Лея Старцева
Апология

Глава 1. Оборвана хрупкая нить.

Произошла эта история около века назад, в тех местах, что ныне уже никто не называет губерниями. В небольшом селе, от коего в наши дни уже совсем ничего не осталось, проживала семья, состоящая из пяти детей: трое не дожили до юношества Яши. Он смутно их помнил, но точно знал, что братья погибли от бушующих болезней вроде скарлатины и тифа. От чего-то его и Иду эта болезнь пронесла, но тем не менее, оставшиеся не отличались железным здоровьем. Переступив порог семилетия, мальчик с трудом читал, ибо верил, что это совсем ему не нужно. Кровавая борьба русско-японской войны— все, о чем тот слышал от современников, то, что наполняло его сердце и мозг. Грезив мечтами о службе простым солдатом, вечно играя в лошадок, он явно отставал в возрастной норме от младшей сестры, которая лелеяла надежды о будущем поэтессы. В прочем, не только внутренне, но и внешне они отличались от ребят из более обеспеченных семей. Никогда не носившие дорогих одежд, не пробовав хорошей пищи, оставшись с овдовевшей матерью, свято верили, что скоро этому придет конец. Она то и дело, постоянно томила их рассказами о малознакомом Казимире Ивановиче, будто однажды родство обретет кучу денег, а после, счастливо попрощавшись с землей-кормилицей, направится в столицу. Дети, конечно, с упоением слушали, постоянно спрашивая когда-то случится, но женщина лишь загадочно говорила – стоит подождать. В прочем, не сложно догадаться, объект ее грез – человек в достатке, который словно в любовном романе заберет к себе нарисовавшихся родственников. И он явно не спешил с помощью. Но обычной крестьянке, почти необразованной, Казимиру Ивановичу удалось сесть на уши.

Поелику Марию Федоровну с трудом можно было назвать хорошей матерью, постоянно находясь в разъездах, дети часто оставались одни. Не вдвоем, а просто без взрослых. В незамысловатом деревянном домике так же ютилась лайка среднего размера, с крысиной мордочкой, но человеческим сердцем, которую около пяти лет назад те толи подобрали, толи куповали у дальних родственников, чтобы появилась хотя бы какая-то защита. Собака была слишком добродушной чтобы нападать на людей, но, быть может, в нужный момент показала б клыки. Однако такой картины никто из семьи не наблюдал, а столь, казалось бы, грозный зверь, пугался маленьких мышей в стоге сена, но слыша топот за калиткой всегда издавал громкий лай. Она отпугивала воров и различных хулиганов, ведь те не знали, насколько труслив обладатель такого громкого голоса. Могла испугать внешним видом как незнакомцев, так и гостей, но домочадцы ее любили, принимая за члена семьи. Особенно близким сердцу животное приходилось Яше, который, достигнув всего тринадцати, в отсутствии матери принимал за собаку с младшей сестрой на себя полную ответственность. Даже в те дни, когда за Идой не нужно было приглядывать, он занимался играми и воспитанием пса. Причиной тому служило ничто иное, как безграничная любовь ко всему живому. Он был тем мальчиком, кой и мухи не обидит, хотя представлял, будто однажды станет по-настоящему хладнокровным. Надо полагать, что слабохарактерность сказалась на его общении с ровесниками. Дети в те годы от чего-то были суровыми, озлобившимися друг к другу. От того, скорее всего, кривотолки, разлетавшиеся по маленькой деревне в миг, а школьники, так любившие греть уши, могли знать кто из их окружения неодобрителен в глазах взрослых. Б-кейн осуждалась как семья, дети которой больше напоминали беспризорников, нежели ухоженных ребят, а мать, всячески пытающуюся вытащить со дна их жизни, бранили хуже остальных в поселении. Втроем они, бесспорно, знали об этом, но Яша почти не жалел о отсутствии верных друзей, ибо ему было интереснее проводить время с собакой и сестрой. Вечно погруженный в себя, однокашники скорее считали его осанистым, но готовым в трудной ситуации попустить вожжи и заплакать. Людьми, которых так же считал хорошими друзьями, являлись косари, коих в разное время года мальчик встречал по пути с занятий или во время прогулки по полю с псом. С ними можно было поболтать, но нисколько не назначать личные встречи. Таким образом, он был несколько обособлен от большей части общества.

Деревянный домик, спрятанный за густыми деревьями, боле походил на заброшенное место, так же и огород, в котором с трудом прорастали овощи. Мария Федоровна старалась привозить гостинцы детям, возвращаясь из городской жизни, но отсутствие их изобилия редко давало довольство. Тем не менее, младшие, в отличие от нее, не знали богатой и чудной жизни, от того считали, будто все происходящие – обыкновенная человеческая жизнь.

Даже с скрипящим полом и дырами в нем, пока они были детьми, их это устраивало. Зимой, пусть огромная печка обогревала здание, все равно холодно. Крысы иногда пробирались внутрь, поедая крупу, оставляя за собой следы набегов. Сколько бы их не пытались травить, из-за мягкосердечия Яши сделать это становилось все сложнее – ловушки, вместе с отравами, вечно пропадали. Когда матери удавалось спасти от вредителей дом, изведавший об этом мальчик, затем долго томился и плакал. Ида, время от времени замечая это, удивлялась, от чего же столь мягкотелый человек должен присматривать за ней, ведь девочка гораздо боле рассудительна по большей части вопросов.

Перевязывая тесемкой пояс кукле из хвороста, она наблюдала как брат кидает палочку из маленькой кухни в комнату, кою еще до их переселения звали людской, а собачка послушно приносила обратно. Девочка, по неизвестным причинам, гораздо реже встречавшая от сверстников иглы иронических взглядов, никак не могла понять, почему Яша столько времени проводит дома, а не в кругу друзей. Он был достаточно симпатичен для своего возраста: с темными волосами, смуглой кожей, коих было не так много на деревню, от чего-то казался на пару лет младше и совсем не имел популярности среди однокашниц.

Вдали за рекой, которая уже покрылась слоем льда, догорала заря. Заметив это, совсем заигравшийся мальчик, ощутил по коже холод – стоило подкинуть дров в печь. Дни пред новым годом, когда дети вновь остались вдвоем, были чудесны не только потому, что наступили долгожданные каникулы, но и от того, как те любили столь волшебное время. Ребятам нравилось за чаем, когда никто никуда не спешит, рассказывать друг другу истории, представляя, что принесет дедушка Мороз. Каждый год те старались ставить разные ловушки для него, следили из окна за худой елочкой, а иногда даже не спали ночь. Но все четно. Так что, грядущий праздник Ида предложила провести без традиционных споров. Брату это не понравилось. Он начал резаться на словах, в силу своей детской наивности, доказывая, какую славу обретут, ежели удастся поймать загадочного персонажа, а вместе с ним – кучу гостинцев, какие только пожелают. Для взрослого это могло бы показаться шуткой, но то, с какой серьезной интонацией говорил Яша, свидетельствовало об обратном. Слушая это, собака засыпала под столом, дом нагревался, превращая воздух в запах горящего дерева. Выла буря, заставляя деревянные окна содрогаться, а от вида огромных хлопьев снега, внутри расцветало нечто сердечное.

Они продолжали общаться о чем-то бессмысленном, круто меняя темы, время от времени рассказывая абсолютно фантастические истории, добавляя в сюжет невиданных существ, вроде барабашек и банных. Доверяя каждому слову, с удивленными взорами, переваривали информацию, переданную друг другу. Все вокруг, в силу времени, которое многие считали мистическим, начало казаться волшебным, поистине добрым. Но все-таки, единственный кудесник которого дети ждали с нетерпением – тот, с кого начался диалог – Дед Мороз. Сильнее погружаясь в утопические мысли, совсем не заметили, как вечер превращался в ночь. Иду клонило в сон, но та, ровно как и ее брат, не желала ложиться, продолжая увлеченно участвовать в полемике. Однако Яша совсем не хотел спать, замечал какими осоловелыми становятся очи собеседницы, она медленно переставала балакать, превращая их речь в монолог. Минуты текли плавно, и вскоре, мальчик услышал тихое сопение. На подлокотнике старого дивана Ида наконец смежила очи, а из ее хрупких ручек на пол упала игрушка. Он вздохнул, понимая, что занять себя больше нечем. Собака тоже решила набраться сил, не поднимаясь уже больше часа. Его охватило чувство одиночества и тоски, кои так редко посещали.

– Фима, просыпайся, – буквально скатившись со стула, Яша погладил животное по серой шерстке, шепотом пытаясь ее разбудить. – Надо проверить калитку, закрыть сарай. Пойдем, а потом и почивать можно.

Собака потянула четырьмя, а после, приподняв голову, пискляво зевнула. Мальчик улыбнулся, а душевная печаль медленно начала пропадать, глядя на лучшего друга. Ступив на ноги, отряхнул штаны и подошел к огромной двери. Ощутив в себе задатки совсем не домашнего питомца, а настоящего драбанта, Фима подбежала к хозяину, дожидаясь, пока тот натянет теплые валенки, закинет на плечи поношенный тулуп. Дверь отворилась, из-за нее повеяло морозом, хотя летом в сенях всегда было жарко, а если там находиться больше пяти минут – выступала испарина. Зимой же это место превращалось в холодный плен. Странно. Задумавшись об этом, мальчик с собакой спустились по дряблым ступенькам на улицу. Черное небо и снежная буря – первое что привлекло к себе внимание.

Потрясываясь от холода, Яша оглядел сугробы по колено, недостроенный забор, пустующую мастерскую. Чистый воздух наполнил легкие, и, хотя неприятный ветер все так же пробирал до мурашек, помня о своей ответственности, пошел на обход территории. Она была небольшой, а шанс к тому, что придет маньяк или вор – сводился к минимуму. Деревня пусть являлась полупустой, среди нее гуляли не самые приятные слухи, но кроме мелких краж, поселению всегда удавалось обойти стороной криминал. Доверчивыми были не только маленькие жители, но и сами взрослые, постоянно принимая к себе различного рода гостей, от чего-то не волновались, будто совсем не знали, что им могут причинить вред. В богом забытом селении, каждый знал своих соседей в лицо. Оскудевшие и малообразованные семьи верно считали, будто если подобное не случалось с предками, и их тоже минует. Как бы глупо это не казалось, но животный инстинкт, некое чувство самосохранения, заставляло их городить заборы, вешать замки, заводить собак. Однако, вероятно, если бы царь однажды издал указ о том, что отныне делать это запрещено – никто бы особо не горевал. Подобная легкомысленность была присуще в огромной степени Марии Федоровне, и, конечно, ее воспитаннику – Яше. Потому, без доли страха, мыслей о нападении, развалочным шагом обошел дом вокруг, рассматривая задворки, а после направился к калитке, державшейся на добром слове.

Снег попадал к щиколоткам, а Фима вовсе принялась словно заяц, прыгать по застругам. Воющая метель покрывала темные ресницы, высоко поднимающего ноги мальчика, снежинками, заставляя его прикрыв глаза, шагать к цели. Маленькими пальчиками, он несколько раз проверил щеколду, дернув дверь на себя, от чего та только сильнее осела. Калитка, больше напоминающая забор в саду, по размеру приходилась чуть ниже плеча Яши, от того, вдали с трудом, через пургу, можно было разглядеть ухабы, по которым ездили люди в повозках, та дорога, на которой ребята провожали маму в очередное путешествие. Внутри будто клещами сцепило, заставляя его вернуться в тот день, когда Мария Федоровна последний раз, в лучших одеждах, прощалась с детьми, а после, с приподнятым настроением, просила ямщика вести ее в город. Сын свято верил ее словам о чудесном Казимире Ивановиче, который обеспечит богатое будущее, но никак не мог дождаться этого момента, а уж тем более с болезненной горечью переносил отсутствие родного человека. Недолго разглядывая слезами покрытое место, его отрезвил резкий лай собаки, которая словно ветер, решила вернуться к дому. Опешив, мальчик лишь вздохнул, но не спеша, все так же с трудом перетаскивая на себе тяжелые валенки, направился за ней. Волнения отнюдь не было, лишь удивление, покрытое пылью догадок о причине несуразного поведения Фимы. В голову приходили только мысли о том, что сестра проснулась, и испугавшись остаться одна, начала бродить по дому, звать Яшу, а собака приняла ее за чужака.

Несколько раздраженный мальчик подошел ко входу в сени, переступив порог коего, хотел тут же успокоить любимицу, но его взгляду предстало нечто. От увиденного, кровь в жилах застыла, заставляя остолбенев, наблюдать за ситуацией. Истошный лай пронизывал до дрожи тело маленького ребенка, страх застыл на лице, а руки беспомощно тряслись. Собака лаяла, надрывая голос, рычала, показывая зубы, стоя аккурат огромному существу, чудовищу, отдаленно напоминающего мужчину в бурке. Он, почти два метра ростом, не обращал внимания на Яшу, копался в ящичках над потолком, что висели рядом с входной дверью, за ней ж, буквально в нескольких метрах, сладко спит Ида. Это, бесспорно, напрягало, но тело отказывалось принимать какие-либо действия и говорить.

Неизвестно сколько продолжалось это, может пару секунд, а быть может, целых минут, но в какой-то миг Фима будто сорвалась с цепи, кусая незнакомца за ногу. Тот не стал кричать, а лишь оттолкнул ее. На глазах Яши наворачивались слезы. Страх полностью покрыл сознание. Озлобившись, собака повторила еще одну попытку прогнать мужчину из дома, но во второй раз последствия оказались гораздо хуже. Сжав руку в кулаке, тот нанес удар по голове. Еще. Еще и еще. Фима заскулила, а после легла на живот, подняв лапы, что в животном мире означает принятие поражения, но грубиян не остановился – принялся пинать собаку по животу. Наблюдая за столь кровавой картиной, Яша взял лопату, одну из тех, что хранились в сенях, а затем подбежал, размахнувшись, ударил мужчину в позвоночник. Ярость переполняла его, заставляя бить тяжелым предметом. В ушах появился тиннитус. Все происходило как в пелене, а ветер продолжал выть через деревянные щели, мужчина пытался обороняться, но неведомая сила, совсем не присущая мальчику, помогла ему. Тупой холодный предмет несколько раз прошелся по шее грабителя, тем самым повалив его на пол.

Не особо осознавая причину своих действий и уж тем более их последствий, колотил предметом по валяющемуся телу. На лице выступил пот, а дыхание сбилось, энергия для последующих ударов начала спадать, руки устали. Собака продолжала жалобно скулить под ногами, от чего Яше становилось только больнее. Судорожно он достал из шкафа большой замок, а после поместил его на дверь, чтобы грабитель не смог попасть к сестре. Решения пришлось принимать в самом быстром темпе, скорее всего, лишь по стечению случайных обстоятельств, у мальчика это получилось. В глазах мутнело толи от слез, толи от предобморочного состояния, голова кружилась как при самой тяжелой болезни. Он старался не смотреть ни на лицо нападавшего, ни на его тело, а лишь трясущимися руками поднял собаку, которая медленно дышала, с каждой секундой переставая выть. Не понимая, страшнее сейчас потерять любимого питомца или получить удар от мужчины (ведь неизвестно до какого состояния слабому ребенку удалось довести такую глыбу), ринулся на улицу. Ноги несли куда-то вдаль, за оградку, в сторону небольшой опушки в темном лесу, а в ветер, вперемешку со снегом, сразу начинал заметать крохотные следы. Он не знал куда бежит, не оборачиваясь назад, терял дом из виду, сливаясь с деревьями. Позже поймет какой глупый поступок совершил, не обращаясь за помощью соседям. В спешке не успел сообразить, а стрессовое состояние только сильнее утягивало в себя.

Крона деревьев с завыванием ветра тряслась, небольшие клочья снега обрушились на голову мальчика. Его окружали огромные сосны, что могли лишь бессердечно стоять. Яша упал на колени и принялся трясти тело собаки, по щекам катились огромные капли слез. Сдерживаясь от крика, чтобы не привлечь к себе внимания диких зверей, обнимал ее, стараясь услышать биение сердца. Но его не было. Температура животного спадала, от дыхания совсем ничего не осталось, конечности начали костенеть. Шепотом молясь, прося не уходить, только сильнее прижимал к себе бездыханное тело. Понимание, что Фима теперь навечно околела, никак не могло прийти. Он ждал, будто та снова проснется, завиляв хвостом, оближет покрасневшее от мороза лицо хозяина, не мог поверить, будто теперь все прекрасные моменты проведенные с его другом останутся только в воспоминаниях. Не представлял жизнь после, потому никак не хотел ее отпускать, но рано или поздно должен был осознать происходящее. От истерики с абсолютно потерянным сознанием, дыхание сбивалось, потому, Яше осталось лишь в последний раз взглянуть на родную морду с застывшим на ней ужасом. Карие глаза, походящие на маленькие пуговки, потеряли свой цвет, живой взгляд, а кровь на морде от низких температур мгновенно засохла. Поджав губу, долго не мог наблюдать за столь жуткой картиной, и не нашел никакого другого исхода, кроме как положить Фиму в снег. Ему чудилось, будто окунули в холодную воду, отобрали самое что ни на есть близкое. Стоять над ее трупом с каждой секундой становилось сложнее.

Больше тянуть лямку тяготы казалось уже невозможным, потому Яша только мысленно попрощался, вернуться к сестре или позвать на помощь. С неумолимым страхом, с еще более дрожащими коленями, мальчик свернул на путь в сторону дома. Теперь в его голове крутилась только паника, от которой хотелось оборачиваться по сторонам, остались лишь опасения о внезапном появлении нападающего. Образ, который смутно запомнил, ассоциировался с чем-то, подобным призраку или мистическому существу, но никак не с вором. Абсолютно бесшумно пробраться в дом за несколько минут совершенно невозможно. Мог ли он спрятаться перед тем, как проникнуть? Какой истинной целю являлся визит незнакомца? Что хотел найти в разваливающейся избе? Вопросов больше, чем ответов. Переполненный тревогой, с зарождавшейся вновь агрессией, мальчик видел тусклый свет из окон, но не слышал крика или тяжелых шагов. Для него, как для ребенка, это стало знаком безопасности, но внутри все разрывалось на части, отчаяние нарастало. Глаза разбегались, и он не мог понять, куда теперь стоит пойти: к соседям просить помощь, или в дом, проверить Иду? Ходе коротких размышлений решил – если соседи откажутся от помощи, а мужчина уже проник в дом – действовать стоит как можно быстрее, опираясь только на свои силы. Не без осторожности, наконец добравшись до избы, через небольшую щель, оглядел как обстоит ситуация около входа. Конечно, начал корить себя в своих ребячливых поступках, ведь пока Яша отсутствовал, все хозяйство находилось под властью мужчины. От того он продолжал всхлипывать раз за разом.

В сенях не оказалось ни грабителя, ни крови. Только лопата одиноко валялась на полу. Замок все так же на месте, а значит, взломать его не пытались. Стараясь не издавать звуков, мальчик прошмыгнул внутрь, все так же глядел по сторонам, в надежде, что нового нападения не планируется. Пусто. Грабитель убежал, да след простыл. Еще раз оглядев небольшое помещение, убедившись в своем одиночестве, поспешно достал ключ из кармана, отварив дверь, а после, прикрыв изнутри, судорожно закрыл на ее все щеколды. Еще несколько секунд мальчик наблюдал за мирно спящей сестрой, в голове крутились воспоминания о мгновенно произошедших событиях, а на душе, казалось, образовался огромный камень, кой так неприятно тянул все в области груди. Тоска и траур заполонили все мысли, отодвинув мечты о предстоящем празднике на самый последний план. Яша знал, что такое смерть, переживал утрату близких на себе, но ничто не заставляло прежде его так горевать, как забитая собака. При его косности мышления принимать подобное казалось невозможным, но мальчик знал – ему нельзя раскисать. С того дня познал не только чувство утери, но и животного страха, с которым все вокруг окрашивается в гораздо более мрачные оттенки. Стараясь не разреветься, побежал к своей кроватке и лег ничком вниз. Все время пытался себя заверить, будто произошедшее – сон, а на утро все будет как обычно, постарался уснуть. Из-за сильного волнения, сделать это труда не составило, но ночь пролетела так, будто ее вовсе не было, закрыл глаза всего на пару минут.

Восходящее солнце нового дня не приносило таких же радостных и сладких эмоций как прежде, внутри мальчика все еще жила надежда, будто кровавой ночи никогда не было. Пробуждение началось не самым приятным образом – с криков Иды, ее зовов собаки и хлопаний по ноге, чтобы Фима, услышав звук, отозвалась. Что-то внутри Яши съежилось, заставляя мгновенно открыть глаза. Привычно нежиться под кроватью не получилось бы, казалось, уже никогда. Он чувствовал, будто виноват в случившемся, совершенно не хотел брать на себя ответственность за чужую потерянную жизнь, но знал, что матушка с сестрой в любом случае зададут соответствующие вопросы. Увиливать от неприятных диалогов Яша умел, но от тех, при которых слезы на глаза наворачиваются – никак нет. Пытаясь вернуться в сон, пока бегающая рядом Ида звала собаку, понимал, что рано или поздно этому придет конец. Нельзя провести в постели всю жизнь. Нервы будили его раз за разом, а слишком возбужденный мозг отказывался лежать. Непроизвольно, ладони сжались в кулаках, ногти впились в тонкую кожу.

– Ша! Довольно! – не отворачиваясь от деревянной стенки, произнес. – Фимы нет дома.

Девочка, вероятно, опешила. Стучание об пол крохотных ножек прекратилось, крики умолкли. Образовалось молчание. Оно накрыло огромным куполом мальчика, на несколько секунд обособив от реального мира. От стыда, взвалив на себя все образовавшиеся проблемы, Яша не мог повернуться, посмотрев в глаза, рассказать о смерти собаки. Его неуверенность, прежде отражавшаяся только на однокашниках, теперь перенялась и на общение с сестрой.

– Ты отпустил ее гулять? Совсем одну? – голос Иды задрожал, больше совсем не походил на привычный ей уверенный тембр, но она еще не понимала всей сути ситуации. – А коли в лес убежит?

– Она сама ушла, – не ожидая от самого себя, соврал. – Еще ночью, а под утро совсем пропала.

– Пойдем звать ее? Поди вернется, не глупая.

По телу мальчика побежали мурашки. В голове начали строиться легенды и множество историй, кои тот мог рассказать, исход которых сделал бы его вышедшим из воды сухим. Людей в то время учили, будто правда и честь – закон честного человека. Этого же мнения придерживался Яша, считая, что любая ложь однажды вскроется. Но тогда эти мысли ушли куда-то вглубь. В этот раз решив поразмышлять о последствии следующих действий, пришел к мысли, мол, если все узнают правду – Мария Федоровна больше никогда не уедет к своему без пяти минут жениху, а значит, детям навек придется остаться в родной, но столь наскучившей избе.

С той минуты он чувствовал, как превращается в самого двоякого, сотканного из противоречий человека. Казалось бы, вопрос простой. Врать или сказать правду? Станет ли это правдой во благо? Он прекрасно понимал, что взвалит на себя ответственность не только за мать, но и за сторожевую собаку, а уж если все-таки в деревне поселился столь жестокий человек – все усилия стоит приложить только на охрану сестры и себя самого. Вера в то, что от жизни в полупустом поселении вскоре не останется следа в ближайшее время, уверил себя в том, что стоит ступить на эту тропинку. Возможно, Мария Федоровна и не поменяла бы своего отношения к частичному одиночеству детей после гибели Фимы, а наоборот, посчитала, будто ее смерть нельзя сравнивать с человеческой, совсем не разделяя душевных терзаний своего сына. Не многие так же серьезно относились к животным, считая Фиму обычной шавкой. Для Яши она была гораздо большим, большим инда чем друг, настоящий член семьи.

Остановившись на том, чтобы умолчать как о гибели собаки, так и о ворвавшемся мужчине, подумал, что это единственное лучшее решение. Таким образом, Ида горевать не будет, не станет волноваться о возвращении нападающего, а мама продолжит производить свой план в действие. Все останется на своих местах. Все, кроме Фимы. Яша хотел чувствовать себя спасителем, которому пришлось принести в жертву близкое душе существо, а грабитель не станет воротиться, испугавшись беспощадного удара. Своим маленьким сердцем, верил, будто мужчина побоялся молодцеватого защитника, а затем удрал в страхе. Кто знает как было? Но в его голове все выглядело именно так. Ощущал, будто постарел на десяток лет где-то внутри, а его солдатская цель стала ближе. Но этот случай не тот, которым стоит гордиться – наоборот, нужно было его спрятать куда-то вглубь.

С неизменимым вялым настроением, брат с сестрой направились на «поиски» собаки. Ее звали тут и там, опрашивали соседей, но те лишь пожимали плечами. Это наводило на удивление Яшу, ведь если побег Фимы для многих малозначимая вещь, то такую громилу, посетившую прошлой ночью семью, невозможно было не заметить. Неужели и правда все спали? Больше ни к кому не наведался? Это, бесспорно, хорошо, но бесконечно странно. Задавая вопросы людям, мальчик краснел, в основном стоял за сестрой, слушая ее речи, внутри все сильнее вяло. Как бы Ида не тянулась заглянуть в лес, брат все время твердил о волках, кабанах и медведях, о том, что в целом туда соваться не надо. Смышлёная девчонка не до конца верила в байку, что Фима в один миг могла собраться, словно как обиженный человек, а после уйти из дома. Сколько бы доверчивости с наивностью не жило в светлом, еще не запятнанным гнилым миром, ребенке, она ощущала некий подвох, но никак не могла озвучить в слух. Пол дня ушло только на то, чтобы провести допрос среди населения, но однозначный ответ совсем не утешал. Пришлось вернуться домой, но никто не плакал. Яша сдерживал себя, а Ида верила, что любимица рано или поздно вернется. В ожидании она провела всю зиму, каждый раз гуляя по протоптанным тропинках, согревая красные от мороза руки. Эти три месяца были тяжелые не только морально. Холод достигал 28 градусов по Реомюру.

Глава 2. Дальние края.

Веры этой хватало ненадолго, а после возвращения матери, отсутствующей всего неделю, она совсем пропала. Яше становилось сложнее молчать, но взрослея, он понимал, что слезам и правдой беде не поможешь. Фиму уже не вернуть. Как и следовало ожидать, Мария Федоровна отнеслась к потере снисходительно, пообещав завести нового питомца, но ее сыну этого не хотелось. Вообще не известно чего он желал, ведь после смерти собаченки всю жизнь окутал мрак. Говорят, годы лечат, для Яши это оказалось правдой, но в силу своего неокрепшего детского взгляда на страшнейшую ситуацию, убийство Фимы оставило огромный след в его жизни. Потому, каждый раз, когда выпадал снег, дни близились к новому году, а окружающие сверстники вспоминали о чудном Дедушке Морозе – все это не могло не возвращать его в тяжелые дни потери Фимы. Так летели годы.

Новую собаку не завели, непрошенные гости боле не посещали избу, но страх пред настигнувшей бедой, в отличии от боли утраты, нисколько не стихал, а нескончаемые отъезды Марии Федоровны никак не приносили плодов, но все дружно повторяли про себя, что сила растет в саду терпений. Дети менялись внешне, но внутри в полной мере это удалось только Яше, успев в миг повзрослеть, его жизненные устои были обречены исказиться. В доме он стал ощущать себя не просто страшим братом, а в какой-то степени отцом. Но только в отсутствии матери. Когда вся семья была в сборе, вновь превращался в инфантильного мальчика, требуя к себе внимания. Хотя тому и стукнуло девятнадцать, пресмыкательство все так же бурлило в крови. Младшенькая спустя годы продолжала учиться писать стихи, все чаще в людской появлялись книги Пушкина, а ее подруги постоянно твердили о Есенине с Горьким, поднимались политические темы. Все считали Яшу недалеким, ведь тот никак не хотел влезать, напрочь отказываясь слушать идеи, которые приходили из соседних сел. Отказывался он и принимать, как сестра пытается приобщиться к всеобщим народным настроениям, но та лишь отмахивалась «Ничего ты не понимаешь, Яшка!».

Ида считала себя очень умной, да и все кто ее знал были согласны с этим мнением. Ее часто приводили в пример друг другу ровесники, реже – чужие родители. Всегда уложенные в длинную косу темныекудрые волосы, опрятная одежда и книга в руках. Подобный образ воспринимался, как образ скромной и начитанной девочки. Так или иначе, она все чаще витала в облаках о представлении своих работ, с выражением читала вслух дома, рассказывая за вечерней чашкой чая брату уже не о фольклорных существах, а о вполне реальных писателях. Девочка в том числе водила романы с некоторыми из деревни, но не близкие, жантильничала. Усердно работая над собой, постоянно хвасталась, что скоро поедет в большой город. Правда, спустя годы в это уже почти никто не верил, но ее речь, с присутствием сложных и красивых слов, от чего-то наводила на раздумья. Образованный человек не станет врать о подобном. Или, по крайне мере, неначитанным людям казалось именно так. Ее благочестивый до крайности характер представлял людям как светлую, почти ангельскую, девочку. На удивление, поведение Иды с незнакомыми людьми никак не менялось, когда та возвращалась в родной дом.

Ее брат, глядя на то, как медленно она растет, даже завидовал, ведь в его душе окреп тяжелый камень, косность мышления – окостенела гораздо сильнее. Яше совершенно не нравилось это духовное благолепие, но где-то внутри тоже хотелось обрезать пуповину своей бесконечной тоски и паранойи. Его мечты стать хоть немного приближенным к армии канули в вечность, пропали они, оставив следы горьких слез. В будущем он представлял себя с косой в руках, с любящей женой и двумя сыновьями, но не думал, что такая судьба может принести ему счастье. Совсем позабыв, что это такое, продолжал жить одним днем, плывя по течению реки, которая рано или поздно занесет в нужное русло. Работа по дому, ровно как и уход за сестрой, начали надоедать. Яша редко читал книги, рисовал или общался с друзьями, знакомства старался не заводить. Его единственным развлечением было гулять по лесу, собирать грибы, ягоды, а иногда рассматривать рыжих белок. Иногда ему чудилось, будто Фима, как и раньше, послушно плетется рядом. Но ее уже никто не смог бы заменить. От того новых зверей и не было. Примеряя на себя различные образы, с каждым надевая на себя новую маску, совсем запутался кем являлся на самом деле, от того полную идиллию с собой ощущал был волен только на природе. Для большинства, как бы тот не старался, мальчик казался загадочным, несколько странным. Он не понимал это, но если бы и понял, то осознание нисколько не повлияло на его жизнь. Время от времени хотел с ней покончить, но совсем не желал видеть свои кости на могильнике руконаложников, старался гнать эти мысли хотя бы до момента, когда Ида повенчается. Мать с сестрой, поверив в созданные им образы, совсем не замечали упаднических настроений родственника. Внутри него с момента смерти Фимы все начало гнить, теряя любовь и значимость ко всему вокруг. Ничего не могло заполонить огромную дыру в сердце.

Все усугубилось в один весенний день, когда под ногами была ужасная грязь, а половина деревянных половиц в сенях начали гнить. Ида кашляла на протяжении нескольких дней, начала ощущать сильнейший жар, а после совсем не могла встать с кровати. Мария Федоровна сначала спихнула это на простуду, говорила, что обыкновенный перхуй редко перерастает во что-то серьезное, но вскоре до лица девочки сложно было прикоснуться, не почувствовав, как та горит, а ее глаза обрамили темные серые круги. Все волновались, бегали за ней, старались лечить народными средствами, но все было четно. Деньги заканчивались, а глава семьи сама начала ощущать такие же симптомы. Глядя на все это, остававшийся в полном здравии Яша, только паниковал, совершенно не понимая, чем может помочь. Длилась эта лихорадка около семи дней. Потом состояние обоих только ухудшилось. Соседи отказывались не только приходить в избу, но и вообще контактировать с Б-кейн, считая их заразными, вовсе отказывались открывать двери Яше, который просил помощи с пропитанием. Односельчане считали, будто их семья теперь проклята, поцелована смертью за все грехи их матери. Б-г долго терпит, но больно бьет, все время повторяли те.

Чужое мнение, бесспорно, не волновало семью, но нагнетало, ведь теперь они остались в полном одиночестве. С настигнувшей хворой, Мария Федоровна больше не могла приезжать к Казимиру Ивановичу за материальной помощью, а значит, пропитания становилось все меньше. Совсем неприученный к деятельности, с которой был связан любой пролетарий, мальчик садил в заросшем огороде овощи, но это у него получалось с большим трудом. Запасы еды уменьшались с каждым днем. Остались лишь сушеные яблоки и гречка, иногда Яша приносил в дом сморчки и рыбу, готовил, но все эти обязанности, от которых он никак не мог отказаться, каждый день видя больных близких, делали его и без того печальное существование, совершенно мрачным. Часто убегал в излюбленное место в лесу, опосля, глядел в небо и долго плакал.

Как-то раз, после очередного выброса эмоций, Яша вернулся в дом с красными, опухшими на ветру, глазами. Мария Федоровна подозвала его, и хриплым голосом завела серьезный диалог.

– Мы не справимся, – через кашель, произнесла та, а у мальчика вновь начали собираться слезы. – Направляйся к Казимиру Ивановичу, пусть вызовет сюда своего врача, побольше пропитания, а тебя устроит на работу.

Мальчик опешил, и лишь удивленно посмотрел на мать. Та выглядела болезненно, он безумно алкал помочь, но из-за своего склада ума, боялся в одиночестве появляться в новых, совсем не знакомых местах. Хотел выкрикнуть резкий отказ, но понимал, что ответственность теперь лежит на нем не только за сестру, но и за мать. Не отличаясь смышленостью, его консервативный разум вопил, что ничего не получится, а Казимир Иванович лишь посмеется над провинциалом. Одначе смерть Фимы послужила ему прививкой против неответственных и необдуманных действий, потому пришлось согласиться. Другого выхода не было. Его трясло от страха не только от предстоящей встречей с таинственным мужчиной, но и от боязни оставить Марию Федоровну с сестрой в полном одиночестве, без ухода еще здорового человека.

– А как же вы? – неугомонно вопрошал Яша.

– Если не поедешь – втроем загнемся, – настаивала Мария Федоровна. – Скоро и твой организм даст слабину, а уж тогда мы повязнем в болезнях, останемся без еды, – она вздохнула, и опустив глаза в пол, потерла бледный лоб тонкой ладонью. – Ты не боись, мы с Идой не пропадем. Ведь ты с ней вдвоем как-то справлялся? Пришла моя очередь.

Это звучало не многообещающе, Яша с трудом представлял как его мама с температурой сможет стоять у печки, убирать дом и ухаживать не только за сестрой, но и за самой собой. Меча искры негодования, понимал, что не имеет права отказаться. Его «нет» может послужить человеческих жизней. Хотя парень и считал эту идею совершенно сумбурной, лишенной какой-либо логики, доверился Марии Федоровне не только как матери, но и как более взрослому человеку.

Садясь в деревянную повозку с ямщиком, печально разглядывал избу, никто не провожал у калитки, но в деревянном окошечке с наличниками, с трудом, прищурившись, можно было разглядеть две фигуры с медленно махающими ручками. На душе становилось тоскливо, но несколько тепло, отдаляясь гектометр за гектометром, Яша представлял как обстоит встреча, как радушно, или наоборот холодно, его встретит Казимир Иванович. Он представлялся ему высоким, с тросточкой, белой кожей и множеством купюр в руке. Такой высокомерный и чересчур серьезный. Такое важничанье и ненавидел Яша.

Мужчина с седой головой, так медленно тянув на себя вожжи, иногда вскрикивал что-то вроде «но-но», совсем не походил на воображаемого Казимира Ивановича. Это был одинокий дедушка, живущий на самом краю деревни, что любил захаживать в гости, скрашивая тем свое одиночество, разводил лошадей и кур, а также имел детей в Петрограде. Кажинный знал его как доброго старичка дядю Ваню, кой любил водить длинные, почти бесконечные разговоры. В привычной манере он решил скрасить время в пути, допрашивая Яшу то о друзьях, то о семье. В ответ парень скромно и отстраненно общался, разглядывая удаляющее в даль поселение, домики которого почти сразу скрыли огромные дома. Простые диалоги всегда наполняли жизнь парня, ему особенно нравилось говорить в пустую, не напрягая мозг, но в те минуты, не желал и этого. Подскакивая на каждой яме, падая в колючее сено, хотел лишь молча наблюдать за красотами. Он даже представить не мог, что такое город, ведь находился безвылазно в деревне все свои девятнадцать лет, от того постоянно сводил все общение только к тому, что ему предстоит увидеть.

– Там дома красны, – улыбаясь, произносил дядя Ваня. – Прогуляешься, поглядишь, немного отдалишься от всей этой хворы. Хорошо бывает.

– Да как же я отдалюсь? – махая галошами, Яша задевал мокрую после дождя траву. – Волнуюсь же о маме и о сестре.

– А я тебе что говорю? – отвечал с интонацией, что присуща полякам с неким акцентом, дедушка. – Вспомнишь о своем существовании, – глухо посмеялся. – Все время если о чем-то болеть душе, то и земному телу долго не провести в мире. Ты гляди на меня. Никогда не унываю, и сколько прожил? А ведь не многие до такого доходят!

Яша не знал возраста дяди Вани, но понимал, что тот уже солидных лет, а ведет себя совсем как юноша. Это немного раззадорило его, и мальчик задумался о том, как проведет время в своем отсутствии, быть может, все печали забудутся, а по возвращению родные вылечатся. Если оно вообще будет. Возможно, Казимир Иванович сжалится, отправит Марию Федоровну с Идой в город на полное лечение, а там уже и переезд не за горами. Потеряв всю свою детскую натуру, Яша не забыл какого это – мечтать.

Разглядывая облака, зреющие на деревьях почки, что время от времени задевали витиеватые волосы, парень всячески пытался отгонять как назойливую муху свои депрессивные мысли. Когда густой лес сменился на огромные русские поля, усаженные пшеницей, в нем проснулось что-то патриотичное, а себя мысленно назвал эстетом, ведь всегда восхищался подобным красотам. Все вокруг волшебно отливалось на солнце, кое даже через козырек фуражки попадало в глаза Яше. Прищурившись, разглядывал лес, за которым, казалось, нет ничего, абсолютный конец планеты. Он не знал что его окружает, верил в то, что где-то в мире есть огромный черный обрыв, где перестает существовать космическое тело. Задумавшись о вечном, парень совсем не обращал внимания как дядя Ваня то и дело постоянно оборачивается, нервно ведя худым плечом, проверяя, не подсел ли Яша к нему поближе, ибо не хотел контактировать с заразным человеком, как и все остальные жители деревни. Дяде Ване, верно, нужны были деньги, кои каждый раз за перевозку Марии Федоровны предоставлял ее кавалер, от того, не побоявшись тяжелой болезни, принялся за работу. Не смотря на свою осторожность в общении, стараясь максимально соблюдать границы, дедушка волновался за юношу, его самочувствие и настроение, потому постоянно поднимал различные темы для разговора, не давая парню унывать.

Дорога была длинной, но Яша ни на секунду не сомкнул глаз, ведь с нетерпением ждал, пока его взору явится волшебное место. Большую часть поездки земляки вели абсолютно непринужденные диалоги, однако в основном молвил дедушка, ведая то о семье, то о его молодости, парень же не стремился делиться своей судьбой. Когда начал день близиться к ночи, мужчина рассказал о том, как каждый раз при поездке в город поет с Марией Федоровной, даже в басистой манере поделился строками, но те Яше были совершенно не знакомы. Он знал, что у людей из более богатого класса дома имеются граммофоны, а обеспеченные барышни частенько бывают в операх. Однако ни первого, ни второго, парень никогда не видел. Все знакомое ему являлось только народным творчеством, но не более. Прекрасно понимая это, с некой насмешкой, дядя Ваня решил посвятить его в более высокую культуру, что не могло не заинтересовать путешественника. Яша внимательно слушал, но время от времени отвлекался, утопая в собственных мыслях. Тревога, под веселые разговоры, тем не менее, оставалась на месте, ко всему прочему, тьма, обволакивающая все вокруг, будто возвращала в тот кровавый день. Так и не смог поверить в то, что Фимы больше нет, а ее тело сколько лет как утащили волки, а возможно, и другие хищники, в гущу леса. Помимо собачьей смерти, он корил себя и за то, что ему не удалось с почестями похоронить любимицу.

Преодолев границу с городом, Яша, захватив дыхание, с восторгом наблюдал за горящим в окнах горожан светом, приоткрыв рот, разглядывал блестящие автомобили, рядом с которыми проезжали такие же ямщики с лошадьми и прицепами, совсем не похожими на повозку, на кой те добирались. Средство перемещения богатых напоминало настоящие кареты из сказок. Люди же вовсе не походили на тех, что парень ежедневно встречал на просторах деревни: длинные пальто, пенсе на носу у мужчин и красивые шляпки у женщин. Яша даже немного покраснел, ведь его незыблемая одежда, галоши, зипун и фуражка, не один год пережившие с ним, совсем не походили на наряды просвещенного народа. В отличии от не скромного, несколько невоспитанного, взгляда парня, горожане либо не обращали внимания на крестьян, либо глядели на них как на нечто нелицеприятное. Дяде Ване хотя не в первой находиться в подобной обстановке, но тот тоже, скукожившись, вел лошадку, тихо подгоняя.

Вскоре трясучка остановилась, а кобыла удрученно фыркнула. Дядя Ваня, таким же уставшим голосом объявил, что путь окончен. Медленно вступая на пол, Яша впервые ощутил его твердость, почувствовал под собой асфальт, и словно ребенок в стадии изучения окружающего мира, принялся его разглядывать. Беззвучно улыбнувшись, позабавившись с нелепого вида парня, дядя Ваня подошел к огромному дому, а после потянул на себя дверь. Оторвавшись от разглядывания продолговатых камушков, больше напоминающих кирпичи, Яша взволновано шагнул за ним. Внутри он увидел большую парадную, походящую на настоящий музей, с полукруглыми окнами, стенами с идеально легшей, без каких-либо комочков или недочетов, краской, и огромная люстра под громадным потолком. Застыв, Яша глядел по сторонам, совсем не заметив, как его спутник поднялся на несколько ступенек такой же волшебной лестницы, и выжидающе глядел на парня. Очнувшись от завороженного состояния, тот побежал по ступенькам, с волнением прикасаясь к гладким поручням.

Внутри Яши все будто сжалось, а горло пересохло. Он был абсолютно не готов вести серьезный разговор, общаться со столь важным человеком и уж тем более просить у него благодетельствовать. Оказавшись на пороге квартиры, трясло, словно испуганную лань, а ладошки потели. Дядя Ваня постучал ровно пять раз, соблюдая паузы. Возможно, это был некий шифр. Послышались глухие и тяжелые шаги. Дверь приоткрылась, а из нее выглянуло плотное лицо с обвисшими щеками и озлобленным взглядом. Молча мужчина отворил дверь, напротив предстал полный человек в длинной ночнушке, которая облегала его живот, а в руках тлела папироса.

– Чем обязан? – не поздоровавшись, с неприятной уху интонацией, произнес хозяин.

– Уважьте, сын Марии Федоровны, – покраснев, произнес дядя Ваня.

– Чем обязан? – абсолютно идентично повторил мужчина.

Яша тоже стал походить на помидор, и выжидающие глядел на дедушку. Ему хотелось просто убежать, забыться, а после уделить прогулке по городу несколько часов, ежели не суток. Чувство ответственности и долга пред семьей грызло его за излишнюю скромность, но тот все молчал, не прикладывая усилий выдавить и слова. Дядя мысленно уже пожалел, о том, что после стука не ушел из парадной, а остался, решив представить мальчика. Уж очень не хотелось заставать Казимира Ивановича не в самом благоприятном расположении духа, а уж о договариваться о чужих проблемах – тем более. Легко толкнув локтем, подал парню знак, что далее разговор вести стоит ему самому. Этим жестом так же укорил себя, позабыв, что Яша в его представлении – ни что иное как подвальная крыса, переносящая заразу.

– Она отправила меня сюда просить благостыни у вас, – тихо, почти не заметно, выдавил. В ответ мужчина недовольно прогудел, вдохнув огромный клубок в такие же массивные легкие.

– Сколько? – отрезал тот.

– Она не… – мальчик совсем позабыл, называла ли Мария Федоровна точную сумму, ведь в его память врезалось только то, что требуется доктор и продукты. От волнения половину слов совсем позабыл, общался отрывисто, вырывая большую часть важнейших факторов из сути. – Вы можете дать мне работу?

Понимая какой каламбур получается заместо взрослого диалога, Яше захотелось провалиться сквозь землю. Он почувствовал, будто после полу немой фразы теперь не заслуживает и крошек с барского стола, а уж тем более дружелюбной руки помощи. К его удивлению, через приоткрытую дверь удалось углядеть, как Казимир Иванович, приторно усмехнувшись, приподнял брови. Для него, стало быть, такое явление несколько необычное. Яша уловил этот азарт во взгляде хозяина и совсем остолбенел, обратив внимание на то, что мужчина, казалось, несколько повеселел.

– В ногах правды нет, – произнес Казимир Иванович знаменитую пословицу уже с более приподнятым настроением.

Дядя Ваня, простившись, решил увильнуть от последующих бесед и направился обратно к лестнице. В прочем, в тот день внутрь его и не звали. Он уверенной походкой, отстукивая странный ритм, спустился вниз, и Яше не осталось ничего, кроме как перешагнуть порог. Теперь он чувствовал, будто его бросили, а если Казимир Иванович выставит из дома – до деревни пешком точно не доберется. Тревога разрасталась все сильнее, а излишнее спокойствие, и в то же время игривое настроение мужчины, напрягало.

Разувшись, Яша вновь хотел встать, исследуя квартиру, подобно как пару минут назад, ведь обиталище походило гораздо больше на музей чем парадная и улицы города. Вместо того чтобы якшаться с знакомым только за глаза человеком, раз за разом возвращаясь в печальные темы, имел охоту мечтать только о спокойном времяпрепровождении. Жилище манило не только необыкновенными картинами, позолоченными вазами на тумбах, но и ее опрятностью, абсолютным отсутствуем привычного запаха затхлости и пыли. Глядя на столь неповоротливого Казимира Ивановича, парень еще больше поражался честолюбию мужчины, ведь тот больше походит на лентяя, нежели на аккуратиста. Странно, что в обстановке, наделенной множеством предметов вроде небольших скульптур или растений, совсем непривычных глазу, Яша вообще обратил внимание на чистоплотность хозяина. Неуклюже шагая за ним, разглядывал арки в различные комнаты, никак не мог поверить, что люди действительно живут в таких огромных покоях.

Они оказались в комнате, посреди которой расположился деревянный стол с ажурными ножками, а на нем ваза с множеством фруктов. Еще бы чуть-чуть, и у мальчика потекли слюни от увиденного натюрморта. Скромно присел на край мягкого стула, стараясь мысленно распланировать предстоящий разговор. Лишь бы не упасть второй раз в грязь лицом. Пытался собрать все свои силы, направив их на уверенность в себе. Казимир Иванович в свою очередь выглядел абсолютно раскрепощенным, уверенно стоящий на ногах, его движения вовсе нельзя было назвать скованными. Он достал из серванта два бокала, а затем с неизменной ухмылкой поставил их на стол. Этого, вероятно, никто не мог предугадать. Верно, хозяин хотел разделить старинную бутылочку вина, неожиданно появившуюся на столе после хрустальной посуды, с пришедшим гостем. Внешне несколько скупой Казимир Иванович, решил поделиться чем-то, стоящим в круглых цифрах как дом семьи Б-кейн. Конечно, видя как красная жидкость, бурля наполняет бокал, Яша не понимал ценность напитка. Прежде он лишь однажды попробовал спирт, а после старался не связывать алкоголь со своей жизнью. Он только сильнее окунал парня в привычное опустошенное состояние. А зачем это нужно?

Любой другой на его месте насторожился бы пить подобное из чужих рук, но Яше и мысль в голову не приходила, будто в бокале может быть отрава. С отвращением, но диким интересом, тот пытался понять от чего все это происходит. Хозяин дома торжественно приподнял один, покрутил, а после медленно вдохнул ядреный аромат. Подобное поведение казалось малахольным и непонятным.

– Изопьем же за твое мужество, – немного наклонившись, произнес Казимир Иванович, набрал немного вина в рот, и только спустя несколько секунд сглотнул.

Яша молча, но быстро, отпил гораздо больше за раз, удалив дневную жажду. Опробованное оказалось очень терпким, ему хотелось скорчить лицо, но парень сдержался, лишь бы не обидеть мужчину. Сказанное Казимиром Ивановичем ему показалось абсолютно непонятным, вводящим в бесконечные рассуждения о самом себе. Ему не было приятно слышать подобное, сердце оставалось холодным, а комплименты совершенно не к слову.

– Что же такого я сотворил? – непроизвольно передернулся и полушепотом, еле слышно, задался очевидным вопросом.

– А как же? Мог бы и деньжат попросить, а ты так. Уважу.

– Могу ли я христарадничать иначе? Мать и сестра сильно болеют, врач нужен да продукты. К кому еще обратиться? А деревне я себя ничем полезным занять не могу, потому приехал я сюда на заработки.

– О чем и говорю. Похвально.

Напряжение, по крайне мере мышечное, немного начинало спадать на нет, расслабляя. Алкоголь проникал в кровь, мозг менял свое состояние. Это происходило настолько плавно, в отличие от предыдущего опыта, что парень совсем не замечал, как медленно текут его мысли. Казимир Иванович замечал невежественность в отношении вина, от того подливал каждый раз все меньше, однако и сам, видать еще до прихода гостей, был хорошеньким. Их контакт наладился, а означало это как раз то, что расчетливый хозяин добился нужного результата. Когда Яша перестал стесняться, общаться стало гораздо легче. Он понимал, эк утром гость будет чувствовать испанский стыд за свое раскрепощённое поведение, но гораздо сильнее возвышал значимость того, что происходит в конкретный момент. Общение шло непринужденно, Казимир Иванович все больше узнавал о простой жизни через уста ее представителя, хотя ему и казалось, будто существование собеседника совершенно скучное, но тот не подавал виду, внимательно слушая.

Время, казалось, не расходовалось в пустую, ведь разговаривать стало интересно обоим. Так шло до того момента, пока хозяин не вернулся к сути приезда Яши. Тот стал вновь говорить о ситуации в стране, о современностях, что были так чужды гостью, не забывая о работе. Совсем не так Яша представлял свою предстоящую деятельность. Среди предложенных заданий не было ни животных, ни полей с косарями, ни даже огорода. Встреча двух противоположностей завела в тупик не только парня, но и нанимателя, ведь тот встретил абсолютно непригодного человека, которого стоило куда-то устроить. Быть может, пришел к Казимиру Ивановичу другой неумеха, в абсолютно другое время – он просто отослал куда подальше, но Яша занимал не последнюю позицию среди тех, кому мужчина мог протянуть руку помощи. Но и далеко не первую, чтобы просто отдать ему деньги и отпустить с миром.

Более подходящим для хозяина казалась работа с трамваями, ведь только ее тот и мог предложить. Нехватка ремонтного персонала как нельзя кстати была на руку, но без царька в голове Яша не только не умел обращаться с обыкновенными гаечными ключами с подобными предметами, но и вовсе отнекивался от подобного рода деятельности. Об обучении, поступление куда либо, конечно, идти речи не могло. Работа должна была появиться здесь и сейчас, иметь сменный характер. Тогда диалог перешел в самое неприятное русло.

– Ты же знаешь, чем сейчас народы дышат? – задорно, но устало, спросил Казимир Иванович.

– Свежим воздухом дышат мои сородичи, – несколько дерзко, с присущей ему консервативностью, отвечал Яша. Так он говорил только от помутнённого вином рассудка. – А ваши – копотью и дымом.

Казимир Иванович посмеялся. Не от резкости суждений. Вовсе нет. От слов, звучавших как размазанная каша. Однако и пришедший мальчик, совсем не походил под градусом на того, кого мужчина видел прежде.

– Россия живет сейчас ни чем иным, как мыслями о судьбе народа, – услышав это, Яша внутри себя совсем поник, ведь эти темы так заели его еще на малой родине. – И среди горожан есть те, кто хочет разгромить православную Русь. Чудится мне, будто единственное на что ты способен – стать приказчиком.

Меча искры, Яша только недовольно вдохнул, опустив взгляд. Понимал, стоит спросить его чем конкретно придется заниматься, но Казимир Иванович был тем человеком, который за словом в карман не полезет. Сам все объяснял, стараясь сделать это максимально простым языком. Отрекания сошли на нет, а парень совсем замолчал, погружаясь в глубины своего сознания. Половина слов из уст хозяина тому была не ясна, даже обычные предложения воспринимались с трудом. Политическая ограниченность юноши была понята и Казимиру Ивановичу, но в какой-то степени это стало удобным фактом. Однако взгляд на ситуацию с двух сторон монет: провинциального человека легче склонить на свою сторону, но ему не будет понятно к чему конкретно тот склоняется и почему, а объяснять это – время. Время, которого нет. Термины революции и контрреволюции, конечно, не обошли Яшу, но сильно погружаться в это, отделять гречку от риса, ему не совершенно хотелось. В отличие от сестры и сверстников, он не занимал свое время тем, чтобы штудировать политические или около политические трактаты с неугомонной жадностью.

Основной задачей новоиспеченного работника являлось ничто иное как донос самому Казимиру Ивановичу на коллег, в случае разговора среди коллектива о свержении власти или же о подготовляющихся стачках. Делалось это в случае пресечения любого революционера или их приверженца. На самом деле, полагается, что за порядком должны следить сами фабриканты или помещики (конечно, не брать в счет те предприятия, где без помощи приказчиков и управляющих не обойтись), но казалось, что именно сей хозяин слишком ленив для этого, и проводит свое «трудовое» время несколько иначе. Он и ранее думал о том, что стоит найти нужного человека, но руки никак не доходили до поиска, а оставлять собственных рабочих на произвол судьбы никак нельзя.

Объяснения деятельности давались с трудом, и хотя Яша кивал, делая вид, будто все понимает, Казимир Иванович замечал его состояние, решил обсудить эту проблему следующим днем. Однако парень снова противился. Он буквально рвался в бой, ожидая начала рабочего дня. Происходило это по одной и той же причине – алкоголь в крови, который так желал выплеснуть все свои эмоции, кои так резко сменялись. Отказывать хозяин не стал, хотя и продолжал внутри себя глумиться над Яшей. Стараясь скорчить серьезное лицо, просил его лишь об одном – первое время не выделяться из рабочей массы, ведь если те примут его за «своего», пробираться в новое повальное увлечение рабочих-пролетариатов станет гораздо легче. Такой жест может показаться недостаточно человечным, даже лицемерным, но Казимиру Ивановичу была явно важнее слаженная работа коллектива, без образующихся в нем проплешин, нежели двурушничество его подопечного в глазах рабочих. Итог разговора был таков – сыграть на один день обыкновенного гражданина, а после, по результатам, сделать выводы как правильнее вести себя в будущем.

Яше нравилась перспектива жителя Петрограда, а от полемики старался всячески бежать в обсуждении. Безмолвное кивание головой, отстраненный диалог – совсем не то поведение, которое обыкновенно ожидает человек, дающий работу. Казимира Ивановича с легкостью можно было отнести к людям, которыми движет чаще не разум, а настроение, и только потому, тот совершенно не хотел гнать в шею гостя, к тому же в кой-какой степени приближенного к нему. Он пытался уверить себя, что никто иной, кроме человека из деревни, совершенно отстраненного, не имеющего какого-либо взгляда на власть, нельзя нанять на это же место.

Еще бы пару бокалов, и будущий рабочий уснул прямо за столом, но день подходил к ночи, потому хозяин направил того в одну из почивален для гостей.

Глава 3. Мгновенье счастья.

Утро началось с тяжелой головы, помутненным рассудком, ярким рассветом из-за длинных штор. На секунду он совсем забыл где находится, а увидеть первым делом перед собой девушку – более чем не ожидал. Незнакомка выглядела достаточно тихой, воспитанной, совсем не конфликтной, об этом свидетельствовал и ее внешний вид: черное платье без единой складки, поверх которого приятно глазу сидел белый фартук. Но она испугала его не на шутку. Теперь сталось ясно – хозяин дома вовсе не аккуратист, а лишь достаточно богат чтобы обеспечить это. Прежде Яша никогда не видел прислуги, но взбудоражило его, надо полагать, только ее неожиданное появление. Домработница мягко назвала час, объявила, что парню уже пора собираться на работу и удалилась, не забыв упомянуть о дожидающемся завтраке. Все вокруг казалось совершенно не вообразимым, чувствовал себя не просто дворянином, а настоящим царем, однако он прекрасно осознавал, что эта оболочка превосходства отнюдь не на долго. В воспоминаниях о прошедшем чествовании осталось совсем мало, но свою основную задачу парень помнил беспрекословно, хотя и не понимал до конца.

Вся смелость с осанистостью Яши на утро исчезла так же, как алкоголь из крови, оставляя за собой лишь мигрень. Неприятное состояние, пробуждение с «четырех ног», бесспорно, давало о себе знать каждую секунду. Горничная была примерно такого же возраста, как и сам гость, она даже несколько заинтересовала его, но разговор их абсолютно не сложился. Все, что удалось узнать Яше – имя девушки. Марта Семеновна. Тогда он, услышав столь непривычную слуху служебную субординацию от сверстницы, впервые назвал себя полным именем. Никто никогда не обращался к нему как к Якову Марковичу, потому прежде вовсе не ассоциировал себя с ним. Новое с интересом хотелось изучать, но птичья болезнь препятствовала во всем. Тогда то, Яков Маркович, и пожалел о сказанных ранее словах. Тем не менее, он не мог не то что отказаться от них, а просто постеснялся бы рассказать о своем недуге.

На одной из волшебных карет, предоставленных Казимиром Ивановичем, Яша поехал до депо. Его не покидало волнение, страхи о непринятии в коллективе, и, что гораздо страшнее – рассекречивание «агента». Ведь в таком случае рабочие могли бы распустить кулаки, устроив самосуд над парнем. Его прежде депрессивное состояние, ночью сменившее себя на бескручинное настроение, потихоньку возвращалось на своя. В мутном окне, как и прежде, виднелись красоты, но не было такого же восторга, какой парень ощущал, завидев город впервые. Яков перебивал все слова, высказанные под алкогольным опьянением, не осознанно краснел, ругая себя. Так же не покидали мысли, каков же обыкновенный рабочий, если Яшу доставляют на столь необычном средстве перемещения? Логично подумать, что человек, абсолютно не знакомый с местной культурой не справится с познанием столицы в одиночку, а тратить на него время некому. Так что, Казимир Иванович сделал на первый раз поблажку, не задумываясь о том, как его подопечный будет выкручиваться. Все-таки, даже если застукают – судить будут его же, ведь грозного хозяина боятся, не станут перечить.

Парня словесно выпнули из кареты, перед ним явилось небольшое кирпичное здание с железными дверями. Кучер мгновенно увез повозку, а Яша лишь печально наблюдал за ее удалением. Снова взгрустнул, затосковал по дому, но медленно поплелся к рабочему месту. Ох, как сильно ему не хотелось там находиться. Даже думал о том, чтобы дать волю эмоциям, бежать куда подальше. Как бы не так! Обещание матери – есть выше обещания самому себе. И уж если такой высокопоставленный человек как Казимир Иванович изволил его назвать мужественным, быть может оно так на самом деле? Не спеша, прогулочным шагом, он направился ко входу. Наконец выдался шанс на краткое время побыть одному. Солнце красиво выглядывало из-за туч, оно отливалось на высочайших окнах депо, отражалось, создавая иллюзию, будто внутри ничто иное, как тьма. Рядом чудесный парк с красивыми деревьями и клумбами, частично прикрывающий дома горожан. Он пробуждал внутри что-то теплое, напоминающее пусть и очень отдаленно, привычный глазу лес. Надежда на то, что однажды сможет прогуляться по нему зарождалась где-то глубоко внутри и стремительно прорастала вверх. От чего-то Яша даже вспомнил Марту Семеновну, предположил, что с оказаться там с ней было бы чудесно. Почему именно с ней? Сам не знал. Это была спонтанная мысль, не имеющая своих корней, внезапно появилась, и точно так же пропала.

Тяжелая дверь отворилась, оттуда вышли двое парней, на вид чуть старше самого Яши. Его плечи опустились, стал сутулиться и потупил взгляд. Пелена скованности накрыла парня, казалось, будто рабочие глядят на него совсем не доброжелательно, а их папироски в руках только придают пафоса. Вечно избегающего общества людей, сложно заставить в один миг, инда с секретным заданием, вести себя абсолютно раскованно. Ожидая насмешек, сложил руку в глубокий карман брюк, а второй сильнее натянул фуражку на скошенный лоб. Вдохнул по больше воздуха, ведь знал, что не может просто зайти, не завязав диалог. Глаз старался не поднимать. Ему безумно повезло, ведь один юноша, из которого так и лилось желание к общению, решил заговорить. Он явно не выражал негатива, но Яше все чудилось иначе.

– Что за диво? – громко произнес тот, состроив подобие улыбки. – Новая частичка нашего рабочего общества?

На щеках Якова появился румянец. Его трясло все сильнее, ведь если парни заметили на чем тот добирался – ему явно не поздоровится. Взглянул из-под козырька на двух ребят, кои с интересом того приняли. Они совсем не походили на Казимира Ивановича, но отдаленного напоминали жителей малой родины: длинные, не подходящие по размеру штаны на одном, на втором – такой же огромный комбинезон, оба в запачканных рубашках. Разговорчивый пытался стереть со лба копоть некогда белой перчаткой, но все четно.

– Так точно, – под сурдинку произнес Яша.

– Умеешь ли что? – втянулся в диалог второй.

– Учусь!

– Похвально. Я тоже пришел сюда без нужных знаний, жизни другой не было, – сознался, сбрасывая пепел. – Как звать то?

– Яков Маркович, – вспоминая краткую утреннюю беседу, решил, что иначе в городском обществе не обращаются. Рабочие засмеялись. Пришедший только сильнее смутился.

– Так, Яшка значит? – болтливый вернулся в разговор. – Будем знакомы! Я – Гриша. Просто Гришкой и зови, – Как перед грозным учителем Яша закивал головой.

– А я Зафар, – парень подал руку для знакомства, в ответ протянулась трясущаяся ладошка. – Или просто Заф. Ты главное не робей! Тут все свои, простые работяги. Знамо, есть и не очень доброжелательные люди. Но никто тебя не обидит.

На душе Яши стало теплее, обстановка несколько разрядилась, тот даже ощутил себя на нужном месте. Роль вживания шла по плану. Однако в силу своей доверчивости, где-то внутри для себя решил – Гриша с Зафаром явно не враги народа, о которых так увлеченно твердил Казимир Иванович. Про себя он даже подумал, что хотел бы видеть их среди своих приятелей. Как мы помним, подобные мысли посещали его, к несчастью, редко.

В ходе недолгого разговора Яша успел познакомиться с коллегами. Гриша, который балакал больше остальных, рассказал о своей семье, работе, даже немного ввел в курс дела о починке трамваев. Такие технологии были новы не только Яше, но и самим рабочим, учились не по дням, а по часам. В отличие от Зафара, болтливый имел какое никакое образование инженера. Он был громким, вечно перебивающим, но никогда не оглушающим, речь, от чего-то имеющая уральский говор, была приятна уху. Возможно предположить, что тот имел ораторский дар, или же когда-то удосужился его получить, но умалчивал эту историю. Другие люди считали его за выскочку, затычкой в любой бочке, но коммуникабельность была лишь чертой характера. Так называемый, инфант террибль, бахарь. Являясь полной противоположностью Яше не только внутренне, но и внешне, он только сильнее его привлекал. Белобрысые волосы, голубые глаза с зеленым отливом, кожа, как у аристократов, в сочетании с высоким ростом – Гриша наверняка был грезами многих девчонок. Но о своей невесте ни проронил и слова при знакомстве, ведь таковой у парня не было. Душевное одиночество разделял с ним не только Яша, но его второй новый знакомец.

Зафар казался гораздо более грамотным, но, когда парень с высоким голосом старался перебить, друг лишь делал вид, будто его вовсе не существует. Смуглый парень с такими же черными очами от чего-то очень худой, потому, затягивая на костлявом тельце посильнее ремень, был очень опечален, как ему не дают вставить и слова. Но нисколько не обижался, видать, привык к поведению товарища. Что еще больше поражало – о бытие своего коллеги рассказывал в том числе не сам. Из уст Гриши удалось узнать, что Зафар, как и сестра Яши, занимается поэзией, живет в переполненной семье с множеством маленький детей, а также любит рассуждать на различные философские темы. Все верно. Он не был мягкотелым и скромным, наоборот, не ощущал зазлобы с обидой к Грише лишь из-за приятельского настроя, воспитанности с каплей понимания. Вне дуэта его всегда слушали, приятный тембр и безэмоциональная подача притягивали людей, но рядом с приятелем тот превращался в тень знакомца. Не смотря на различные темпераменты, дружба их была крепка. Они дополняли друг друга, никак иначе.

После перекура парни сопроводили прибывшего внутрь рабочего пространства. Взгляду Яши предстало нечто абсолютно не вообразимое: вагончики, множество людей, будто извозюканных в саже, а каждое слово отражалось эхом по бетонным стенам. Представления о депо оказались глубоко попранными. Не смотря на величие здания, его стены совсем не походили на те, кои прежде видел в парадной или квартире Казимира Ивановича. Не смотря на оживленную атмосферу, депо выглядело крайне плохо, несколько походило на заброшенное. Облезшая краска и пыль, летающая в воздухе, бесспорно отталкивала, заставляя вернуться в реальную жизнь, где городские красоты пропадают, углубляясь в здание с обыкновенными рабочими. То, что удалось узреть прежде – лишь красивая оболочка Петрограда, так тщательно скрывающая свои изъяны. Кто-то сидел в выемках под трамваями, завинчивая что-то гаечным ключом, другие – едкой краской выводили на его наружной обшивке цифры. Слаженная работа кипела, а люди, не смотря на ранний час, когда сила человеческая обыкновенно на высоте, не выглядели по-настоящему воодушевленными своей работой, несколько измотанные. И вот парадокс! Никто не походил на Казимира Ивановича – впалые глаза с серыми синяками под ними, хлюпкие тела даже у достаточно пожилых мужчин, но мускулистые руки. Коллектив не встречал его с возгласами, никто не спешил приобщаться, а уж если бы Яше не посчастливилось познакомиться с Гришей и Зафаром, вероятно, никто даже внимания не обратил. Людей было мне не много, на вскидку, около 50-60 человек.

Гриша объяснил, что обычно задания раздает дежурный, но сегодня его от чего-то нет на месте, потому новые знакомцы стали для него наставниками. Пусть и без ярого желания участвовать в деятельности, Яша постарался вникнуть в суть работы. Была бы у него тетрадочка с пером в тот момент – обязательно записал все, ведь казалось, поток сумбурной информации осилить ему будет невозможно. Вентиляционная система, сцепной прибор, приемник… Все эти термины влетали в одно ухо, и из другого вылетали. Так или иначе, небольшой рассказ о депо с экскурсией произвел впечатление, но абсолютно не повлиял на его приобщение к делу.

– Смею предположить, нужно чувствовать ритм в такой работе? – застенчиво спросил Яков. – Пока я чувствую только то, как разлагаюсь внутри, видя столь тяжелый труд, – это была шутка, но звучала она совсем не весело.

– Как же! Покорячишься тут за десять копеек в день, и уже ни то что ритма и разложения, самого себя перестанешь ощущать, – это уже звучало более комично, поелику произносил это неугомонный Гриша, но одновременно горько.

Услышав это, в глазах Зафара будто сверкнула искра, внутри загорелся огонек. Он почесал щетину, а затем, пробурчав бог знает что, удалился. Гриша лишь махнул рукой, не объясняя причину действий друга.

Стоит отметить, пять копеек равнялись спичечному коробку, четыре – буханке хлеба, а целых двадцать пять – всего лишь сахарный мешок. С такими зарплатами рабочим депо действительно сложно было жить на широкую ногу, но цену деньгам Яша тогда не знал. Если чье существование отличалось от привычного, то ему казалось – человек, отнюдь, делает что-то не так. Так же он решил и о заработной плате. От чего же проблема работать больше и больше получать? Совершенно не мог понять, но был наполнен уверенностью в своих силах. Хотя парень не отличался лидерскими качествами, внутри него, як в большинстве юношей, всегда присутствовало желание соперничества с другими.

Наблюдая за уставшими рабочими, иногда обсуждающими между собой бытовые темы, хотел занять позицию в одной из небольших рабочих территорий под трамваями, понять, что представляет из себя столь сложная механика. Но его задание оказалось гораздо более тоскливым – уход за внешней частью вагона. Гриша показал где набрать воды в ведро, дал холодную тряпку с запахом, а сам, как и Зафар, удалился в другую часть депо. Озноб пробежался по телу Яши. В тот миг снова ощутил себя брошенным. Опуская руки в ледяную воду, безумно боялся за свои кости, ведь не раз слышал байки, как на деревне люди зимой в проруби полоская одежду, после всю оставшуюся жизнь мучались с ноющей болью. Размышляя об этой истории, дыханием стался согреть ладошки. Попросить кого-либо вскипятить самовар не считал возможным, ведь тогда, наверняка, рабочие станут над ним глумиться. Нежный и мягкий Яша тревожился, даже протирая пыльную обшивку, в неприятном ожидании, когда его кто-нибудь упрекнет в плохой работе. Детально, с огромным усердием избавлялся от любых пятен, даже от самых маленьких. По сравнению с фабричными рабочими, труд сей был неумолимо приуменьшен, ведь тот редко занимался подобным. Его деятельность, уход за избой, по обыкновению являлись женской работой, и он прекрасно это понимал. Спустя время кожа на ладонях начала замерзать, а небольшой ручеек, тянущийся по рукаву, все чаще попадал под рубаху. Сменить одежду не на что, а снять – повальная идея. К тому же на улице еще слишком холодно. Непроизвольно, парень зашмыгал носом. Глаза защипало. Вовсе ему не нравилась такая работа. Второпях протирал вагон, а после, нервно кидая тряпку в потасканное ведро, грел руки. Они уже совсем не походили на человеческие конечности, напоминали клешни настоящего краба.

Сзади послышались громкие шаги, эхом раздававшиеся по зданию. Испуганно оглянулся, а после засунул застуженные руки в тяжелые карманы, не хотелось показаться слабым перед новым знакомым. Зафар, чудилось, единственный сиял изнутри среди мрачного окружения. Он был погружен в себя, не обращая внимания на посторонних, махал каким-то листочком. Заинтриговавшись, Яков глядел на него как на иноземца. Казалось, будто парень сегодня вовсе не напрягался в отличие от остальных рабочих. Где-то внутри Яша даже забунтовал, но не дал себе волю то высказать.

– Замерз? – важничанье пропало с лица Зафара, тот заметил как парень трясется, а лицо, прежде имеющее смуглый оттенок, побледнело. Собеседник вновь смутился и опустил взгляд. – Быть может, перерыв? – в быстром темпе несколько раз покачал головой.

Они направились к выходу, а Зафар вновь рыскал в карманах брюк в поисках портсигара. Оба юноши все время оборачивались, глядели по сторонам, всматривались в лица. Яша делал это в привычку совей скованности, от чего же делал это второй – поначалу казалось неведанным. Меча искры, он вел за собой знакомца подальше от депо, ситуация накалялась, но простой мальчик из деревни был слишком доверчив, дабы заподозрить неладное. Его крохотная мечта сбылась, они очутились в самом парке неподалеку. Изнутри аллея выглядела гораздо более волшебной, нежели со стороны. Вокруг ни единой души. Слишком ранний час для прогулок. Компанию составляли лишь кроны деревьев с красно обрисованными кустами, над которыми явно не один час старались садовники. Потрясываясь, Яша чувствовал, будто с минуты на минуту кожа его рук и губ начнет трескаться. На улице не стояла истощающая жара, но морозной погоду с трудом можно было назвать. Тем не менее, почти на сквозь мокрый юноша ощущал каждое дуновение ветра. Достаточно прохладно для «водных процедур».

В тот же миг, абсолютно умиротворенный Зафар поджег сигару, а после безмолвно протянул остальные Якову. Не успев сообразить, парень взял папироску и неуклюже зажал между зуб. Прежде, как и к алкоголю, тот не имел табачных пристрастий, однако посчитал, что курение приобщит его коллективу. Каким образом, вероятно, вы сами понимаете. Каждый знал, как душевно мужчины любят говорить на перекурах, как часто делятся важной информацией вне рабочего пространства. И даже не смышленый в подобных вопросах Яша, ловко сообразил. Только легкие его были не готовы принять горькую отраву.

Зафар настолько сильно был увлечен своим загадочным листочком, что не заметил тяжелый кашель, последовавший за первой тяжкой курящего. Второму казалось все вверх тормашками – будто его нелепое поведение замечает не только приятель, но и каждый человек в квартале. Подобная эгоцентричность ни раз ставила перед юношей множество преград. Переминаясь с ноги на ногу, юный поэт все же набрался сил разрушить тайны своей работы и начал громко, выражая эмоции, расставляя паузы, читать:

Теряя день заднем, теряюсь и в ночи,

И пропуская день за днем, любуюсь прочим.

На что-же нам злостачные цари?

И кто же даст власть нам, рабочим?

Кто пухнет с голоду, кто умирает,

Но будет день, и будет час,

Несправедливость с ног сшибает,

А революционный дух все так же не угас.

Рифма совершенно не походила на то, что прежде приходилось читать Яше, но его вдохновило услышанное. Зафар излагал вкладывая душу, каждое его выражение звучало как крик о помощи, заставляя сердце стучать быстрее. Поразительно, но даже человек далекий от подобных вещей захотел одарить читающего аплодисментами. Ничего особенного не произошло, но парни чувствовали себя несколько приобщено к народным настроениям после прочтения. Однако, такие вещи нельзя громко говорить – увезут в дальние края. Оба знали, сейчас почтенные не находятся в людных местах, но оглядывались в страхе по сторонам. Пусто. Чувство преследования не отпускало. Они ощущали себя особенно двояко: скованно-патриотично, еже протестовать только внутри. Надо полагать, Яков не понимал сути стихотворения, но, как бы то ни было, ему казалось, что он так же причастен к всеобщему несчастью. Не на духовном плане. Нет. Кровью и слезами истязаемых годами народов, к коим тот был так или иначе причастен. От причин всех неурядиц с властью, как и от «революционного духа» был далек.

Изнемогающий в ожидании лестных комплиментов Зафар, наблюдал за реакцией. Ему было приятно такое внимание. Хотя Яша был достаточно скуп на высказывание мнений, собеседник видел вовлеченность и блеск глаз. От чего тот посчитал нового приятеля за приверженца строящейся системы – неизвестно. Быть может от простецкого вида, приправленного совершенно обыкновенной натурой, голосом, присущим только деревенским людям, а быть может почуял в нем «своего» человека. Если углубиться в пределы подсознания Яши, получится понять, что тот не был причастен к движению рабочего класса, как самый простой, недалекий человек.

– Это ты меня вдохновил, – уже более скромно, гораздо более обыкновенно, произнес Зафар. – А я, между прочим, редко вдохновляюсь! – гордо завершил похвалу, а собеседник в свою очередь покраснел. – Только никому не рассказывай, – Полушёпотом добавил.

– Сиречь, сорок пять плетей на каторжных работах? – с прежним румянцем вопрошал Яша.

– Тю! Измывание над телами несколько лет назад отменили. А вот каторгу пока нет.

– Ты считаешь за восьмистишье возможно туда попасть? Жуть.

– Отнюдь. Вот слышал ли историю о дедушке, кой отправился в ссылку за сушеные пирожки и участие в кружке, в коем он даже не высказывался?

– Никогда прежде.

– И славно.

– Выходит, связываться с этим не стоит?

Образовалось некое молчание. Зафар задумался и снова почесал щетину. Его брови нахмурились, а лицо приняло озадаченный вид. Казалось, действительно задался вопросом над тем, как правильно дать ответ.

– Нельзя отказываться от борьбы за правду, – сухо ответил. – Но и подавать ее нужно правильно. Как? Я пока не знаю… Если мы отступим или будем вечно шкериться – изменения никогда не наступят. Мы обязаны взять власть в свои руки. Это неизбежно.

– И что делать? – наивно вопрошал Яша.

– Собраться рабочим и крестьянам воедино, собственно.

– Куда собраться?

– На стачки, устраивать забастовки, тогда другого выхода у буржуев не будет, как поднять нам зарплаты. Но это только в начале пути, – с трудом в голосе Зафара можно было уловить нервные ноты, тот понял, насколько собеседник скуден умом, понял, что желает стать наставником теперь не только по работе. – Вот ты сам, Яшка, к кому себя относишь?

– Крестьяне, вероятно, – он даже вовлекся в разговор, хотя прежде всегда пресекал и низвергал эти темы. Где-то в душе задумался, что предмет обсуждения не так уж далек.

– Между нами с тобой есть пропасть, но она не стол велика, как между пролетариями и капиталистами. То бишь, у нас общая цель – прийти к справедливости. Будь честным пред собой – образование крестьяне получают гораздо хуже, нехватка земли, платежи с податями высоченные. С сего момента ты увидел, коим трудом живут рабочие, мы так же поднимали тему зарплат. Что же из этого выходит? Людям хватает только на проживание, самые дешевые продукты, а все остальное – в карман хозяину-барину. А чего хочет простой народ? Найти время на то, чтобы учиться и веселиться, а не гробить здоровье ради скудной жизни. Верю, скоро мы начнем работать друг на друга, а не на царские руки и хорошо жить будут те, кто работает, а не те эксплуататоры чужого труда. Балакать об этом можно очень долго. Тебе лучше книгу прочесть на досуге.

Диалог шел в тупик, а Яша хотя и пытался разобраться, оставался таким же холодным как сталь, которую сложно расплавить. Ему оставались не ясны самые банальные вопросы, но задать их никак не решался. Парень просто не представлял в чем конкретно недовольство к власти, какова другая жизнь и на кого действительно можно скинуть все проблемы. Бесспорно, в роли «буржуя» представлял Казимира Ивановича, но не был готов судить его даже в собственных мыслях. От страха перед столь серьезной фигурой колени тряслись, а предъявлять за мизерную зарплату своих коллег тем более не осмелился бы. Хотя и имел к этому гораздо больше возможностей. Он вовсе позабыл о своем задании, ведь юноша не должен был увиливать за рабочими, обязан навострить уши и сделать выводы, после – донести. Все так же не верилось, что Зафар принесет кому-либо беды. Пусть все то, о чем молвил Казимир Иванович – ясно, как на ладони, никак не мог связать с повстречавшимися ему людьми. Призывы казались мутными, а внутри тот ощущал, будто проблемы можно решить в ходе разговора с властью. Цари, бояре, дворяне… Они же не слепы и не глухи. Или, по крайне мере, способных подавляющее большинство. Яков понимал, стихотворение сие— не то, что должен слышать Казимир Иванович, но из человеческих помыслов принял решение не поднимать эту тему по приезде домой. Это не должно принести огласки.

– Историческая нить часто рвется, – заявил Зафар, протягивая лист бумаги. – Возьми. На память. Только никому! – принял презент, а затем поместил его поглубже в карман брюк.

После краткого, но подействовавшего на сознание Якова, диалога, коллеги снова вернулись к делу. Теперь работа шла более слаженно, появился заряд энергии и пища для размышлений. Будто ударила шаровая молния, а после поселилась где-то в подсознании. Тем не менее, тряпка, вместе с водой в ведре, совершенно не стали теплее и все так же заставляли Яшу раз за разом передергиваться от холода. Устал, солнце медленно опускалось за горизонт. Через стеклянные окна оно пускало последние лучики, а по тоскливой обстановке с угрюмыми лицами мелькали зайчики. Наверняка наблюдать закат из рабочей зоны так не волшебно, как если это делать на улице или в уютном доме. Однако лучше, чем ничего. Шахтеры, к примеру, не замечают и этого. Но вернемся в депо. Обратно в тяжелую рутину. Стрелка часов медленно подходила к восьми вечера, это означало, что все ж таки двенадцатичасовой рабочий день окончен. Все принялись собираться, смывать с себя мазут и бросать грязные перчатки на тяжелую скамью, а Яша с трудом волок ведро с мутной водой. На его голове выступил пот, но с облегчением вздохнул, воображая, как уютно приляжет в кровати после смены.

Путь до дома оказался тяжким, но запоминающимся, ведь он знал лишь остановку до которой нужно добраться, а громадные здания наводили только на горький ужас, путаясь в незнакомой обстановке. Мобильно другие разошлись по домам, ведь жили неподалеку, с сложной системой транспорта пришлось справляться в одиночку. Замечая, как некоторые ребята запрыгивают на сцепной прибор трамваев, а затем, абсолютно невозмутимо, а главное – бесплатно, перемещаются, тоже желал поступить так же, но никак не мог решиться. Он не знал, страшнее повиснуть на крюке, собирая взгляды горожан, или же спрашивать у них же дороги. Стеснение являлось не только причиной, но и огромной проблемой, когда Яков старался выдавить хоть слово, связки будто переставали существовать и превращали его в пищащую мышь. Долго не решаясь сесть куда либо, попросить помощи или пойти пешком – задумался о ноющем желудке и насморке. Холодная вода уже дала о себе знать. Он чувствовал, как тело укутал озноб, пробрался до самого горла, заставляя кашлять. Состояние напоминало только об одном – о Иде с Марией Федоровной. Захлебываться в недугах он не хотел и не мог, ведь никто другой не позаботится о близких. Пора собрать силы в кулак да направиться к дому. Другого не дадено.

Наконец тот, в который раз разглядев табличку «входъ и выходъ во время движенія воспрещенъ» попал внутрь трамвая, который, полагается, ехал в нужном направлении. Осевшим голосом, с трудом выходящим из уст, начал опрашивать всех идет ли он до мытнинской набережной. Горожане отвечали, а после, оглядывая Яшу с ног до головы, тихо, про себя, потешались. Эти смешки он не только замечал, перенимал, но и корил себя за все, начиная от внешнего вида до каждого произнесенного звука. Он не знал каково грамотное поведение, но чувствовал себя абсолютно униженным. Несмотря на то, что в вагоне находились совершенно разные прослойки общества – никого похожего на себя он не замечал. Причина тому – скованный, потупившейся в пол взгляд. Дорога казалась хуже каторги, и юноша совершенно не представлял коим образом придется свыкнуться с современной системой, подровняться с ритмами города. Он не верил, будто однажды может оказаться на месте этих людей с излишним важничаньем. И не хотел. Всю жизнь принимая иглы иронических взглядов не хотел сам их метать.

Уставший, абсолютно опечаленный, Яша вернулся в дом. Снова к официозному общению, кое за один день успело наскучить, снова к чужим людям. Тоска с болью в сердце, привезенная из самой глуши деревни, никуда не исчезала, а лишь на некоторое время сменялась положительными эмоциями. Как это прозаично. Марта Семеновна хлопотала на кухне, Казимир Иванович листал газету в зале. Чувствуя себя преградой идиллии, лишь в полутон поздоровался, собираясь направиться в «свои» покои. Но мужчина того окликнул, напоминая о сути приезда. В желании лишь отдохнуть, парень отозвался, скрывая свое негодование. Хозяин поведал, что отправил к Марии Федоровне с сестрой врача, а вместе с ним воз продуктов. Это показалось само собой разумеющимся фактором. Для такого богатого человека совершенно не сложно протянуть руку помощи. Наоборот, ежели бы отказался – это стало бы удивительно.

– Ну-с, я свое обещание сдержал. А что на счет тебя? – в тот вечер, как и в предыдущий, мужчина решил отдохнуть. В его сухих руках красовался бокал с малагой.

Печальным взором наградив хозяина, Яша из последних, как ему казалось, сил, поплелся в гостевую. Отчет абсолютно не готов. О чем поведать? Не понятно. Его план по умолчанию любой информации оставался на месте, даже в голову не могло прийти, яко Зафар с Гришкой могут быть специально поставлены на свое место для проверки нового работника. Так сказать, местные актеры. Юноша свято верил в честность каждого их слова, считал, что любой человек имеет право на борьбу за справедливость, и уж лучше получить по шапке, нежели сдать столь светлых, как ему показалось, людей. Доверчивость снова сыграла свое.

– День прошел постно, – признался Яков. – Одначе, многому научился. Скажем, работать с ведром и тряпкой, – это не звучало как жалоба, вовсе наоборот, он вновь пытался пошутить, обращаясь только к имеющимся темным сторонам души. Казимир Иванович, бесспорно, не слышал горечи в голосе, принимая сказанное как сведение.

– Теперь вы приобщились к всеобщему мужскому труду, как и полагается любому юноше в ваши годы, – он поправил на себе длинный халат, напоминающий легкое пальто, а затем еще раз оглядел собеседника в ненадлежащем виде. Ежели бы хозяин не воспитывался в столь прилежной и благочестивой семье, вероятно, уже высказал гостю свое призрение, прибавив побольше неприятных эпитетов. Тут же вскрикнул. – Марта Семеновна, принесите чашку чая, а с ним в придачу серенький шлафрок! – в ответ высоким голосом девушка оторвалась от кухонных дел и медленным шагом направилась по коридору. – Давненько он мне не по размеру, мода тоже в придачу не вечная. А тебе сейчас в самый раз. Негоже тут в трудовой рубахе расхаживать, – его тембр голоса мог бы напомнить нечто отцовское, но такое далекое для Яши, потому, как и все прежде, принял за личную неприязнь.

Явилась невысокая девушка, рыжие волосы были опрятно собраны в косу. Она глядела только в пол, не позволяя поднять глаз выше, а Якову намерено хотелось разглядеть ее подробнее. Ни чай, с исходящим от него облачком пара, ни даже богемная одежка не привлекли столько внимания. Шлафрок оказался в руках Казимира Ивановича, и тот, расправив его резкими движениями, с ностальгией разглядел. Яша же сложил руки на груди, закинув нога на ногу. То бишь, принял зарытую позу. Благодаря ней свежие революционные стихи беззвучно улетели на пол, освобождаясь из кармана. О презенте парень позабыл раньше, чем увидел пред собой девушку, но с ее появлением вся текучка мыслей унеслась к горничной. Марта Семеновна, отнюдь не замечала увиливающий за ней глаз, возвращаясь к работе. Юноша проводил ее взглядом из гостевой. Привыкший к работнице, хозяин не счел ее появлением красочным, но заметил бумажный сверток на полу. Первые секунды он расчетливо глядел за воздыхающим Яшей, выжидал, когда тот спохватится за потерей. Владелец листка никак не мог заметить его.

– Позволь? – тогда Казимир Иванович все же решил взять ситуацию в свои руки.

Очнувшись от секундной хрупкости, Яков глянул на протянутую ладонь мужчины. Тот указывал под стул. Без задней мысли, парень потянулся за свертком и в тот же миг прозрел. Но уже поздно. Тогда его охватил страх, а в частности – неизвестность. Ударит хозяин, если прочтет? Быть может, сорок пять плетей на каторжных работах все еще имеют место быть? Или просто побранит? Все ужасы уместились в его голове, затмевая остальное. Казимир Иванович в свою очередь принялся к чтению, делал он это настолько размеренно, что каждый миг давался с трудом. Яше хотелось метаться из стороны в сторону и где-то внутри себя уже начал строить выдумки о том, откуда подобное может оказаться в кармане. За тягостные минуты успел тысячу раз пожалеть, что вовсе принял подарок. Это могло оказаться подставным действием, совершенно не желающим добра или оставления дружеских воспоминания. Доверчивость обретала новые краски, раз за разом только усугубляя жизнь. На подсознании он даже задумался об этом, но не поднимал для себя подобные мысли на важную планку.

К удивлению, Казимир Иванович, дочитав, улыбнулся. И это пробирало до мурашек. Доводило до самой жути! Яше стало тяжело дышать, а рукам осталось только придерживать друг друга, дабы не выдать волнения. Зрачки сузились в разы и желалось только плакать. Что же будет дальше? Лист возвращать обратно мужчина не стал, но и бранить тоже.

– Молодцевато, – похвалил он чванным тоном. – Сам писал? Никак не мог бы уверовать, что твоих рук дело. Больно не похож на поэта, а рифма и правда хороша. Тебе бы в литературу, а не в депо. Хочешь занять такое место?

Яша замешкался и значительно удивился, ведь подобного услышать совсем не ожидал. Как же так? Быть может, все богатства Казимира Ивановича – не деньги с чужого труда, а кровные, честно заработанные? Адли верилось в это, но других причин подобного поведения парень не видел. Значит, их договор о пресечении юных революционеров – всего лишь белая горячка? Сон? Яша снова задумался о вреде алкоголя. После проведенного диалога с Зафаром, мнение о хозяине дома даже поднялось, он беспрекословно его зауважал, но принимать чужие работы на свой счет не хотелось. Слишком большая учесть, да и вовсе это не справедливо. Какой бы простой ему не казалась подобная работа, к ней притрагиваться за труды нового знакомца не желал. После тяжкого дня Яков тоже хотел слышать похвалу в свою сторону, но решил поступить по совести. Более того, он, наоборот, считал, что стихотворение, в таком случае, должно получить должной огласки.

– Как же! Во мне нет ни единой писательской жилки, – добросердечно пробурчал, согревая руки о теплую чашку чая. – Зафар – вот кто автор. Ему же и все почести, ему же и все блага, – Казимир Иванович задумчиво, но сдерживая улыбку, поместил лист уже в свой глубокий карман. Яша принял это за хороший знак.

– Выходит, ваш сотоварищ по работе такое сотворил? – протягивая одежку, от которой пахло ничем иным как «старостью», вопрошал мужчина

– Именно так. Вы тоже считаете, что он заслуживает похвалы?

– Разумеется. Еще какой! Как правильно о царях высказывается. Конечно-конечно, – задумчиво потер лысину. – Давненько приметил в нем эту, так сказать, изюминку. Все никак подступиться не мог, ходил вокруг да около… А тут тебе на! Попрошу своих приятелей начать его печатать. Глядишь, вторым Пушкиным станет, – произнес Казимир Иванович с некой иронией.

Таким образом, вечер преображался в ночь. Разговор длился совсем не долго, но оставил на Яше больший отпечаток, нежели даже антипатриотичные поучения Зафара. Все перемешалось в голове словно каша, что-то забывалось, а что-то вовсе теряло вес. Он засыпал, задавая себе множество вопросов, старался проанализировать день, разглядывал луну из-за огромных штор, и все не верил, как его за сутки могло столькое настигнуть. И не мудрено, город в несколько раз больше привычной деревни. Тело приятно согревал шлафрок. Ему снились дамы в платьях с кринолином, мужчины в рединготах и пышный бал, а сам Яша чувствовал себя, ровно как утром, настоящим царем. С сего дня он стал малеша ближе к династии Романовых. Подумать только, дворцовая площадь теперь в нескольких верстах от него. Однокашники явно позавидовали бы, как и вся деревня. Богатая и праздная жизнь – не такая уж далекая чушь. Торжественно юноша перед сном представлял будущее, а в частности приезд в квартиру семью, с коими пришлось временно расколоться. Инда твердо решил задать вопрос, кой так долго не давал покоя: почему Казимир Иванович и Мария Федоровна за годы вместе не связали узы любви браком? Хозяин уже не казался ему строгим и постылым, потому безмала страха, был готов уточнить.

Глава 4. Печаль из хрусталя.

Рабочий день начался несколько сумбурно. Люди бегали туда-сюда, негодовали, ругались между собой, некоторые даже повышали голос. Все эти басистые возгласы совершенно не нравились Яше, но его сердце с трепетом выжидало появления Гриши и Зафара. Ребята опаздывали больше чем на час, однако это не преуменьшало желания высказаться. То и дело поглядывая на тяжелую дверь, без устали воображал как все будут счастливы от известий о печати. А как Зафар будет плясать от радости? Это же значит, ему больше не придется напрягаться в столь пыльной обстановке. Там до помощи и Грише рукой подать. Он подумал, будто жизнь сама складывается как нужно, а значит, занимает должность некого современного Робин Гуда. Вода отныне сталась не такой уж пробирающей до костей и холодной, а работа не сильно тягомотной. В принудительно долгом ожидании, тем не менее, время тянулось как кисель – медленно и плавно. Никто не общался с юношей, но то было даже на руку. Дескать, для не социального человека разговоры только приуменьшили задорное настроение.

Когда глазу пристал облик Гриши, на этот раз в аккуратно чистой, без единого пятнышка, форме – Яше захотелось плясать от радости, отбросив все дела. Внутренние барьеры бесспорно мешали сделать подобное, от того лишь помахал. В ответ парень бросил холодный кивок. Не принимая этот жест за положительный или отрицательный, Яков продолжил работать, но менее усердно, ведь теперь глаза его мелькали в сторону приятеля. Он верил, что все ж подойдет поздороваться, но тот в свою очередь вел диалог с другим рабочим, гораздо более взрослым и подтянутым. О чем те шушукались услышать не удалось. Оно, вероятно, того не стоило. К ним подключилось еще пару человек. Затем еще несколько. Обстановка менялась на глазах, интригуя Яшу. Но чудилось ему, будто происходит что-то забавное. Замечая, как приятель привлекает к себе народ, парень даже порадовался за него, и за себя в первую очередь. Повезло же ему съякшаться с популярным среди коллег человеком. Рабочие даже аскетично стреляли взглядами, отрывисто переводя их с Гриши на Яшу. Взоры эти не передавали каких-либо эмоций, но кажинный ощущался на его теле, пробуждая тысячи мурашек. Верилось ему, что говорят о нем только хорошее.

Приятель завершил разговор и уверенным шагом направился к новоиспеченному рабочему. Терпение готово было сокрушиться, лопнуть, разлетевшись на тысячи осколков от того, как изнемогал Яша поделиться информацией. Безусловно, первое к чему тот потянулся бы – к приветствию и нагнетающему вопросу. Поздравления с получением поста писателя все-таки адресовались Зафару, прогуливающему собственную работу. Разгар дня, а его все нет. Яков принялся в тысячный раз обдумывать свои слова, но поток мыслей был прерван совершенно печальной фразой. Он остолбенел, услышав ее, а лицо побледнело. В тот день к нему обратились необычно холодно, с нервозностью в лице и сдержанной агрессией. Тогда планы в один миг исчезли.

– Сам признаешься? – не протянув руку, не соизволив даже поздороваться, грозно спросил Гриша. – Зафар малахольный, доверчивый до неприличия, а ты воспользовался этим. Цель оправдывает средства, верно, но поступил ты совсем не благочестиво. Я не в праве указывать к какому движению тебе примкнуть, да заводить приятельские отношения ради подставы во имя гнойного капитализма… Не кажется ли тебе это, эдак, бесчеловечным?

В ответ – глаза попять копеек. Будто ледяная вода не стояла у ног, а полностью накрыла Яшу с ног по голову. Обомлев, первые секунды он лишь переваривал информацию, видя сильнейшую неприязнь в голубых, будто стекленеющих очах напротив. Еще вчера чувствовал в них поддержку, а сегодня они раскололи что-то внутри, превращая парня в беззащитного мальчика. Все как пару лет назад. Слова наотрез отказывались звучать громче секундного вдоха, но собеседник явно жаждал докопаться до правды. Каким бы далеким от современности не был Яков, прекрасно понимал к чему клонит Гриша, но нисколько не считал себя виноватым в чем-либо. От страха вновь затряслись колени, ему думалось, будто вскоре получит удар или мощную дозу оскорблений в свою сторону, но никак понять не мог… За что?

– О чем ты? – робко выдавил Яша. Гриша заметил неподдельный шок в его лице, но чуял подвох.

– Не строй из себя непричастного! У меня не насколько скуден разум, могу сложить простейшие вещи и сделать выводы, – повысил голос. – Ты появился, Зафар с тобой поделился стихотворением… И что же? На следующий день его окружают жандармы, а не родные глазу стены депо. Даже не пытайся врать, давай поговорим как мужчина с мужчиной?

Накрыла Яшу волна негодования и несправедливости по отношению к себе. Как же так? Вчера вел разговор о совести с честью, а новый день заставляет играть по своим правилам, где подобных терминов нет. Хотелось кричать, нельзя же так клеветать на человека, что стремился лишь к помощи, да к обыкновенному, не чуждому, дружескому общению. Разве он пожаловался на революционный настрой? Никак нет. Казимир Иванович похвалил строки. Все перепуталось в голове юноши. Помимо агрессии, где-то внутри, в самых потайных уголках души, так же затаилось желание плакать, бежать куда глаза глядят. Этот мир слишком сложный для понимания, совсем не походит на деревенскую жизнь.

– А вот и нет, – из всех сил старался возразить Яков. – Между нами, но ты прав в том, я мог совершить подобный поступок. Пойми, если я раскрываю сейчас пред тобой душу – это не спроста. Так же поступил Зафар, но я его не подвел, так что и ты мне поверь. Моя жизнь обрушится, ежели кто узнает для чего я тут на самом деле, – он не был уверен в своих словах, ведь двоякое поведение Казимира Ивановича завело его в тупик, но посчитал – работа «агентом» вовсе не сон, скорее мужчина просто сменил свои мировоззрения, похвалив работу.

– С сего момента подробнее, – Гриша переступил с ноги на ногу, стянул с ладоней рабочие, еще белые, перчатки, и сердито рассмотрел переговорщика. Заметив это, Яша проглотил слюну, потупил взгляд, а дальнейшие предложения звучали с неприятной хрипотцой в голосе.

– Вчера Зафар сказал такую фразу «Жизни другой не было». В прочем, на таком же месте оказался и я. Но попрошу не называть меня лгуном, свои обязанности я действительно не выполнил.

– Значит, крыса в коллективе, по-твоему, кто-то другой?

– Чаятельно, – осознав бренность всех бушующих событий, понял, что вновь совершил роковую ошибку. Ровно как и в день смерти собаченки. Тогда это стоило жизни, сейчас – человеческой свободы. – Это все же я, – и в тот же миг зажмурился, выжидая нападения.

– Не шугайся, – холодно произнес Гриша, не сдвигаясь с места. Рабочие стали замечать стычку между ребятами, а некоторые навострили уши. – Ты меня совершенно с толку сбил. Для чего тогда признался в своей деятельности? Боле, для чего поступил так? Вернемся в начало.

– Я сидел дома за столом, листок выпал из кармана, Казимир Иванович его поднял… А потом, полагается, случилось то, о чем ты говоришь.

– Что этот жадный осёл делал у тебя дома?

– От чего же жадный осёл? Я временно проживаю у него. Полагаю, если он пустил меня, не так уж он и плох.

– Не уж то буржуй решил помочь простому пролетарию? Быть не может. Тем более он! Я уже наслышан о Ивановиче.

– Вероятно, дело в моей матери, между ними роман. Сам то я, впервые Казимира Ивановича увидел два дня назад.

– До сей поры я считал, у него только две дочери. Повезло тебе родиться в богатой семье, но скоро тебя с остальными свергнут, оставят нагишом посреди нищеты. Поражаюсь! Бросать своего сына в огонь? Уму не постижимо.

– Какие дочери? – он буквально вскрикнул, не ожидая того от себя.

– Первая – Анька, лет двадцати пяти, вторая… Память отшибло, ей богу. Не сестры ли твои?

– Нет, впервые слышу. Вероятно, от прошлого брака?

– Прошлого? На днях его видели в главпочтамте, семье отправлял телеграмму в Швецию. От нашего коллектива ничего не утаить, да он и сам этого не никогда скрывал. Завидев Казимира Ивановича, тот всегда балакает о детях, да о Евлалии Феликсовне.

– А это еще кто?

– Жена его! Яшка, ты что, с луны упал?

И он действительно почувствовал, будто слетел с огромной высоты, в кровь ударившись головой при приземлении. Сердце оказалось глубоко в пятках, а область груди неприятно заныла. Юноша прозрел, осознав, сколько раз его обвели вокруг пальца и больше отнюдь не желал работать на Казимира Ивановича. Столькие годы в надежде на волшебного кудесника в пустую, так же как искренняя любовь Марии Федоровны к своему ухажёру. Совсем он им не являлся, а лишь матросил, покуда было угодно. Казимир Иванович буквально отнял у малышей Б-кейн мать и счастливое детство ради своих похотей. Даже по приезде Яши, тот не устроил его на обыкновенную должность, получив выгоду из печально сложившейся ситуации. В глазах защипало, а на роговице собралась соленая жидкость. Множество раз моргая, парень старался сдержать слез, а Гриша, в полном ступоре, наблюдал за этим. Опустив голову, хотел вернуться к работе, всячески избегая продолжения разговора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.