Галина Грушина
Искусство любви

Глава 1. Назон

В середине марта народ римский отмечал Либералии – праздник весёлый, пьяный, уличный, во славу Диониса. Великий бог Либер-Вакх-Дионис не только подарил людям виноград, вино и мёд, он ещё покровительствовал поэзии, и по давней традиции в этот день коллегия поэтов устраивала торжественное жертвоприношение, а затем пиршество и чтение стихов. Неудивительно, что на следующий день поэты просыпались поздно, а те, кому накануне не удалось блеснуть, не только с тяжёлой головой, но ещё и не в настроении. Юный Назон долго лежал с закрытыми глазами, вспоминая вчерашнее. Тутикан, как всегда, блеснул гекзаметрами, славившими богов; Ларг воспевал Антенора-троянца, – а Назон молчал. Пара строф из «Гигантомахии» не в счёт, они уже звучали на собрании коллегии; новые строфы не желали складываться. Ужели он кончился как поэт? Едва начав расцветать, осыпал все лепестки? Выдохся, обречён? Было от чего придти в дурное настроение.

– Ты собираешься нынче вставать, лежебока? – просунул в дверь коротко остриженную голову Сострат. Дядька долго не будил его нарочно, чтобы стыдно питомцу было умываться и завтракать, когда приличные люди собираются обедать.

Сладко потянувшись небольшим, ладным телом, юноша ловко вскочил на ноги:

– Воду неси! Поесть дай чего-нибудь.

Пор, лопоухий малый, ещё более заспанный, чем хозяин, ввалившись в спальню с господским сапогом в руках, полез под кровать в поисках второго; обнаружив ночную вазу и оставив заботу о нечищеных сапогах, он понёс её опоражнивать .

– Поглядите на него, люди добрые! – завёл дядька скрипучим голосом любимую песню. – Другие уж наработались, а наш всё дрыхнет. Твой батюшка всю-то жизнь до света встаёт, трудится, деньги наживает, а ведь человек не бедный; матушка затемно служанкам дневной урок даёт и сама до вечера по дому в хлопотах и заботах, а их единственный сынок, все науки пройдя, всех однолеток умом обогнав, , знай, лежит, как бревно, и в ус не дует. Ты уж и не вставай, голубчик: скоро вечер. Ох, уж этот Город! Что ни день, то праздник. Нет, пора домой, в Сульмон. Сидим тут без проку, только деньги проживаем.

Вот завёлся спозараку! Дядькино нытьё навязло в ушах. Однако Сострата можно было понять: его вскормленник Публий, единственный свет в глазу у родителей с тех пор, как умер старший брат, гордость риторской школы, превзошедший сверстников в науке и красноречии, тот, кому учителя пророчили место в сенате, – и вдруг свернул с прямого пути к успеху, бросил государственную деятельность ь, на форум не ходит, речей в суде не произносит: вместо этого благородный отпрыск зажиточного сульмонского «всадника» хороводится с разными сочинителями, – людьми большей частью безродными и низкими, бездельничает, проедает отцовские денежки вместо того, чтобы их умножать, да ещё запрещает написать о нём правду отцу.

– Пор, где же второй сапог? – заорал господин, заглушая намеренно воркотню Сострата.

– Пору недосуг, – злорадно сообщил дядька. – Пор с девчонкой развлекается, той, что тебе родителями прислана: вечор я их застукал.

Полагая, что поэтическая блажь хозяина происходит от воздержания, Сострат так и отписал в Сульмон, и любящие родители тут же прислали сыну хорошенькую служаночку, свежую, как только что выдернутая из грядки репка.

– Ловкач, – услыхав домашнюю новость, хихикнул лежебока, ничуть не задетый тем, что слуга его опередил.

Дядька от возмущения задохнулся:

– Настал конец моему терпению, – прокашлявшись, грозно начал он. – Сегодня же отпишу господину всю правду про тебя. И про то, что девчонку даже не тонул, и что на форум не ходишь, и про пьянство и стихоплётство. Отец перестает высылать деньги, насидимся голодными. Что ж, мне, человеку подневольному, не привыкать: сызмальства не перекормлен. А вот ты, баловень-сладкоежка, на голодный желудок перестанешь, небось, сочинять стихи.

Угроза была нешуточной: батюшка полностью доверял Сострату, и напиши дядька подобное, из Сульмона тут же поступит грозное родительское требование немедленно вернуться. И прости-прощай Рим, вечный праздник, библиотеки, друзья-поэты; здравствуй, сульмонская глушь.

– Значит, ты желаешь мне зла? – попробовал хитрец разжалобить Сострата. – Пойми, без Рима я зачахну. Или тебе не по душе жить в центре мира? Или я тебя завалил работой? Чего вам тут не хватает?

У Сострата в Сульмоне осталась невеста. Пожилой слуга, уже под сорок, недавно получив свободу от хозяина, он задумал жениться, и теперь, после трехлетия в Риме, ему хотелось домой.

Застилая постель, дядька продолжал поучать молодого господина:

– Вспомни, ты сын и наследник «всадника». И дед твой был «всадником», и прадед. Твоё дело не позорить предков. Дома хоть за ум возьмёшься.. Станешь помогать отцу хозяйствовать, женишься, наплодишь малых деток, остепенишься. Может, хоть в Сульмоне человеком станешь, должность какую-нибудь займёшь. Вспомни слова умного человека: Лучше быть первым в своей деревне, чем последним в Риме.

– Забыл?! – укорил ворчуна Назон. – Я уже был женат. По родительскому выбору, между прочим. И разве не сбежал я от навязанной мне жены? Ох, вижу, ты злодей и задумал против меня недоброе.

Сострат и ухом не повёл. Поняв, что на этот раз с дядькой шутки плохи, юноша решил попробовать смирение:

– Сострат, миленький, не пиши домой. Я всё сделаю, чего ты не потребуешь.

Грубое лицо дядьки выразило удовлетворение:

– Перво-наперво сей же час заведи любезную.

– Любезная у меня есть.

– Врёшь!

Да, привирал. Он пока только собирался добиться благосклонности одной прелестницы, однако Сострат обязан был верить господину.

– Может, тебя поставить у нашей постели? – язвительно осведомился он у дядьки. Тот, насупившись, принялся обувать неслуха .

– Почему она сюда не приходит? – мрачно осведомился он. – Где вы любитесь?

– Она замужем за знатным человеком, и за ней следят.

– Враньё, – хладнокровно перебил дядька. – Чтобы знатная матрона да польстилась на такого молокососа!..

– Но! Но! – обиделся лгун, но примолк.

– Или ты забыл? Послезавтра тебе исполнится двадцать лет. Молодому человеку в таком возрасте наложница нужна каждую ночь. Вот и спи с присланной девчонкой. Разве для Пора её прислали?

– Ты требуешь, чтобы я унизился до служанки, да ещё после Пора? – деланно возмутился господин. – Плохо ты меня знаешь.

– Жду три дня. Потом напишу хозяину, – мрачно предупредил Сострат.

Сбегая по лестнице со своего третьего этажа , раздосадованный юноша думал, что с заупрямившимся дядькой шутки плохи.. Накарябает, будто курица лапой, донос, всполошит родителей, а те ещё не знают, что их сынок больше не бегает на форум, не ищет должностей, как положено молодому человеку из хорошей семьи, но, всецело предавшись главному своему пороку – сладостной лени, с утра до вечера сочиняет стишки. Отец этого не потерпит. Снисходительный и любящий родитель готов многое простить единственному сыну, однако увлечение стихоплётством всегда огорчало его.

– Подумай, много ли денег заработал Гомер! – часто упрекал он наследника.

– Он заработал бессмертную славу! – хорохорился тот.

– Ох, сынок, славу в кошелёк не положишь. Будет хорошо, если ты заслужишь уважение сограждан здесь, в Сульмоне. Бессмертная слава, с чем её едят?

Узнай он, что сын не только не перестал стихоплётствовать, но пустился во все тяжкие, вступил в коллегию поэтов, где полно всякой шушеры, водится с кем попало, не думая завести нужные знакомства, забросил форум, – и тотчас из Сульмона раздастся грозный приказ немедленно возвращаться.

Что делать, как умаслить Сострата? Ублажить дядьку и завести любовницу? Шлюхи противны; к тому же им надо платить, а он лучше потратится на книги и сласти. Пустить в постель служанку-деревенщину? Позволить прикоснуться к себе огрубелым от чёрной работы рукам? Похотливость свойственна лишь низменным душам. Плотские утехи не влекут его. Зачем тратить силы на то, что роднит человека с животными, когда стоит захотеть, и перед мысленным взором тут же начнут водить хоровод воздушные нимфы… И сами Грации – прелестные Аглая, Ефросина, Талия, одна лучше другой, с улыбкой приблизятся к нему и одарят утончёнными ласками… Он поэт. Как втолковать это тугодуму Сострату?

Залитая солнцем улица вела прямиком к Марсову полю. Завтра начинались прекрасные Квинкватрии – четырёхдневные празднества в честь Марса и Минервы, священные дни для всех военных, а также ремесленников и – поэтов, потому что Минерва наряду с Дионисом тоже покровительствовала поэзии. Жрецы салии будут плясать на комиции перед понтификами, учителя получат наконец плату за годовые труды, а поэты опять соберутся для декламаций.и возлияний. Хорошо бы к этому времени сочинить какие-нибудь стишки а не то коллеги махнут а него рукой. Для этого он и спешил на Марсово поле, чтобы там, среди весенней зелени и щебета пичуг, начертать на воске стихотворные строчки.

Ближе к Карментальским воротам народу сделалось не протолкнуться.. Бездельники, подобные ему, стремились к приятным местам изобильного на всевозможные утехи Марсова поля. Всем хотелось свежей травки и зелёной тени деревьев, а то и искупаться в прохладных струях источника Девы. Велев не отставать от хозяина нагружённому корзиною со съестным и письменными принадлежностями слуге, Назон ускорил шаг, и тут его окликнул Грецын – соученик по риторской школе. В отличие от Назона, ютившегося в наёмных комнатах, молодость Грецына лелеял просторный отчий дом, атрий коего украшали портреты знатных предков; кошелёк его всегда был полон золотыми монетами, расточаемыми легко и без опаски; одним словом, Назону было до его далеко. Сенаторский сынок! Вот кому была открыта дорога гражданских почестей. Грецын уже метит в эдилы, а застенчивый сульмонец, пробыв пять месяцев триумвиром по уголовным делам и ничем не блеснув, предпочёл незаметно исчезнуть с форума. Возможно, Грецын вовсе не думает глядеть на Назона свысока, причиной надменности всего лишь высокий рост, однако сульмонцу казалось, что это не так. Римлянин превосходил его всем: золотое всадническое кольцо было толще, плащ – дороже; даже обувь его, ладная, новенькая, поскрипывающая, выгодно отличалась от сапог поэта, добротных, но грубых и разношенных. Двое слуг, сопровождавших Грецына, были облачены в нарядные туники, и Назон махнул своему Пору, тащившемуся позади, чтобы тот держался подальше: уж слишком невыгодно было сравнение.

Узнав, куда знакомец направляется, Грецын пошёл рядом: у него была назначена встреча с братом в портике Аргонавтов.

– Я слышал, у тебя родился сын? – льстиво осведомился у знатного спутника поэт. – Позволь принести поздравления.

Тот поблагодарил.

– А почему тебя давно не видно на форуме?

Назон ответил как можно беспечнее:

– Форум, почести, воинская слава, – всё это не для меня.

– Но ведь ты неплохо начал как судья-центумвир…

– В угоду родителям.

Доколе его будут пытать допросами, почему он не хочет карабкаться вверх по лестнице почестей?

– Наша семья не из последних в Сульмоне, – счёл он нужным пояснить недоумевавшему собеседнику. – Родители мои люди состоятельные, так что наживат деньги я не стремлюсь, а славой оратора сыт по горло ещё со школьных лет. Я решил посвятить досуг учёным занятиям и литературе.

– Похвально, – кивнул Грецын. – Если к тому же средства позволяют. Но ведь подобные занятия не могут сделаться всем в жизни римского «всадника».

– Всем в жизни станет для меня безделье, – весело тряхнул пышновоосой головой поэт. – А стихи и книги будут отдохновением.

– Значит, досуг, деревня, тихая жизнь в семейном кругу, жена и детишки…И это с твоими дарованиями? Признаться, все мы думали, что ты далеко пойдёшь.

Назон был уязвлён:

– Какая деревня? Никогда! И никакой семьи! Мое призвание – любовь и наслаждение. Например, сейчас я полон красавицей Коринной.

Что за Коринна? И сам удивился слетевшему с языка слову. Недавно читал плохонькие стишки какой-то поэтессы Коринны ; имя прилипло.

– Гетера? – снисходительно осведомился Грецын.

– Нет, милейший друг, – спесиво вскинул голову Назон, – гетеры не в моём вкусе. Коринна – всего лишь прозвище; истинное имя моей возлюбленной должно остаться в тайне. Я предпочитаю возвышенное чувство любви.

– Как прикажешь это понимать?

– А так. Любишь тогда, когда, не кривя душой, можешь сказать избраннице: ты одна для меня на свете; других женщин не существует.

– Слишком возвышенно, – подумав, рассудил Грецын. – Ты взлетаешь черезчур высоко. Что до меня, я буду удовлетворён, если стану консулом, а жена родит мне ещё пару сыновей.

Назон подумал, что тоже не отказался бы стать консулом, если бы не лень . Незаметно за разговором миновав ворота и вступив с толпой на Марсово поле, однокашники шли среди гулявших, с любопытством озирая пёстрые одежды, высокие причёски, раскрашенные лица встречных женщин, коих было множество, как цветов на весенних лугах.

– Я замечаю, что возвышенная любовь к Коринне не мешает тебе любоваться продажными красотками, – хмыкнул Грецын.

Назон поморщился, досадуя про себя: что за Коринну он выдумал на свою голову?

– Я доверился тебе в надежде на твою скромность, – упрекнул он.

– Ну уж, ну уж! – засмеялся Грецын. – Вы, поэты, сами охотно выбалтываете в стихах все свои секреты. Кто бы знал о Кинфии либо Делии, если бы не поэтические признания Тибулла и Проперция?

В портике Аргонавтов, среди зевак, рассматривавших картины, прогуливался брат Грецина ,завитой, надушенный Флакк. В отличие от брата он не старался блеснуть серьёзностью, а с удовольствием красовался, выставляя напоказ богато вышитую тунику и плащ с огромной золотой пряжкой, а также унизанные блестящим и перстнями руки.

– Высматриваешь красоток? – приветствовал брата поднятием руки Грецын.

Флакк томно усмехнулся:

– Их тут нынче, как рыбёшек на мелководье. Привет, Назон, – кивнул он сульмонцу.

Желая поддержать непринуждённую болтовню со знатными юношами, Назон лукаво указал на проходившую мимо женщину с большой копной чужих волос а голове:

– Спорю, с этой девицей ты уже условился о свидании.

– Это Хлида, – снисходительно усмехнулся Флакк. – Между прочим¸ недорого берёт. И та была моей, и эта, – небрежно указывал он на женщин. – Нет, я жду одну птичку, залетевшую сюда лишь дважды, и то мимоходом. Крошка прелестна, как бабочка.

– Оставь на сегодня всех бабочек, птичек и рыбок Назону, – взял брата под рукк Грецын. – Идём, шалопай, у нас важное дело.

Братья удалились, и Назон перевёл дух. Богатые и знатные сверстники его стесняли. Вот и с Хлидой попал впросак: эту «лупу» тут, должно быть, все знают, а он посчитал её за лакомую добычу. Никак она строит ему глазки? Наверно, подумала, у него много денег, раз явился в компании с богачами. Любопытно, заговорит ли она первой? Велев Пору с его корзиной держаться подальше, Назон принялся разгуливать вдоль стен портика, рассматривая картины. На них были с большим искусством изображены корабль Арго, Ясон со спутниками, синие волны Пропонтиды, Симплигады, Дракон, Золотое руно, – и неистовая колхидянка Медея, творящая колдовские заклинания, , вызывающая Гекату, поражающая кинжалом собственных детей. Художник изобразил её упитанной, раскосматившейся, с перекошенным лицом особой. Юный поэт покачал головой: нет, Медея была не такой, не злобной, но беззаветно любившей и очень несчастной женщиной . Чужестранка, пожертвовавшая родиной ради Ясона, одинокая, без друзей и родни, ненавидимая эллинами, внезапно брошенная вероломным супругом; преступная мать, она убивала детей не в порыве злобы, но со своей безрассудной любовью заодно. Какой сюжет! Будет время, он напишет о страданиях оскорблённого женского сердца.

– А как звали отца Медеи? – Нежный женский голосок за спиной Назона заставил его резво обернуться.

– Ээт, – любезно подсказал он, – и осекся. Перед ним стояла юная девушка невообразимой прелести. Розы и лилии не могли спорить с цветом её лица; тёмные фиалки среди густой травы не были пленительней её сиявших глаз, а задорный носик смешно поднимался вверх вместе с губкой, так что маленький рот её, полный ослепительных зубов, оставался полуоткрытым, как у ребёнка. Незнакомка была невелика ростом; рядом с нею Назон почувствовал себя крупным мужчиной и приосанился.

– Царь колхов Ээт, отец Медеи и несчастного Апсирта. Вот на другой картине он держит отрезанную ногу сына, – пустился он в объяснения.

Заметив произведённое ею впечатление, красавица смутилась, будто мужское восхищение было ей внове, и , не поблагодарив за разъяснения, лёгкими шажками посеменила дальше вдоль стены. За нею следовали три прилично одетых служанки. Водя пальчиком по картинам и лепеча какой-то вздор, она косилась на Назона, будто приглашая его к дальнейшим пояснениям. Однако простак остался недвижим. Такой женской прелести он представить не мог даже в мечтах. Все нимфы и дриады, все воображаемые богини не шли в сравнение. Незнакомка была само совершенство. Кто же она, эта красавица?

Пор дёрнул хозяина за одежду, напоминая о себе. Назон в негодовании отмахнулся от глупого парня. Служанки чудной незнакомки пересмеивались, поглядывая на них, и толкали локтями друг друга. Наконец одна, с большим, как у лягушки, ртом, нарочно отстала от прочих, делая вид, будто завязывает ремешок сандалии. Назон толкнул Пора:

– Спроси скорей, как имя её хозяйки.

Тот, перехватив корзину из руки в руку и что-то жуя, уныло поплёлся исполнять приказание

– Напе, – довольно скоро вернувшись, объявил парень.

Назон опешил: прелестную незнакомку звали будто рабыню-чужестранку.

– Да ты как спросил? – потребовал он уточнения.

– Так и спросил: как тебя зовут? – обиделся Пор.

Хозяин в сердцах показал ему кулак, что особого впечатления на Пора не произвело: парень хорошо знал покладистый нрав господина.

– Когда-нибудь я тебя поколочу, – пообещал Назон.

– Поесть пора, – огрызнулся слуга.

Следуя за пленительной незнакомкой, Назон переходил от колонны к колонне. Вдали мелькала пышная причёска девушки, доносился звонкий картавый голосок, постукивали каблуки. Он двигался следом, будто рыба на крючке. Закончив осмотр картин, красавица направилась вон. Небольшое шествие открывал важный евнух, которого Назон принял поначалу за служанку. Мальчик раскрыл над головой госпожи разноцветный зонтик; сзади следовали две служанки. Она уходила, и встревоженный юноша не знал, на что решиться. Большеротая Напе обернулась и, полыхнув чёрным глазом, замешкалась: снова у её сандалии развязался ремешок. Торопливо приблизившись, Назон пробормотал:

– Девушка, как зовут твою госпожу?

Служанка охотно откликнулась:

– Мою госпожу зовут Терцией. Корнелия Терция, супруга Фуфидия Капитона. Её муж, а мой хозяин, магистрат, ведает сбором пошлин при Фрументальных воротах.

– Где ваш дом?

Напе выразительно протянула ладонь, и Назон достал монету.

– Знаешь Крытую улицу возле Тибра? – проворно выхватила монету служанка. – Ищи дом с балконом над входом, а напротив посудная лавка.

Зардевшись, юный сульмонец попросил:

– Передай госпоже, что она восхитительна.

– Знаем без тебя, – засмеялась дерзкая девчонка и побежала догонять хозяйку.

Забыв обо всём на свете, он глядел вослед удалявшимся женщинам.

– Долго мы будем здесь стоять? – нарушил его блаженное созерцание Пор.

Назон со вздохом обернулся к нему:

– Запомни: Крытая улица, дом с балконом.

Они расположились на берегу у самой воды, и пока слуга готовил завтрак, его господин нетерпеливо грыз стиль: он сочинял любовное письмо.

– Ранил меня стрелою Амур… Нет. Подобна ты Леде, Елене… Нет, нет! Терция прекрасней всех богинь. Доля влюблённого воинской доле подстать…

Опять лезли стихи. Он не может двух слов сказать, чтобы тут же не получилось стихотворение. Даже письма не сочинить.

– Пор, что бы ты написал девушке, с которой хочешь познакомиться? – рассеянно полюбопытствовал он.

– Да я и писать не умею, – удивился тот. – Я бы потискал её где-нибудь в уголке, она бы и уразумела, чего от неё хотят.

Назон недовольно поморщился:

– Мы живём не во времена Ромула, когда люди одевались в листья, ели жолуди и лапали женщин без лишних слов.

– В этом деле всё без изменений, – заверил слуга.

– Оно и плохо. Зачем поступать по-звериному, отказываясь от всех удовольствий? Люди ничего не понимают, пока их не научишь.

Он задумался. Пор прав в одном: мысли в письме надо излагать чётко и кратко: хочу познакомиться и точка. А стихи отложить до другого раза.

– Есть ли ещё в корзине таблички? – озабоченно осведомился он. Наконец, письмо было составлено, с завтраком покончено, и они отправились на поиски Крытой улицы. Незнакомка жила в самом начале её; двухэтажный дом был невелик, но добротен, окованная железом дверь выглядела внушительно. Приблизившись, Назон как бы невзначай трепетно её коснулся. Из-за двери явственно тянуло тушёной чечевицей: должно быть, привратник обедал. Привязать письмо к двери ручки? Постучать ит отдать привратнику? Подождать, пока из дома кто-нибудь выйдет? Пока он раздумывал, Пор, набрав камешков, принялся швырять их на балкон. В маленьком оконце появилась голова Напе. Всё тотчас поняв, служанка сделала знак, что сейчас спустится вниз. Назон опомниться не успел, как табличку с заветным письмом у него выхватили из рук, и дверь за Напе захлопнулась.

Ночью родились стихи. «Я не пойму, отчего мне кажется жёсткой постель,

И одеяло моё на пол с кровать скользит,

И почему во всю ночь я сном не забылся?

Да, несомненно: впились в моё сердце любовные стрелы,

Я запылал, – и в груди царствует ныне Амур!

Я побеждён, усмирён и молю о пощаде.

Руки к тебе простираю, проказник крылатый!

Жертва злосчастная, с свежей любовною раной,

Вслед колеснице твоей триумфальной и я побреду.

Розы сыпать с небес станет сыну Венера

Рукоплеская, триумфу его веселясь.

Прежде хотел я восславить кровавые брани,

Звонким стихом захотел распри гигантов воспеть.

Нет, не желаю я славы Гомера. Прощайте, герои!

Лишь бы красавица слух преклонила

К песням, подсказанным богом румяным любви»

Глава 2. Коринна

Дед Терции – раб, отпущенный на волю Суллой, получил земельный надел возле Карсеол, что по Валериевой дороге. Женив сына на миловидной дочк е сослуживца, он удвоил свои югеры. Но сын умер, не породив новоиспечённому Корнелию внука; у старика опустились руки, и он вскоре отправился следом. Вдова, вырастив одна трех дочерей, ломала голову, как выдать замуж бесприданниц Приму, Секундиллу и Терцию. Умные люди посоветовали ей всю землю отдать в приданое старшей дочери, к которой был готов посвататься сын зажиточного карсеольца, а самой с дочерьми устроиться при зяте. Так и сделали. Приму выдали замуж, обделив Секундиллу; младшая, Терция из-за ребячьих лет во взрослые дела не вмешивалась.

Через несколько лет в Карсеолы явился римлянин Фуфидий Капитон, приехавший из-за наследства деда. Жених не из последних, имеющий собственный дом в Риме, он так пленился младшей дочкой вдовы, которой шёл уже пятнадцатый год, что согласился взять её без приданого. Терция и впрямь была прехорошенькой . Выдав двух дочерей, вдова с незамужней средней дочкой жила то у одного, то у другого зятя, и горя не знала.Ныне обе обитали в доме Капитона.

– Ради тебя пожертвовали моим счастьем, – то и дело напоминала обойдённая женихами Секундилла младшей сестре.

Терция, обладавшая лёгким нравом, согласно кивала: зачем перечить бедняжке? В глубине души она сожалела, что Капитон не женился на Секундилле: муженёк был такой ражий, краснолицый, грубый и волосатый! Пусть бы оглаживал по ночам своими шершавыми ладонями костлявые бока сестрицы.

– Если бы ты знала, как противно замужем, ты бы не расстраивалась, – беспечно утешала она сестру.

– Дитя моё, – вмешалась в разговор дочерей мать, – Ты не можешь судить о тяготах замужества, пока не беременела и не рожала

Секундилла злорадно хихикнула: за три года брака у Терции не появилось детей, так что муж уже стал проявлять нетерпение. И любящие родственницы постоянно выражали опасение, как бы Капитон не отверг бесплодную жену.

– Если бы я была за Капитоном, я уже родила бы трёх младенцев, – утверждала Секундилла. – Мать распорядилась неверно: тебе надо было стать гетерой, а мне замужней женщиной.

– Ты не годишься ни туда ни сюда, – обижалась Терция.

Разгоралась ссора. Мать поддакивала то одной, то другой дочери, пока обе не разбегались в слезах по своим углам. Тогда, вздохнув, почтенная матрона говорила:

– Как трудно ладить с дочерьми!

В словесных перепалках хозяек большое участие принимала служанка Напе, бесстрашно вступая а защиту Терции. Она поначалу побаивалась бойкой Напе, о которой рассказывали, будто она до женитьбы Капитона вертела им, как хотела, и распоряжалась в доме будто хозяйка. Однако вскоре обе подружились. Терция была бы только рада, если бы Напе продолжала и впредь ублажать хозяина . Но Капитон слыл римлянином древних нравов и дорожил своей славой: Напе было грубо указано её место служанки. Тёща и Секундилла терпеть не могли языкастую служанку, полагая, что та слишком много себе позволяет, так что Терция и Напе подружились.

Выдержав очередную стычку с сестрой, юная женщина открывала ларец с украшениями . Их было немного; к тому же они ничего не стоили. Правда, на свадьбу муж подарил ей неплохой жемчуг, однако на другой же день отобрал и надёжно спрятал подарок, объявив , что для такого дорогого украшения ей надо подрасти. Конечно, три года назад ей было четырнадцать, однако с тех пор он своего решения не менял.

– И зачем только девушек выдают замуж? – вздохнула Терция, подперев щёку кулачком.

Напе посочувствовала хозяйке:

– Только служанки обязаны беспрекословно выполнять волю господиа, а ты свободная женщина. Давно пора понять себе цену. Будь я на твоём месте, госпожа, я бы за каждую ночь вдвоём брала с мужа деньги.

При мысли о столь простом способе заставить раскошелиться прижимистого Капитона, Терция раскрыла рот. Почему до сих пор это не приходило ей в голову? Какая умница Напе! С какой стати, будучи замужем за состоятельным человеком, не иметь ни квадранта, да к тому же терпеть чуть не каждую ночь противные ласки?

Придя ночью к жене, Капитон был ошарашен: Терция потребовала денег. Капитон был суровым человеком. Он занимал должность при преторе, заведуя сбором пошлин, и надеялся со временем получить хлебное местечко возле патрона в какой-нибудь провинции, где можно будет легко сколотить себе состояние. Его мечтой было войти во всадническое сословие, для чего требовались деньги. Жену он любил, ради неё терпел в своём доме вздорную тёщу и нудную невестку , но швырять деньги , чтобы улечься в собственную постель, не собирался.

– Кто тебя научил? Мать с сестрицей? – возмутился он.

Терция не сказала ни «да», ни «нет», и подозрения Капитона окрепли, следствием чего стала его ссора с тёщей и преждевременный отъезд родственниц в Карсеолы . Полагая, что блажь жены прошла, Капитон снова наткнулся на сопротивление. Он был готов рассердиться, однако плутовка пустила в ход ласки. Разомлев, Капитон принялся рассказывать об откупах, всадническом цензе и своих видах на будущее (может статься, эдильстве!), вызвав у жены неудержимую зевоту. Не дослушав, она снова потребовала денег.

– Я не позволю обращаться с собой, как с рабыней! – гордо заявила юная женщина. – Неужели ты думаешь, что я не найду себе другого мужа?

Капитон встревожился. Впервые ему пришла мысль, что жениться на молоденьких и хорошеньких опасно для почтенного человека. Подумав, он решил уступить и пообещал жене платить разумную сумму..

Наутро госпожа и служанка подсчитывали вырученные за ночь деньги. Капитон не расщедрился, но несколько монеток всё же перепало Терции. Никогда не держав в руках деньги, она захотела тут же потратить их, однако благоразумная Напе объяснила, что денег пока маловато; чтобы купить стоющую вещицу, надо их поднакопить.

– Назначай цену повыше, госпожа. Ты не дешёвка из-под моста. Ты свободнорождённая женщина и красавица. Погоди, будут деньги, мы сходим с тобой в лавку , купим белил, притираний, золотую краску для волос.

Терция захлопала в ладоши. Она никогда не выходила на улицу без мужа либо матери. Правда, изредка Капитон водил её гулять на Марсово поле, – но что это были за прогулки! Портиков и лавок, где кишел беспечный люд, он избегал, в театры её не водил. Когда они проходили мимо купавшихся, гонявших мяч, состязавшихся в силе бездельников, он велел жене отворачиваться. Закутанная с головы до ног в покрывало, изнывая от жары , Терция уныло плелась следом за своим повелителем, завистливо косясь на встречных женщин в пёстрых платьях и с непокрытыми головами.

– И мы купим много-много орехов, сладкого снега и медовых коврижек, – мечтательно предположила она.

– Копи, – кратко распорядилась Напе.

Капитону понадобилось съездить в Остию. Не успел простыть его след, как Терция и Напе принялись готовиться к прогулке. Из длинных, пышных волос госпожи служанка соорудила такую причёску, что та, восхищённо глянув в зеркало, не узнала себя. Ни цветных платьев, ни блестящих серёжек у Терции не было , но их с успехом заменили сверкающие глазки и зубки. Найдя себя прехорошенькой, она осталась довольна.

Тайная эта прогулка произвела на неё неизгладимое впечатление. Мужчины заглядывали ей под зонтик и дерзко хвалили вслух её красоту. Женщины косились завистливо и недоброжелательно, да какое ей было до них дело! Что до лавок, то они просто ошеломили юную красавицу. Она и представить себе не могла, что на свете существует подобная роскошь, и бродила, как потерянная, среди развевавшихся на ветру тканей тонких,как паутина, ярких, как цветущий луг, шитых золотом, пропитанных тирской краской, льняных, виссоновых, из лучшей апулийской шерсти. У ювелира она остолбенела, ослеплённая красотой индийских самоцветов, жемчужными россыпями, тяжёлыми золотыми ожерельями и браслетами. У торговца благовониями перенюхала все флаконы, суя Напе под нос понравившийся и даже купила пузырек, хранивший на дне запах тонкий и дразнящий, как воспоминание о восхитительной прогулке. Она с огорчением поняла, как малы её сбережения и как долго ей придётся копить, чтобы приобрести хотя бы хорошенький перстенёк.

На обратном пути за ними увязался какой-то расфуфыренный бездельник, так что Напе, остановившись и подбоченившись, вынуждена была остановить его от борной руганью.

– Что ему надо? – уцепившись за Напе и испуганно оглядываясь, спросила Терция.

– Он предлагал деньги.

– Просто так предлагал, или за что-нибудь? – И поскольку Напе ничего не ответила, Терция рассудительно добавила. – Если он предлагал просто так, их следовало взять.

И тогда раздосадованная служанка объяснила госпоже, что хотел в обмен незнакомец.

– Как развращены эти мужчины! – поморщилась Терция.

Кто-то из челяди донёс вернувшемуся Капитону об отлучке жены. Изругав слуг и построжив Терцию, он приставил к жене своего доверенного евнуха, велев не спускать с госпожи глаз. В жизни бедняжки настала скучная пора. Она чувствовала себя подавленной и несчастной. Вспоминая о виденном в лавках, вздыхала:

– Какая роскошь! Ничего не иметь!

– Ты всё будешь иметь, если сумеешь распорядиться своей красотой, – учила Напе не унывать.

– А как?

– Придёт время, подскажу.

Мужа ей все-таки удалось смягчить . Тут вернулись из Карсеол тёща с Секундиллой ( сестрица Прима отправила их назад) и тоже принялись уговаривать Капитона разрешить прогулки, поскольку им самим хотелось на Марсово поле. Наконец он позволил жене самостоятельно выходить из дома, но только в сопровождении матери и под присмотром евнуха. Вскоре Терция уже прогуливалась в портике Аргонавтов, – в сопровождении большой свиты, разумеется. Однажды они пришли очень рано, когда в портике было ещё немного народа. Дорожки сада были влажны после ночного дождя, и женщины прогуливались под сводами. Терция принялась разглядывать украшавшие стену картины.Её внимание привлекла ужасная колхидянка, сжимавшая в руке кинжал; рядом с нею воздевал руки к небесам всклокоченный старик.

– Это, наверно, отец колдуньи, – предположила Терция. – Как его зовут?

– Ээт – подсказал сзади приятный мужской голос.

Обернувшись, она увидела невысокого, пышноволосого юношу в нарядном плаще; на пальце у незнакомца поблескивало золотое всадническое кольцо. Миловидное лицо его выразило неподдельное восхищение : он явно залюбовался ею. Терции сделалось необыкновенно приятно и весело. Должно быть, она невольно улыбнулась, потому что он заулыбался тоже и даже пошёл румянцем. Чтобы не покраснеть самой, она живо отвернулась и сделала вид, что очень заинтересована приключениями аргонавтов. Медленно последовав вдоль стены, она надеялась, что юноша пойдёт за нею и продолжит давать пояснения. Но молодой человек, видно, оробел, приблизиться не осмелился и лишь пристально глядел издали.

– Узнай, кто он, – сумела незаметно для свиты шепнуть Терция служанке.

Напе не нуждалась в повторениях.

Наверно, вредная сестрица Секундилла приметила восхищённые взгляды молодого человека, устремлённые на сестру, потому что капризно потребовала немедленного возвращения домой. Уходя, Терция не удержалась от прощального взгляда: понравившийся ей юноша стоял у колонны, печально глядя ей вослед.

– Его имя Овидий Назон, – доложила Напе. – Он всадник из Сульмона, не женат и спрашивает, придёшь ли ты ещё в портик.

– Конечно, приду, – порозовела красавица.

Напе поморщилась:

– А, по-моему, не стоит его обнадёживать. Он слишком молод, родом из муниципия, и вряд ли у него много денег: его сапоги из дешёвых.

– Он такой хорошенький…

– Больших денег у таких юнцов не бывает.

– Я вовсе не собираюсь одалживаться у него!

– Или ты забыла? Мужчина должен платить.

Услышав какой-то звук, она выскочила на балкон посмотреть, что там происходит, а Терция, вс помнив молодого человека, предалась счастливым грёзам: нежное волнение, предчувствие любви, впервые наполняло её душу.

Напе вскоре вернулась. В руках у неё были дощечки для письма.

– Держи, – вручила их госпоже.

– Что это? – затрепетала Терция.

– Думаю, любовное письмо. Твой кудрявый Назон только что ходил под нашими окнами.

Глава 3. Назон

Пор, вернувшись домой с Крытой улицы, где он передавал Напе очередное любовное письмецо от хозяина, осведомился у Сострата, проснулся ли господин.

– Дрыхнет, – мрачно сообщил дядька.

– Ври, да не завирайся! – раздался хозяйский тенорок, и Назон явился в дверях опочивальни, облачённый в короткую тунику и со стилем в руке. – Принёс ответ?

– Никакого ответа, – доложил слуга. – Напе сказала: слишком быстро хотите. По-моему, надо раскошелиться , дать ей немного денег, а уж она уломает госпожу стать податливей и черкнуть пару строк. А то ходишь- ходишь, только подошвы снашиваешь.

Назон со стоном запустил пальцы в свои густые волосы: уже не первый день очаровавшая его красавица не желала ответить на нежнейшие и почтительнейшие послания влюблённого юноши. В портике она больше не появлялась, и стихи, так внезапно хлынувшие, иссякли. Видя, что дело застопорилось, он решил не прибегать более к помощи стиля, но самому посетить Крытую улицу, презрев опасность столкнуться с мужем жестокой красавицы.

Скорый в решениях и лёгкий на подъём, он тут же собрался в путь. По дороге он купил веночек из фиалок и спрятал его на груди. Пор, со скукой тащившийся сзади, вслух размышлял, пойдут ли они потом смотреть мимов, а если пойдут, то лучit не в театр Бальба, а в театр Помпея, там баня невдалеке, можно заодно освежиться; и место перекусить найдётся. Устремлённый вперёд, к заветной цели, господин не слушал его.

При виде дома с нависшим над входной дверью балконом, подпёртым столбами, сердце юноши сладко сжалось. Он с удовольствием подумал, что наконец-то по-настоящему влюблён. Влюбляясь раньше, он никогда не испытывал такой лёгкой, пьянящей радости от мысли, что восхитившая его прелестница здесь, рядом, в этом доме и, может быть, смотрит на него сквозь какую-нибудь щелочку. По случаю обеденного времени посудная лавка напротив была заперта и улица пустынна, однако приблизиться к заветной двери стало возможно не сразу: две кумушки, остановившись невдалеке с корзинами, полными рыночной снеди, долго чесали языки, не торопясь отправиться к своим очагам. Наконец он разошлись. Едва прижимавший к гуди фиалки поэт хотел приблизиться. Что бы прикрепить венок к двери, как из дома ввалился толстый евнух с жёлтым, недовольным лицом в сопровождении слуги-мальчишки, того самого, что носил зонт над красавицей в портике Аргонавтов. Они куда-то пошлёпали, стуча подошвами и сверкая голыми пятками. Когда оба скрылись , улица наконец ненадолго опустела. Влюблённый. С трепетом приблизившись, повесил наконец на дверной косяк свой помятый веночек. Как исхитриться снова увидеть её? Перед глазами то и дело всплывал тот невыразимого очарования вздёрнутый носик, то по-детски приоткрытый рот, формой напоминающий натянутый лук Амура. Впрочем, сравнение избитое; он должен найти свежие слова. Ведь все те знаменитые красавицы, коим посвящено столько замечательных стихов, – Немезида, Цинтия, Делия – были, без сомнения, хуже его избранницы. Судьба даёт ему возможность воспеть небесную красоту. Он уверен, что поэтическим дарованием не уступает ни Тибуллу, ни Проперцию, а, значит, должен стараться сравняться с ними.

– Теперь пойдём смотреть мимов, – канючил Пор.

Хозяин не согласился:

– Теперь ты вызовешь Напе, дашь ей вот эту монетку и письмо, а я спрячусь за углом и послежу за тобой.

Всё так и произошло. Монетка произвела волшебнее действие: заулыбавшись, Напе сообщила, что завтра, в последний день Квинкватрий, её хозяйка собирается в театр Помпея. Услыхав это, влюблённый поэт возликовал, и, невзирая на стоны Пора, жаждавшего мимов, отправился прямиком домой готовиться к завтрашнему дню. Какая удача! Он опять сможет увидеть Коринну, насытить глаза её красотой, а, если хватит смелости, подойти и заговорить. Надо одеться понарядней, побывать у цирюльника и сочинить подходящие стишки.

Переругавшись с не в меру экономным дядькой, Назон заставил Сострата раскошелиться на дорогие сапожки и распорядился достать из ларя ненадёванную тогу нежнейшей шерсти, сохраняемую для выступлений на форуме. Пор со служаночкой до полуночи перекладывали её складки дощечками, чтобы наутро она красиво струилась с плеч господина; чем они занимались после полуночи, хозяина не интересовало. Зато стихотворение закончить не удалось. Первые строчки сложились легко: «Просьба законна моя: пусть та, чьей жертвою стал я либо полюбит меня, либо надежду подаст…» А вот на продолжение за хлопотами не хватило времени: один поход к сапожнику сколько сил отнял!

В знаменательный день, перед самый театром, когда Назон был уже обут и одет, но ещё с закрученными на тряпочки волосами, к нему явился близкий приятель, обычно встречаемый радушно, но сейчас помеха.

– Ага, – обрадовался Тутикан при виде расфранчённого друга, – ты тоже собрался в Палатинскую библиотеку?

– Что мне делать в библиотеке во время Квинкватрий? – довольно сухо осведомился Назон; он опасался, что приятель увяжется за ним в театр.

– Ну как же! – Сегодня наш Туск собрался декламировать свою поэму «Филлида и Демофонт»

Услышав имя соперника, юный поэт высокомерно вскинул голову:

– Как? Мне оскорбить слух стихами Туска? Уволь. Иди один. Потом расскажешь. Я же предпочитаю амфитеатр. – Он знал, что кроткий Тутикан не выносит гладиаторских боёв, и, значит, не захочет его сопровождать.

– Ты, кажется, становишься кровожадным, – осуждающе заметил Тутикан. – Уж не влияет ли на тебя так плохо сочинение «Гигантомахии»?

Подняв один из исписанных листков, валявшихся на полу, он удивлённо прочёл:

– «Отроду был я ленив, к досугу беспечному склонен.

Тело расслабили мне отдых и дрёма в тени.

Но полюбил я, – и пробудился; и сердца тревога

Мне приказала служить в воинском стане Амура.

Всякий влюблённый – служака…»

– Что это? – изумился Тутикан. – Ты начал сочинять элегии? Неужто решил соперничать с Тибуллом? Оставь, братец. Разве возможно его превзойти!

Назон молча отобрал листок.

Театр Помпея, величественное каменное здание, вмещавшее семнадцать , тысяч зрителей, подарок римскому народу от злополучного полководца, был полон. Отсутствие в Риме Владыки, удалившегося для устройства дел на Востоке, придало Городу веселья и беззаботности. Зрители шумели, благодарно гоготали над каждой шуткой актёров и, не жалея ладоней, хлопали всем подряд, – музыкантам, танцорам, «биологу», а особенно озорникам-мимам.

Сидя во всаднических рядах, Назон пребывал в радостном возбуждении. Его красавица должна была вот-вот явиться. Ожидание, а также праздничная атмосфера театра возбуждающе действовали на него. Неужели наступит день, когда со сцены зазвучат строфы некоего Овидия Назона, молодого поэта, и вся эта масса людей вдруг начнёт восхищённо хлопать ему! Зазевавшись, он пропустил явление той, которую столь нетерпеливо ждал, и когда снова обратил взоры наверх, к женским местам, она уже сидела там, сияя глазками и улыбкой. Прелестная куколка была не одна: возле неё восседали две спесивые матроны – мать и сестра, очевидно (из докладов Пора Назон уже знал о домочадцах своей возлюбленной). Делая вид, что оправляет тогу, он встал и повернулся к ним. Плутовка тотчас его заметила и спрятала личико за веер. Соседи заворчали, не дав ему покрасоваться, дёрнули за полу, чтобы сел и не мешал смотреть. Он сел, но так, чтобы видеть своё солнышко; на сцену он более не обращал внимания.

Несколько раз ему удалось встретиться с нею глазами , и. осмелев, он даже послал воздушный поцелуй. К несчастью, это изысканное движение было замечено сестрой. Девица тут же принялась пялиться на Назона, весьма затруднив ему дальнейшие действия.

Представление тянулось довольно долго; когда, не дождавшись конца, Матрона с дочерьми пошушукались и встали, обеспокоившийся Назон также вскочил. По чужим ногам он пробрался к боковому проходу. Сухопарая сестрица заметила его продвижение и игриво косилась на него; но даже это не устрашило юношу.

Он догнал женщин на улице, при выходе из театра; дожидаясь слуг, они приостановились. К сожалению Назона, чернявой Напе не было видно. Он нерешительно приблизился. Сестрица, толкнув матушку в бок, что-то шепнула ей, и почтенная матрона, оглядев молодого человека, приветливо произнесла:

– Вот и ещё один зритель сбежал. В театре скучно.

Матушка была невысока ростом и довольно полна; пожилое лицо её, сильно набелённое и залепленное мушками, слегка напоминало личико дочки, но вместо лукавства и живого огня выражало редкую глупость.

– Пантомим был совсем неплох, – обрадовавшись приветливости матроны, с готовностью поддержал разговор Назон. – А как трогательна любовь Алкестиды и Адмета! И как живо играли актёры!

– Молодого человека трогает супружеская любовь? Нынче это большая редкость, – хихикнула матрона. Внимательно оглядев нарядную одежду молодого незнакомца, задержавшись взглядом на золотом всадническом кольце, она добавила. – Я бы желала своей дочери Секундилле жениха с такими понятиями.

Назон с готовностью согласился, что нынешняя молодёжь думает только о недозволенных удовольствиях, забыв о строгих нравах предков, и наговорил с три короба, сам не понимая, что мелет язык, настолько приятно было ему стоять возле крошки. Та невинно глядела в сторону.

Между тем они тронулись с места и медленно шли вдоль портика. Важничая, матушка успела сообщить молодому человеку, что у неё две дочери за хорошими мужьями; старшая – в Карсеолах, хозяйка большого имения, а мужа младшей так ценит претор Руф, что часто зовёт к своему столу: не позднее сегодняшнего вечера зять с супругой приглашены на званый обед. Пока остаётся без мужа средняя: отбою от женихов нет, а всё не совсем то, что хотелось бы. Назон готов был слушать любой вздор и даже проводить женщин до самого дома, однако приличия требовали, чтобы он отстал. Жадно глядя вослед милой, влюблённый надеялся, что она обернётся. Плутовка и не подумала. Итак, крошка с супругом званы на обед к претору. Между прочим, претор Руф – дядя Грецына. Если проникнуть к нему в дом, можно будет снова увидеть красавицу. Слушать её чарующий картавый голосок, ловить взгляды и улыбки; может быть, сесть рядом. Надо попытаться. Жизнь сделалась так хороша, что захотелось петь. Чудесный день сиял над Городом; на Марсовом поле было полно гуляющих. Мимо проходили девушки, смеющиеся и нарядные; волны благовоний касались трепетавших ноздрей поэта. И завтра будет такой же день, и послезавтра, и ещё много-много сияющих дней впереди. Как хорошо быть молодым в пору, когда на всей земле царят мир и тишина! А родись он на десяток-другой лет раньше, и угодил бы в кровавое месиво гражданской войны. Позади тьма. И молодой человек горячо поздравил себя с тем, что родился именно сейчас, да ещё одновременно с великими поэтами Тибуллом, Проперцием, Горацием, Вергилием, – и Коринной.

Грецын был весьма озадачен нежданным приходом Назона.

– Почему тебя не было на декламациях? – упрекнул он.

– Забыл, – солгал тот. – Забыл, а друзья меня не предупредили. Меж тем и полон стихами и хочу декламировать.

– Я готов слушать.

– Ты сам поэт и знаешь, что при декламации нужна аудитория. Не слышал ли ты , у кого сегодня гости, которые захотят стать слушателями?

Нет, Грецын не слышал. Но отступать Назон не собирался.

– Помнится, ты как-то говорил, что у твоего дяди Руфа устраиваются иногда декламации.

– Да. Иногда, – подтвердил Грецын. – Дядя знает толк в поэзии.

– Так пойдём! Ты мог бы ввести меня в его дом?

Торопливая настойчивость приятеля вызывала недоумение рассудительного Грецына, однако он знал, что Назон сочиняет иногда превосходные стихи , и был непрочь похвастать таким другом перед важным дядей.

– Хорошо, я договорюсь с дядей о времени нашего посещения.

– Нет, сегодня, не откладывая! – И так как Грецын медлил, Назон обиделся. – Как хочешь. Тогда я пойду к кому-нибудь другому.

– Да погоди, – задумался Грецын. – У дяди сейчас вся семья в деревне, и никаких лите6ратурных вечеров. Если он сейчас кого-то угощает, то только по должности.

– Мне всё равно, – тряхнул кудрями поэт. Ему самому была противна собственная навязчивость, однако желание попасть в дом, где сегодня будет Коринна пересиливало всё.

Претор Руф равнодушно встретил появление племянника с каким-то приятелем, а, услыхав предложение устроить декламацию, удивился. Он ждал к обеду нескольких клиентов с жёнами и выразил откровенное сомнение, что этих необразованных людей заинтересует поэзия.

– Будут фокусники, этого достаточно, – заключил он.

Грецын, заметив огорчение спутника, попытался уговорить дядю.

– Тебе что, негде сегодня пообедать? – насмешливо осведомился Руф .

– Дядюшка, твои клиенты должны почувствовать, что пришли в аристократ- ический дом. Поэзия – благородное развлечение.

– Как тебе угодно, – согласился тот. – Надеюсь, стихи не повредят пищеварению моих гостей.

В назначенное время молодые люди явились на обед в дом Руфа. Общество, собравшееся в тот день у претора, не блистало изысканностью. Заискивающее поведение мужчин явно свидетельствовало об их зависимости от претора, а их жёны, конфузливые дурнушки, редко покидавшие свои пенаты, вообще не открывали рта.

– Напрасно пришли, – покачал головой Назон.

– Я же тебе говорил, – укорил Грецын.

– Напрасно, напрасно, – твердил хитрец. – Читать перед какими-то невеждами! Ни за что. – Ему очень хотелось, чтобы Грецын ушёл: ведь, едва завидев Терцию, он сразу поймёт, зачем Назон напросился на обед

– Мне тоже не хочется обедать в таком обществе, – признался Грецын. – Послушаю твои стихи и уйду.

– Но я не стану декламировать! Иди. Оставь меня среди невежд.

– Странный ты, Назон. Я, разумеется, останусь с тобой.

– Иди, иди! Я должен понести наказание, что затащил тебя сюда, и вытерплю всё. – И он вытолкал изумлённого Грецына из дома родного дяди. Обыкновенно стеснительный, нынче он был неузнаваем: любовь стремила его вперёд, или, как он выражался, жестокий Амур велел ему облечься в доспехи и воином стать под знамена Любви.

Секст Фуфидий Капитон, эдил, ведавший сбором пошлин у городских ворот, опоздал к началу обеда из-за копуньи-жены. То ей серёжки надо было поменять, то подол подколоть, то нос напудрить. Гости уже возлежали за столом. Войдя в триклиний Руфа об руку с мужем, Терция, озабоченная тем, как ниспадают складки столы, не сразу заметила своего юного обожателя, примостившегося с краю трёхместного ложа. При виде её с мужем Назон был неприятно удивлён: Коринна об руку с грубым верзилой! Маленькая, нежная, прелестная Коринна, – и ражий детина, голос, как из бочки, красные руки в рыжей шерсти, палец замотан грязной тряпицей. Глаза молодых людей встретились. Растерявшись от неожиданности, она вздрогнула и залилась неудержимым румянцем, от чего сделалась ещё милей.

– Да что с тобой? – тряхнул жену Капитон. – Ты вдруг стала, как обваренная.

– Это женское, – спрятав личико, с досадой шепнула красотка. – Сейчас пройдёт.

– Ложись возле меня, раз тебе неможется, – потребовал Капитон и, по-хозяйски облапив малютку, повёл её к обеденному ложу мимо чинно сидевших матрон.

– Нет-нет, – возмутилась она, – это неприлично. Я тоже сяду. = Вынужденный уступить, супруг пожелал, чтобы она села рядом.

Ели жадно, чавкали, облизывали пальцы, требовали от ускользавших слуг с подносами добавок, – одним словом, вели себя как ппостолюдины. Хозяин сохранял величавую невозмутимость: претору надо уметь ладить со всяким людом, покровительствовать в Малые Квинкатрии зависимым людям было его долгом.

– У тебя, Капитон, прехорошенькая жена, – милостиво отметил он. – Поедешь в провинцию, бери её с собой: такую опасно надолго оставлять одну.

Гости захихикали. Вытерев пальцы о подушку, Капитон обнял не поднимавшую глаз жену и приник к её губам затяжным поцелуем, так что бедняжка затрепыхалась, пытаясь освободиться, и даже взбрыкнула, показав обществу крошечную ножку в детском башмаке.

– Хватит, – толкнул его в бок сосед, – а то нам завидно.

Гости опять захихикали; их жёны негодующе зашушукались, сблизив головы. Терция перевела на Назона глазки, не зная, смеяться или плакать. Она смотрела на него кК на единственного здесь человека, понимавшего всё и сострадавшего ей. Этот взгляд вознаградил юношу за увиденное и даже вселил надежду.

Появились фокусники, и внимание гостей отвлеклось, занятое ими.

В тот вечер на долю Назона досталось сладостное переживание: когда маленькая ручка потянулась к блюду за виноградной кистью, он коршуном набросился на фрукты, – и пальцы их встретились. Оба содрогнулись; молодая женщина, помедлив, неохотно убрала руку.

Воодушевлённый поэт напомнил хозяину о себе и предложил послушать стихи. Претор, которому уже надоели фокусники, милостиво согласился. Назон встал с забившимся сердцем; щёки его окрасил лёгкий румянец, глаза засверкали. Он начал декламировать:

– Просьба законна моя: пусть та, чьей жертвою стал я,

Либо полюбит меня, либо надежду подаст.

Не говорит за меня старинное громкое имя

Предков: всадник простой начал незнатный наш род.

Тысяч не надо плугов, чтоб мои перепахивать земли;

Оба, – и мать, и отец, – в денежных тратах скромны.

Но за меня Аполлон и хор муз, и крылатый Амур,

Жизни моей чистота, моё постоянство,

Сердце простое моё, пурпур стыдливый лица.

Много подруг не ищу, никогда волокитою не был.

Верь: ты навеки одна будешь любовью моей!

Не отвергай же того, кто умеет любить без измены,

Стань для меня счастливою темою песен.

Славу стихи принесли испуганной Леде, —

Той, кого бог обольстил, птицей представ водяной;

Также и той, что на мнимом быке плывя через море,

В страхе за выгнутый рог юной держалась рукой.

Так же прославят тебя мои песни по целому миру.

Соединятся навек имя твоё и моё!

Крошка трепетно внимала стихам: кто-кто, а она догадывалась, к кому обращается поэт, и по окончании одарила его лукавой улыбкой. Гости выслушали стихи довольно равнодушно, зато претор, человек с понятиями, выразил удовольствие. Но самое громкое одобрение высказал подвыпивший Капитон, заявив, что если бы он приухлёстывал за какой-нибудь красоткой, лучшего способа понравиться ей, как поднести хорошенькие стишки, не придумать.

– Ещё верней поднести перстенёк либо кошелёк с монетами, – подсказал сосед.

– Эк, хватил! – отмахнулся Капитон. – Мы не так богаты, чтобы ради всякой шлюхи сорить деньгами. Другое дело, если надумал жениться. Я, сватаясь, преподнёс вот эти жемчуга, – ткнул он волосатым пальцем в шею жены. – Так ведь он и моими и остались.

Когда стали вставать из-за стола и Капитон прощался с хозяином, благодаря за обед, а Терция охорашивалась в стороне, Назон осмелился приблизиться к избраннице.

– Леда, прелесть, очарование… – шепнул он. – Почему ты не отвечаешь на мои письма?

Порозовев от удовольствия, она осторожно покосилась на мужа.

Он проводил Капитона с женой до Крытой улицы, соврав, будто жив1т рядом. Шли гурьбой, с факелами; сопутники, хваля претора за дармовое угощение, гадали, кого он возьмёт с собой в провинцию в качестве легата. Коринна не оглядывалась на Назона, семеня возле мужа, но счастливый юноша знал, что мыслями она с ним.

И вот тяжёлая дверь захлопнулась, оставив его в одиночестве на ночной улице. Сразу повернуться и уйти он не мог. Куда идти, если счастье здесь, за жестокой дверью? Велев Пору с фонарём спрятаться под навес, влюблённый поэт медлил, прислушиваясь к звукам дома, поглотившего его сокровище.Ночной безлюдной порой Крытая улица принадлежала ему, и, не опасаясь, что кто-нибудь заметит и осмеёт его, Назон приник к двери, будто к возлюбленной. Увы, иное ему было недоступно.

«Выдвинь засов, отвори, привратник, дубовую дверь!

Многого я не прошу: проход лишь узенький сделай,

Чтобы я мог проскользнуть незаметно:

Я ведь от страстной любви исхудал совершенно.

Раньше боялся я мрака, убийц, привидений,

Но полюбил – и уже ничего не боюсь.

Здесь среди ночи стою, умоляю тебя, лежебока,

Время ночное бежит, выдвинь у двери засов!

Я без людей, без оружья, один, – но не вовсе:

Верю: всесильный Амур рядом со мною стоит

В Риме кругом тишина. Сверкая хрустальной росою,

Время ночное бежит. Выдвинь, привратник, засов!

Вот уж денница встаёт, и холод смягчает,

Бедных к обычным трудам вновь призывает петух.

О, мой увядший венок! С кудрей досадливо сорван,

Здесь до рассвета у запертой двери лежи!

Ладно, привратник, прощай! Иду отсыпаться.

Жестокосердый Цербер, тебе бы терпеть мои муки!

Кинутый мною венок утром хозяйка заметит,

Будет свидетелем он, где я провёл эту ночь.»

Глава 4. Коринна

– Таких мягких, густых волос нет ни у кого из женщин, – сладко напевала Напе, причёсывая хозяйку. – А цвет какой! Тёмный, как старый мёд, и отливает золотом. Чудо, а не волосы.

Терция, сидя на складном стуле, задумчиво рассматривала себя в серебряном зеркале, которое не ленилась держать собственной рукой.

– Что, если мне немного осветлиться? – рассеянно осведомилась она, тряхнув гривой, спускавшейся до пола.

– Ни к чему. Станешь, как все. А так гляди, какая красота! Как подумаю, что всем этим богатством может любоваться один Капитон, досада разбирает. Что он понимает? Наверно, ни разу не похвалил. Навалится, будто куль с мукой, и вся любовь. Всякий простолюдин так умеет.

– Да ведь мужчины все таковы, – вздохнула Терция.

– Не скажи. Ужо, погоди, слюбитесь с Назоном, тогда и станешь сравнивать.

– Да ведь я как птичка в клетке! И хотела бы, да не полететь. – И бедняжка со вздохом покосилась на свою любимицу-птичку, покорно сидевшую привязанной к жёрдочке.

– Бедная моя госпожа! – от души посочувствовала Напе. – Такая раскрасавица, такая милашка!.. Муж ей достался пентюх, и скупой к тому же. А тут ещё маменька с сестрицей жить не дают. Когда они уедут к себе в Карсеолы? Ведь не вечно же станет ходить у нас под окнами пригожий юноша не солоно хлебавши.

– Ах! – вздохнула госпожа.

– А до чего влюблён! – воодушевилась Напе. – Что ни день, записка. Ты бы слегка ободрила его, а то пока мы дождёмся отъезда твоих родственниц и хозяина, ему может и надоесть. – Напе была честной девушкой ,и, получая через Пора скромную плату от Назона за передачу госпоже записок, считала долгом отработать её. Да и сам юноша был ей мил, во всём подстать хозяйке. Конечно, у таких юнцов, пока живы их отцы, денег мало, зато сам хорошенький. А там и другие найдутся, – те, что побогаче.

– Увы, я замужняя женщина, – вздохнула Терция. – Вот если бы овдоветь… – И она мечтательно подняла к потолку прелестные глазки.

– Так будет от тебя знак Назону или нет? – настаивала Напе.

Отложив зеркало, Терция потянулась за бумажным листком с каракулями Назона:

– Премилые стишки он присылает. Интересно, откуда он их списывает?

– Говорит, сам сочиняет. Он, – хихикнула, – поэт.

– Что в этом плохого? – заступилась за поклонника госпожа. – У самого претора Руфа его стихи слушали и хвалили. Говорят, нынче все сочиняют, потому что это модно.

– Да я так… Только надо бы мужчине и делом заниматься.

– Фи! Стать таким, как мой Капитон? Назон совсем другой.

– Значит, он тебе всё-таки нравится?

– А тебе?

– Кому мы выбираем любовника? – всплеснула руками служанка. Она уже начинала проявлять нетерпение: госпожа ни на что не могла решиться, тянула время, между тем на улице к Напе уже подходила сводня, расспрашивала о хозяйке и обещала взять в долю, если дело пойдёт.

Доверительную беседу женщин прервал грубый голос хозяина, вернувшегося домой, и обе заторопились окончить причёску.

Подобно многим мужчинам, Капитон считал, что самое интересное в жизни – его дела, и, пока ел, рассказывал о них жене. Красиво причёсанная Терция слушала, надувшись, о каких-то дрязгах в связи с неуплатой кем-то пошлины, о том, как ловко повёл дело Капитон, на каком хорошем счету он у претора, определённо обещавшего взять его с собой в провинцию. Муж ел жадно и неряшливо, чавкал, облизывал волосатые пальцы, и Терция совсем затосковала.

Настроение ещё больше испортило появление матушки и сестрицы, вернувшихся из храма и принявшихся рассказывать, как милостиво приняла их жертву богиня, и как весело и многолюдно на улицах. Болтовня ничуть не мешала им накинутся на тушёного гуся, коего хозяин намеревался съесть в одиночку, так что Капитону досталось не так много.

– Не слишком ли у нас загостились твои уважаемые родственницы? – с неудовольствием обозрев гусиные кости, оставленные удалившимися на отдых тёщей с дочерью, осведомился Капитон.

Воспрянув духом, Терция сообщила мужу, понизив голос:

– Им давно пора в Карсеолы, однако они поссорились с Примой, и если ты их туда не отвезёшь, они и не подумают от нас уехать.

– Отвезу? Ещё чего? У меня нет времени. Капитон и слышать не хотел о подобной поездке , так что Терции пришлось долго уговаривать его. Её настойчивость победила, он всё-таки согласился отвезти тёщу восвояси. Правда, собирались неспешно; матушка и Секундилла ни за что не хотели уезжать из Города ранее окончания игр в честь Великой Матери богов, так что Терция стала опасаться, как бы они не задержались до Цереалий. Наконец, к великой радости домочадцев, обременительную вдову с дочкой, а заодно и хозяина, удалось спровадить. Пообещав мужу в его отсутствие невылазно сидеть дома, ликующая Терция захлопала в ладоши, едва осела пыль за повозкой, увозившей прочь её стражей

– Мы пойдём в цирк, – объявила Напе. Она уже уведомила Назона про отъезд хозяина, и юноша обещал, в случае если Терция согласится придти, занять для них лучшие места в цирке: ведь начинались празднества в честь Цереры, а, значит, цирковые представления и конские бега.

Пока Владыка устраивал дела на Востоке и присоединял к своим владениям то, чего, по его мнению, недоставало, Рим развлекался: праздники сменялись праздниками, торжества торжествами. С началом Великих игр улицы пустели, лавки и мастерские закрывались уже с утра, на рынках замирала торговля: народ устремлялся в цирк глядеть на бега, орать, ликовать, заключать пари, выигрывать, славить победителей-возниц. В один из таких дней разряженная Терция выскользнула из дома, бежав от строгого надзора евнуха, и, сопровождаемая верной служанкой, направила шаги туда, куда стремился весь город – в Великий цирк. Сердечко её замирало, и вовсе не потому, что она обожала ристалища, которые никогда не видела; нет, она знала, что в цирке увидит Назона. После незабываемого обеда в доме Руфа, когда они с юношей успели столько сказать друг другу взглядами и вздохами, она видела своего обожателя несколько раз, но мельком, издали, на улице, и, будучи всегда под конвоем, не смела поднять глаз. За время томительной разлуки она прочла столько похвал себе в прозе и стихах, столько любовных клятв и обещаний, начертанных рукой поэта на восковых табличках и папирусной бумаге, что не могла устоять. Только бы встретиться с ним, сидеть рядом в толпе, будто с глазу на глаз, держаться за руки, перешёптываться… Дальше её мечты не шли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.