Валерий Заворотный
Гавриил,
или Трубач на крыше

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. И. Заворотный, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Вы живете не на внутренней, а на внешней поверхности шара, – сказал Максим. – И таких шаров еще множество в мире. На некоторых живут гораздо хуже вас, а на некоторых – гораздо лучше. Но нигде больше не живут глупее.

Аркадий и Борис Стругацкие

Обитаемый остров

I

Не надо приставать к человеку, выпытывая сокровенные мысли его и желания. Потому что редко кому дано во всей полноте осознать, а еще реже – точно выразить желания и мысли свои.

А коли человеку в данный момент вообще ничего не хочется? Зачем же тогда и пытать его, чего же выспрашивать?

А коли утомлен человек? Настолько утомлен, что нет у него сил даже мыслить в данный момент?

Нет, не надо приставать к человеку. Не надо…

В этот ужасный вечер всё обстояло именно так.

Ни выслушивать никакие вопросы, ни отвечать на них не был способен Василий Губин – сантехник Жилкомсервиса, что ранее, во времена его молодости, именовался Жилищно-эксплуатационной конторой № 16, или попросту жилконторой.

Ничего не хотелось ему. Ничего.

В унынии и тоске сидел Василий на колченогом стуле возле распахнутого окна, устремив невидящий взор свой в пространство, заполненное мутным светом уходящего дня.

Замутненным был и рассудок его, пребывавший в таком состоянии уже много часов. Смутно рисовалось в нем нечто булькающее, нечто перетекавшее из зеленого бутылочного горла в тонкий прозрачный стакан, а после исчезавшее непонятно куда.

Сия картина повторялась в мозгу сантехника многократно. И мозг, не в силах выдерживать этой пытки, периодически отключался.

Не мог истощенный губинский мозг ничего вспомнить. Да и не хотел вспоминать. Ибо давно сказано: «Во много мудрости много печали и кто умножает познания, тот умножает скорбь».

За окном же наступавшие сумерки дарили Губину картину, хоть и неотчетливую, но прекрасную. Ах, если бы только мог он разглядеть ее! Увидел бы он, как в легкой дымке, заполнявшей пространство огромного двора, – там, наверху, над щербатым асфальтом, над сломанными скамейками, над криво стоявшими мусорными баками, над серой трансформаторной будкой, украшенной надписью: «Люська сука», над всем этим привычным ему пейзажем медленно разливался сказочной красоты закат. Увидел бы, как по самой кромке лилового неба, подпертого зубчатой стеной одинаковых домов (серия Щ-991, верхний разлив, стояки ржавые), струится тот самый несказанный (или как там в школе разучивали?), в общем, тот самый свет, в отблесках которого скакать бы ему, Василию, на розовом, в яблоках, коне, забыв про смывные бачки и протечки, оглашая залихватским свистом панельные дома серии Щ-991.

Но ничего этого не видел Губин. И ни на каком коне скакать ему было невмочь. Да что там скакать! Ни на какого коня, пусть даже полудохлого, забраться он был бы не в силах.

Похмелье мучило его. Похмелье.

Тем временем закат, не дождавшись восхищенного взора Василия, медленно догорел и погас. Огромный двор погрузился во тьму, разгоняемую снизу тусклыми пятнами фонарей, а сверху украшенную редкой наколкой одиноких звезд, безразличных к людскому страданию.

Впрочем, звезды виднелись недолго. Не прошло и часа, как откуда-то из глубины, из самой сердцевины начала расползаться непроглядная хмарь. Пожирая одну за другой сверкающие булавочные головки, она быстро заполнила всё вокруг. Даже пятна фонарей, казалось, померкли и сжались, а освещенные окна домов-близнецов, стали едва различимы.

Короткий, яростный гром ухнул, раскатился по небу, отозвался эхом в пустых дворах – и затих, затаился. Потом опять громыхнуло – уже протяжней и глуше, дробясь на отдельные звуки, словно пустые дубовые бочки покатились во тьме. Через секунду извилистый огненный шнур устремился вниз, разметав на краткий миг страшную ночь. Вслед ему снова загромыхали бочки, и десятки сверкающих голубых змей ринулись сверху к земле.

Трясся, стонал иссиня-черный купол, озарялся короткими всполохами, будто пытался что-то исторгнуть из мрачных своих глубин. Пытался, но не мог. А оттого напрягался всё яростнее, пока наконец ни освободился рывком от тяжкой обузы, выдохнул – не громом уже, а шелестом.

Но и этого ничего не мог ни видеть, ни слышать Василий, ибо к тому времени, вконец обессиленный, покоился он задом своим на стуле, а головой на подоконнике, погрузившись в тяжелый сон.

* * *

Сон – благо, дарованное человеку злодейкой-природой. Любой вправе вкушать его, будь он хоть вознесен судьбой на самую вершину власти, хоть прикован этой самой судьбой к вечно текущим смывным бачкам. И горе тому, кто осмелится нарушить покой спящего человека, измученного к тому же головной болью.

Пробуждение такого человека будет ужасным. Вздрогнув, захрипев, с трудом разлепив сомкнутые веки свои, начнет он озираться вокруг, ища обидчика.

И что увидит несчастный сей человек?

Разглядит он (не сразу, но разглядит) комнату в пятнадцать квадратных метров, в одном углу которой будет стоять старенький телевизор, а в другом – платяной шкаф, не менее старый. Шкаф этот будет раскрыт, и дверца его, повисшая на одной петле, наполнит душу, вернувшуюся из забытья, глубокой тоской.

Еще разглядит он круглый, некогда полированный стол, застланный измятой, некогда белой скатеркой. А на столе том увидит он одинокую бутылку, что еще более усугубит его тоску и печаль. Потому что бутылка эта будет пустой. Совершенно пустой!

Переведя взор свой чуть вбок, узреет он застланную серым одеялом старую тахту. Вид этого ложа породит в душе его сомнения, колебания и новый прилив тоски.

Горестно вздохнет человек и заскользит взором дальше – скосив глаза, но не поворачивая голову.

Нет, только не поворачивать голову!

А затем увидит он…

Затем увидит он, сантехник Василий Губин, нечто такое, что заставит всё нутро его содрогнуться.

Увидит он прямо перед собой какую-то бородатую рожу.

Да, да! Некую совершенно незнакомую рожу, глядящую прямо в душу ему наглыми своими глазами.

И скажет Василий: «Ой!»

И ничего больше произнести будет не в силах…

Человек, стоявший перед Василием, выглядел устрашающе. Окаймленное густой бородой лицо было изрезано морщинами, а большие черные глаза его смотрели на сантехника пристально и сурово.

Одет гость был странно. Длинное серое рубище, напоминавшее не то балахон, не то рубаху из грубой шерсти, висело на нем мешком, спускаясь к полу и приоткрыв лишь узловатые ступни необутых ног.

Да, босым стоял он перед Василием. Совсем босым. И зрелище это, отчасти странное само по себе, усугублялось еще и тем, что ступни незнакомца, будучи грубыми, узловатыми, сияли притом белизной. Как, впрочем, и лицо его, и ладони, видневшиеся из складок серого балахона. Померещилось даже Василию, что исходит от них – от рук этих и лица – бледное, едва различимое сияние.

– Дык, ать, мать, – произнес Василий, облизнув пересохшие губы.

Дальше не получалось.

– Кто… будешь? – разорвал наступившую тишину голос, повергнувший сантехника в дрожь.

Говорил незнакомец басом, чуть размыкая узкие губы. Лицо его оставалось неподвижным, будто вырезанным из белого камня.

– Я-то? – Василий ощутил холодную пустоту внутри живота.

– Ты-то.

– Дык я… Я чего? Ну, это… Ну, Вася.

Бородатый гость, продолжая сверлить его немигающим взглядом, спросил:

– Где?

– Чего где? – Василий постепенно начал приходить в себя, хотя мозг его еще слабо повиновался ему.

– Где я?

– Ты-то? – окончательно возвращаясь к жизни, уточнил сантехник. – Здесь ты. Где ж еще, блин?

Человек в рубище медленно оглядел комнату. Он слегка пошевелил рукой, отвел ее за спину и неожиданно извлек оттуда странный предмет, показавшийся Василию чем-то вроде фановой трубы. Но труба эта была почему-то медной и до блеска надраенной.

Приглядевшись, Василий понял, что труба явно не фановая. Была она тоньше фановой, заканчиваясь короткой дудкой, а нижняя часть представляла собой блестящий раструб – как у той штуковины, что видел он когда-то в полковом оркестре, и что называлась, вроде, тромбоном. Только у той имелись еще какие-то загогулины, а эта была прямой.

– И придет час… И воспоют трубы… – изрек непрошеный гость, снова заставив Василия вздрогнуть.

– Да чего ты?.. – пробормотал Губин, зачем-то озираясь. – Ты чего?..

Угрюмый гость молчал.

– Ты с какой квартиры? – Голос Василия прозвучал тихо и робко, а нутро его, пересохшее нутро его опять тоскливо съежилось.

Гость и на сей раз ничего не ответил. Серый балахон маячил перед сантехником, словно наброшенный на каменное изваяние. И несло от грубых складок чем-то приторно сладким.

Паршиво всё это было. Ох, паршиво.

Истомленный губинский мозг напрягся, пытаясь осмыслить происходящее. И, напрягшись, родил догадку.

Вспомнил Василий, что дня два назад, сидя во дворе на скамейке, слышал он краем уха разговор. Вели тот разговор две бабки из пятого подъезда. Одна – толстая, скандальная (шестой этаж, унитаз с косым выпуском, манжета дохлая), а вторая – сухонькая тихоня (прокладка в смесителе).

И вспомнился из того разговора кусок, где речь шла о каком-то их соседе и о его приятеле. А может, о родственнике. Тот вроде бы приехал к соседу в гости и оказался вроде бы полным психом.

Говорили бабки, что псих этот вечно шумит, буянит и покоя старухам не дает.

«Он это. Он!» – подсказал Василию его проснувшийся мозг.

И хотя мысль эта и показалась ему здравой, но что-то в глубине души не позволяло принять эту здравую мысль.

Не походил гость на психа. Чем-то не походил.

Между тем изваяние в робе зашевелилось, сделало шаг и вплотную приблизилось к сидевшему на стуле сантехнику.

Василий поджал ноги, а хлипкий стул под ним издал жалобный скрип.

– Покайтесь!.. Покайтесь, грешные!.. Близок день! – прозвучало над головой и отскочило эхом от желтых полинялых обоев.

Захотел было Губин встать со стула, но не смог. Тогда сомкнул он дрожавшие коленки и с великим трудом выдавил из себя:

– Ну, слышь, кончай!.. Кончай, а!.. Ну чо те надо? Зачем пришел?

«Если псих – вмажет!» – промелькнуло в мозгу. И даже захотелось Василию чтобы бородатый вмазал ему. То есть не то чтобы вмазал, а чтобы замахнулся или как-то иначе выказал свое намерение. Тогда бы всё сразу стало на место. Тогда бы собрал Василий остатки сил, грохнулся бы со стула на пол, а там – в ванную. А в ванной – разводной ключ. На худой конец – кусок трубы в четверть дюйма… Поговорили бы!

Но гость не вмазал. И даже намерения такого не выказал.

Из складок робы показалась гладкая белая рука, поднялась вверх, и потолок над головой сантехника посветлел. Будто зажглась там висевшая на шнуре лампочка. Но не зажигалась она. Нет! Точно видел Губин, что не зажигалась.

Рука незнакомца описала полукруг, и ладонь его зависла над бедной Васиной головой.

– Говори, – пробасил человек в робе.

– Мя… тя… ля… – выдал Губин всё, на что был способен.

– Говори, – повторил гость.

И сантехник заговорил…

Он сидел на шатком стуле, голова его почти касалась простертой над ней ладони, а с неподвижных губ (неподвижных, чтоб он сдох, неподвижных!) каким-то чудом слетали слова.

Понимал он собственную речь с трудом.

– Простите за бестактный вопрос, – как бы произнес как бы Василий. – Но ваше появление здесь выглядит довольно экстравагантно. Ни потрудились бы вы объяснить: что, собственно, привело вас в мою квартиру и каким образом вы здесь оказались?

Василий на мгновение замолк, потом продолжил. То есть продолжил не он, а одни лишь сомкнутые губы его, непонятно каким образом исторгавшие фразу за фразой.

– Я готов выслушать вас, раз уж вы здесь появились, – лилось из неподвижных уст, – но согласитесь, что для начала хорошо бы представиться. Не помню, чтобы мы ранее встречались. Правда, в силу некоторых обстоятельств, у меня сегодня не всё ладно с памятью. Надеюсь, вы извините.

На сем речь его закончилась.

Губин внезапно обмяк и почувствовал, как всё тело, прежде будто налитое свинцом, расслабилось. Тупая боль в затылке исчезла.

Незнакомец, прослушав ахинею, закрыл глаза, опустил руку и замер в таком положении.

Василий пошевелился, глянул по сторонам, а когда вновь обратил взор к бородатому, увидел, что тот каким-то дивным образом изменился. Лицо его утратило бледность, порозовело и разгладилось. А главное – перестало исходить от него это гнусное сияние, что больше всего пугало сантехника.

– Ладно, – сказал бородач, открыв глаза, которые тоже вроде как потеплели. – Ладно, Вася. Давай познакомимся.

При этих словах Губин оторопел. Не потому, что не понял их. Понять-то он как раз всё понял. Чего тут было не понять-то? Но голос… Голос бородатого стал иным, напрочь не похожим на прежний. Что-то знакомое почудилось Василию в этом голосе. Но что именно, осознать он не мог.

Когда бы осознал, оторопел бы еще больше.

Незнакомец заговорил его, Василия, голосом. Но, как известно, не дано нам слышать собственный голос, а лишь отраженное эхо. Потому, услышь мы свой истинный голос со стороны, хоть и знакомым он нам покажется, но не всякий и не сразу его узнает.

Не узнал и Василий.

Гость между тем продолжал.

– Зовут меня, Вася, Гавриилом. Да только вряд ли слыхал ты когда обо мне. Я, видишь ли… – Он замолчал, подбирая слово. – Посланник я, Вася… На Землю вашу грешную послан… Такие вот дела.

«Точно – псих», – подумал сантехник. Хотя уже то, что бородач заговорил по-человечески, придало ему бодрости.

Оставалось выяснить, сможет ли он сам – Губин – снова заговорить по-человечески.

Василий попробовал разомкнуть губы. Получилось. Он вдохнул, зажмурился и сказал: «А-а-а». Вроде бы вышло.

Губин приободрился, уже смелее глянув на гостя.

Теперь надо было держать ухо востро. Надлежало вызнать у старикана, как тот здесь оказался. Было ясно, что проник он в квартиру, пока Василий спал. Это факт. Но для чего проник и где взял ключи (если только не ломал замок), предстояло выяснить. Неплохо было бы разузнать и насчет медной штуковины, которую бородатый держал в руке. Не нравилась Губину эта штуковина. Очень не нравилась.

Василий собрался с духом и, стараясь, чтобы голос его звучал поприветливей, спросил:

– Посланник, говоришь? На Землю, говоришь, послан? Это как же? Это в каком смысле? Вроде архангела, что ль?

Гость посмотрел на него с укоризной:

– Не веруешь?

– Верую, верую, – поспешно выпалил Губин и коряво начертал в воздухе что-то вроде креста.

Лицо балахонщика снова помрачнело.

– Грех! – произнес он прежним своим басом. А затем, опять перескочив на человеческий голос, тихо добавил: – Бесстыжая твоя морда.

Василий постарался изобразить раскаяние. Он опустил голову, не переставая, впрочем, следить за пришельцем.

– Ну, я это… Ну, не то чтоб верующий. Но прабабка у меня крещеная. Точно!.. А потом коммуняки позапрещали всё. Сам знаешь… Но теперь, конечно. Теперь-то можно. Теперь-то что.

– Грех! – повторил бородач, колыхнув рубищем. – Все в грехах погрязли!.. Вовремя прибыл я, стало быть. Вовремя.

Уставший бояться Василий решил идти напролом.

– Ну, ладно тебе, ладно! Кончай базар! Не кати баллон! – зачастил он в лицо балахонщику. – Скажи, наконец, чо те надо? Откуда взялся? Зачем трубу приволок?.. Не томи душу, едрить твою!

Он ожидал, что серый в робе взъярится, и снова приготовился рвануть в коридор, к ванной. Но тот заговорил голосом нормальным, даже чуть притихшим.

– Не ведаешь, что творишь, Вася, – сказал он грустно. – Все вы не ведаете. Оттого и час ваш настал… Послан я сюда, Василий, чтоб Судный день трубить… Время пришло, Вася… Время.

Он поднял надраенную трубу и покачал ею перед лицом сантехника.

На душе Губина сделалось муторно. И вновь припомнился ему давешний разговор двух старух на скамейке.

Да что ж это такое, граждане? За что свалился ему на голову этот псих в мешке? Чем таким провинился он, Василий Губин, что должен вот здесь – в квартире своей, – не опохмелившись поутру, не приняв для здоровья ни грамма, выслушивать всю эту хренотень? За что ему напасть такая?

Он сделал глубокий вдох, поднялся со стула и выпалил, ошалев от собственной смелости:

– А шел бы ты лесом, папаша! Валил бы куда подальше… Где квартира твоя? Ступай, откуда пришел!

Ни один мускул не дрогнул на лице бородатого. Ни одна складка не шевельнулась на балахоне. Взгляд немигающих глаз его стал прежним – таким, как был в первую минуту появления перед Василием.

И вновь поднял он руку.

А через секунду Губин заскользил по немытому полу своей квартиры, по серому, в пятнах, линолеуму. Заскользил, как бумажка, гонимая ветром. Заскользил – и въехал, впечатался спиной в желтую стену.

Свет померк перед глазами сантехника. Неведомая сила держала Василия, припертого к стене, не давая пошевелиться.

И вдруг потащило его куда-то вверх.

Руки Губина упали плетьми, ноги потеряли опору, и он обнаружил себя висящим на стене, в полуметре от пола…

Висел он там!

Висел, как картинка на гвоздике!

Одурманенный мозг Василия больше не хотел иметь с ним дело. Темная пелена затянула пространство, скрыв обшарпанный платяной шкаф, круглый стол с одинокой бутылкой, колченогий стул у окна, лампочку под потолком, скрыв ужасного серого гостя, стоявшего посреди комнаты.

Воцарился мрак…

* * *

Спустя немалое время после описанных событий, а точнее – в три часа пополудни, любой, кто заглянул бы в квартиру, где жил сантехник Губин, обнаружил бы следующую картину.

Вася Губин сидел на полу, опершись спиной о стену. Ноги его были вытянуты, ладони рук покоились на коленях. Голова сантехника была наклонена чуть вперед, в широко раскрытых глазах проглядывалось любопытство.

Перед ним на скособоченном стуле сидел пожилой человек с густой бородой и длинными, до плеч, волосами. (Впрочем, и волосы, и борода, надо отметить, – без малейших признаков седины.)

Одежда на человеке, сидевшем перед Василием, была не совсем обычной. Представляла она собой хитон из груботканой материи серого цвета. Широкий вырез открывал ключицы, складки хитона почти целиком прикрывали руки, скрещенные на груди.

Пожилой человек о чем-то рассказывал Губину, напряженно внимающему его словам.

«…и вот с тех пор каждый год шлют на Землю посланника в образе человеческом. Дабы обозрел он дела людские, в греховности людской убедился. А коли увидит, что не образумились они, коли поймет, что нет боле надежды, тогда должен сигнал подать… И уж в ответ ему воспоют трубы небесные… И прозвучит глас… И наступит День Судный», – закончил Гавриил свой рассказ.

Губин минуту помолчал, силясь переварить полученную информацию.

– Значит, говоришь, каждый год архангела шлют? Туда-сюда гоняют?

Гавриил нахмурился.

– Не архангел я, – строго сказал он. – Посланник токмо. Не ровня архангелу.

Василий перечить не стал. В небесной иерархии он не разбирался. Хотя про архангела Гавриила что-то слышать ему приходилось. То ли от бабки, то ли от кого-то еще. Потому для ясности все-таки задал вопрос:

– А отчего ж тогда тебя Гавриилом зовут? У вас что, их там много – Гавриилов-то?

Ляпнул и тут же прикусил язык – испугался обидеть.

Но гость лишь усмехнулся и, словно передразнивая, ответил – его же, губинским голосом:

– А у вас здесь что, Василиев мало? Иль тебя одного так нарекли?

Губин предпочел оставить этот скользкий вопрос без ответа. Но про себя решил всё же называть Гавриила архангелом. Звучало как-то солиднее.

– Хорошо, – сказал он. – Это я просто так поинтересовался… А вот насчет Судного дня. Вот, допустим, протрубят его. Потом-то что будет?

– А ничего не будет.

Гавриил развел руками.

– Так уж и ничего? – усомнился Василий.

– Ничего, – повторил архангел. – Покой… Мир, покой и благоволение в человецах.

– Покой?.. А ты же говорил, что кому как. Говорил, что каждому статью дадут по делам его, – попытался уточнить любопытный сантехник.

– По делам, – ответил Гавриил. – Каждому – по делам его. Ибо сказано…

– Погоди, погоди, – перебил Губин. – Насчет «сказано» это я помню. Ты лучше объясни вот что. Раз не всем такая благодать светит, то мне вот, к примеру, как?

– Грешен ты, Вася, – грустно сказал архангел. – Грешен… Потому…

– Кранты, значит, – подытожил Василий.

Архангел Гавриил вздохнул и отвел глаза. Лицо его снова исполосовали морщины.

– Да ладно! Чего там, – махнул рукой Губин. – Не бери в голову, Гаврюша. Всё путем.

Лицо архангела было скорбным и строгим. И тень тоски узрел в нем Василий. Не будь тот архангелом, подсказал бы ему Губин, как развеять тоску – магазин-то рядом. А так – неловко было предлагать.

– Ну а насчет трубы своей чего ты говорил? – попытался он отвлечь собеседника от грустных мыслей. – Чо там с ней приключилось?

Гавриил опять вздохнул:

– И на мне грех… Не уберег трубу. Не уберег… Разверзлись хляби небесные, огонь сошел. Не уберег трубу. Грех на мне.

Только теперь сантехник заметил на медной трубе глубокие вмятины.

– И чего ж будет? – Василий, проникся к гостю сочувствием, но в то же время испытал некоторое облегчение. – Трубить-то тебе когда?.. В смысле, когда решить должен насчет сигнала?

Его всё еще терзали сомнения по поводу услышанного. Складно рассказывал старикан. Но как-то не очень верилось.

– Да теперь-то что толку? – ответил Гавриил. – Не сам я выбираю, когда сигнал подать. Знак будет… Коли не исправлю трубу до той поры, не быть мне. Низвергнут в бездну. И поделом.

Василий почесал в затылке, подумал и указал в сторону надраенного тромбона.

– Хошь, погляжу? Может, чего придумаю.

– Нельзя тебе, – архангел отстранил руку с трубой. – Праведник нужен.

Василий понимающе кивнул.

– Ясненько… Праведник, значит? Без грехов который. Да где ж ты его найдешь? Повывелись все. Может, тебе куда в другое место слетать? – Губин оживился. – Послушай, Гаврила. Я тебе не указ. Но только ты уж мне поверь: здесь искать – дохлое дело. А там где-нибудь, глядишь, и отыщется. Подумай, а? Найдешь там человечка подходящего, безгрешного, трубу починишь и протрубишь как положено.

Архангел молчал.

– Я бы тебе помог с трубой, – продолжал развивать свою мысль Василий, – но ты же сам сказал, что нельзя мне. Да и я не козел, понимаю. Нельзя так нельзя. А в другом месте кто-нибудь и нашелся бы. Есть же такие места, не может не быть. Поискать только надо.

Гавриил отрицательно покачал головой.

– Нет, не мне решать. Куда послан, там и трубить. – Он посмотрел на Губина, и голос его дрогнул. – Ты бы отыскал мне праведника, Вася.

Слова прозвучали по-доброму, но сантехник поежился.

Грешен был Василий Губин, грешен. И хотя уже третий час сидел он у стены, куда вначале пригвожден был архангелом, а затем прощен и помилован, хотя узнал он за те часы много такого, чего не узнал за всю прежнюю жизнь свою, однако всё еще металась душа его между сомнением и верой. То и дело нашептывал ему чей-то вкрадчивый голосишко: «Ой, фуфло всё это, Вася. Ой, фуфло!.. В ментовку надо смотаться, в ментовку».

Губин заерзал и, словно спохватившись, шлепнул себя ладонью по лбу:

– Праведник… Праведник… Да ведь знаю я, кажись, одного… Точно!.. Послушай, Гаврюша. Может, ты меня здесь обождешь, а я сбегаю, выясню? Был тут один. Точно был!

Если бы глянул Гавриил в глаза Василия, не стал бы и отвечать ему. Да вот незадача – попала тут сантехнику в глаз пылинка. И стал он тереть глаза кулаком, начал головой трясти, повторяя: «Ах, чтоб тебя, чтоб тебя… Прости, Гаврюша. Пылища кругом. Пол грязный, зараза. Приду – помою. Точно помою… Это ж надо!»

И старался изо всех сил не думать о ментовке. О чем угодно, только не о ментовке!

О магазине думал, об отделе винном, о водке думал, о пиве в бутылках, о пиве в банках, о колбасе думал, о Ленке-продавщице, что в отпуск ушла, о другой Ленке – с шестого подъезда, о болтах, о гайках. Обо всём подряд думал, пока сам себя не задурил окончательно. И всё тер, всё тер глаза свои, нехристь…

И отпустил архангел Василия.

И протопал Василий по комнате своей. И вышел он через дверь свою. И спустился по лестнице. И, оказавшись в большом дворе, прошел по асфальту вдоль мусорных баков. И миновал он трансформаторную будку, где написано было: «Люська сука». И свернул за угол. И узрел на другой стороне улицы низкий дом из серого кирпича. И синюю вывеску узрел он на доме том.

И направил стопы свои прямо к дому тому…

* * *

В сером кирпичном доме, в маленькой комнате за казенным столом, на казенном стуле сидел прапорщик полиции Семен Тюлькин. Сидел он, закрыв глаза и обхватив руками голову. Оторвать ладони от головы Тюлькин не рисковал, ибо там, в голове, у него находился мозг. А мозг этот злодейски терзали уже битый час.

Терзала Семенов мозг старуха, сидевшая напротив него на таком же казенном стуле.

– Кажную ночь, – повторила старуха, – Кажную ночь привозит на машине своей баб, паскудник. В соседней квартере за стенкой прыгают, житья не дают. А ежли заснешь, опять машину свою заводит, взад уезжает с девками Житья нет от энтого гада. Я ж те говорила, бумагу писала. И где тая бумага? Ты ж обещал.

– Обещал, обещал, – кивал головой Семен, не отрывая ладоней от висков. – Жалоба ваша имеется. Меры принимаем…

Он приоткрыл глаза и взглянул на старуху. «Знала бы ты, дура, какой номер у той машины, знала бы кто на ней шалав-любовниц к себе на тайную хату возит. Это надо совсем идиотом быть, чтоб к такому соваться. Завтра же вылетишь со службы, как пробка из бутылки… Дура ты старая. А мне тут сидеть с тобой, дурой, слушать бредни твои, делать вид, что жалобу твою дурацкую оформляю».

И тоска накрыла Семена Тюлькина. Беспросветная тоска накрыла душу его.

«Эх, был бы в той квартире притон, – мечтал прапорщик, обхватив руками бедную свою голову, – тогда и горя не знать бы». Тогда бы он сам, Тюлькин, пас тот притон, и сутенер ихний ему бы каждый месяц отстегивал. А сейчас разве жизнь у него? Не жизнь, а каторга. Сиди, принимай старух таких вот – без ума, без понятия. Таскайся по вызовам, мелкоту всякую отлавливай, вынюхивай, кто где наркотой по чердакам ширяется. Одна остается ему отрада – посидеть без формы в выходной день где-нибудь с корешами, да раздавить бутылек под закусочку.

Нет, не жизнь это, не жизнь…

А настоящая жизнь проходит мимо. Вот Петька Мусин пристроился в ГАИ служить. Или как там у них это теперь называется? ДПС – дорожно-патрульная служба? Патрулируют, значит. Не работа – малина. Выглядывай тачки пожирнее, тормози олухов, клади бабки в карман. Хотя и там, Петька рассказывал, справедливости нет – делиться приходится. После каждой смены десять тыщ отдай комвзвода… Так ведь не последние отдает, себе тоже, небось, хватает, у самого тачка хорошая. А у него, у Семена, какая тачка? «Лада» паршивенькая.

Проходит жизнь, проходит… Вот сидишь тут, фигню всякую выслушиваешь, а начальство давит – гони показатели, ставь палки, докладывай о раскрытых преступлениях. Нет раскрытых – придумывай. Им, начальникам, одно подавай – больше палок в ихних отчетах. Ну, и деньжат себе в карман тоже собирают нехило. Тот же Петька взводному отстегивает, взводный – ротному, тот – своему начальнику, а тот – своему.

В столице, говорят, еще круче. Видел он тут по телику про столичного полковника – то ли Захаренко фамилия, то ли еще как-то. Большой умелец – набил целую комнату пачками денег. Не показали бы в телевизоре – не поверил бы. Мильоны ведь, мильоны! А может, и мильярды!

Это столько же ему – полковнику тому заносили? А сколько же тогда генералу заносят?

Хотя нет, одними заносами мильярдов не набрать. Должно быть, крышевал кого-то полковник – нашел жилку золотую и качал деньжат. Благо у них там, в столице, бабок крутится без меры.

Вот податься бы ему, Семену, в столицу. И хоть до полковника не дослужиться, но и в отделении сидеть бы не стал. Нашел бы себе местечко. Подался бы, к примеру, в Росгвардию.

Приезжал тут кореш из Москвы, рассказывал, как у них, в гвардии этой, ребятишки на квартиры себе зарабатывают. Там же частенько всякий шухер устраивают всякие «пятые колонны» – пацаны, девки, заграницей подкупленные. Их гонять – дело непыльное: дубинкой вмазал, ручки за спину скрутил, и тащи в автозак. А если рыпаться начнет, так оно еще и лучше – тебе за одну царапину, говорят, могут квартирку выдать. Неслабо.

Ох, вмазал бы он, Семен, этой «пятой колонне»!..

Так размышлял прапорщик Тюлькин о горестной жизни своей, делая вид, что слушает дуру-старуху.

Наконец старуха ушла, и трескотня, мучавшая прапорщика, закончилась.

Но лишь успел Семен оторвать ладони от висков, как тут же кто-то распахнул со стуком входную дверь.

«Опять приперлись», – тоскливо подумал прапорщик.

Опять предстояло ему выслушивать чьи-то вопли-сопли насчет мордобоя на кухне, побитых стекол и потыренных штанов. Опять предстояло писать бумажки, матерясь про себя.

– Ну? – буркнул он, не поднимая головы. – Чего?..

Кто-то протопал к столу, и над головой Семена раздалось:

– Сеня, блин, выручай!

Тюлькин глянул вверх и увидел знакомую ряшку Васьки Губина, сантехника шестнадцатой жилконторы. Тот хлопал глазьями, но был, кажется, трезв. Лишь перегаром несло. Но не так, чтобы сильно.

– Чо те? – спросил Семен.

Сантехник повел себя кучеряво. Он вытянул шею, наклонился, заглянул зачем-то под стол, выпрямился и, перейдя на шепот, возвестил:

– Кранты!

– Батареи сперли? – лениво поинтересовался Семен. – Так не у тебя одного. В третьем доме тоже свинтили.

– Н-н-нее, – замотал головой Васька.

– Ты про тех хмырей, что в пятом лифт пожгли? – спросил Семен. – Приходили уже… А тебе-то какая забота?

Сантехник Губин вновь замотал головой и, сделав страшную морду, провел ребром ладони по горлу.

– Порезали кого-то? Опять? – вздохнул Тюлькин.

– Да нет же. Нет! – прочухался наконец Василий. – Во как ты мне нужен, Сеня! Выручай!

Он еще раз полоснул ладошкой по кадыку.

Семен откинулся к спинке стула и, скрестив руки на груди, посмотрел на сантехника.

– Ну?

– Чего – ну?

– Ну, чего, блин, приключилось?

– Да тут такое, блин!

– Ну, давай, выкладывай.

– Ох, не знаю, с чего начать. Прям голова кругом!

– Да не тяни ты. Не мотай кишки. Говори, в чем дело?

Сантехник снова зыркнул по углам и, наклонясь к Семену, прошептал:

– Пришел ко мне, значит, мужик… С утра пришел… И сидит!

– Ну, и чего?

– Дак я ж говорю – сидит он у меня!.. Дома!

– Ты, Вась, часом, с утра, ни принял? – поинтересовался Семен Тюлькин. – Тебе слоны не мерещатся?

– Сам ты слон! – Губин обидчиво фыркнул. – Говорю ж тебе: пришел мужик. Приперся невесть откуда. Ты б его рожу видел!.. Да и не пришел он, а просто, значит, – шасть! – и объявился. В мешке весь. Говорит – архангел.

– А я-то при чем?

– Ну, как при чем? Может, он это… Может, того…

– Чего – того?

– Ну, может, он по вашей части?

Семен Тюлькин вздохнул, оглядел стены, на которых были развешаны бумажки с блеклыми физиономиями и надписью «РОЗЫСК», помолчал и сказал:

– Нет у нас никакого «Архангела». Не проходит.

– Хорошо, хорошо – торопливо согласился Губин. – Может, и не ваш. Но ты послушай, что я тебе расскажу. Заколдобишься! Он такое, блин, вытворяет… Нет, ты послушай. И чего мне делать, скажи. Я ж насилу ноги унес.

– Ладно, говори, – согласился Семен. – Только не канючь. По делу давай. И чтоб покороче, мне скоро смену сдавать.

Прапорщик утомленно прикрыл глаза, изготовившись слушать очередную кляузу.

Сантехник Василий Губин перевел дух и начал рассказ…

– М-да-а-а, – протянул Семен Тюлькин, дослушав сбивчивое повествование своего дружка. – М-да-а-а… Стремное дело. Архангелы, ангелы… Только это у тебя, Вась, с перепоя. Ты вчерась чего жрал? Признайся.

Василий обиделся:

– Пошел ты!.. Чего жрал, чего жрал… Да ничего не жрал!.. Ну, принял с мужиками на работе. Ну, потом дома еще добавил стакан. Делов-то! Я что ж, мать твою, принять не могу? Или я, что же, блин, потащусь со стакана? Да ни в жисть! И потом, говорю же тебе, что с утра дело было.

– А утром – ни-ни? Ни граммульки? – ухмыльнулся Семен.

– Да что б я сдох!

Семен постучал пальцами по столу и, не глядя на сантехника, ласковым голосом попросил:

– Ты, Вась, руку покажи.

– Чо?

– Ну, руку покажи мне.

– Какую руку?

– Ну, твою. Не мою же!

Сантехник протянул ему руку.

– На, смотри. А на фиг тебе рука?

Тюлькин скользнул взглядом по грязному рукаву и уточнил свою просьбу:

– Нет, Вась, не так… Ты рукавчик закатай. До локотка.

– Ч-ч-ч-его? – изумился Губин.

– Ну, рукав, говорю, закатай. Тебе, что, трудно?

Губин подозрительно глянул на прапорщика:

– А зачем это?

– Ну-у-у… Просто так.

Василий отдернул руку и взъярился.

– Мудило ты, Сенька! Думаешь, я ширяюсь, да? Ты что, первый год меня знаешь?.. Я к нему как к другу, а он…

Тюлькину стало неловко:

– Да ладно тебе! Ну, попросил. Ну, мало ли что. Кругом сам видишь, что делается.

Сантехник продолжал дуться. Надо было как-то задобрить его. Семен поднялся из-за стола.

– Ладно, хрен с тобой! Раз такое дело, давай пойдем поглядим.

Лицо Василия просветлело, но в глазах еще таилась обида. Прапорщик вздохнул и сдвинул со лба фуражку:

– Ты, Вась, знаешь что? Ты меня пока на улице подожди. Мне сейчас смену сдавать, а как только – так сразу выйду. Пойдем архангела твоего посмотрим… И еще это… Ну, чтобы не всухомятку, значит… Может, ты там пока глянешь в лабазе бутылек?

– Идет! – радостно воскликнул Василий. – Спасибо, Сеня! Я ж знал – не откажешь!.. А в лабаз – это я мигом!

Он хохотнул и, быстро повернувшись, исчез за дверью.

* * *

Уже приближались сумерки, когда сантехник Василий Губин с прапорщиком Семеном Тюлькиным подошли к одному из домов серии Щ-991.

Сантехника держал в руке пластиковый пакет, слегка позвякивающий при ходьбе.

– Ты вот что, Семен, – говорил он другу. – Ты, значит, сразу-то не встревай. Мы сперва зайдем, я скажу, что случайно, мол, встретились. Потом бутылек поставим, колбаски нарежем, еще кильки банку я прихватил. С утра ведь ни куснул ничего – всё базарили с ним, аж не заметил, как день просклизнул.

Василий был весел, однако веселость эта сопровождалась некоторой нервозностью.

Тюлькин по мере приближения к дому тоже начал испытывать легкое беспокойство. Состояние приятеля отчасти передалось и ему. И хотя повода нервничать вроде не было, но вид окна на первом этаже почему-то его тревожил.

– А чего свет у тебя не горит? – спросил он Василия, указав на темный проем.

– Да бес его знает. Может, он электричество экономит. А может, ему свет и без надобности. Я ж тебе говорил: он сам, зараза, светится.

Они зашли в подъезд, где на стене висели обгоревшие почтовые ящики и виднелись корявые письмена самого разного вида и содержания, нацарапанные гвоздем или ножом.

– Вонища же у тебя здесь, – брезгливо сказал Семен.

– Агась, – подтвердил Василий. – У тебя в парадняке тоже, поди, не духами пахнет.

– И то верно, – согласился прапорщик.

Поднявшись на несколько ступенек, они остановились перед обитой жестью дверью губинской квартиры.

– Давай звони. – Семен по привычке отступил на полшага за спину Василия.

Губин медлил, собираясь с духом.

– Да звони ты, блин, – подтолкнул его прапорщик, чувствуя, что еще немного – и ему расхочется входить в эту чертову хату.

– Щас! Не гони! – огрызнулся сантехник, поднял заметно дрожавшую руку и надавил на кнопку звонка.

Квартира молчала.

Выждав немного, Губин позвонил снова.

За дверью не было слышно ни звука.

– Вдруг ушел? – с надеждой спросил Василий.

– Погоди, – ответил прапорщик, испытывая всё большее желание повернуться и топать назад. – Ты, когда уходил, дверь сам запирал?

– Сам, – неуверенно промямлил сантехник.

– Ну, тогда давай открывай. Чего стоять-то? – Семен Тюлькин с кривой ухмылкой поглядел на него.

Василий пошарил в карманах и вытащил ключ.

– Может, еще позвонить?

– Ты лучше ногой вдарь, – съязвил прапорщик. – А я пока за кувалдой сгоняю.

Губин шмыгнул носом, воткнул ключ, повернул его и осторожно потянул за дверную ручку.

Дверь скрипнула, открыв проход в темную прихожую, где под потолком висела незажженная лампочка, а в глубине проглядывалась вешалка и старая куртка, висящая на ней.

– Твои шмотки? – тихо спросил Семен у сантехника.

Василий молча кивнул.

– Э-э-эй!.. Есть кто-нибудь? – Тюлькин нервно облизнул губы.

Никто не отозвался.

Помедлив, Семен сделал шаг, отстранил плечом сантехника и, стараясь не выказать робости, шагнул в прихожую. Он быстро нащупал на стене выключатель и резко шлепнул по нему ладонью.

Зажегся свет.

В прихожей никого не было.

Прапорщик медленно приблизился к двери в туалет, распахнул ее, и заглянул внутрь.

Туалет был пуст.

Обследовав кухню и комнату (тоже пустые), Семен Тюлькин обратился к сантехнику Губину, всё еще не рискнувшему переступить порог собственного жилища.

– Архангел, говоришь, – улыбнулся он. – Нету его, Вася. Улетел твой архангел. Тю-тю.

Василий вошел, держась поближе к стене. Прапорщик Тюлькин смотрел на него с сочувствием.

– Потерял ангелочка, Васенька? Может, он под тахту залез? Или в шкаф сныкался? Ты поди, проверь.

Губин молча направился в комнату, задел дверной косяк, мотнул головой, а потом…

Потом прапорщик Семен Тюлькин увидел вот что.

Увидел он, как у Васьки Губина, старого знакомца его Васьки Губина, поехала крыша.

Ошизел, тронулся, долбанулся Васька Губин в момент.

Стоял этот дурень в дверях своей комнатухи, низко кланяясь пустой бутылке, торчавшей посреди стола.

– Гаврюша, – сказал он, – так ты здесь?

Бутылка, натурально, ничего не ответила, а Васька продолжал молоть языком.

– Задержался я малость, Гаврюша, не серчай. Зато вот пожрать принес. Ты ведь и сам тоже не евши.

И трясся, гад, как поросячий хвост. Щелкал зубами – и молол, молол.

– Пройду, Гаврюша, сейчас пройду… Да нет, ты сиди, мне стул без надобности. Я счас колбаски нарежу, килечку открою.

Затем начал, обалдуй, колбасу из пакета тягать, банку с кильками, буханку хлеба достал, уронил на пол, задергался, схватил одной рукой, а другой бутылку вытащил. И всё – на стол. Затем повернулся к Семену и стал в него пальцем тыкать.

– Познакомься, – говорит бутылке. – Это друг мой, Сеней зовут. Ты не смотри, что в форме. Он добрый. Он тебе праведника враз найдет. Он кого хошь найдет… Правда, Сеня?

Не по себе стало Семену Тюлькину. Захотел он врезать дураку, чтобы в чувство его привести, да пожалел. А тот всё кивает. Но уже не пустой бутылке, а через нее – стулу, что возле стола стоит.

– Отыщем, Гаврюша, праведника, – говорит. – Не боись, непременно отыщем. И трубу твою починим. Всё сделаем.

Тут пришла Семену в голову мысль, что косит Васька Губин под шизика – чтобы самому бутылку оприходовать, чтобы с ним не делиться. Хочет психом прикинуться и выпроводить его.

Не снес такого жлобства Семен Тюлькин. Плюнул в угол, развернулся и потопал к дверям.

А этот жлобина выскочил за ним в прихожую и заверещал: «Куда же ты, Сеня? Посидим, поговорим. Вон и Гаврюша тебе рад. Познакомился бы хоть с Гаврилой».

Обернулся прапорщик и увидел, что глаза у Василия под лоб закатываются и ручонки трясутся. Вот-вот пена изо рта полезет.

Все ясно стало Семену Тюлькину.

– Наширялся-таки, козел! – крикнул он дружку своему Василию. – Я тебя, засранца, сразу просек… Ну, погоди, придешь ты еще ко мне, я тебе покажу архангелов!

Натянул Семен фуражку по самые уши, сплюнул еще раз на Васькин пол и вышел за порог, хлопнув дверью.

* * *

В квартире Василия Губина наступила тишина. Хозяин стоял посреди комнаты в пятнадцать квадратных метров, опустив руки и не смея пошевелиться. Круглый стол перед ним ломился от яств. Лежала там колбаса «Докторская» на серой бумажке, три плавленых сырка, банка кильки пряного посола, банка салата «Краснодарский», хлеб лежал, бутылка стояла, желтой пробкой завинченная. Рядом еще одна бутылка была. Правда, пустая.

Но не радовал Василия тот стол. Потому как по другую сторону сидел, уставившись на сантехника, человек в балахоне. И страшен был лик его.

Гадал Василий, понурив голову: прямо ли сейчас впечатают его в стенку, или обождут малость, поизгаляются.

«Хорошо еще в стенку, а то ведь и прикокошить может, – горестно думал Василий. – Ему, поди, человечка пришить – раз плюнуть. Пальцем шевельнет, и готов».

Представил себя Василий Губин лежащим на грязном полу – тощим, бледным, не выпившим ни глотка, не закусившим килечкой. А до стола-то было рукой подать.

И печаль окутала душу сантехника.

– Значит, праведника ты привел, Вася? – услышал он голос архангела.

Но не басил тот, нет. И в голосе его не расслышал Губин угрозы. И злобы никакой не расслышал. Даже какая-то веселость в нем прозвучала.

Поднял Василий голову и увидел на лице архангеловом улыбку.

Улыбался старикан в балахоне, улыбался.

И понял Василий Губин, что убивать его сейчас не станут.

– Гаврюша, – выдавил он повинным голосом. – Прости! Ну, прости гада. Перетрухал я… Ну, сам посуди… Но я ж ничего. Я ж только…

– Погулять вышел, – перебил его архангел, ехидничая.

Губин тоже попробовал улыбнуться. Улыбочка, правда, вышла кривенькая.

– Ты бы сбегал, дружка-то своего вернул, – продолжил архангел. – Нехорошо одному трапезничать.

– Дык, мы это… Мы с тобой вдвоем посидим. Нам и вдвоем неплохо, – отозвался Василий. – А Семен, он чего? Он просто так зашел, для поддержки штанов. Один-то я идти побоялся, напугал ты меня утром, Гаврюша. Я спросыпу очухаться не успел, а тут… Давай вот лучше глотнем чуток, колбаской закусим, я еще кильку открою.

Гавриил ничего не ответил, поднялся и подвинул стул.

– Садись, ешь.

– А ты?

– Ешь, ешь, – повторил архангел. – Голоден, поди.

Не стал возражать Василий, тут же слетал на кухню, отыскал консервный нож, пару вилок, другой нож прихватил, два стакана, вернулся в комнату, открыл, суетясь, банку салата, банку кильки, накромсал хлеба толстыми ломтями и колбаски порезал.

– Всё, – сказал он. – Присаживайся, Гаврюша. Хочешь – на стул, а хочешь – на койку садись, я к ней стол придвину.

Архангел помедлил и сел на тахту. Губин придвинул поближе к нему круглый стол с мятой скатеркой, сам устроился напротив.

– Ну, давай чуток, для разгону! – Он лихо отвернул блестящую пробку и налил в каждый стакан грамм по сто, ибо не хотел выглядеть алкашом перед духовным лицом.

– Со свиданьицем, значит!

Гавриил покосился на водку, однако прикасаться к стакану не стал.

Василий подозревал, что тот может оказаться непьющим. Но уж больно хотелось ублажить гостя. Душевный ведь оказался мужик. Запросто мог по стенке размазать, а не размазал. И даже к столу присел – не побрезговал.

– Совсем, что ли, не пьешь, Гаврюша? – спросил он.

Архангел опять посуровел и посмотрел на него не то чтоб с осуждением, а скорее, с какой-то жалостью.

Губин сообразил, что более приставать не надо. Мигом оприходовал стакан, крякнул, ухватил пальцами кильку из банки и закусил. Отправил в рот еще пару килек, взял кусок хлеба, положил на него шмат колбасы, быстро сжевал. После чего, не удержавшись, – еще три ломтя «Докторской».

– Сам-то возьмешь хоть малость? – посмотрел он на Гавриила. – Что ж я один? Неудобно как-то, Гаврюша.

– Обо мне не печалься, – произнес архангел ровным голосом. – Вкушай хлеб свой.

Поняв намек, Василий отодвинул стакан, бумажку с колбасой, выбрал кусок хлеба потолще, и принялся его жевать.

Какое-то время царило молчание, нарушаемое только чавканьем Губина. Плохо шел хлебушек всухомятку.

Архангел сидел с закрытыми глазами и казался отрешенным.

Посчитав, что хлеба он вкусил достаточно, Василий тихонько взял со стола бутылку, налил полстакана и заглотнул под килечку.

Приняв свое (пусть и без смака, и в одиночестве), Губин сметал почти всю банку салата «Краснодарский», доел колбасу (один кусок на бумажке оставил, чтоб совсем уж не выглядеть жадюгой), затем плеснул из бутылки остаток и уговорил злодейку.

И надо сказать, сильно полегчало Василию. Разлилось по жилам тепло, остатки тумана в голове рассеялись, а день, начавшийся с кошмара и потрясения, на поверку оказался не таким уж страшным.

Губин сидел на хлипком стуле, смотрел на Гаврюху-архангела и думал, о чем бы таком поговорить с гостем. А что тот не принял ни грамма, так, стало быть, не положено у них там водочкой баловаться. Или вообще – сухой закон. Очень даже может быть. А касаемо еды – кто их знает? Может, и не едят они ничего, святым духом питаются. Тоже ведь запросто.

Кашлянул он в кулачок, покосился на Гавриила и, когда тот глаза открыл, вежливо спросил:

– А как у вас там с питаньем, Гаврюша?

Отвечать ему архангел не стал. Однако и недовольства в лице не было.

Посидели они, помолчали, и решил Василий, что самое время выяснить насчет Страшного суда, о котором упоминал Гавриил.

В том, что перед ним архангел, сантехник уже почти не сомневался. Ну, разве что самую малость. А коли так, то не мешало бы расспросить о деталях.

Предстоящего суда (если такой и впрямь состоится) Василий не слишком боялся, поскольку был фаталистом и жил по принципу «чему быть – того не миновать». К тому же, как сказал архангел, судить будут всех, и это позволяло надеяться, что до него, Губина, очередь дойдет не скоро. А если начнут с главных шишек, то и подавно. Их одних трясти – на полвека хватит.

Впрочем, могли ведь начать и с другого конца.

Не сомневался Губин в одном: почини архангел свою трубу и надумай подать свой сигнал – неразбериха поднимется жуткая. В любой же неразберихе, как он знал по опыту, начальство всегда сумеет выкрутиться и найти виноватых, чтобы подсунуть их первыми. Значит, стоило просветить архангела – с кого начинать. Да и вообще разъяснить ему политическую обстановку.

В этом Василий разбирался. В жилконторе среди мужиков, как правило, говорили лишь на две темы – о бабах и о политике. Но бабы архангела едва ли интересовали. А вот политика…

И завел Василий речь о политике, постаравшись сразу заострить главную мысль.

– Политика, Гаврюха, дело стремное, – важно произнес он. – Многие вот думают, что главное – поближе к начальству пристроиться, а не то будешь, как я, – век гайки крутить. Но я тебе скажу, что и при начальниках состоять – дело рисковое. У них там свои разборки. То коммунизм, блин, строить надумают, то перестройку затеют, то еще какую-нибудь хрень. То пересажают кучу народа, перестреляют, как вон при Сталине (слышал, небось), то своих стрелять начнут. Здесь, Гаврюша, что ни затеют, всё нескладуха какая-то получается. И всё, заметь, через начальников. Так что вы там с вашим Страшным судом еще разберитесь – кого первого тягать.

Губин, осмелев от выпитого, сурово глянул на архангела. Однако, увидав нахмуренное лицо, решил малость притормозить.

– Вообще-то, мне, Гаврюха, политика по барабану. Но только вот, что у нас тут ни придумают, всё наперекосяк выходит. Сейчас вроде бы как наладилось, с колен мы, значит, поднялись, а только ведь снова, ежли копнуть, жизнь – у кого как. Начальнички обжираются, деньжищами сорят, а начнешь правду искать – хрен добьешься. Вор на воре сидит. Цены, блин, растут. На прилавках полно, да поди, купи.

Осветив политический момент, Губин почувствовал, что не прочь чего-нибудь еще пожевать. Он покосился на одинокий кусок колбасы, на открытую банку килек и сглотнул слюну.

– Ешь, – неожиданно произнес молчавший архангел. Лицо его было хмурым, но без былой строгости. – Ешь.

Василий уговаривать себя не заставил, подцепил несколько килек, взял ржаную горбушку и быстро всё уплел. Затем проделал то же с остатками колбасы и салата.

Все это не грех было бы чем-то запить. К тому же закуска в виде кильки еще оставалась.

Но тут дело предстояло тонкое. Губин решил, что к мысли о выпивке архангела надо подвести аккуратно.

– Ты не думай, Гаврюха, что я алкаш или вроде того. Но работенка у меня, скажу тебе, не сахар. Я ж не сразу в сантехники пошел. Туда-сюда помотался, без работы походил и поддавать начал. Чуть не спился. Хорошо, кореш один вытащил, в контору свою уволок строительную. Там и на сантехника выучился. Три года я у него отработал, оклемался, очухался. Потом лопнула фирма у кореша. Менты наехали, комиссии затрахали – тому отстегни, этому отстегни. Налоги страшенные. Пришлось в ЖЭК подаваться. А тут как? Ну, подхалтуришь другой раз, сшибешь деньгу на стороне, а так – фуфло. ЖЭК, он и есть ЖЭК – прыгаешь, как вошь на ниточке, кто даст на лапу, кто не даст. Оттого и керосинят все. Но я, Гаврюха, норму знаю. Примешь стакан после работы, и всё! Ну, и по субботам, по праздничкам – ясное дело. А как не пить? Кругом же все свои. Что ж, одному трезвым ходить?.. Ты, конечно, не одобряешь. Понимаю. Но сам посуди – совсем-то всухую тоже нельзя. Вот килька, к примеру. Ее ж, помимо водки, никак.

Василий сделал вид, что впервые заметил кильку, хотя, философствуя, глаз с нее не сводил.

– Вон там у нас килечка осталась. Надо бы ее того… А с чем? – Он посмотрел на опорожненный сосуд. – Может, я слетаю, Гаврюша? Одна нога здесь, другая – там. Я быстренько, слово даю!

Архангел посмотрел долгим взглядом в продувную морду Василия, помолчал немного и сказал:

– Пей!

– Что? – не понял Василий.

Гавриил наклонился над столом, протянул руку к бутылке, и Губин увидел, как та вмиг наполнилась какой-то прозрачной золотисто-розовой жидкостью.

– Ш-што… это? – просипел Василий, не успев удивиться, но сразу отметив подозрительный цвет напитка.

– Пей, – настойчиво повторил архангел. – От лозы благословенной дано тебе в утешение.

Василий покачал головой, но отказать архангелу не посмел и, налив полстакана сомнительной жижи, отхлебнул глоток.

Вырвать его не вырвало. Однако горло свело.

В стакане был… сок.

– Ать… Ыть… Ить, – проикал он. – Ты что, Гаврила… За что?..

Архангел поднялся, обогнул стол, встал рядом с Василием, положил руку ему на плечо и еще раз твердо сказал: «Пей!»

Такая, значит, теперь предстояла Василию пытка.

Ничего не оставалось ему, как только подчиниться грубой силе во искупление грехов своих.

Он наполнил стакан, крепко зажмурился и выпил отраву. Всю. Залпом.

И что-то нехорошее случилось с Васей Губиным.

Что-то екнуло в неокрепшей душе его.

И душа эта возжелала сока от плодов виноградной лозы.

Только сока – благословенного и прекрасного.

Только сока. И ничего более…

* * *

Поздним вечером того же дня в квартире сантехника Василия Губина можно было увидеть двух персонажей. Один из них – сам Василий – стоял у окна, молча созерцая расстилавшийся перед ним двор. Рядом с сантехником возвышался уже знакомый читателю персонаж, именующий себя Гавриилом, – пожилой мужчина благообразного вида в сером, до пят балахоне. Лица обоих светились покоем и отдохновением.

Василий держал в руке стакан сока.

Двор, окруженный панельными домами, не спеша натягивал пелену сумерек, зажигал одно за другим квадратные окна, высвечивал фонарями мусорные баки возле трансформаторной будки. Это пространство изредка оглашал лай собак, выводивших хозяев на вечернюю прогулку, тянувших их за поводки к ближайшему дереву и задиравших лапу, дабы пометить свою суверенную территорию.

Изредка въезжала во двор припозднившаяся машина, скользила фарами по черным стволам деревьев, по мусорным бакам, подскакивала на колдобинах, скребла колесами по выбоинам и, недовольно урча, затихала возле одного из домов.

Тощие дворовые коты пробирались в подвалы, серыми тенями пластались по ржавым трубам, фыркали, проскакивая лужи на бетонном полу, и, отыскав наконец сухое место, сворачивались клубком.

Прохладный ветер залетал во двор, шелестел пыльной листвой, гнал по асфальту обрывки газет, трепал на стенах листки объявлений, читал на лету: «КУПЛЮ…», «ПРОДАМ…», «РЕМОНТ…», «ОСТЕКЛЕНИЕ ЛОДЖИЙ…», «ПРОПАЛА СОБАКА…», «ЛЮБОВЬ 24 ЧАСА. 1000 руб. МАНЯ» – и летел дальше.

Поиграв с черной тряпкой, висевшей на проводах, ветер огибал трехэтажное здание с надписью у входа: «Музыкальная школа», скользил вдоль серых, потрескавшихся стен и, наигравшись, выскальзывал к шумной улице.

И над всем этим виднелась робкая Луна, не посеребренная еще в полную меру убегающим солнцем.

Еще не было видно обычной россыпи звезд. Лишь одна из них – самая нетерпеливая – уже зажглась в темной вуали над гаснущим побуревшим закатом.

– Благодать, – выдохнул Губин, потягивая из стакана виноградный сок. – Благодать, Гаврюша. Тишина и покой, едрит тво…

Архангел быстро поднял руку и простер длань свою над головой Василия. Тот поперхнулся.

– Извиняюсь… Незабываемая картина, хотел я сказать. Редкой красоты пейзаж… Вот есть, знаешь, что-то вот такое, блин…

Гавриил едва заметно пошевелил ладонью.

– …есть что-то такое в сумерках – в коротком этом промежутке, когда не вечер уже, но еще и не ночь… Есть что-то такое… Согласен, Гаврюша?

Архангел молчал, не отрывая глаз от первой звезды. Рука его медленно опустилась и замерла, чуть касаясь оконной рамы.

– Одним словом, охренеть! Офигенный, блин, видон. Заколдобишься! – Губин, лишенный присмотра, отвел душу.

– Грешны уста твои, – вздохнул Гавриил, поглядев на сантехника. – Скверны ты полон, Василий… Когда же сподобишься превозмочь себя?

Губин опустил голову и начал пальцем сверлить подоконник.

– Ну, Гаврюша… Ну, сразу-то трудно. Как-то само оно лезет… Я ж стараюсь, а оно, блин…

Архангел пожал плечами, снова вздохнул и не стал больше возносить руку над грешной Васькиной головой.

Губин ссутулился, толкнул раму, та скрипнула, и, словно в ответ ей, откуда-то с другой стороны двора послышался тонкий, протяжный звук. Сорвался, затих, потом снова возник – уже длинной, складной мелодией.

Гавриил оживился и начал вглядываться в темноту.

– Да это Данька, сукин кот… Ой!.. Ну, пацан это здешний. – Василий, стараясь загладить вину, чуть не по пояс высунулся из окна. – Вон, гляди, в музыкальной школе. Данька, Машкин сын. Он там на этой – как ее? – на флейте учится. Они здесь по вечерам в дудки свои дудят. А мужик тут один – Никита, с третьего этажа, всё грозится ментов на них напустить. Шумят, мол, спать не дают. А музыкантша ихняя с ним воюет. Она ж тоже в своем праве – до одиннадцати часов закон позволяет… Никита вообще мужик паскудный, едри… Ой!.. Несознательный он мужик. Чего к детишкам цепляется? Ну, дудят себе. Стекол не бьют, не ширяются. Чего еще?

Архангел стоял у окна, не обращая внимания на губинскую трескотню. Лицо его в полутьме казалось Василию посеревшим, и какой-то невообразимой грустью веяло от того лица.

Неуютно стало Губину, и затараторил он еще чаще:

– Мария его в эту школу пристроила. Разведенка она, муж ее бывший в пятом доме живет, Иосифом зовут. Не то грузин, не то еврей, но мужик нормальный. Раньше плотничал у нас в конторе. Его так и прозвали: Оська-плотник. Теперь поднялся, магазин мебельный держит, я им трубы тянул… Чего развелись – не поймешь. То ли она от него ушла, то ли – он от нее. А кто говорит, что ребенок вроде как не его, а непонятно чей. Много разного болтают. Языками-то чесать все горазды. Но они – Оська с Марией – не собачатся. Я слышал, он денег на школу дает, и вооще… Мария-то сама баба не здешняя, из Пскова она, и Даниил у них, стало быть, полукровка выходит. Хороший такой пацаненок, воспитанный – всего раз меня в магазине у отца видел, а как встретит, здоровается… Вон он, кажись, в окошке. Там, сбоку.

Но не слушал Василия Гавриил, молча глядел в темный двор, откуда доносилась тихая мелодия, напоминавшая пение птицы.

Постоял рядом с ним Василий и почувствовал, что начинает его клонить в сон.

Шебутной денек ему выдался. Как только башка выдержала? Измочалился он вконец и об одном теперь мечтал – залечь на койку, вырубиться.

Тронул Губин архангела за плечо и тихо спросил:

– Гаврюш, может, спать пойдем? У меня в шкафу матрац есть. Я бы постелил тебе… А хочешь, на койку ляг.

Снова ничего не ответил архангел. Только стоял, опершись о подоконник, и смотрел во тьму.

– Может, ты вообще не спишь? – осенило Василия. – Ты только скажи мне. Как там у вас – спят? Или как?

Гавриил лишь пожал плечами: «Ложись, – сказал. – Я здесь постою». И снова в окно уставился.

Побрел Василий к своей тахте, присел на край, снял ботинки, стянул рубаху, штаны и бухнулся головой на подушку.

Провалился, как в омут.

И последним звуком, что слышал он, был тонкий, летящий над двором его, над домом его, над мусорными баками и сломанными скамейками, над обшарпанными стенами и покосившимися столбами, куда-то туда, к черному небу, затихающий голос флейты…

II

И вот представьте себе, что снится вам сон. И не сон даже, а натуральный кошмар. Снится вам, что гонится за вами, допустим, в джунглях какой-нибудь голодный лев. Или того страшнее – какой-нибудь саблезубый тигр. И пусть в жизни не видели вы саблезубого тигра, лишь название такое слышали, но что с того? (Вы же и голодного льва не видели. Разве что сытого – в цирке.)

Так вот, несется он за вами, рычит за спиной, потом делает прыжок, готовясь вонзить вам в спину когти свои и сабли. Падаете вы, уткнувшись лицом в какое-то болото – влажное, душное (это подушка у вас от пота мокрая), – и ждете неминуемого конца…

Но на том кошмар ваш не кончается.

Только собрались вы проститься с жизнью, как зверюга эта ужасная, стоя над вашим телом, переворачивает его лапой и замирает, дыша вам в лицо. Чуть живой от страха, открываете вы глаза (во сне, естественно, открываете) и видите, как тянется к вам клыкастая морда, покрытая шерстью, – один черный нос из шерсти торчит.

И, готовый уже умереть, вдруг замечаете вы…

Замечаете вы на носу этом… кран.

Латунный кран КЛМ-48, ГОСТ 126-61.

Жалобно глядит на вас саблезубая морда и тихим голосом говорит: «Кран у меня течет. Вторую неделю течет. Не могли бы вы мне кран исправить. Замучился я с ним».

Вмиг улетучивается ваш страх. Быстро соображаете вы, что плевое дело – зверюгу вылечить. Всего-то прокладку сменить. Всего-то головку вывинтить, снять клапан со шпинделя, новую наколоть да ввинтить опять в нос его протекающий. Разве что, – отмечаете вы наметанным взглядом, – сильно покорежена у крана головка. Видно, лапой чинить пробовал. А гайку на штоке, поди, пассатижами крутил, грани сорвал, резьбу на шпильке изгадил, работничек.

Однако вам не в облом и новый шток поставить – хоть сам по себе, хоть в сборе с головкой. Всё у вас в сумке имеется, надо только пошуровать.

Но тут обнаруживается, что сумки-то нет! Да откуда и взяться ей? Занесло-то вас сюда, в дебри эти, непонятно как. Один вы здесь, как перст. Ни рычажного ключа у вас с собой, чтобы снять тот кран, ни гаечника какого-нибудь, ни пассатижей, на худой конец. И прокладку где вы возьмете ему, саблезубому? Хоть бы кусок резины, просечку, молоток. Да хрен с ней, с просечкой, – ножом мог бы вырезать, шилом проткнуть.

Только нет у вас ни ключа, ни пассатижей. Ни резины нет, ни просечки, ни молотка.

Снова прошибает вас холодный пот. Снова готовитесь вы принять страшную смерть. Как вдруг этот самый тигр-лев поднимается на задние лапы. Шерсть его каким-то чудом превращается не то в мешковину, не то в рубище какое-то. И стоит он над распростертым вашим телом в этом рубище и смотрит на вас.

Всё смотрит и смотрит.

И теперь уже вовсе не похож на саблезубую тварь.

На человека похож. На длинного, патлатого, с черной бородой.

И понимаете вы, что это уже не сон…

* * *

Открыв глаза, Губин сразу всё вспомнил. Ибо не болела голова его на сей раз. И память его была чиста, как стеклышко. Будто не пил он вчера ни грамма. Будто не с помятой подушки он голову поднял, а из баньки только что вылез, напарившись.

Увидел Василий Губин свою комнату, увидел стул хромоногий, а на стуле том – архангела Гаврюху.

Никакого страха уже не испытывал Губин. Да и чего бояться, коли гость, как выяснилось, свой в доску.

– Привет! – сказал Василий, потягиваясь. – Ты что ж, Гаврюша, так и не прилег? Без сна, что ли, вы там обходитесь?

Архангел только улыбнулся краешком губ и поднялся со стула.

– Во, и мне бы так! – мечтательно протянул Губин. – Ночь за ночью сидишь, а всё как новенький. Всех сон сморил, а тебе хоб хны! Все зевают, укушавшись, а тебе еще стаканчик принять не в облом.

Но тут, при последней фразе, почувствовал вдруг Василий Губин, что нутро его подкатывает к горлу. Стакан водки, о котором подумал он, внезапно вызвал у сантехника отвращение. Будто яд плескался в стакане том.

С трудом подавил Василий отрыжку, чесанул глазами по столу, увидел остатки золотистого сока в бутылке, вскочил и залпом осушил ее.

Стало полегче.

Губин обождал немного, сунул ноги в рваные тапки и направился в ванную комнату. Там ополоснул холодной водой лицо, чуть поелозил во рту зубной щеткой, глянул в треснутое зеркало, висевшее над раковиной, и решил, что неплохо бы побриться. Как-никак гость в доме. К тому же не чурка какая-то, а, можно сказать, лицо духовной национальности.

Взял Василий с полки под зеркалом старенькую бритву и поскоблился как мог. Тупенькая была бритва, кожу драла, но ничего, сойдет.

Завершив утренний туалет, Губин вернулся в комнату, где застал гостя понуро стоящим у окна с медной трубой в руках.

Василий решил взять дело в свои руки.

– Значит, так, Гаврюша, – сказал он. – Насчет трубы ты не волнуйся. Я тебе друг али кто? Починим мы трубу твою распрекрасную. Не знаю уж, как насчет праведников, но не может такого быть, чтоб не нашлось кого подходящего. Блоху вон подковали, а трубу не сможем? Хрен… То есть ерунда, хотел я сказать. Зуб даю – починим трубу!

Архангел глядел на Василия с сомнением, но, казалось, искра надежды затеплилась в его глазах.

– Всё! – решительно произнес Губин. – Прям с утреца и начнем. Чего кота за хвост тянуть? Сейчас хлебну чайку вон с теми сырочками, что остались, и пойдем искать. Только нам сперва кой-куда зайти придется. Наряды, понимаешь, у меня скопились, надо пару-тройку оприходовать. А вдруг заодно и насчет трубы твоей чего-нибудь выяснить сможем… Мы сперва к Петровичу поднимемся – он по всяким там компьютерам спец. Этот, конечно, нам не помощник. Вот будь у тебя, к примеру, электронная гитара, тогда другое дело. Потом надо в девятую квартиру зайти. Ну, здесь тоже ничего не отколется. Писатель там живет, проку с него мало. А вот ежели с теми двумя управимся и к Наумычу успеем заглянуть, то кто знает? Сам он докторишка, по части трубы не волокет. Однако докторишки разных людей лечат. Потрясем его, поразузнаем. Вдруг вспомнит нужного человечка? Наумыч поболтать-то горазд. А если и здесь облом, то завтра же по городу рыть стану. Всех перелопачу, но найду! Не может не быть!.. Щас только сумку с инструментом найду. Куда ж я ее запихнул? Вот она – сумка… Собирайся, Гаврюша, пойдем к Петровичу.

* * *

На шестом этаже типового панельного дома в небольшой типовой квартире жил Анатолий Петрович Ищенко.

Уже почти час он занимался делом, смысл которого едва ли смог бы объяснить даже самому себе.

Расстелив на столе лист бумаги, Анатолий Петрович чертил с помощью циркуля и старенького лекала удлиненную гипоциклоиду.

Чертил просто так, без всякой видимой цели.

Передвигая тонкую пластинку с причудливым вырезом, он обводил ее карандашом и наблюдал, как на девственной белизне возникал узор из четырех элегантных кривых, сцепленных между собой маленькими каплевидными лепестками.

Эти кривые не нужны были Анатолию Петровичу. Да и труда, затраченного на их создание, честно говоря, не стоили. Всё то же самое можно было проделать на компьютере в соседней комнате. Стоило лишь загрузить программу, ввести формулу, пощелкать клавишами, и вот тебе на экране – хоть циклоида, хоть архимедова спираль, хоть улитка Паскаля.

Но компьютер в данный момент был оккупирован внуком Анатолия Петровича. Тот, судя по звукам, доносящимся из соседней комнаты, осваивал очередную «стрелялку» под названием, кажется, «Снеси башку». Или что-то в этом роде. Во всяком случае, все компьютерные игры, которые довелось ему наблюдать, сводились к решению подобной задачи. Были еще, помнится, какие-то автомобильные гонки и нечто вроде охоты на марсиан. Но и марсианам, как правило, тоже сносили башку.

Анатолий Петрович не любил компьютеры. Точнее, компьютеры в их нынешнем виде. Уж слишком быстро менялись там программы, а он, будучи уже человеком преклонного возраста, не успевал их осваивать. Хотя почти вся сознательная жизнь его была связана именно с вычислительной техникой. В определенном смысле он даже мог считать себя потомственным компьютерщиком.

Дед Анатолия Петровича, живший когда-то в маленьком уездном городке, мастерил у себя на дому нехитрые деревянные счеты – предки всевозможных компьютеров, заполнивших нынче планету.

С молодости дед Ищенко был человеком тихим, добрым, подсоблял всем и каждому и слыл чуть ли не праведником. Гладкие костяшки щелкали под его пальцами год за годом, пока в один прекрасный день ни постучали к нему в дверь два молодых человека в кожаных куртках с деревянными кобурами на поясе.

К несчастью тихого кустаря-одиночки Трофима Ищенко, выяснилось, что какие-то злодеи – враги местного и мирового пролетариата – проломили такими вот точно счетами голову председателя губернского исполкома.

Куда отправили врагов мировой революции, дед Ищенко не узнал. Но сам он был отправлен в далекую тайгу валить лес, сменив костяшки для счетов на топор и пилу, а скамейку в углу тихой хаты – на таежные дебри и болота по пояс.

Интересно, что из того леса, который он валил, делали, среди прочего, такие же счеты. Но уже – на фабрике «Пролетарий», построенной недалеко от его поселка. Сам Трофим, вернувшись через десять лет с лесоповала, не успел поработать на фабрике. Был он уже сильно болен, и единственное, что успел, это родить мальчика Петю – отца Анатолия Петровича. Вскоре после чего скончался.

Сын врага народа Петр Трофимович Ищенко вынужден был уехать искать счастья в большой город. Там он окончил школу, проработал пять лет вахтером, монтером, шофером и грузчиком, а затем поступил в институт на специальность «инженер-электрик».

В институте Петр Ищенко вступил в комсомол. Скрыв, правда, что является сыном врага народа и пособника убийц.

Он исправно учился, совмещая учебу с работой на кафедре, куда пригласил его известный профессор. Главной страстью профессора была кибернетика. Слово это тогда только появилось, и придумал его другой ученый по фамилии Винер, живший в далекой заморской стране.

Учитель Петра Ищенко все дни посвящал любимой науке, пока однажды к нему в лабораторию не постучали два молодых человека в одинаковых плащах с сильно оттопыренными карманами. Они отвезли профессора в большое красивое здание и объяснили ему, что науки, которой он занимается, не существует в природе. То есть она существует, но является не наукой, а лженаукой. Придумавший ее заморский лжеученый Винер плодит здесь, у нас, лжепатриотов, коих им – молодым людям – надлежит вылавливать и разоблачать.

На лесоповал любимый учитель Петра Ищенко не попал, но был послан в одно очень специальное учреждение, где под надзором других молодых людей несколько лет занимался более правильной наукой и создавал более полезные вещи, позволявшие, в частности, стереть с лица земли далекую заморскую страну со всеми ее лжеучеными.

Оставшийся на кафедре Петр Трофимович не стал дожидаться, пока молодые люди навестят и его, а почел за лучшее уйти из института. Он поступил на работу, где у него было меньше интересных занятий, но зато больше свободного времени. Там он женился на своей сослуживице, и в свободное время они родили сына Толю – того самого Анатолия Петровича, что в данный момент чертил на листе бумаги удлиненную гипоциклоиду.

Анатолий Петрович Ищенко пошел по стопам отца и в какой-то степени – деда. Но не в том смысле, что мастерил счеты и косвенно способствовал убийствам председателей исполкомов. (Счеты к тому времени уже почти исчезли, а председателей губернских исполкомов заменили хорошо охраняемые люди, напасть на которых с какой-то деревяшкой было просто невозможно.)

Анатолий Петрович наследовал отцу и деду в том смысле, что, подобно им, связал свою жизнь с вычислительной техникой, прообразом которой были дедовские счеты, а фундаментом – та самая кибернетика, которую некогда бросил его отец, решивший не дожидаться, пока за ним придут и отвезут в менее комфортное место.

Теперь кибернетика перестала быть лженаукой. Она превратилась в гордость и основу технического прогресса родной страны. Прогресс этот должен был развивать Анатолий Петрович и коллеги по институту, где он работал.

Кстати, основал институт учитель его отца, вернувшись из специального учреждения.

Работали в институте много. Правда, сказывался перерыв, который родная страна потратила на борьбу с лженаукой, позволив заморским странам слегка вырваться вперед. Честно говоря, даже не слегка, а довольно сильно. Но Анатолия Петровича это не смущало. Коллектив, с которым он трудился, был дружным. Все вместе регулярно отмечали дни рождения и праздники, вместе ездили на овощную базу и в соседний колхоз, помогая сельским труженикам растить, полоть и собирать корнеплоды.

(Те самые, что зимой, уже подгнившие, перебирали на овощной базе.) Вместе они обсуждали в курилках и на рабочих местах последние новости. Не забывали, конечно, и о работе. Кроме тех, кто был занят общественными нагрузками или защищал честь института в спортивных состязаниях. Ну, и еще нескольких красивых женщин, обременять которых работой никто и не помышлял.

Перемены начались неожиданно.

Как-то весенним утром Анатолий Петрович, сидя за своим столом, услышал по радио (которое в лаборатории не выключали, боясь пропустить интересные передачи), что наступила новая эра.

В принципе, тут не было ничего сверхъестественного. Такие эры объявлялись раз в пять лет и были связаны с очередными съездами партии. Жизнь после этого существенно не менялась. (Да и несущественно тоже.) Неудобство заключалось лишь в одном. Приходилось в первой строчке каждого годового отчета – после слов: «В соответствии с решениями исторического…» – писать новый порядковый номер съезда и добавлять пару строк о новом, еще более прогрессивном курсе.

Анатолию Петровичу к переменам в политической жизни страны было не привыкать. Раннее детство его прошло при Первом секретаре ЦК КПСС, разоблачившем культ личности предыдущего правителя. Знал Ищенко о нем немного, в основном о его увлечении кукурузой, которую тот велел сажать от южных границ до северных. Однако испытывал к нему некоторую симпатию. Ведь именно при нем кибернетика перестала быть лженаукой, а стала передовым краем борьбы за технический прогресс. Естественно, под руководством партии и лично Первого секретаря.

Когда Ищенко немного подрос, выяснилось, что руководство Первого секретаря было неправильным, а сам он оказался волюнтаристом. (Что означает это слово, Анатолий Петрович понял не сразу – пришлось лезть в словарь.)

После этого Ищенко пережил еще одну новую эру и еще одного партийного руководителя. Хотя в чем заключалось его руководство, было не до конца ясно. Кукурузу не сеял, никаких резких движений не предпринимал, а тихо сидел в своем кресле, периодически награждая себя всяческими орденами.

Когда новый руководитель, простояв (точнее просидев) на своем посту чуть ли не двадцать лет, отошел в мир иной, Анатолий Петрович ожидал, что его сменит еще более безобидный. Это логично продолжило бы генеральную линию партии.

Однако на сей раз новая эра стала развиваться не совсем обычно.

В стране объявили демократию. Правильно именуемую, как выяснилось, «демократизация». Вдобавок объявлялась «гласность», но не раскрывалось, что сие означает.

При всем внешнем миролюбии Анатолий Петрович был человеком прогрессивных взглядов. Глубоко в душе (очень глубоко) он давно жаждал перемен. В ящике комода, предназначенном для постельного белья (очень глубоко в ящике), он держал книгу, за которую, случись что, ему бы не поздоровилось. Но он держал ее там! Он даже читал ее, задернув шторы и включив на всякий случай воду в ванной.

Он не был согласен с системой! Не то чтобы целиком не согласен, но в отдельных моментах. И даже не то чтобы в отдельных, а во многих. А потому радостно приветствовал ростки демократии.

Но тут начались сюрпризы.

Сначала всем официально предписали «ускориться». (Как именно ускоряться, насколько и по сравнению с чем – не сказали.)

Анатолий Петрович резонно рассудил, что для их института это означало ускорить работу компьютеров. Или хотя бы сделать вид, что ее можно ускорить.

Такая постановка вопроса его слегка озадачила. Хоть он и был оптимистом, но из рассказов отца, да и на собственном опыте знал реальное положении дел. После стольких лет борьбы с лженаукой, рассчитывать, что можно ударными темпами обскакать тех, кто времени на подобную борьбу не тратил, было бы, мягко говоря, странно. Все-таки это не лесоповал.

Но, к его удивлению, по радио вскоре зазвучали рапорты о создании «в ответ на призыв партии» некоего нового суперкомпьютера, обогнавшего заморский в 1000 раз. (Не исключено, что кто-то там ошибся с нулями.) По телевизору сам суперкомпьютер почему-то не показывали.

Любимый учитель отца Анатолия Петровича, сильно сдавший в последние годы, зашел как-то в лабораторию, постоял, послушал радио, покрутил пальцем у виска, произнес: «Доускорялись…» – и молча вышел.

Тем не менее ускоряться в соответствии с решением партии было необходимо. Поэтому в институте быстро собрали новый компьютер. Причем исключительно из отечественных деталей, что также было предписано в решениях. Но главную деталь, к сожалению, в Отечестве еще не создали. На заводе, где ее должны были производить, работали отличные специалисты, им тоже очень хотелось ускориться. Но понять, как сделана заморская деталь, чтобы в точности ее повторить, они все-таки не успели. Остальные детали сумели скопировать, а эту – самую главную – нет! Пришлось поставить в компьютер главную заморскую деталь, запрятав ее среди других, отечественных.

Приехавшая из Москвы комиссия убедилась, что институт на верном пути. Начальник комиссии (который сам, увы, мало смыслил в компьютерах, а представлял отдел партии, отвечавший за ускорение) даже позволил себе захлопать в ладоши, громко восклицая: «Наконец-то прорыв!.. Прорыв!.. Прорыв!»

Коллеги Анатолия Петровича тоже похлопали в ладоши, хотя и с меньшим энтузиазмом. Единственным, кто бурно отреагировал на возглас начальства, был заместитель директора по хозяйственной части. Услышав из-за двери слово «прорыв», он влетел в компьютерный зал, решив, что прорвало трубу отопления…

Комиссия уехала, и работы над ударно-прорывным компьютером в институте постепенно свернули.

Впрочем, ускорение скоро забылось, и начала развиваться гласность. Это было куда интереснее. Анатолий Петрович взахлеб читал прессу, открывая для себя много новых фактов из жизни страны. Он даже вынул из бельевого ящика и положил на письменный стол тайную книгу, с гордостью показывая ее своим гостям.

Расцвет демократии-демократизации радовал Анатолия Петровича и укреплял его веру в светлые идеалы.

Возникали, увы, и определенные трудности. Например, исчезли с прилавков некоторые виды продуктов (позже пропало и большинство остальных). Но это, строго говоря, не было новостью. Подобное случалось и раньше. Зато про лесоповал, по крайней мере, теперь можно было забыть.

Демократизация расцветала лет пять. После чего – уже не в солнечное весеннее, а в пасмурное августовское утро – телевизор поведал Анатолию Петровичу, что эксперимент закончен. Об этом сообщила с экрана группа больших начальников, назвавших себя неким Чрезвычайным Комитетом (что заставило Ищенко вспомнить аббревиатуру ЧК и судьбу его деда – мастера по изготовлению деревянных счетов). Правда, у главного из чрезвычайных начальников при выступлении по телевизору почему-то сильно дрожали руки.

Через три дня выяснилось, что, заявив о конце эксперимента, кто-то погорячился.

Через три недели стало ясно, что демократизация продолжится, но с новым составом исполнителей.

А через три месяца страна, в которой на своей лавочке делал счеты, и затем в далекой тайге рубил лес его дед, страна, где пытался постичь лженауку кибернетику и затем трудился в специальном учреждении любимый учитель его отца, где родился и вырос он сам, – эта страна перестала существовать. До этого она занимала шестую часть суши, а теперь распалась на несколько частей – одну большую (где, собственно, и жил Ищенко) и четырнадцать значительно меньших по размеру. С точки зрения статистики, это привело к тому, что количество красных флагов на шестой части суши резко уменьшилось, а количество президентов резко увеличилось.

Перестал существовать и институт, в котором работал Анатолий Петрович. То есть нельзя сказать, что совсем перестал. Здание института стояло на месте. Только называлось оно теперь диковинным словом «бизнес-центр», а по коридорам его – там, где раньше бродили инженеры и техники, – бегали шустрые молодые люди в малиновых пиджаках, с золотыми цепочками на шеях.

Чем они занимались, оставалось загадкой.

Анатолий Петрович остался без работы, но старался не впадать в уныние. «Ничего, ничего, – повторял он себе. – Это еще не конец света». Хотя о конце света и обо всем, что связано с этим прискорбным событием, он имел весьма смутное представление. Знакомо ему было разве что словосочетание «Судный день». Так назывался фильм, который пару раз показывали по телевизору. Смотрел он его не очень внимательно, но основную сюжетную линию сумел уловить. Речь шла о том, как взбесившиеся компьютеры, вырвавшись из-под контроля людей, повзрывали массу ядерных бомб, которые люди с таким трудом понаделали. Для человека с высшим техническим образованием, к коим относился Анатолий Петрович, Судный день в исполнении компьютеров выглядел пусть и эффектно, но не слишком убедительно. Потому что отечественные компьютеры взбеситься при всем желании не могли. Это Ищенко знал точно. Заморским же, по его сведениям, взбеситься никто бы не позволил.

Короче говоря, гипотетический Судный день в данный момент его не волновал. Жизнь Анатолия Петровича и жизнь его коллег были полны другими заботами. Каждый из них в меру сил искал средства к существованию. Ищенко, неплохо умевший чертить, пробивался тем, что готовил курсовые и дипломные работы лентяям-студентам. Они с трудом понимали изображенные схемы, но умудрялись каким-то образом сдавать сессии. Кроме того, он освоил ремонт телевизоров, в которых немного разбирался, что давало ему дополнительные средства для более или менее сносной жизни. Не такой, естественно, как раньше, ибо понятие «сносная жизнь» претерпело сильные изменения.

Сам Ищенко к этому времени стал пенсионером, успел обзавестись семьей и родить сына, которому исполнилось уже тридцать лет и который родил ему очаровательного внука – того самого, что сейчас за стенкой, сидя у компьютера, отважно сражался с марсианами.

Шло время. Жизнь вокруг быстро менялась.

Всего через восемь лет после того, как с географических карт исчезло название страны, где родился Анатолий Петрович Ищенко, он увидел на экране телевизора лицо нового Главного Руководителя. Этот сменил предыдущего, который надумал уйти в отставку раньше, чем закончился его срок. Явление, до тех пор неслыханное.

Новой эры на сей раз никто не объявлял. Но вскоре стало понятно, что эра все-таки наступает, вне зависимости ни от какого партийного съезда.

Новый Главный Руководитель произвел на Ищенко приятное впечатление. Единственное, что слегка смущало, это что был он выходцем из учреждения – прямого наследника организации, когда-то загнавшей в сибирские болота его деда.

«Но времена меняются, – думал Анатолий Петрович, – нравы смягчаются. Почему обязательно болота? Зачем себя пугать».

Тем более что новый Руководитель излагал вполне демократические мысли вполне грамотным языком. (Чем предыдущие, прямо скажем, не отличались.)

И все-таки бывшая профессия Главного Руководителя тревожила Анатолия Петровича. Сказывалась генетическая память. Ищенко даже предпочитал в беседах со знакомыми лишний раз не называть фамилию Руководителя и его должность. Мало ли что могло случиться в дальнейшем. Про себя он называл его просто «Главный».

Выглядел Главный человеком довольно скромным. К тому же, как рассказывали, непьющим, что выгодно отличало его от предшественника. Он обещал продолжить курс на развитие демократии. Хотя скоро выяснилось, что имеется в виду некая «суверенная демократия». Как она соотносится с обычной, Ищенко не очень понял.

Минул год, второй, третий. У Анатолия Петровича оставалось всё меньше поводов для волнений, связанных с прошлой работой нынешнего Главного Руководителя. Поэтому, когда пришло время переизбирать того на высший пост, Ищенко без колебаний отдал ему свой голос.

Надо сказать, что сама процедура выборов очень нравилась Анатолию Петровичу. Он и раньше, до воцарения демократии, участвовал в мероприятиях, которые так назывались. Он исправно опускал в урны бумажки, именуемые бюллетенями. Но делал это без всякого удовольствия. Более того – потешаясь над такой профанацией. (Не вслух, разумеется, а про себя.)

Теперь же он гордо шел на избирательный участок, внимательно изучив перед этим список партий, программы и биографии кандидатов, взвешивал все «за» и «против» и гордо опускал в урну свой бюллетень.

Однако вскоре Ищенко стал замечать, что количество разных партий в бюллетенях неуклонно сокращается. Большинство кандидатов предпочитали выдвигаться от одной партии, именующей себя «Единой».

Сын Анатолия Петровича, которому почему-то не очень нравился новый Руководитель, ехидно называл эту партию не «Единой», а «единственной». В чем был, с точки зрения Ищенко-старшего, не прав. Все-таки оставалась еще тройка партий, которых допускали в парламент. Они, естественно, ничего там не решали, но иногда высказывали весьма смелые мысли по разным вопросам. (Не касаясь, естественно, роли Главного Руководителя. Это было бы все-таки слишком.)

Значительно больше Анатолия Петровича удивляло другое.

Относительно молодой (во всяком случае, по сравнению с предыдущим) Руководитель – тот, кого Ищенко звал про себя «Главный», – как-то незаметно стал приобретать черты одного из своих предшественников, большого любителя орденов.

Нет, ордена он на себя не вешал. Может быть, ему их как-то тайно вручали и он любовался ими в одиночестве – этого Ищенко не мог знать. Но по части восприятия окружающего мира наблюдалось некоторое сходство. Так, например, его выступления перед чиновниками всё больше напоминали Анатолию Петровичу памятные по прежней жизни «партхозактивы». А встречи Главного с народом – чаще виртуальные, посредством телевизора, но иногда и в реальной жизни – всё больше походили на такие же «встречи» Первого секретаря ЦК, любителя кукурузы, которые Ищенко видел в старой хронике. Разве что кукурузным початком на таких встречах он не размахивал.

Ищенко испытывал легкое недоумение. Главный не выглядел идиотом. Возможно, он держал за идиотов тех, кто устраивал ему такие встречи. Или же те принимали его за идиота. Или же он и они принимали за идиотов всех остальных.

Такой перекрестный идиотизм озадачивал Анатолия Петровича.

Озадачивала его и некая идея Главного, получившая название «импортозамещение». Суть ее состояла в том, чтобы заменить все импортные изделия на отечественные, ибо Запад объявил санкции – после того как Главный присоединил к стране один полуостров, изъятый у соседей. Лично Анатолию Петровичу этот полуостров был не очень нужен. Но Главный заявил, что речь идет об исконной, сакральной территории. Что, разумеется, в корне меняло дело.

Всё было бы терпимо, если бы идея «импортозамещения» не напомнила Ищенко историю с отечественным компьютером, в тысячу раз быстрее заморского. В памяти еще не стерлись слова учителя его отца: «Доускорялись…» Но теперь, видимо, пришла пора снова ускориться.

Однако главной проблемой для Ищенко в последнее время становился его сын.

Анатолий Петрович был человеком прогрессивных взглядов и демократических убеждений. Но прогресс не должен подрывать стабильность. (О чем, кстати, часто говорил Главный.) Свобода, конечно, являлась базовой ценностью. Анатолий Петрович сам в свое время пошел бы, возможно, отстаивать эту свободу на баррикады. Или, во всяком случае, мысленно поддержал бы ее. Но сейчас выходить на митинги с критикой власти, не получив от этой власти соответствующего разрешения, было, с его точки зрения, весьма безответственно.

Хотя методы, которыми подавлялись такие митинги, тоже смущали Анатолия Петровича. Но этому можно было найти объяснения. Демократия, полагал он, должна всё же быть демократичной лишь в определенных пределах. Не согласовывать выступления в защиту демократии с начальством – значит расшатывать лодку стабильности. (О чем Главный тоже часто напоминал.)

Сын же Анатолия Петровича не разделял его взглядов. Более того, даже, как подозревал Ищенко-старший, сам принимал участие в таких митингах.

Это, конечно же, не могло не вызывать периодических споров сына с отцом, к большому огорчению последнего.

Еще большее огорчение у Анатолия Петровича вызывали споры его сына с дядей (братом Ищенко) – отставным полковником. Брат часто заходил к ним в гости, и эти визиты почти всегда кончались бурной дискуссией.

– Чего вам, щенкам, не хватает? – кричал полковник в отставке своему племяннику. – Жри, пей, гуляй… Чего еще надо?.. Мы сотой доли того не видели, всю жизнь социализм строили, коммунизм строили, с империализмом боролись… А вы чего можете?

– Ага, строили, строили и всю жизнь врали! – кричал в ответ молодой Ищенко. – Вам врали, и вы врали. Самим себе врали!.. И теперь вам врут. Всюду врут, на каждом шагу. А вы то вранье лопаете. Выборы вам, посмотрите, во что превратили. А вы всё лопаете.

– Выборы? Какие, на фиг, выборы? – ярился брат-полковник. – Мы вон за одного – того, что в бюллетене, – голосовали, и всех делов. И всё нормально шло, без всякой этой вашей дерьмократии».

Слушать подобные препирательства Анатолию Петровичу было весьма неприятно. Они ввергали его в грустные размышления.

Вот и сейчас он размышлял над этими проклятыми вопросами, чертя на белом листе удлиненную гипоциклоиду.

Не придя ни к каким определенным выводам, Анатолий Петрович оставил черчение и решил пойти проверить – всем ли марсианам уже снес башку его внук и не пора ли тому садиться за уроки.

Но только успел он подняться со стула, как в коридоре раздался звонок.

* * *

У дверей на шестом этаже, прежде чем нажать кнопку звонка, Василий придирчиво осмотрел архангела.

– Ты бы, Гаврюша, хоть робу свою как-то подвернул, – сказал он. – А то еще испугаются. Надо было тебе мой комбинезон дать.

– Не положено, – сухо ответил Гавриил.

– Ну, не положено так не положено. Только уж больно ты на бомжа смахиваешь.

Гавриил ничего не ответил, но в тот же миг длиннополый хитон его изукрасился разноцветными полосами.

– Во дает! – всплеснул руками сантехник. – Вылитый чучмек. Будто с верблюда слез!

Нахмурив брови, архангел одним взглядом заставил Губина прикусить язык.

– Всё, всё! Звоню, звоню. – Василий быстро нажал кнопку.

Дверь им открыл человек в поношенном пиджаке, но при галстуке.

– Вы из жилконторы? – радостно спросил он.

– С конторы, с конторы, – бросил Василий, слегка отстранил хозяина и ступил за порог. – Заявку писали? Чего у вас тут?

– Кран у меня… – робко произнес человек в галстуке.

– И чего?

– Да вот, понимаете, что-то там, видимо, сорвалось. Как ни закрутишь, всё капает и капает.

– Капает, значит?.. – Губин поправил на плече сумку и прошествовал в узкий коридор. – Где капает-то? На кухне?

– Да нет, – засуетился хозяин квартиры. – В ванной… Вон там.

Издав тяжкий вздох, Василий направился к дверям ванной комнаты. Гавриил остался стоять на пороге.

В ванной Губин огляделся, посмотрел на тонкую струйку воды из хромированной трубки и произнес:

– Не кран это, а смеситель… Кнопочный… Дерьмо-смеситель. Втулка в сальнике ни к черту. И кольцо менять надо.

Страдалец-жилец внимал ему, открыв рот.

– В общем, так, – глубокомысленно изрек Василий. – Щас вентиль запорный перекроем, потом я здесь разберусь. Пока можете погулять.

Человек при галстуке, не сказав ни слова, ретировался в коридор.

Сантехник Губин приступил к ремонту.

Анатолий Петрович Ищенко, наблюдая издали, как священнодействует в ванной его спаситель, благодарил судьбу, ЖЭК и, при всей любви к демократии, остатки советской власти. Что ни говори, а сантехники-то еще остались. Пусть и не сразу добьешься, пусть неделю ждешь, пусть измочалят тебя в конторе, но все-таки вот он здесь – родной советский сантехник из далеких времен.

И вспомнил Анатолий Петрович китайскую поговорку: «Не дай тебе Бог жить в эпоху великих перемен!»

Отойдя на цыпочках вглубь коридора, он заметил стоявшего на пороге человека в полосатом халате. Тот пришел вместе с сантехником, но в суматохе Ищенко упустил его из виду.

Незнакомец напоминал представителя малых народностей Средней Азии.

«Возможно, гастарбайтер, – подумал Анатолий Петрович. – Или нет. Скорее, родственника привел… Или все-таки гастарбайтер, учится на сантехника».

Отвесив поклон представителю малых народностей, Анатолий Петрович поспешил в комнату и стал лихорадочно рыться в ящиках письменного стола.

Давать чаевые обслуживающим его людям было для Ищенко всегда тяжкой мукой. Не давать он не мог, но сам процесс изматывал его крайне. Прежде чем протянуть кому-то смятую купюру, он готовился чуть ли не полчаса.

Анатолий Петрович отыскал спрятанный в ящике стола кошелек, вынул сторублевую бумажку, подумал, вздохнул и достал еще одну.

Вернувшись в коридор, он увидел, что работа со злополучным краном-смесителем подходит к концу. Сантехник, завернув длинным ключом блестящую гайку, выпрямился, обтер руки тряпкой и начал укладывать в свою сумку разложенный на полу инструмент.

– Всё! – сказал он. – Готово. Только крутите поосторожнее.

Сантехник вышел в коридор и остановился перед владельцем смесителя.

Наступил момент истины.

Анатолий Петрович почувствовал, что ладони его потеют. Он неловко сунул руку в карман, понял, что попал не в тот, зарделся, полез в другой, вытащил на свет две заветные бумажки и протянул спасителю.

Но тут произошла заминка.

Мрачный сантехник зачем-то взглянул на среднеазиатского родственника, пробурчал что-то и отвел руку Анатолия Петровича.

– Всё в порядке, – сказал он, не глядя в лицо Ищенко. – Кран работает. Всё в порядке.

Затем повернулся и направился к выходу.

Анатолий Петрович остался стоять, как стоял. Он чувствовал, что совершил какую-то ошибку. Однако, какую именно, догадаться не мог.

– Я вот… Я вам… – забормотал он.

Но оба визитера уже была на лестничной площадке. Дверь за ними закрылась, оставив потомственного кибернетика перед неразрешимой загадкой.

Ищенко оттер пот со лба, машинально сделал несколько шагов, как вдруг раздался новый звонок.

Он бросился к дверям, открыл их и впустил стоявшего вплотную к дверям сантехника. Представителя малых народностей с ним не было – очевидно, уже спустился этажом ниже.

– Так вы это… Чего вы говорили-то? – тихо сказал сантехник растерянному Ищенко.

Тот всё понял и моментально протянул руку, сжимавшую две купюры.

– Я это… Я не себе, – стал зачем-то оправдываться работник ЖЭКа. – Тут, значит… В общем, не для меня. Это… для детского сада.

Он быстро сунул мзду в карман комбинезона и скрылся, прикрыв за собой дверь.

Удивленный без меры Анатолий Петрович стоял возле закрытых дверей своей квартиры и собрался уже вернуться в комнату, как расслышал за дверью два громких голоса. Один принадлежал только что вышедшему сантехнику. Другой звучал низким, распевным басом.

Спор (а это, похоже, был спор) продолжался недолго и закончился новым – третьим по счету – звонком.

Уже плохо соображая, что происходит, Ищенко снова открыл дверь и снова увидел сантехника. На этот раз за спиной его маячил гастарбайтер.

Не говоря ни слова, труженик гаечного ключа сунул в руку Ищенко его деньги. А когда ошалевший от происходящего кибернетик попытался что-то сказать, труженик хмуро буркнул:

– Пардон! Ошибка вышла. Закрыли детский сад.

И, повернувшись, заспешил вниз по лестнице.

Представитель малых народностей Средней Азии направился вслед за ним.

Анатолий Петрович Ищенко стоял у входных дверей, ничего не понимая и слушая, как затихают в лестничном проеме шаги его визитеров.

Неожиданно звук прекратился.

«На третий этаж спустились, – машинально отметил про себя Ищенко. – Наверное, к Проханкину».

* * *

Живущий в квартире номер девять Прохор Ильич Проханкин был борцом.

Нет, он не занимался ни классической борьбой, ни вольной, ни дзюдо, ни самбо, ни карате. Он не сжимал руки мертвым замком на шее противника, не наваливался на него всем телом, стараясь додавить, дожать, припечатать к ковру. Он не вцеплялся железной хваткой в белую матерчатую куртку, подхваченную черным поясом, стремясь оторвать от пола чужие, широко расставленные ступни, дабы рывком, извернувшись, взметнуть их в воздух.

Ни подсечек не делал он, ни захватов, ни бросков через бедро.

Ничего этого не проделывал Прохор Ильич. А даже если бы и захотел, то проделать едва бы смог. Возраст не позволял. Да и телосложение мало способствовало.

Прохор Проханкин был идейным борцом.

Не руки-клещи, не бицепсы, не дельтовидные мышцы были его оружием.

Оружием его было перо.

Слово «перо» в данном случае не следует понимать буквально. Ибо это перо являло собой старенький персональный компьютер, служивший инструментом борьбы. Борьбы за идею – нагло попранную, поруганную, брошенную в темный подвал бездуховности, бесправия и безмолвия. Идею, взывавшую к нему, Прохору, из мрачной темницы, молившую вызволить ее оттуда – если не штыком и гранатой (коих в данный момент у Прохора не имелось и с коими он не очень умел обращаться), то хотя бы при помощи персонального компьютера.

Великой этой цели и посвящал он всё свое время, стуча изо дня в день по клавиатуре занемевшими пальцами.

Впрочем, и слово «пальцы» надо бы уточнить. Поскольку его пальцы казались ему не пальцами, а чем-то вроде железных молотов, бьющих по наковальне.

Этими пальцами-молотами Прохор ковал литературу. Идейную литературу…

Призвание свое Проханкин ощутил рано. Первый рассказ, описывающий сбор макулатуры школьником-пионером, он написал, будучи еще совсем юным, и послал в газету «Пионерская правда», выбрав для заглавия им же придуманный лозунг: «Больше макулатуры народу!»

Редактор газеты в ответ прислал юному Прохору трогательное письмо. Рассказ поместили на последней странице, немного – раза в три – сократили текст, изменили название на «Школьный труд» и заменили школьника-пионера на школьницу-пионерку.

Успех окрылил Прохора. Он стал регулярно писать. (В слове «писать» ударение на втором слоге.)

«Пионерская правда» рассказов его, к сожалению, больше не печатала, хотя он методично отсылал их в редакцию. Но зато в школе вырезку с первым его произведением поместили на красную доску «Нашей Родине – привет!», а самого Прохора вскоре избрали редактором стенгазеты.

Многие неполучатели хороших оценок, многие несовершатели полезных дел, многие непришельцы на пионерские сборы узнали тогда разящую силу его пера…

Юные годы пролетели незаметно. Наступила зрелость.

Созрел Прохор Проханкин быстро. Уже на первом курсе института возглавил он «Комсомольский прожектор». Острый луч его высвечивал всех, кто низкопоклонствовал перед Западом, кто высокомерствовал перед товарищами, кто лизоблюдствовал перед интуристами, несущими чуждые нам идеи.

Принципиальность и смелость его были замечены. По окончании института Прохор попал в областную газету, где получил рубрику «Жизнь – в массы». Он три года нес в массы жизнь, сам окунаясь в пучину этой массовой жизни. Он выезжал на поля, где колхозники вместе со студентами боролись за урожай. Он воспевал трудовой десант, брошенный в прорыв – на планово-ремонтно-восстановительные работы. Он рисовал яркие портреты бойцов идейного (трудового, культурного, научного) фронта. Описывал ученых, что были всегда на марше к заветной цели, работников искусства, не жалевших себя в борьбе за новые рубежи. Описывал врачей, стоящих на страже здоровья, и школьников, штурмующих знания…

Но вдруг эта мирная жизнь закончилась.

Крутой поворот генеральной линии партии (перевернувший, как позже выяснилось, и его, Прохора, жизнь) он, к стыду своему, оценил не сразу. Точнее, не придал ему должного значения.

Такие повороты в его жизни уже случались.

Первый – от глубоко ошибочного курса под названием «волюнтаризм» к глубоко правильному курсу на построение развитого социализма – пришелся на детские годы Прохора. Осваивал он его уже в институте, и продолжил осваивать в районном печатном органе партии. Частью этого органа Проханкин являлся до наступления очередного поворота генеральной линии.

Когда поворот свершился, партия назвала прежний курс его подлинным именем. И Прохор Проханкин твердой рукой отстучал на пишущей машинке слово «застой» и отбарабанил на верхнем регистре заголовок: «ПЕРЕСТРОЙКА».

Название очередного генерального курса сначала понравилось Прохору. Он сам в душе ощущал необходимость как-то перестроить свою жизнь. И перестройку эту решил начать с переезда в Москву. Переезд дался ему нелегко. Пришлось бросить – буквально отсечь – родной орган (имеется в виду печатный орган, в котором работал Прохор). Пришлось рыться в записной книжке, отлавливать героев своих репортажей, иногда наезжавших из Москвы в его областной город, напоминать о себе, надеясь через кого-то из них зацепиться в столице.

Наконец ему это удалось.

Прохор Проханкин ступил на московскую землю, готовый к борьбе за очередное восстановление ленинских норм.

«Больше социализма! Больше социализма! – повторял он про себя слова нового Генерального секретаря партии. – Ускорение, углубление, осмысление, обновление…»

Все это надо было запомнить, чтобы тиснуть в первую же статью, которую Прохор набрасывал в уме, вышагивая по столичным тротуарам.

Но тиснуть ему ничего не дали.

Газеты и журналы, куда он пытался пристроиться, оказались заполнены невесть откуда взявшимися проходимцами, строчившими такое, за что он, идейный боец, расстрелял бы их из пулемета (будь у него с собой пулемет).

Затем ли жег он глаголом сердца людей? Затем ли из года в год боролся он с тлетворным влиянием? Затем ли чутким ухом ловил все колебания генеральной линии? Затем ли воспевал, отмечал, обличал и бичевал?

Нет, не затем, чтоб эти засранцы втоптали в грязь светлое учение – почти уже победившее почти уже везде и почти уже полностью!

С этим душа Прохора Проханкина смириться не могла.

Три года мотался он по редакциям газет, где сохранялись еще здравомыслящие люди, готовые противостоять натиску перерожденцев. Но лишь убеждался, что большинство из них растратили способность к борьбе. Ренегат-генсек водил их за нос, убаюкивал своими байками и морочил головы какими-то обще-(тьфу ты!) человеческими ценностями. Мало кто рисковал прямо выступить против разрушения основ, против покушения на устои, против обрушения идеалов.

А идеалы тем временем рушились!

Тогда Прохор предпринял отчаянный шаг. Можно сказать, бросился грудью на амбразуру. Он основал собственную газету.

Сделать это, не имея ни средств, ни связей, казалось безумием. Но, к счастью, нашлись люди, поддержавшие идею Прохора. Имелись у этих людей и связи, и деньги. Происхождение денег было ему неизвестно, но сумма вполне устраивала.

Так Проханкин стал Главным редактором.

Газету свою он назвал «ТУДА!», приказав художнику изобразить перед названием серп и молот – дабы читатель мог сразу понять, куда зовет его новый печатный орган.

Однако, ввиду отсутствия четкой (или хотя бы нечеткой) генеральной линии, идейные основы претерпели эрозию. В умах царил хаос, и выехать на одних ленинских нормах было трудно. Требовалась более широкая платформа. Что-то идейно выдержанное, но в то же время кондово-посконное.

«Ищи, – говорил себе Прохор. – Ищи!»

И он нашел.

Прохор велел нарисовать в заголовке газеты – рядом с серпом и молотом – православный крест.

Открыл в себе Прохор Проханкин, что всегда в тайных закоулках души своей тяготел он ко слову Божию. Даже тогда, когда в школьной стенгазете разоблачил пионерку Клаву Птичкину, носившую, как ему доложили, под школьной формой крест на цепочке. Даже тогда, когда в районной газете боролся с религиозным дурманом, оставшимся, как ему сообщили, кое-где в окрестных деревнях. Даже тогда, когда воспевал славное время комсомольцев-безбожников, рушивших церкви и уничтожавших попов.

Даже тогда веровал он в Господа и нес в сердце своем – наравне с «Моральным кодексом строителя коммунизма» – нетленное: «Православие, Самодержавие, Народность!»

С каждым днем всё явственнее ощущал он в душе ростки истинной веры. А чтобы укрепить эти ростки, приобрел в ближайшей церковной лавке новенькое издание Библии и поставил на книжную полку рядом с учебником по истории партии.

Ознакомиться с текстом купленной книги писатель-борец еще не успел. Но, в отличие от своего соседа по дому Анатолия Ищенко (с коим изредка встречался на лестнице), такие вещи, как, скажем, Судный день, представлял себе четко.

День этот виделся ему подобием первомайской демонстрации, где в первых рядах стройной колонны, под кумачовыми стягами и золотыми хоругвями, плечом к плечу с другими идейными борцами в костюмах и рясах шагал он, Прохор Проханкин. Шагал ниспровергать, громить и вырывать с корнем! Шел в бой за Власть Советов под колокольный звон. И гремел в душе его чеканный «Интернационал» в исполнении большого церковного хора…

Но мечты пока оставались мечтами.

Когда ренегата-генсека в один славный день свергли наконец крепкие духом герои-патриоты, назвавшие себя ГКЧП (что-то милое послышалось в этом слове), воспрянул он было духом. Однако запала у героев хватило ненадолго. Продержались они всего три дня. После чего пришел на место ренегата еще более страшный упырь. И началось невиданное.

Поднял упырь над столицей вместо красного флага трехцветную белогвардейскую тряпку, а затем взял двух сатрапов своих и засел с ними в темном лесу. Там выпили они на троих, сговорились и развалили в одночасье великую страну Прохора. Всю развалили – вместе с танками, пушками, ракетами, вместе с генеральной линией партии и, страшно подумать, вместе с самой партией.

А вскоре еще одно горе постигло Прохора Проханкина. Закрыли упыри его газету.

Но тут он их перехитрил. Воспользовался их несусветной глупостью. Переназвал он газету – вместо «ТУДА!» велел написать в заголовке «СЮДА!», а серп с молотом и крестом поставил с другой стороны.

Только лязгнули зубами сатрапы, но поделать ничего не смогли. Закон был на стороне Прохора. Сами же такой дурацкий закон приняли, чтоб прослыть демократами.

Это ж надо придумать такое – демократия без генеральной линии!..

И опять бился с супостатами Прохор. Целых восемь лет бился, пока не сменил упыря новый начальник.

Многого ждал Прохор Проханкин от этой перемены. Ведь происходил упыриный сменщик из славной когорты бойцов невидимого фронта. (Каким образом умудрился втереться в доверие к упырю, неясно. Возможно, выполнял спецзадание.)

Расслабился Проханкин, решив, что еще немного – и вернется генеральная линия. Пусть не прежняя, но хоть похожая.

Ослабил он свой напор, умерил пыл, ожидая, что теперь-то пойдет в гору. Может, подумал, и к власти его приблизят, сделают советником либо кем-то еще в таком роде. Ведь старался же, не покладая рук.

Ждал, ждал, пока не заметил, что все идеи его государственные, все слова его патриотические сменщик упыря незаметно спер у него. И Православие спер, и Народность. Свистнул, как щипач на вокзале! И замешал всё, гад, на этой дерьмократической болтовне, чтобы всем головы задурить.

Вообще хитер оказался, недаром слыл борцом (не идейным, как Прохор, а просто, говорят, баловался каким-то там карате или чем-то вроде того). Совершил он обманный маневр. Потянул Прохора за куртку в одну сторону, а сам, злодей, подножку ему, и пятками вверх бросил.

Купился Прохор, как мальчик. Пообещал упыриный сменщик вернуть старый, отмененный упырем гимн. Тот гимн, под звуки которого боролся Проханкин с ренегатами и отступниками, прославлял партию – силу народную, и разоблачал Клаву Птичкину.

И вернул-таки, стервец.

Но пока воспрянувший духом Прохор учил новые слова старого гимна, выяснилось, что вместе с гимном протащил каратист-уклонист в качестве флага державного не знамя с серпом и молотом, чего ждали от него патриоты-мученики, а всё ту же трехцветную погань.

Герб тоже оставил упыриный – двуглавого орла. Хотя с этим еще можно было смириться – все-таки православные кресты в коронах. Лучше бы, конечно, было дать в лапы не скипетр и державу, а серп и молот. Но и так сойдет.

Ничего не оставалось Прохору Проханкину, как подчиниться грубой силе. Хотя долго еще снились ему по ночам страшные сны. Только закроет глаза, как прилетает в спальню двуглавый орел – в одной лапе серп, в другой молот – садится Прохору на постель, кромсает серпом грудь его, бьет молотом по голове и клокочет: «Слава КПСС! Слава КПСС!»

Примиряло Прохора с действительностью лишь одно. Помнил он, что сменщик упыря когда-то служил в органах. Значит, правильный стержень внутри у него имелся. Ну, не может служивший в органах не иметь правильного стержня. Не может не чуять, что кругом враги. Не может продаться дерьмократам!

И не ошибся Прохор.

Поначалу – первые лет пять – маскировался упыриный сменщик под дерьмократа. Аккуратно действовал, ничего не скажешь. Одно слово – школа! А потом начал потихоньку возвращать генеральную линию.

Первые годы чуть ли не обнимался с заморскими правителями, подобно упырю (собирал информацию?), а потом вмазал буржуям. «Всё! – сказал. – Коли вы, сволочи, не понимаете нашего величия, пеняйте на себя. Отныне, – сказал, – у нас будет своя суверенная демократия, не чета вашей, паршивой. Без всяких этих ваших человечьих прав, свобод и прочей галиматьи. А ежли начнете свой поганый нос в наши суверенные дела совать, мы вам газовую трубу перекроем. А коли и это не поможет, у нас имеется еще кое-что большого калибра». В общем, хорошо вмазал. Броня, мол, крепка и танки наши быстры.

Осадив внешних врагов, принялся за внутренних. Объявил, что все, кто якшается с зарубежными проходимцами, пекущимися о каких-то там «правах человека» (а заниматься этим могут лишь проходимцы), будут отныне зваться иностранными агентами.

Тут уж совсем воодушевился Проханкин – чем-то прежним, далеким повеяло на него. Вспомнилась подзабытая фраза, клеймившая в юности отщепенцев: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст».

Всё так, всё так!..

И, воодушевившись, сел Прохор Проханкин писать большое письмо упыриному сменщику. (Того теперь именовали не иначе как «лидер нации» – титул, присвоенный ему людьми, оказавшимися дальновиднее Прохора.)

В письме своем предлагал Прохор добавить к словам «иностранный агент» еще два слова: «враг народа». Предлагал обязать всех выявленных врагов носить на груди порядковые номера и для профилактики расстрелять нескольких особенно вредных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.