от времени заходи ко мне, и я буду учить тебя.

С тех пор каждый день после работы я ходила в мастерскую к Гахраману и стала его помощником.

– А из тебя вышла неплохая ученица, – смеялся Алимардан, глядя на меня за работой. – Ты очень быстро учишься.

Я помогала Гахраману делать ружья и подавала ему все необходимые инструменты. Порой он был настолько занят работой, что даже не поднимал головы. Я завороженно и терпеливо наблюдала за тем, как он мастерски и деликатно работает над рукояткой или стволом ружья, и тоже очень хотела научиться делать все сама, но чаще всего мне доверялась работа над деревянной рукоятью, которую необходимо было тщательно отшкурить.

Поскольку Гахраман был еще и охотником, он использовал свои изобретения во время охоты.

Однажды во время нашей работы в мастерской к нам зашел мой отец и, увидев Гахрамана за делом, сказал:

– Гахраман, у меня есть к тебе одна просьба. Можешь сделать для меня остро наточенный топор? Он мне нужен для сбора хвороста.

– Конечно! – не задумываясь ответил он. – Твоя дочь уже многое умеет, поэтому этот топор мы сделаем вместе.

Работа над топором началась в тот же день и продолжалась довольно долго. Сначала Гахраман взял кусок бесформенного железа, который накалил на костре, а затем стал, отбивая специальным молотом, придавать характерную для топора форму. При этом я видела, что особое внимание он уделял тому, чтобы топор был остро наточен. Затем Гахраман взял кусок дерева и выточил из него гладкую рукоять.

– Смотри, Фарангис, – гордо позвал он меня, закончив работу, – смотри, какой топор я сделал для твоего отца. Он сможет рубить им не только хворост. Как тебе?

– Очень хороший, – сказала я, вертя топор в руках. – Он действительно очень острый. Было бы хорошо, если бы такой топор был и у нас.

– Какая разница, у кого он останется, – улыбнулся Гахраман. – Будете пользоваться вместе с отцом.

Через несколько дней, когда к нам еще раз зашел отец, Гахраман вручил ему новый топор и сказал:

– Вот, возьмите! Ваш топор готов. Теперь вы сможете рубить им деревья и все, что угодно.

– Этот топор больше нужен Фарангис, – ответил отец, посмотрев на меня. – Ты ведь все еще помогаешь нам с хозяйством.

– Папа, я до конца своей жизни буду служить тебе. Ты мой свет.

Каждый раз, когда отец приезжал навестить меня, я провожала его домой и проходила с ним половину пути. Мне это было совсем не в тягость, и к тому же мысль о том, что этим я делаю ему приятное, доставляла мне особое удовольствие. На этот раз я также вышла с папой в путь и вдобавок радовалась тому, что теперь он получил новый и долгожданный острый топор. Я несла топор сама, не позволяя уже изрядно поседевшему и уставшему отцу делать это за меня.

В середине нашего пути он сказал:

– Руле, всё! Давай мне топор и возвращайся скорее домой. Опять ты себя утруждаешь и проходишь столько пути со мной.

Я протянула топор отцу и, попрощавшись с ним, как обычно, села на скалу, наблюдая, как он медленно исчезает из виду. Когда я повернула домой, начало вечереть.

«Как же этот мир скоротечен… – размышляла я. – Раньше мы с отцом шли вместе, а теперь я иду в одну сторону, а он – в другую…».

Благодаря тому, что наши селения находились недалеко друг от друга, мне удавалось довольно часто навещать свою семью и следить за тем, чтобы братья и сестры ни в чем не нуждались. Рахим и Ибрахим стали к тому времени взрослыми юношами, но остальные были еще маленькими и нуждались во внимании. Когда я вышла замуж, Рахиму было 16 лет, Ибрахиму – 12, Джомэ – 8, Лейле – 7, Саттару – 5 лет, а Джаббару и Симе только-только исполнился год.

Я выполняла некоторые дела по хозяйству в отчем доме, ходила на работу к отцу и помогала ему там, а затем возвращалась к себе домой заниматься своими собственными делами.

Через некоторое время после замужества я забеременела два раза, но оба раза беременность прерывалась. Казалось, мне еще рано было становиться матерью, хотя мне очень хотелось, чтобы у нас появился ребенок. Все, что мне тогда оставалось, – это набраться терпения и ждать.

Рахим и Ибрахим часто приходили домой и рассказывали о революции, которая произошла в стране. Они говорили о человеке с высшим религиозным образованием, вставшем на путь борьбы с властью шаха, а отец в ответ лишь предостерегал их, чтобы в городе они были внимательны и не совершали опрометчивых поступков.

– Вот увидите, – с пылающими от надежды глазами говорили они, – все изменится, когда к власти придет имам. Жизнь станет намного лучше!

Мы не могли не верить их словам и тоже очень радовались, каждый день слыша от них новые истории из города. Мы все стали верить в то, что нищета и все беды покинут нашу страну навсегда, когда придет долгожданный имам.

В те времена Гилянгарб представлял собой маленький городок, но даже там разнесшаяся весть о победе имама взбудоражила всех жителей. Люди выходили на улицы с фотографиями лидера революции и радостно кричали со своих тракторов.

Глава 4

С самого начала образования Корпуса стражей Исламской революции (КСИР) Ибрахим и Рахим решили вступить в его ряды. Видя их в полном обмундировании и с ружьями в руках, я часто ловила себя на мысли, что хотела бы быть на их месте, и искренне считала, что им очень повезло.

В 1980 году, когда мне исполнилось 19 лет, я работала на землях по найму и в конце лета, завершив сбор урожая, готовилась вместе с односельчанами к осени. Порой до нас доносились слухи о том, что Саддам Хусейн со своими войсками планирует напасть на наши земли.

Двадцатиоднолетний Рахим и шестнадцатилетний Ибрахим в это время отправились на курсы по военной подготовке. Они оба, как, впрочем, и все остальные члены нашей семьи, были рослыми, сильными юношами, очень похожими друг на друга даже поведением и характером. Все еще надевая курдские костюмы, они часто приходили к нам домой в каком-то подавленном и удрученном состоянии и рассказывали о войне, невольно беспокоя этими разговорами маму.

– Поменьше гуляйте в ненужных местах, мальчики, – тревожилась она. – Я очень боюсь, что с вами может что-то случиться.

– Почему начинается эта война? – спрашивала я у братьев, видя их состояние. – Что мы такого сделали?

– Иракские войска планируют напасть на нас со стороны Касре-Ширин, – объяснял Рахим, который хорошо разбирался в военной тематике.

– Будьте осторожны, пожалуйста, – всерьез забеспокоилась я.

– Неужели ты думаешь, что мы умрем и позволим этим захватчикам отобрать у нас наши земли?

Взрывы, которые происходили в городе Касре-Ширин, располагавшемся недалеко от Гилянгарба, часто доносились до нас и вызывали очень большие опасения среди местного населения.

С тех пор единственной темой, которую обсуждали вокруг, были война и бомбежки. Мы постоянно видели потоки людей, которые с самыми необходимыми вещами в руках бежали из Касре-Ширин в Гилянгарб, проходя мимо нашего селения Гурсефид, которое располагается между этими двумя городами.

– Мы что, совсем потеряли честь?! – кричали мужчины. – Как мы можем так спокойно сидеть и смотреть на то, как иракцы забирают наши земли прямо у нас из-под носа?!

Однажды я увидела очень уставших и сильно испуганных людей, одежда которых была вся в грязи и пыли. Глава семьи подошел ко мне и спросил:

– Сестра, не могла бы ты поделиться с нами хлебом и водой?

Поспешив домой, я быстро вернулась с несколькими хлебными лепешками и водой и угостила всю семью. Видя, как жадно дети принялись есть и какими усталыми они все были, я предложила им зайти в дом и немного передохнуть, но взрослые ответили:

– Благодарим вас за помощь, но нам нужно спешить и идти дальше.

– Что случилось? Почему вы так торопитесь?

– Сестра, дай Бог, чтобы ты этого никогда не увидела и не испытала, – ответила женщина с маленьким ребенком на руках. – Весь город разрушен, и они продолжают наступать. От этого места тоже ничего не останется, если они дойдут. Бегите отсюда, пока не поздно, и спасайте свои жизни! Беспощадная война началась. Всех раненых, которые получили увечья от взрывов и осколков стекла, забирают в военные госпитали.

– Вам все же нужно отдохнуть. Лучше переждите немного, – настаивала я.

– Нет, нельзя. Время не ждет. Почему вы сами не убегаете? Чего вы ждете? Они ведь очень близко!

– Бежать? Но куда? – ответила я. – Здесь ведь наш дом.

Так меня и не послушав, они продолжили свой путь. Я смотрела им вслед, как вдруг ко мне подошел один из мужчин нашего селения.

– Кто это был? Очередные беженцы? – спросил он.

– Что за беженцы? О чем ты?

– Так называют людей, которые бегут во время нападения.

– Прекрати. Не стоит так их называть, – ответила я, задетая этим словом. – Посмотри на них, в каком они состоянии… Беднягам больше нечего делать. У них нет выбора…

Когда вести о нападении иракской армии стали официальными, в нашем селении началось собрание всех жителей.

– Наша гордость не позволяет нам сидеть без дела в таких условиях! – говорили мужчины. – Мы хотим сражаться!

– Позор нам вечный, если мы так и будем сидеть и смотреть на то, как чужаки забирают нашу честь и наши земли! – говорил мой дядя Аббас. – Мы должны выйти и сразиться с ними как мужчины! Мы должны сделать все возможное, чтобы остановить их!

Внезапно ко мне подошли и передали послание от моей мамы, в котором она писала: «Чем бы ты сейчас ни была занята, немедленно приди домой!». Мама никогда не просила меня так срочно бросать дела и бежать, поэтому, надев платок, я в сопровождении мужа поспешила в Авезин. Сердце мое забилось сильнее, когда я увидела сидящую на полу маму, обхватившую руками колени, и отца, прислонившегося к стене и слушающего, что говорят Рахим и Ибрахим.

– Фарангис! – воскликнула мама, увидев меня. – Помоги! Мальчики хотят пойти на войну!

– Не волнуйся, мама, – ответила я ей, крепко взяв за руку. – Пожалуйста, сначала объясните мне, что произошло.

– Рахим и Ибрахим сказали, что Саддам Хусейн хочет завоевать наши земли и наша армия не в силах остановить его. Им нужны новые солдаты.

– Но ведь Рахим и Ибрахим имеют право и возможность отправиться туда. – ответила я. – Что же вы предлагаете нам делать? Сидеть и смотреть, как они сносят наши дома и убивают наших людей?

Не встретив поддержки с моей стороны, мама взмолилась:

– Пусть тогда хотя бы один отправится на войну! Смилуйтесь надо мной и сжальтесь!

Посмотрев на кипящих от гнева Рахима и Ибрахима, я поняла, что никто и ничто не в силах остановить их.

«Боже! – запереживала я еще сильнее. – Что за беда свалилась нам на голову так неожиданно?!».

– А если с ними что-то случится? – продолжала мама. – Что тогда?

– Аллах велик! – сказала я, поднявшись на ноги. – Клянусь, я и сама готова пойти на войну!

– Соберитесь и не забудьте ничего дома, – неожиданно сказал отец, повернувшись к мальчикам. – Я пойду проведаю остальных.

Своими словами он словно поставил точку в нашем обсуждении, показав, что решение лишь одно.

В ту ночь во всем селении, в котором когда-то по ночам царили покой и умиротворение, поднялось безудержное смятение и паника. От нашей семьи набралось восемь человек: Рахим, Ибрахим, наши двоюродные братья Аббас и Хейдарпур, Алишах и Паша Бахрани, Шах-Хусейн Джаванмири, Мурад Ардашир Галедари. Все подготовили свои ружья, так как в те времена в каждой курдской семье было принято иметь огнестрельное оружие, и с воинственными, полными бесстрашия глазами занимались приготовлениями к войне. Казалось, что наши мужчины с таким количеством патронов и других боеприпасов прибыли из какого-то военного гарнизона. Те люди в селении, кто не мог позволить себе иметь ружье, отправились за ним в штаб КСИР.

Мой двоюродный брат Аббас сказал дяде Мухаммад-хану:

– Мы уходим! Если появится необходимость, присоединяйтесь к нам!

– Да хранит вас Всевышний, – ответил тронутый словами сына дядя.

– Мы не смиримся с тем, чтобы враги так нагло явились на наши земли и растоптали нашу честь! Мы не позволим забрать наши земли и сделаем для этого все, что в наших силах. Если же судьбой нам предписано не вернуться, то заранее просим у вас за всё прощения.

Я понимала, что, когда мужчина произносит такую речь, он намерен сражаться до последнего вздоха и либо умрет, либо до конца защитит свою честь и вернется победителем. Ибрахим и Рахим просили односельчан беречь наше поселение и при надобности отправляться в штаб за боеприпасами.

– Враг наступает со всех сторон. Будьте бдительны даже по ночам! – предупреждали они.

Я смотрела, как восемь человек из нашей семьи, включая моих родных братьев, уходят на войну, и сердце мое нестерпимо сжималось. Я не понимала, за что нам суждено столкнуться с такой бедой. Ощущая царившие вокруг тревогу и боль, я старалась быть сильной, чтобы помочь маме вынести эти трудные времена.

– Пожалуйста, прошу вас, – украдкой говорила я братьям, подойдя к ним ближе. – Будьте осторожны.

– А ты позаботься о маме с папой, – ответил Рахим. – Теперь ты – мужчина этого дома.

С зажженными лампами в руках и Коранами мы стояли на темной улице и провожали наших мужчин. Женщины вокруг плакали и произносили салаваты. Так, под голоса и всхлипывания матерей, жен и сестер наши молодые мужчины в курдских платках и с ружьями в руках начали свой путь в сторону Касре-Ширин. Я шла вместе с ними до Гурсефида, где они сели в машину на трассе и поехали дальше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гилянгарб – населенный пункт на юго-западе провинции Керманшах в Иране.

Вернуться

2

Руле – дорогой, дорогая (курдский диалект).

Вернуться

3

Салават – молитва, благословляющая Пророка Мухаммада и его род (прим. пер.).

Вернуться

4

Ханекин – город в провинции Дияла (Ирак).

Вернуться