Анастасия Гор
Ковен тысячи костей

Иллюстрация на переплете Дарьи Бобровой

Дизайн обложки Екатерины Тинмей

© Гор А., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Он любил это место всем сердцем. Толстые стены из серого гранита, не пропускающие ни тепла, ни чужаков. Ты будто оказывался внутри древнего склепа – безмолвная обветшалая крепость, хранящая многовековые традиции. Здесь столетиями обитали те, кого он считал родней – не по крови, но по духу. Прошло много лет, прежде чем он смог осознать это и обрести тут свой дом. Быть может, однажды это случится и с теми, о ком он заставил себя забыть…

Джефферсон тряхнул головой и снова сосредоточился на том, что видел сквозь прутья решетки, делая несколько быстрых пометок карандашом. Ах, если бы он только умел рисовать! Костлявые лодыжки, оплетенные цепями. Оливковая кожа в гноящихся порезах и копна черных жестких волос, похожих на тугие пружинки. Неподвижное лицо, почти умиротворенное. Глаза ведьмы были закрыты, словно она спала полусидя, невзирая на боль от бесконечных пыток. Джефферсон мог поклясться, что при первой встрече они были желтыми, с малахитовыми прожилками, как у кошки, и с лентовидными зрачками, как у ящерицы. Такие красивые глаза – яркий признак того, что у их обладателя нет души.

Немного подумав, он вычеркнул последнее предложение и захлопнул дневник.

– Дарий, достаточно!

Молодой мужчина – гораздо моложе, чем ему полагалось бы быть для таких занятий, – послушно отложил раскаленные щипцы и вытер полотенцем лицо, блестящее в багрянце чужой крови.

Джефферсон дернул щеколду, выпуская его из камеры, и снова взглянул на дневник.

Добротный кожаный переплет. Инициалы – «Д» и «Г». В отражении крупной металлической бляшки в форме львиной пасти можно было разглядеть лишь нахмуренные брови и несколько шрамов, пересекающих их. И то, и другое – подарок отца. «Пишите свою историю кровью ворожей, ибо она есть самые вечные чернила, которые не сотрет время», – сказал он накануне инициации, протягивая двум братьям кожаные дневники – такие же одинаковые, какими когда-то были и они сами. Когда-то очень-очень давно…

Долгое время дневник Джефферсона оставался пустым, но теперь в нем хранилось больше восьмидесяти историй – больше восьмидесяти ведьм, которых он убил за свою жизнь. И убьёт не меньше уже в ближайшем будущем.

– Ты слышал? – спросил Дарий, подпрыгивая на месте от возбуждения.

– Да, слышал, я не глухой.

Джефферсон подобрал со стола меч и задумчиво взвесил его в руке. Палисандровая рукоять, сверкающее лезвие из дамаска, плоский дол. То было оружие воина. Навахон лежал в ладони так, словно был отлит специально под нее – продолжение его тела, разящее насмерть.

Продев клинок за пояс, Джефферсон закружил по коридору, давая себе время на размышления. Таких коридоров здесь было целое множество: одинаковые и переплетенные, как змеи, они могли даже Инквизитора заставить блуждать до утра. Возводимый камень за камнем на протяжении многих столетий, каждый подземный замок Ордена был бездонен, как глотка Харибды, и надежно укрыт, как рифы на дне океана. Даже бездомные проныры, снующие по канализациям, не подозревали, что ходят по костям тех, кому обязаны жизнью.

Однако охотников становилось все меньше, а вокруг – все тише. С каждым годом убежища рушились, друзья умирали, а надежда, что разрозненные осколки Ордена соберутся воедино, таяла на глазах. «Ну и кто теперь вымирающий вид?» – слышал Джефферсон от ведьм, решивших съехидничать напоследок. «По-прежнему вы», – отвечал он, хоть это уже и не было правдой, а затем доставал меч и сносил вопящие головы.

– Имя! Она назвала имя! – воскликнул Дарий спустя минуту, не выдержав его молчания. – Мари Лаво…

– Королева Вуду? – насмешливо уточнил Джефф, замедлив шаг, пока вконец не остановился. – И что? Это определенно не имя Лепестка.

– Да, но…

– А нас интересует только Лепесток.

– Вдруг ведьма говорила о себе? Вдруг это ее зовут Мари? – не угомонялся тот, косясь на дверь, и Джефферсон устало замычал. Бесстрашию Дария позавидовали бы даже берсерки, но легенды о ведьме с угольной кожей и таким же угольным сердцем, что когда-то гуляли по всей Луизиане, сидели в головах охотников с детства. – Если у нас в камере действительно Королева Вуду, то нам…

– Не неси чушь! Эта ведьма просто в бреду, – фыркнул Джефферсон. – Лаво сгинула еще в прошлом веке! Лучше вспомни, что эта девчонка еще говорила? До того, как я пришел. Должна же она была сказать нам хоть что-нибудь дельное за три чертовых месяца!

– Ну… Утром она ругалась на латыни, – пожал плечами Дарий. – Бормотала что-то бессвязное про Шамплейн и бабу с щупальцами из озера, про говорящих котов и череп с чайным грибом. Если это все-таки не Лаво… Должно быть, Рафаэль подкинул нам чокнутую.

Джефферсон привалился спиной к колонне и устало помассировал лоб, ноющий от очередной бессонной ночи, которую он провел в погоне за призраками.

– Возможно, – признал он неохотно. – Колдунам никогда нельзя верить, но Рафаэлю надо отдать должное: без него мы бы не нашли и половины тех, кто… – Джефф вдруг осекся, и рука соскользнула с рукояти навахона, неаккуратно очертив пальцами дол Шивы. По полу забарабанила кровь, но он даже не заметил этого. – Подожди… Ведьма сказала «Шамплейн»?

Дарий кивнул, и Джефф тут же поспешил к карте, кропотливо составляемой им в ходе долгих скитаний. Смахнув со стола охотничье снаряжение, он разложил иссохший пергамент и прочертил собственной кровью маршрут от Шривпорта до маленького, но чертовски знакомого городка.

– Но там Лепестку негде укрыться, – покачал головой Дарий, заглянув наставнику через плечо. Окружённый лесами и Зелёными холмами, Берлингтон удостоился лишь точечной кляксы и шрифта размером с тот, которым в контрактах пишут самые неприятные условия сделки. – В Вермонте нет ковенов…

– Сейчас нет, но раньше был. Ты слишком юн, чтобы помнить, – прошептал Джефф, судорожно роясь памяти; в ушах зазвенели обрывки рассказов брата. – Раньше, очень давно, озеро сторожил древний ковен родом из Франции… Ныне вымерший ковен. Жаль, что не нашими стараниями, но до сих пор ли он мертв? Хм… Нужно проверить.

Дарий скривился от мысли о новом путешествии в тесном фургоне, прожженном сигаретами, но возникать не стал, уже подбирая со стеллажа свой лук. Ни одно его слово все равно не имело для Джеффа реального веса: если тот что-то решил, то уже не передумает.

Земля, что отняла у него единственную опору в жизни. Воды, что породили ворох проблем для его семьи. Воздух, пропитанный кленовым сиропом и гнилыми яблоками, который он не вдыхал с похорон своего старшего брата. Проклятый Шамплейн! Нет, это не может быть совпадением. Рафаэль обещал, что колдунья выведет их на след Лепестка, и он не соврал.

Джефф смахнул в рюкзак вещи вместе с картой. Улыбка растянулась на его губах – оскал, обещающий кровь, ведьмины потроха и веселье.

– Если Эхоидун там… – произнес Джефферсон, не заметив, как открылись желтые глаза по ту сторону тюремной решетки. – Если легенды о царице ведьм правдивы… Мы убьем ее и положим конец существованию магии. Наша охота скоро закончится, Дарий, и Орден исполнит своё предназначение.

I
Покой нам снился

Зима была моим любимым временем года. Свет, задушенный угрюмыми серыми тучами, полностью затухал уже к пяти часам вечера. Короткий день и долгая ночь – природа умирала мучительно, чтобы вскоре вновь возродиться. Однако в такой смерти таилась своеобразная прелесть: промерзлая земля побелела от снега, и Зеленые горы напоминали спины гигантских полярных медведей, погруженных в сон. Леса тоже прихорошились под тонким слоем инея: он сверкал на верхушках кленов, напоминая йольские украшения из горного хрусталя, которые ведьмы традиционно развешивали на деревья накануне зимнего солнцестояния. С первого дня декабря повсюду пахло праздником: дома – какао со взбитыми сливками, цукатами и ромовым кексом, а в лесу – душистыми еловыми ветками и бузиной.

Вместо того чтобы прятаться от холода, как другие маленькие городишки, Берлингтон оживал, раскрывая объятия туристам: ярмарочные лавки с деревянными побрякушками за считаные минуты выворачивали их кошельки, а под навесом, спасающим от снегопада, готовили вкуснейшие вафли с беконом. В это время озеро Шамплейн напоминало зеркало – безупречно гладкое и расписанное терпким, как ментол, морозом. Каждое утро берег осаждали рыбаки, а по кромке на санях катались дети. Середина озера же всегда оставалась подвижной, точно жидкий центр у шоколадного фондана: Шамплейн, глубокий и преисполненный магии, никогда не замерзал целиком.

Поистине прекрасная зима, самая спокойная и счастливая из всех прожитых мною зим. Однако, будучи Верховной ведьмой, я не могла насладиться ею в полной мере. Особенно сейчас, когда болталась над землей вверх тормашками и отбивалась от плотоядных фэйри Неблагого двора, пытающихся урвать кусок от моей плоти.

– Gu skin iad, – прощебетала одна из них у меня над ухом, что дословно означало: «Снимите с них кожу, пока еще не остыли».

Мир кружился перед глазами, как кружилась и я, раскачиваясь на ветке орешника, связанная по рукам и ногам. Мягкие, но тугие веревки были сплетены из сырого мха. Они обвивали все тело, пережимая рот и горло так, что в груди пекло от нехватки воздуха. Постоянная качка заставляла желудок кувыркаться, и я постаралась сосредоточить взгляд хоть на чем-нибудь неподвижном, чтобы не потерять сознание.

В небе кричала полумертвая пещерная сова, а в нескольких метрах от нас простаивал накрытый стол. Латунная посуда, скатерть из листьев падуба, местные лакомства из зимних ягод и соленых грибов. Все выглядело так аппетитно, что во рту копилась слюна, но откуси хоть кусочек – подавишься желчной пеной от яда. Зато в деревянных кубках, увитых коваными виноградными лозами, плескался вполне съедобный пряный нектар. Темно-красный, как выдержанное вино, но мерцающий, как разлитое северное сияние. На вкус – мед и арахисовое масло! В нектаре фэйри можно было увидеть отражение своих грез и самых сокровенных желаний, а одним глотком разом утолить и голод, и жажду. Дальше дело оставалось за малым: дурман быстро вытеснял все заботы и мысли, делал тебя пьяным, послушным и глупым. Одна капля на язык – и ты уже никуда не хотел уходить. А фэйри тем временем подливали тебе еще и еще… Но руководствовались вовсе не гостеприимством, нет, а голодом: как иначе усмирить добычу и заставить не дергаться, пока будешь разделывать ее по частям? Именно поэтому железное правило мира фэйри гласило: «Никогда ничего не ешь на их пиру!»

Но если Диего и следовал каким-либо правилам, то все они сводились к «Умри молодым, зато красивым!».

– Эй, малышня! Давайте это обсудим, – улыбнулся Диего, неуместно довольный, как сытый кот, пусть и болтался на соседней со мною ветке. Успев налакаться нектара с дурманом, пока я копалась в англо-гэльском словаре, он теперь не мог вспомнить ни одного заклятия. Лишь бормотал что-то бессвязное и наивное, мобилизуя все свое очарование, которое на фэйри, увы, не действовало. – Вы же такие душки! Не надо нас… ик… есть! Мы можем привезти вам крекеры, сосиски… Яблочный пирог Коула!

Странно было ожидать, что ведьмак, всю жизнь идущий со смертью рука об руку, будет ее бояться. Инстинкт самосохранения у Диего атрофировался еще в детстве, когда он, судя по рассказам, додумался вступить в чикагскую мафию, едва отметив свое четырнадцатилетние.

– Очень вкусный, кстати, нектар. Ик!.. Можно еще? Ик…

Фэйри его не услышали, слишком занятые тем, что вспарывали на нас одежду маленькими спицами. Мы для них – лишь конфеты в шелестящей обертке. Сами фэйри были размером с мизинец, не больше – прыткие малютки, чьи мерцающие перламутровые крылышки трепетали в воздухе со скоростью крыльев колибри. Но, несмотря на их скромные размеры и миловидные платьица из цветочных лепестков, аппетит у них был волчий. Как, кстати, и челюсти: пробравшись в палатку к путнику, уснувшему от сонной пыльцы, фэйри запросто могли отгрызть ему конечности. К нашему счастью, эта пыльца не действовала на тех, в ком тлела хоть частичка магии, а потому мне почти удалось высвободить руки.

Заметив это, фэйри застрекотали и облепили меня москитным облаком. Один из них забрался мне под дубленку. Я завизжала и взвилась, когда острые зубки вонзились в нежную кожу возле ребер, пытаясь прогрызть себе путь внутрь моего живота.

– Довольно! – вскричала я, выплюнув изо рта травяной кляп, и запястье наконец-то выскользнуло из петли. Прихлопнув пару докучливых фэйри ладонью и поморщившись от вязкой пурпурной крови, запачкавшей рукава, я прорычала: – Видит Титания, я пыталась решить все миром. Вы сами напросились, мелкие зубастые прилипалы!Rhyddid!

Лианы, затрещав, наконец распутались. Диего нырнул прямо в сугроб, замычав что-то на испанском. Чудом приземлившись на ноги, я выставила перед собой руки, сжигая мерцающие крылышки суетливых и прожорливых тварей дотла. С пронзительными воплями они бросились врассыпную. Рты их, искривленные и шипящие, были перепачканы в крови, что сочилась из моей вспоротой кожи тут и там, пропитывая дубленку. Особенно ныла шея: искусанная, она вся посинела от посягательств на мою сонную артерию, но раны быстро затягивались.

– Вы сгубили девять путников! Взрастили сонные цветы на каждом шагу и превратили леса Вермонта в свои охотничьи угодья, будто они принадлежат вам. Но это не так! Вы на моей земле, фэйри, – прорычала я, с упоением наблюдая, как большинство из них, оставляя за собой след из розовой пыльцы, устремились к открывшемуся порталу. Такой же розовый и искрящийся, будто вихрь из сахарной ваты, он уносил их обратно в родные края. – Правильно, валите в свои Неблагие земли! Передайте своей королеве, что, если сунется сюда еще раз, я сделаю из ее подданных зубочистки!Dissiliunt et adolebit…

Оставшиеся фэйри начали лопаться, точно переспелые яблоки, и сугробы забрызгало мелкими ошметками мяса. Я раздавила ботинком чьи-то серебряные крылышки, трепыхающиеся на ветру, и те хрустнули под подошвой, как стекло. Даже не поморщившись, я мысленно заверила себя, что это не более чем жестокие насекомые, и вытерла обувь о снег, наблюдая, как он становится фиолетовым.

– Ты в порядке? – спросила я у Диего, когда портал в корнях дуба схлопнулся, навсегда отделив мир фэйри от мира людей.

– Да, вроде только задница отмерзла, – пробормотал он заплетающимся языком, неуклюже приподнимаясь на локтях с промятого сугроба.

– Это потому, что ты сидишь в снегу… И не носишь трусы, – сморщилась я, вспоминая прошлое воскресенье, когда опрометчиво заглянула к Диего утром, чтобы разбудить его к завтраку. Ярый противник пижамы и нижнего белья, он даже одеялом не укрывался… ТатуировкаDaddy над пахом навсегда отпечаталась в моем сознании.

– Я только сплю без них, – разоткровенничался он, опрокидываясь обратно в снег. – А вот зимой ношу, и даже с шерстяным начесом. Холодно ведь!

Закатив глаза, я схватила Диего за руку и помогла подняться. Его куртка, распоротая фэйри, уже валялась где-то под скамьей, а шерстяной свитер висел лоскутами, изъеденный дырами, будто пережил нашествие моли. В прорезях виднелись чернильные сигилы, вытатуированные на смуглой коже, а бирюзовые волосы буквально светились неоном, чего с ним раньше никогда не случалось. Похоже, нектар действовал как колдовской энергетик. Жаль, что энергия эта пошла совсем не в то русло.

– Лучше ответь, – сказала я, глядя на Диего сверху вниз, когда он, покачнувшись, снова завалился на бок и забарахтался в снегу, – почему ты меня не послушал?! Я же десять раз повторила, что вся еда фэйри отравлена или зачарована, что ее нельзя пробовать, если мы хотим вернуться домой живыми!

– Мне было любопытно, – пробурчал Диего.

– Любопытно умереть?!

– Любопытно узнать, какова на вкус их пища. Боже, я в жизни лучше браги не пил!

– Это был нектар, – поправила я и высыпала на лицо Диего ворох снега, набранного в ладони, чтобы поскорее привести его в чувства.

Поперхнувшись и с трудом разлепив склеившиеся ресницы, он наконец-то протрезвел и снова поднялся, опираясь о перевернутую кем-то из нас скамью.

– Здесь осталось еще хоть чуть-чуть? – спросил он с надеждой, рыская взглядом по столу, заставленному лесными изысками.

Пестрый от изобилия, с нагромождением деревянных подносов и неестественно ярких листьев, что заменяли скатерть, этот стол навевал философские мысли. Гроздья словно только-только поспевших ягод, но заледеневшая земля вокруг. Никогда не доверяй тому, что выглядит так же хорошо, как пряничный домик из сказки про Гензеля и Гретель: сладости не только детей заманивают в ловушку.

– Диего! – вспыхнула я, шлепнув его по ладони, когда он потянулся к забытому на пне бурдюку, от которого за версту веяло приторно-сладким дурманом. – Даже не вздумай тащить это пойло в особняк! Зачем ты вообще пошел со мной, если от тебя ни капли проку?!

– Ну, решил, что одной тебе будет скучно, – объяснил он, набрасывая на плечи порванную куртку и неторопливо сшивая ее одними пальцами: ткань принялась срастаться на нем, как на мне срасталась израненная кожа под даром исцеления. – Да и вдруг сама королева Титания явилась бы на встречу? Тогда я бы просто обворожил ее своей улыбкой и…

– Титания – не Морган, – насмешливо напомнила я, и Диего скорчил в ответ гримасу. – Если бы она была здесь, мы бы уже лежали по частям на этом столе с печеными яблоками в зубах и задницах. Ладно… Главное, что с фэйри покончено. Надеюсь, они не посмеют сюда вернуться.

– Вернутся – им же хуже. Ты страшна в гневе, Верховная, – промурлыкал Диего, подхалимничая, чтобы вымолить у меня прощение.

Верховная… Когда же я перестану втягивать голову в плечи от этого обращения?

– Мне так не хотелось развязывать войну в первые же месяцы своего правления…

– Ты не развязываешь войну, а показываешь, что являешься хозяйкой этих земель. Кто еще их защитит, если не ты?

Я поджала обветрившиеся губы и укуталась теплее в шарф, обвязав его вокруг ноющей шеи. Подняв с земли сумку, набитую полынью, склянками и мелкими кротовыми косточками, которые все равно не пригодились, я двинулась домой той же заснеженной тропой, которой мы сюда и пришли. Диего натянул на красные уши капюшон и поплелся следом.

В кустах что-то запищало, и я прищурилась, разглядев в глубине леса мерцающие облачка: пыльца кружилась в воздухе, источаемая существами, что не успели капитулировать вместе с остальными, а потому прятались теперь в зарослях можжевельника.

Озлобленный на них за ушибленную поясницу и головную боль, что пришла следом за эйфорией, Диего расстопырил пальцы в агатовых перстнях и, взглянув на фэйри сквозь просветы между ними, шепнул что-то на латыни. Раздавшийся следом хлопок и ультразвуковой писк подсказали мне, что теперь ни одного фэйри в этих краях уж точно не осталось.

– Знаешь, если бы Зои была здесь, наши проблемы с Неблагим двором закончились бы еще на первом сожранном путнике, – вырвалось у меня, как вырывалось каждый раз, едва находился повод. Я сжала в кармане дубленки талисман гри-гри с локоном черных волос, собранных с забытой расчески: он всегда был при мне на тот случай, если Зои наконец-то откликнется и выйдет на связь. Но такого не происходило, и вот уже несколько месяцев кукла из ее локонов и пряжи оставалась просто куклой.

– Да, но Зои здесь нет, и ты со всем прекрасно справляешься сама, – похвалил меня Диего, подкармливая Баби тыквенными семечками – тот вдруг спикировал ему на плечо, сопровождая нас от самого особняка. – Зои ясно дала понять в письме, что уже не вернется. Этого и следовало ожидать: ковен Вуду – ее родной дом. Мы можем только порадоваться за нее: она наконец-то вышвырнула этого лицемерного засранца Рафаэля и стала Верховной ведьмой! А почерк в письме точно принадлежит Зои, – добавил Диего, когда я уже открыла рот, чтобы выразить очередные сомнения, никак не покидающие меня. – Я сравнивал, Одри. Как еще донести до тебя, что Зои просто… ушла?

– Вот именно!Ушла, – вспыхнула я, сердясь не то на нее, не то на Диего за то, что посмел произнести вслух то, что я не решалась произносить даже в мыслях. – Считай, что бросила. Почему она не сказала об этом раньше, еще летом? Или почему не захотела увидеться? Существует масса заклятий для этого, даже не нужно приезжать лично…

– Потому что ей стыдно. Она ведь обещала привести ковен Вуду тебе на подмогу, а по итогу…

– Никто бы не стал винить ее за то, что она попросту не успела. Это так не похоже на Зои…

– Не похоже? Эта женщина готовила комбучу в черепушке покойной madre![1] Тем более ты сама говорила, что она вела себя странно перед отъездом. Так, будто не была собой, – напомнил Диего, и я прикусила язык в наказание: не надо было говорить о том, в чем сама до конца не разобралась! – Кто знает, что ей там стукнуло в голову под этим ее коксом?

– Она завязала с ним! Так что дело точно не в коксе. Вдруг это Рафаэль заставил ее написать, что все в порядке? Вдруг на самом деле Зои в беде?

– Тогда бы она позвала на помощь, – резонно заметил он. – Пускай ваш ковенант разорвался после того, как ты уничтожила Шамплейн в ночь Самайна, между вами по-прежнему есть связь. То, что ты не можешь ни найти ее, ни почувствовать через гри-гри, говорит лишь о том, что Зои и не хочет, чтобы ее искали. Такие же чары я использовал, когда по дурости сбежал из Санта-Муэрте…

Я замотала головой, но Диего, черт возьми, был прав: чья-то магия нейтрализовала поисковую гри-гри, пресекая любые мои попытки достучаться до Зои. Я все еще помнила то чувство, сдавливающее виски до крови из носа, когда держала в руках карту Луизианы и прощальное письмо с сургучной печатью в форме Дьявольского Языка. Это была не смерть, но пустота, как если бы никакой Зои не существовало вовсе. То же самое происходило и с вещами Сэма, к какой ни притронься, даже с той голубой ленточкой его матери, что, казалось, должна была стать лучшей путеводной нитью.

– Хорошо. А что насчет Сэма? – озвучила я другой вопрос, бросив на Диего скептичный взгляд. Хворост и снег звонко хрустели под ногами, но даже эти звуки не заглушили того, как громко он цокнул языком. – Зои написала в письме, что Сэм остался погостить у нее в Вуду, а потом Сэм позвонил Коулу и сказал то же самое. Это тебе подозрительным не кажется? Сэм – трудоголик до мозга костей, который живет лишь драками, выпивкой и работой. С чего ему-то сбегать?

– Сэм же влюблен, – упрямо продолжил гнуть свою линию Диего, глядя на меня так снисходительно, что это начинало раздражать. – А Зои та еще штучка! Небось сняла ему квартиру во французском квартале, приготовила джамбалайю, угостила «Лонг-Айлендом»… Какой мужчина устоит? Я бы точно сдался.

– Почему ты так хочешь верить во все это? – спросила я в лоб, остановившись посреди деревянного мостика, сотворенного из поваленных деревьев самой природой. Он пролегал через подмерзший ручей, под тонкой коркой льда которого дрейфовали мелкие разноцветные рыбки. – Верить в то, что Зои и Сэм действительно просто осели в Новом Орлеане, чтобы заботиться о ковене Вуду и строить семейную жизнь. Это же так…

– Нормально, – вздохнул Диего, шевеля кончиком языка металлическое колечко, вставленное поперек губы. Новенькие титановые шарики в его брови, ушах и носу переливались, отражая сияние снега. – Это тебя смущает, да? То, что два взрослых человека решились на серьезные перемены? Одри, я понимаю и разделяю твою обиду… Но если Зои и Сэм счастливы без нас и не хотят, чтобы их тревожили, то почему за этим обязательно должно стоять что-то еще, кроме здорового эгоизма? Зои ведь дочь легендарной Королевы Вуду, а Сэм – матерый полицейский с десятилетним стажем. Все с ними будет в порядке. К тому же, у тебя сейчас своих дел в Шамплейн по горло. Ты не можешь разорваться.

Я хотела пошутить, а не знает ли он, случаем, такого заклинания, но не стала: вдруг действительно знает? Диего всегда пытался приободрить меня, однако ему и без того хватало забот: маленькая ученица, животные-скелеты, призраки умерших, на которые он то и дело озирался, сверля взглядом гулкий зимний лес. Я видела там лишь тени, а он – шепчущихся мертвецов. Зои была ему товарищем по колдовству, но не значила для него так же много, как для меня: первая ведьма моего ковена. Первая опора. Лучший друг. То, что я вот так просто приняла эту ее правду, изложенную на старом пергаменте, присланном через два дня после Самайна, грызло меня изнутри. Я была слишком предвзята и не могла понять, что именно заставляет меня раз за разом отрицать очевидное – интуиция или разбитое сердце.

В безжизненном сером небе вновь захлопали совиные крылья. Несколько раз мы проходили мимо запорошенных снегом палаток, брошенных теми путниками, которыми фэйри успели попировать так же, как надеялись попировать сегодня нами. Заметив в снегу торчащие ботинки, но уже без ног, я утешила себя тем, что больше таких жертв Вермонт не потерпит – теперь, когда я здесь, ни одна сверхъестественная тварь не посмеет тронутьмоих людей.

Вот только стянулось в наши края подобных тварей непостижимо много!

– Почему так долго?! – обрушилась на нас с порога Тюльпана.

Отлепляя от джинсов комки снега и сухие репейники, я стащила с головы вязаную шапку и облегченно вздохнула, оказавшись в тепле. От морозов Вермонта, ударивших нежданно-негаданно до феноменальных минус пятнадцати, не спасали даже согревающие чары.

– Нас пытались съесть, – объяснилась я, на что Тюльпана негодующе топнула ногой и даже не соизволила уточнить, целы ли мы.

В черной шелковой майке, которая больше подошла бы для спальни, и обтягивающих лосинах, подчеркивающих ее узкую талию и округлые бедра, Тюльпана смотрелась так, будто собиралась танцевать стрип, а не занималась бюрократическими вопросами ковена. Развернув в руках ежедневник, она пролистала несколько страниц и показала мне разворот. Наращенный ноготь демонстративно ткнулся в пометку размером с целую страницу, сделанную кровавыми чернилами.

– Оборотень, – сообщила она то, что я и так успела прочесть, сощурившись. – Еще один. В Саут-Хиро. Жертв пока нет, но шорох он навел знатный! Выломал бойлерную печь на птицефабрике и перепугал бедных фермеров. Нужно объяснить ему: или он ведет себя прилично, или убирается с нашей территории! Ты должна была поехать туда сегодня, помнишь? А вечером у тебя по расписанию встреча с неприкаянной, которая повадилась дурить жителей Уиллсборо – она наводит на них порчу, а потом сама же ее и снимает. Ишь, чего удумала! Это я изобрела этот трюк, – фыркнула Тюльпана и, поправив изумрудную фибулу в платиновых волосах, вдумчиво пролистала еще пару страниц. – Кстати, тебе давно пора разобраться со стаей демонов-эмпуз, ну тех, которых смертные зовут этим модным словечком «вампиры». Они снова опустошили запас крови в Берлингтонской больнице! Так что мы должны…

Чем больше я слушала, тем меньше я слышала. Диего, предвидя, что это затянется надолго, проскользнул мимо и уже развалился на диване перед камином в гостиной, выскребая из спутанных волос мелкий хворост. Баби помогал ему, впорхнув следом с улицы и подмигнув мне единственным целым глазом. Из его раскуроченной обескровленной грудины торчали тыквенные семечки.

– Одри, ты еще здесь?

Я вяло кивнула, расшнуровывая ботинки. Тело жутко ныло после двухчасовой прогулки по лесу и борьбы с неподатливыми лианами. Все, о чем я могла думать, – это о запахе глинтвейна, варящегося на кухне, и горячей ванне с эвкалиптом, что снимет не только напряжение в мышцах, но и стресс. Однако Тюльпану не беспокоило ни физическое, ни моральное мое состояние: даже не замечая, как я пытаюсь улизнуть наверх, чтобы спрятаться от этих вездесущих ковенских дел, она все тараторила и тараторила.

– Стоп! – наконец-то прервала Тюльпану я, почувствовав, как дергается правое веко. – Слушай, я только что расправилась с отрядом прожорливых фэйри, которые пытались освежевать нас на ужин. Дай мне отдохнуть, женщина!

– Ты Верховная ведьма, – сказала она то, что без устали твердили мне все вокруг. – У Верховной не бывает отдыха. Ты не следила за территорией Шамплейн без малого шесть лет! Разумеется, она обросла всякой грязью и нечистью. Повезло еще, что Джулиан напугал до полусмерти весь колдовской мир своей выходкой с геноцидом и сюда не сунулся качать права какой-нибудь другой ковен. Или, упаси Бог, эти чумазые неприкаянные! Они хуже цыган, когда речь заходит о дележке. Без обид, – пробормотала Тюльпана, бросив колкий взгляд на Диего. Тот лишь пожал плечами и ткнул пальцем в свою щеку, испачканную смолой: действительно чумазый. – Ты должна следить за Шамплейн, Одри, понимаешь? И глаз с него не спускать! Это как большой непоседливый ребенок, который вечно тянет в рот собачьи какашки. Твоя мать обозначила довольно большую территорию – все берега Шамплейн вплоть до границы с Нью-Йорком! Все это – наша зона ответственности. Вдобавок мы ведь должны на что-то жить, – Тюльпана обвела ручкой из павлиньего пера дорогое убранство комнаты, не забыв заострить внимание на стеллаже, что умещал в себе целый погреб изысканного вина. – Надо запросить налоги с того оборотня из Саут-Хиро и ведьмы из Уиллсборо. Согласны платить – пусть живут, но по правилам! Иначе мы не продержимся. Джулиан распродал всю недвижимость Виктории за те годы, что ты была в бегах. Да, мне удалось вернуть и переписать на твою фамилию пекарню и парочку магазинчиков в Берлингтоне, но их дохода не хватит на все те побрякушки с городских распродаж, которыми ты еженедельно забиваешь шкаф. У нас, конечно, еще осталось несколько драгоценностей твоей матери, но что-то мне подсказывает, ты захочешь приберечь их для противного кареглазого потомства, а не закладывать в ломбард…

– Поняла-поняла, – сдалась я, падая в кресло и тряся головой, чтобы прогнать несвоевременные мысли о «потомстве» прочь. – Забота о территории – наше пропитание. Жаль, с фэйри ничего поиметь не вышло. Впрочем, не думаю, что у них были при себе доллары.

– Когда твой ковен пополнится, станет легче, – попыталась подсластить пилюлю Тюльпана, задумчиво стуча кончиком пера по исписанным страницам. – Как правило, ведьмы рассредоточиваются по территории: кто-то ведет фамильный бизнес, кто-то приструнивает новичков. Этим и занимался твой отец, Валентин Эбигнейл, пока Верховная сидела дома с детьми, но… Сейчас мы такое, как ты понимаешь, позволить себе не можешь.

– Хорошо, мой колдовской секретарь, – натянуто улыбнулась я, не поняв до конца, польстило Тюльпане мое обращение или же наоборот: она одинаково кривилась как от радости, чтобы не выдавать себя, так и от злости. Эти две ее эмоции было слишком легко спутать. – Я разберусь со всем, что есть в твоем дневнике, и буду следовать твоему расписанию всю оставшуюся жизнь… Но не сегодня.

– Что?! – Тюльпана вспыхнула, и цепочки-каффы в ее ушах звякнули от поднявшегося ветра, которому в доме неоткуда было взяться. Он почти затушил огонь, у которого грелся Диего, и тот схватился за кочергу, изо всех сил поддерживая в искрящихся поленьях жизнь. – Ты вообще меня слушала?! Времени не…

– Я обещала Коулу съездить с ним, – перебила я, и Тюльпана мгновенно притихла. – Где он, кстати?

Она замялась и прижала к груди дневник – жест робости, который увидеть от нее доводится так же редко, как и улыбку.

– Уехал.

– Что значит «уехал»?! Он обещал подождать!

– Я сказала ему то же самое, но в ответ он пробормотал что-то про изменчивый рабочий график и то, что не сможет отвезти тебя потом обратно…

– Короче, отмазывался, как мог, – поняла я, тяжко вздохнув.

– Хм, да, – Тюльпана кивнула и ехидно сощурилась: – Что, неприятности в раю?

Тюльпана не была бы Тюльпаной, если бы оставила такой веский повод для глумления без внимания. Не желая выслушать порцию светских острот, я мигом взбодрилась и вскочила с кресла: на отдых у меня действительно не было времени. По крайней мере, сейчас, когда Коул нуждался во мне больше, чем весь Вермонт, вместе взятый. Даже если он сам до конца не осознавал этого.

– Как давно, говоришь, Коул уехал?.. Диего, выводи из стойла своего железного скакуна! Сегодня ты мой рыцарь в сияющих доспехах.

Диего, нарочито повернувшийся к нам спиной и копошащийся у камина в складках своей куртки, вздрогнул от неожиданности. Из-за его пазухи выскользнуло что-то увесистое и тяжелое, забрызгав несколькими янтарными каплями край арабского ковра. В воздухе повис аромат еловых шишек, земляники и дурмана, что придавал нектару медово-ореховый вкус, но напрочь лишал испивших его силы воли. Заметив, куда я, скалясь, смотрю, Диего побледнел и попытался спрятать бурдюк с украденным нектаром фэйри обратно под одежду.

– Я так и знала, что ты его стащил! – прошипела я, но, быстро найдя выгоду и в этом, хитро сверкнула глазами: – Если не хочешь расстаться с нектаром и жизнью, то сейчас же отвезешь меня к Коулу.

– И все? – робко уточнил он.

– Разрешаю пить нектар только в своей комнате. Предварительно запершись на замок, чтобы не бегать по дому голым! Понял?

Диего облегченно выдохнул и выложил бурдюк на диван, видимо, тем самым согласившись с условиями нашей сделки. Натянув на лицо свою фирменную улыбку, от которой Морган, как правило, начинала заикаться и путать слова местами, он подскочил и застегнул куртку.

– Желание Верховной – закон. Пошел заводить мотоцикл!

Я одобрительно улыбнулась ему вслед, мысленно перебирая в голове план действий: перехватить по дороге что-нибудь съедобное, чтобы заглушить урчание в желудке, переодеться в сухую одежду и вычесать из волос еловые иголки. Надеясь, что мне хватит на все про все десяти минут и Диего не зря бахвалится своей скоростью, я распахнула одну из дверей, которых в гостиной было целых шесть.

– Это туалет, – озвучила Тюльпана то, что я и так уже увидела.

– А, да, точно.

Я нахмурилась, вспоминая дорогу из гостиной до кухни, и открыла соседнюю дверь, но это оказался шкаф. Издав многострадальный стон, Тюльпана ткнула пальцем в увитую арку, откуда тянулся длинный коридор. Вспомнив, что теперь кухня находится там, где раньше была вульгарная золотая зала, я помчалась на запах глинтвейна.

Дом все еще складывался в моей голове, как пазл, и я с трудом ориентировалась здесь, порой плутая по часу в поисках собственной комнаты. Собранный из разбитых и расколотых камней, что хранили многовековую историю, особняк вновь ожил, но был уже не тем, что прежде. Мы все изменились – точно так же изменился и дом нам под стать. Ведь чтобы стать чем-то новым, нужно быть разрушенным до основания.

Удивительно уютный и такой же большой, как раньше, он отражал всех, кто собирал его по частям, стоя на холме вокруг руин в разгар осени в центре созидательного ритуала. Наша магия – множество ручьев, объединенных в одну буйную реку, – сплела новое гнездо. Из осколков воспоминаний, из старых вещей и антикварной мебели, но с совершенно иным расположением комнат и своей уникальной красотой. Никакого пошлого золота, лепнины под потолком, помпезных колонн и геральдики. Теперь дом напоминал скорее загородную усадьбу, нежели королевский дворец: больше света, кремовых полутонов, темного дерева и узоров в стиле прованса. Меньше фамильных портретов, глядящих на перемены с укором, и меньше напоминаний о прошлом. Даже лестница изменилась: теперь она раздваивалась, как змеиный язык, и закруглялась под крышей, образуя балкон, похожий на театральный партер.

Восемь комнат на втором этаже и столько же на третьем, не считая множества ванн, одной большой купальни и тренировочного зала, в котором Диего и Коул порой спарринговали так, что весь дом ходил ходуном. Чердак был стерт с лица особняка вместе с кабинетом Виктории; все, что осталось, – это несколько проклятых реликвий и древние украшения, заговоренную шкатулку с которыми не смог бы уничтожить даже смерч. Для практики и обучения мне вполне хватало собственной спальни: маленький деревянный алтарь в углу, шкафчик для магических приблуд, свечная полка и несколько ритуальных покрывал (одно для гоетии, второе для туергии, третье для викканства). Коул не возражал, лишь чихал от мирры и спешил открыть форточку, чтобы не задохнуться.

Всосав стаканчик ягодного глинтвейна, я тайком угостила им и Бакса. Все еще костлявый и с дырой в грудине, прямо как Баби, пес источал кислый смрад разложения, который нельзя было перебить даже специальным шампунем и елочками-ароматизаторами, болтающимися на его ошейнике. Зато провожатым он был прекрасным: отыскав при помощи Бакса спальню, я быстро переоделась в чистые штаны и коричневый свитер Коула с настолько длинными рукавами, что ими ненароком можно было задушиться. Время поджимало, но я, конечно, задержалась: пальцы прошлись по шершавому пергаменту письма, лежащего на комоде перед зеркалом. Вместе с моим невыспавшимся лицом оно отражало разбитую сургучную печать и те слова, что резали меня без ножа.

Дорогая Одри!

Я подвела тебя. Я обещала, что в час великой нужды мой ковен будет на твоей стороне, но опоздала. Пришлось бороться, долго и усердно, ведь Рафаэль слишком прикипел к своему незаслуженному трону. Я несколько дней валялась с лихорадкой от его проклятия, а когда оправилась и выставила его из Нового Орлеана, уже наступило второе ноября.

Мне стыдно, но я горжусь тем, что ты больше не маленькая Верховная – тебе хватило сил одержать победу над Ферн и без меня. Да, Сэм звонил Коулу, и тот все рассказал. Кстати, не переживай за него: он в порядке и, когда будет готов, вернется в Берлингтон. Ты правда заслуживаешь этого – долгожданного покоя. Пусть он будет долгим, как ваша с Коулом любовь и процветание Шамплейн.

Как ты уже поняла, это письмо – прощание, Одри. Я больше не нужна тебе, и это вселяет в меня надежду, что мы обе сможем начать жизнь с чистого листа. Помни, я всегда на твоей стороне. Если Шамплейн потребуется помощь – пиши. Я навеки твоя должница.

С любовью,

Зои Лаво

– Бред какой-то, – фыркнула я в тысячный раз и, открыв ящичек с обувными щетками, швырнула письмо в самый темный и замшелый угол, где ему было самое место.

Штрудель лениво наблюдал за мной с подоконника. Настоящий ветеран колдовской войны, вместо медали он получил дюжину мешков с кошачьим кормом, а потому стал еще толще и неповоротливее. Я успела дважды потрепать его за ухом, избежав клацающей челюсти, прежде чем сбежала по лестнице вниз. На улице уже вовсю рычал мотор отполированного черного Kawasaki.

– Только учти: я не Коул. По сравнению со мной, он водит, как бабушка Карлитта, – поддразнил меня Диего, надеясь напугать, но на деле же интригуя еще больше. – Да я уже и сам тороплюсь. Обещал навестить Морган… А сейчас в Мохаве почти вечер. Если не успею к ужину, она меня проклянет!

Прислонившись к кожаному сиденью гоночного мотоцикла, припаркованного на подъездной дорожке, Диего закатал рукав куртки и взглянул на часы. Рядом с циферблатом я заметила кое-что еще, поблескивающее: маленькая серебряная змейка вилась браслетом до самого локтя. В ее длинном стеклянном брюхе, куда была вставлена колба, шуршал песок пустыни, а в глазах-опалах пульсировала энергия – змейка могла перенести в любую точку мира кого угодно. Даже колдуна без дара психокинеза и способности к телепортации. Жаль, что эта энергия быстро расходовалась. Потому Диего берег ее как зеницу ока, используя подарок Завтра лишь для того, чтобы навещать свою маленькую ученицу.

– Успеешь, – пообещала я, соскочив с крыльца и зависнув над Kawasaki: на нем было столько рычажков, стрелок и панелей, что в каждый прибор хотелось потыкать пальцем. – Ты и так в Завтра проводишь больше времени, чем в Шамплейн. Иногда мне кажется, что ты тайно принес им ковенант.

– Иногда мне и самому так кажется, – ответил Диего с мрачной ухмылкой, перекидывая ногу через сиденье и хлопая по узкому местечку за своей спиной, куда я могла примоститься. – Поскорее бы Морган закончила свое обучение и вернулась! Мне не внушает доверия ни Шайя, ни Ворожея, ни уж тем более Луна с этим ее хлыстом Индианы Джонса. Следующие месяцы я сам буду ее обучать. Пошли эти пустынные ведьмы к черту!

С тех пор как Морган приняла предложение Ворожеи оттачивать свое мастерство Эхоидун в пустыни Мохаве, Диего буквально разрывался пополам: одну неделю проводил в Шамплейн, а другую – в Завтра. Уверенный в том, что Ворожея просто хочет использовать Морган в своих интересах, Диего долго не соглашался на ее переезд. Чашу весов неожиданно склонила на свою сторону Шайя – третья Верховная ведьма Завтра, которой в этом году должно было стукнуть триста пятьдесят семь лет. Рекорд даже среди ведьм-долгожителей! А Диего бы никогда не простил себе, упусти Морган возможность набраться у такой мудрой колдуньи опыта, пока та еще жива. Пришлось доходчиво объяснить ему это, а Ворожею заставить поклясться, что Морган сможет вернуться домой в любой момент, как только соскучится по нам или по урокам нудной тригонометрии в старшей школе. Таков был уговор. И, надо признать, не самый плохой из тех, что мне доводилось заключать прежде.

Теперь оставалось только с трепетом переворачивать календарные листы, предвкушая двадцать второе декабря – ровно через пять дней, в утро Йоля, Морган должна вернуться домой. Праздник зимнего солнцестояния еще никогда не обещал быть таким веселым, как в этом году, ведь отмечать мы будем не только рождение бога Кернунноса, но и шестнадцатый день рождения настоящей царицы ведьм.

– Не ворчи! Ты знал, что это неизбежно. То, что случилось с Гидеоном, не давало Морган покоя. Нужно было увезти ее отсюда и занять чем-нибудь, пока она до дыр мой гримуар не протерла, – напомнила я, принимая из рук Диего мотоциклетный шлем. Клубнично-розовый и в пестрых наклейках, он явно принадлежал не ему. – К тому же, рядом с Морган всегда Исаак. Он готовит преступно вкусный чай из облепихи и точно не даст ее в обиду!

– О да, Исаак – лучший защитник ковена, – саркастично буркнул Диего из-под своего шлема. – Когда он рядом, нет смысла кого-то бояться, потому что больше всех нужно бояться его.

Я вздохнула, сама не понимая, радует меня это или удручает – то, что мой отец принял решение отправиться в Мохаве вместе с Морган. Иногда я чувствовала себя всеми покинутой, но кто-то должен был присмотреть за ней… И присмотреть за ним самим. Часы с диббуком, сломанные, жили на его запястье своей жизнью, но снимать Исаак их категорически отказывался: после сражения с Ферн ему прочно втемяшилась в голову мысль приручить диббука. Лишь Морган могла держать их обоих под контролем, поэтому, пока училась она, учился и Исаак. Скучать сразу по обоим оказалось гораздо тяжелее, чем по кому-то одному.

Поборов приступ клаустрофобии и втиснув голову в душный пластик, я залезла на мотоцикл.

– Лучше думай о том, что до Йоля осталось меньше недели. Ты обещал Морган закатить вечеринку, помнишь? Это же так необычно – родиться в йольский период! А в этом году зимнее солнцестояние и ее день рождения вообще совпадают, – улыбнулась я, решив сменить тему, пока Диего убирал подножку и газовал на нейтральной передаче. – Мама считала, что ведьмы, рожденные в праздники Колеса, – особенные.

– Ты до сих пор сомневаешься в этом? – насмешливо спросил Диего и сказал что-то еще, что заглушил рев разогретого мотора.

Я поморщилась, обнимая его за пояс и прижимаясь грудью к широкой спине, облаченной в ткань стеганой куртки, выстеленной изнутри овчинным мехом. На всякий случай я сцепила пальцы замком: судя по блеску бирюзовых глаз, глянувших на меня из-под стекла шлема, Диего намеревался показать мне, что такое форсаж.

Так оно и оказалось. Я едва не слетела еще в тот момент, когда он стартанул с места, подняв в воздух фонтан из грязи и мокрого снега. Проверив одной рукой, надежно ли сидит шлем, я намертво вцепилась в куртку Диего, слыша в заложенных ушах лишь его приглушенный смех.

– Морган ты тоже так возишь?! – крикнула я громко, чтобы он точно расслышал, когда мы в третий раз подпрыгнули на кочках и чуть не улетели в кювет. Но это заветное «чуть» было гордостью Диего: то, как ловко он обращался с мотоциклом даже на гололеде, напоминало смертоносный танец навахона в руках Коула. И то, и другое – результат изнурительных тренировок и врожденного мастерства.

– А я предупреждал! Ты же хочешь догнать Коула, верно? – ответил Диего. Я лишь жалобно мяукнула, уже проклиная ту минуту, когда попросила меня подвезти.

Зачарованный лес расступился, пропуская нас сквозь дебри, непроходимые для смертных и незваных гостей. Мы оказались в лоне Шамплейн – точно живой организм, он рос на пересечении лей-линий веками. Деревья были его костями, трава и земля – кожей, озеро – кровью, а особняк – сердцем. Никому не было дозволено забираться так глубоко, кроме нас – его души.

Мельком оглянувшись, я уже не увидела дом – тот остался далеко позади. Холодный ветер дул так сильно, что я кренилась с сиденья вбок, но не мерзла: адреналин растекался по венам драконьим огнем. Мы быстро пересекли заснеженный холм по дороге, проложенной джипом Коула – следы его шин были еще свежи на земле, – и тот перетек в узкую дорожку из мелкого гравия. Голые ветки то и дело хлестали меня по шлему: я пригнулась, вжавшись Диего в спину, и чувствовала, как она сотрясается в непрерывном гоготе. То справа, то слева мелькали блуждающие огоньки, подмигивая болотисто-зеленым светом и прощаясь.

Когда мотоцикл преодолел последний километр лесного лабиринта и выскочил на автостраду Шелберна, забитую под завязку в выходной день, спидометр уже показывал сто километров в час. Стараясь не смотреть туда, чтобы лишний раз не пугаться, я отвернулась. Поток машин в сторону Берлингтона был таким плотным, что почти не оставлял пространства для маневра. И все-таки Диего умудрялся мчать вперед, не сбавляя скорости: перестраивался из ряда в ряд и лавировал между машинами, заставляя меня повизгивать, а их – сигналить от зависти и раздражения.

– Налево, – крикнула я, и Диего послушно свернул на развилке в объезд Берлингтона.

Уже через десять минут показались заросли пихтовых деревьев, а еще спустя пять – огражденная территория с высоким железным забором и шлагбаумом на въезде. В отличие от Шамплейн, здесь не пахло праздником – только выхлопы от цепочки грузовиков и лекарства, горечь которых просачивалась даже сквозь темно-зеленые стены и решетки на безжизненных окнах.

«Психиатрическая лечебница “Этан Аллен”», – гласила кованая табличка на воротах, через которые нас пропустили лишь после того, как я наложила на охрану морок, сдунув с ладони толченый чертополох. Каждый раз при виде этого четырехэтажного здания у меня тревожно сосало под ложечкой: похожая на бетонную коробку, частная и весьма дорогостоящая больница кишела людьми, с которыми вряд ли захочется столкнуться в темном переулке. Я искренне сочувствовала тем, для кого это место стало вторым домом. Но еще больше я сочувствовала тому, ради кого мы с Коулом приезжали сюда каждое воскресенье.

Синий джип уже стоял на парковке и мигал фарами. Я довольно улыбнулась, когда Диего затормозил рядом, даже раньше, чем Коул успел вытащить ключ зажигания. В окне была видна лишь его кудрявая макушка и удивление, будто выведенное мелом на вытянувшемся лице.

– Передавай отцу привет, – сказала я Диего, бросив ему розовый шлем и неуклюже сползя с мотоцикла: коленки все еще дрожали, но показывать это было выше моего достоинства. – Скажи, что я скучаю и надеюсь, что Гён не влюбилась в него. Иначе… Заранее приготовлю ему зелье от порчи.

– Лучше прибереги для него баночку заживляющей мази: Исаака ведь теперь тренирует Луна. Может, такими темпами ему и впрямь удастся подчинить себе это «часовое зло»…

От «Луна» и «Исаак» в одном предложении я зябко поежилась. Безмолвно молясь, чтобы он вернулся домой со всеми конечностями, я расчесала пальцами всклоченные волосы и скривилась, когда Диего послал выглянувшему из джипа Коулу воздушный поцелуй. Снова рев мотора, снова брызги грязи на ботинках и ругательства рабочих, которых Диего чуть не задавил на парковке. Дождавшись, когда Kawasaki умчится за ворота и скроется в пихтовом лесу, я натянула свою самую любящую улыбку и повернулась к Коулу.

Закутанный в вязаный шарф до самого подбородка, он захлопнул дверцу джипа и сложил руки на груди, всем своим видом выражая недоумение. За эти два месяца он, казалось, постарел: пережитое проложило лапки морщин в уголках его глаз, а ореховая радужка будто потускнела. Каждую неделю я обновляла запасы успокаивающей ландышевой настойки, чтобы не наблюдать, как Коул мечется по подушке в очередном кошмаре.

– Надо же, успела! – воскликнула я с напускной радостью, когда гнетущая тишина между нами неприлично затянулась.

– Куда успела? – непонимающе спросил Коул, пока я ненавязчиво сокращала между нами дистанцию.

Долгое отсутствие солнца и мороз почти стерли с его носа веснушки, оставив лишь несколько крошек вдоль переносицы. Волосы, недавно подстриженные, топорщились на висках, а челка привычно вилась, падая на лоб. Коул сунул замерзшие пальцы в карманы длинного кашемирового пальто и нахмурился, глядя на меня с плохо скрываемым разочарованием.

– Ты обещал, что мы поедем вместе, помнишь? Но уехал один. Снова. Ты же это не специально, правда?

Я приложила титанические усилия, чтобы не прозвучать укоризненно, но не получилось: лицо Коула потемнело от вины. На мои объятия он ответил с обидным колебанием. Мороз Вермонта словно пролег между нами и застыл, превратившись в стену изо льда.

– Ах да… Тюльпана разве не сказала? Мне нужно заехать в участок после больницы, поговорить с Миллером… Я не смог бы отвезти тебя домой, поэтому и решил съездить один, – забормотал он, и я с облегчением заметила, как потеплел его взгляд, когда наши губы встретились. – А еще я думал, ты захочешь отдохнуть после фэйри. Сама говорила, какие они кусачие… И…

Второй поцелуй тоже вышел смазанным, больше приветственно-вежливым, но его хватило, чтобы Коул – мой настоящий Коул – вернулся к жизни. Каждый раз это место меняло его, подавляло, замораживая изнутри. Я прекрасно понимала, почему он так не любит брать меня с собой, но не собиралась с этим мириться.

Выпустив в воздух облако пара с запахом крепкого кофе, выпитого по дороге, Коул улыбнулся и потерся своей щекой о мою, будто делясь вспыхнувшим румянцем.

– Но я действительно не смогу отвезти тебя назад.

– Не страшно! Угоню чью-нибудь машину.

Я состроила дурашливую гримасу, пытаясь расшевелить его, но Коул только закатил глаза и достал с заднего сиденья джипа бумажный пакет со стопкой сложенных папок, перетянутых бечевкой.

– Что это? – спросила я, на что Коул отмахнулся:

– Нужно сдать в архив несколько позаимствованных документов.

– «Позаимствованных» – это в смысле украденных?

– Да. Пару лет назад Сэм вел одно очень мутное расследование… Чтобы ускорить дело, он влез в больницу и «одолжил» кое-что, но вернуть, как всегда, забыл. Миллер чуть с инфарктом не слег, когда узнал. В каком-то смысле Сэму повезло, что он сбежал как раз тогда, когда эта его авантюра вскрылась.

«Сбежал» все еще резало слух, но иначе это действительно было сложно назвать. Поморщившись, я взяла Коула за руку и вошла вместе с ним в больницу, стараясь дышать неглубоко: от запаха пыли и хлорпромазина першило в горле. Иногда мне начинало казаться, что я состарюсь раньше, чем успею решить все проблемы, которые накопились за последние несколько месяцев.

– Так он все-таки сбежал? – осторожно спросила я, пока мы проходили пункт досмотра, позволяя двум упитанным охранникам в серых рубашках обыскать нас с головы до ног и отнять у Коула его обожаемую кобуру.

Он не больше моего разделял мнение Диего о том, что Сэм и Зои просто зажили счастливой жизнью под задорную джазовую музыку, а потому не переставал копать и искать. Только если я использовала для этого магию, то Коул – базу данных и прочие штучки полиции. Однако и то и другое было без толку. До этого дня.

– Я хотел рассказать, когда приеду домой, но… Машину Сэма нашли брошенной в Эббивилле. Это почти в двухстах милях от Нового Орлеана, – хмуро сообщил Коул сквозь писк металлоискателя, и сердце у меня пропустило несколько ударов. – Послезавтра ее должны пригнать в Берлингтон. Надеюсь, в ней найдется хоть какая-нибудь зацепка. Ты была права: думаю, письмо Зои – фальшивка. С ними обоими что-то случилось.

– Один-ноль, Диего! – фыркнула я себе под нос, когда охранник все же пропустил нас. – Так и знала, Коул, так и знала! Все, хватит с меня интриг. Скажу Тюльпане, что мы едем в Новый Орлеан. Если Зои действительно была там, Рафаэль может что-то знать… Это наверняка его рук дело!

– Что насчет вторника? Я мог бы отпроситься и…

Коул вздохнул, но не выдохнул, смолкнув на полуслове. Один вид обветшалого зеленого коридора – и Коул был неспособен думать ни о чем, кроме того, что ждет его в конце этого пути. Похожий на гигантского червя, проевшего сердцевину яблока, коридор тянулся через всю больницу, облепленный палатами. Из каждой доносились звуки: несуразное чавканье, истеричный смех, детские песенки и невнятные диалоги, которые пациенты вели в абсолютной тишине, отвечая себе разными голосами. Проходя мимо, я заглянула в узкое окошко, где женщина расхаживала от стены к стене, активно жестикулируя, будто объясняла что-то невидимому собеседнику.

«О нет! Знаю, о чем ты думаешь. Ты не такая. Они – сумасшедшие, а ты просто… особенная».

От несуществующего голоса в голове это прозвучало неубедительно. Я покосилась на Коула, но он даже ухом не повел. Очевидно, этот голос по-прежнему звучал лишь для меня одной – тихий шелест, напоминающий осень с ее опадающими листьями. Как и воспоминания о пережитом в Башне, голос не давал знать о себе с тех самых пор, как сгинула Ферн…

«И все-таки я еще здесь».

Какая радость!

Я поджала губы, пытаясь затолкать эхо былых дней туда, откуда оно выползло, и осмотрела просторный зал, которым закончился зеленый холл. Оборудованный проигрывателем, диванами и стеллажом с настольными играми, он служил местом встречи для жителей данного заведения. Медсестры в белых халатах заботливо усаживали стариков за шахматные доски, а те, кого слишком щедро пичкали таблетками, сидели на ковре, уставившись в одну точку. Я едва поспевала за Коулом: он давно выучил расположение столиков и знал, что тот, кого мы навещаем каждое воскресение, всегда занимает место возле высокого окна рядом с узкой скамьей. Там было достаточно светло, чтобы рисовать без лампы, и достаточно безлюдно, чтобы не пришлось ни с кем делиться любимыми мелками.

– Здравствуй, Гидеон.

Он медленно поднял голову и, смерив нас неизменно стеклянным взглядом, так же медленно опустил ее обратно. На столике лежал альбом для рисования, а на коленях – открытая пачка с разноцветной пастелью, самой дорогой и яркой, какую Коул только смог добыть в художественной лавке. Одетый в синюю льняную рубашку, оттеняющую зелень его глаз, ныне спящую, как и зелень берлингтонского леса, Гидеон снова погрузился в кропотливую живопись.

Сглотнув сухость во рту, я подошла вместе с Коулом поближе.

Ребенок в теле взрослого мужчины – таким стал Гидеон в тот день, когда Морган вернула его с того света, и таким он оставался до сих пор. Мускулистый и широкий в плечах, крупнее Коула в полтора раза, с изящными чертами лица, тонкими губами и россыпью обворожительных веснушек… Но с абсолютно неживыми глазами. Глядя на Гидеона теперь, было сложно не думать о том, чего стоит такая жизнь. Не человек, а растение: ест пищу, но не чувствует вкус; перебирает мелки, рисует, но красоты не видит; смотрит на тебя и не узнает. Невзирая на все наши надежды, что в Берлингтоне ему станет лучше, что просто требуется время, Гидеон так и не оправился. У Коула ушел месяц на то, чтобы признать, что его брат не в порядке, и еще месяц на то, чтобы смириться с этим.

Хотя едва ли это можно было назвать смирением.

– Я привез тебе новый альбом, – улыбнулся Коул, протягивая Гидеону самую толстую папку из своей стопки, в которой, видимо, были не только документы для лечебницы. – И краски… И гуашь… Ну, если захочется разнообразия.

Но Гидеону не хотелось. Мельком взглянув на разложенные Коулом коробки, вытащенные из бумажного пакета, он проигнорировал их, взявшись за свои старые источенные мелки. Его альбом пестрел изображениями лошадей – грациозных и мощных, гнедых и вороных, скачущих через кавалетти[2] и пасущихся на лугу. Среди них затесались норки, оцелоты, еноты и бурые медведи. Кажется, мне даже удалось разглядеть рыжего кота на внутренней стороне обложки, когда Гидеон, листая альбом, присматривал свободное местечко для очередного шедевра. Он хранил молчание с того самого дня, как ожил, и ничего не помогало: ни заклинания, ни эликсиры, ни повторное воздействие Морган, рассыпающейся в извинениях и суетливо пытающейся все исправить. Склеить по кусочкам рассудок, разбитый вдребезги самой смертью, оказалось сложнее, чем цветочную вазу, опрокинутую с комода Баксом. Смерть разбила даже иммунитет Гидеона к магии: недавно практическим путем мы выяснили, что теперь мое колдовство способно действовать на него, урожденного охотника на ведьм. Значило ли это, что Гидеон давно и не Гидеон вовсе?..

Коул пододвинул стул и устроился напротив брата, пока я ютилась за его спиной, борясь с чувством неловкости. Нет, не так… Это было чувство отвратительногобессилия.

– Вчера мне звонил доктор Айзек. Сказал, что готов попробовать новую терапию… – начал Коул, перегнувшись к брату через стол.

Что-то подсказывало мне, что Коул бывает в лечебнице чаще, чем говорит мне, но выяснять, так ли это, я не решилась. Отодвинувшись к подоконнику, я постаралась замаскироваться под фикус в горшке и оставить двух братьев наедине друг с другом. Болтовня Коула доносилась до меня обрывками: пересказ будничной рутины; обещания Гидеону забрать его домой на рождественские каникулы; рассуждения о новых лекарствах и смешные истории о том, как Бакс, гоняя Штруделя по всему дому, сиганул за ним с лестницы, свернул шею и умер. Снова.

– На следующих выходных в лавку обещают завезти новую пастель. Я обязательно куплю ее для тебя…

Коул воодушевленно притоптывал, когда рассказывал, и, потянувшись к Гидеону через стол, мягко взял того за руку.

Гидеон поднял голову, глядя на него сквозь кудрявую челку, и нахмурился. Это было единственным проявлением эмоций за долгие дни: светло-зеленые глаза же остались кукольными, возможно, просто неспособные выразить то, что творилось у него в голове. Или в душе, если Морган действительно удалось вытащить ее с того света. Как бы то ни было, теперь братские узы Гидеона не впечатляли: он просто вытянул свою руку из-под ладони Коула и взялся за следующий мелок.

Коул не проронил ни слова, но лицо его предательски дрогнуло.

– Хм, а у него талант, – попыталась разрядить обстановку я, наблюдая, как Гидеон задумчиво выбирает, какой цвет лучше подчеркнет изящество рыбьих чешуек – коралловый или индиго.

– Посидишь с ним? – попросил Коул, вставая и собирая папки. От фосфорных ламп на потолке под его ресницами пролегли чернильные тени, напоминая о том, сколько ночей он маялся от бессонницы, ища ответы на те вопросы, что прежде не приходили на ум даже закоренелым ведьмам. – Мне нужно найти главного врача и вернуть ему документы… Ой, все, кроме этих. Это надо отвезти в офис. – Коул вернул одну папку обратно на стол: в углу обложки стояла еще совсем свежая печать полицейского участка Берлингтона. – Скоро вернусь.

Когда бежевое пальто с зеленым шарфом скрылось за углом, я вздохнула и поставила локти на стол, сосредоточив все свое внимание на угрюмом творце.

– Мы найдем способ помочь тебе, – прошептала я, не оставляя надежды, что где-то там, глубоко внутри, Гидеон все-таки слышит нас и надеется на то же самое. – Мы с Коулом уже выработали несколько теорий на этот счет. Помнишь, как плохо он сам контролировал свои… социальные навыки? До того, как принял охотничий зов? Я думаю, с тобой могло случиться то же самое. Ведь зов крови – это ваш первобытный инстинкт… Он мог включиться первым, вот ты и растворился в нем без остатка. Но Коул научился управлять им, так? Значит, нужно лишь понять, как вернуть и тебе нужный рычаг.

Гидеон выводил на чистом листе аквамариновые круги и выглядел совсем не заинтересованным в разговоре. Задумчиво постучав каблуком сапога по полу и смирившись с тем, что делиться своими мыслями с Гидеоном – то же самое, что делиться ими со Штруделем, я открыла оставленную Коулом папку.

Та соблазнительно поблескивала металлическим корешком и была толщиной с мою ладонь, а потому будоражила воображение тем, что же могло скрываться внутри. Я вдруг узнала пятна от кофе и крошки от сахарной пастилы, присохшие к швам: эта папка уже бывала в Шамплейн, часто дожидаясь пробуждения Коула под его подушкой. Я знала лишь то, что над этим делом он бьется уже два месяца – и все безрезультатно. Слишком зацикленный на Гидеоне и тратящий на него не только все деньги, но и все свое свободное время, Коул вечно не успевал. Но категорически отказывался принимать мою помощь и подпускать к этому расследованию… Интересно, почему?

Заглянув внутрь, я быстро поняла причину.

«Томас Райт, 8 лет. Найден в канализационном люке бригадой рабочих. Отсутствуют тазобедренные суставы, малые берцовые кости, пять ребер, надколенник…»

В горле встал ком. Я уже и забыла, каково это – иметь дело с вопиющей человеческой жестокостью. Это навевало воспоминания о кожаном блокноте, исписанном вдоль и поперек заметками о ритуальном убийце, с которого и началась наша с Коулом история. Но на этот раз блокнота было бы явно маловато…

Я пробежалась взглядом по нижним строчкам: крупный безобразный почерк, напоминающий заостренные шпили забора, явно принадлежал Сэму, который вел это дело до своего исчезновения. Задумчиво пролистав несколько страниц так, чтобы не приглядываться к фотографиям с крошечными расчлененными телами, я прочитала одними губами:

«Ребекка Уивер, 10 лет. Реджина Голфид, 7 лет. Джейкоб Локвуд, 12 лет. Майя Силк, 8 лет. Улик не найдено».

Ни одной?..

«Он не оставляет следов. Теперь уж точно».

Что это значит?

Но голос не ответил. Я тряхнула головой и вдруг услышала шелест бумаги: стянув из конца папки один непришитый лист, Гидеон уже вовсю облагораживал его цветными мелками.

– Ох, твою мать! Гидеон, это же отчеты Коула! Миллер его за это…

Я уставилась на рисунок, что выходил из-под его пальцев, перемазанных пастелью. Черным заостренным брусочком он судорожно выводил длинные конечности странного существа, примостившегося в углу отчета. Постепенно они обросли крошечными ворсинками, такими натуральными, что казалось, коснешься – и действительно почувствуешь под пальцем пушистый покров. Я перегнулась через стол, пытаясь разобрать, кому именно они принадлежат: следом за восемью лапами появились восемь глаз, крупное грушеобразное тело и клешни, торчащие из разинутой пасти. Гидеон, не моргая, рисовал гигантское насекомое, заполнившее собою почти весь лист.

Нет, секунду, то было не насекомое…

– Паук? – нахмурилась я, и Гидеон поднял голову, пододвигая отчет ко мне.

Да, и впрямь паук: заштрихованный и будто скалящийся, он таил в себе угрозу. Я никогда не боялась пауков, но чувствовала страх в лихорадочных движениях Гидеона, пока он рисовал, и в том, как он сжимал грязные ладони в кулак, забывая моргать. Очертив плотный контур рисунка, я растерла черную пастель между пальцами.

– Почему ты нарисовал паука, Гидеон?

На миг мне показалось, что я вижу в его глазах давно знакомый мне упрек, но не прошло и мгновения, как они вновь утратили осмысленность. Я остановилась на том, что мне действительно просто показалось, и захлопнула папку, пока не вернулся Коул и не заметил, что Гидеон сотворил с документом.

Попрощались они до странного быстро. Вернувшись с выполненной миссией, Коул что-то прошептал брату на ухо и взлохматил его кудрявые волосы, как когда-то тот делал с ним. Нос Гидеона странно сморщился, но я уже была слишком близко к выходу, чтобы думать о чем-то, кроме долгожданного глотка свежего воздуха.

– Я убил своего брата.

Мы остановились на крыльце из серого камня перед капотом его джипа, и Коул вынул из кармана бронзовое зеркальце. Я и не заметила, как он стащил его из моих вещей, где то хранилось долгие месяцы нетронутым. Казалось, Коул даже забыл о его существовании… Но нет. То, что зеркальце вернулось к нему, не сулило ничего хорошего. Однако каждый справлялся с нервами, как мог: Диего курил ментоловые сигареты, Тюльпана проклинала официантов и ухаживала за садом, а Коул чем-то занимал беспокойные руки. Всяко лучше, чем сходить с ума внутри, будучи абсолютно спокойным внешне.

– Я убил своего брата, – повторил Коул, стиснув зеркальце до скрипа.

– Это не так… Мы ведь столького еще не попробовали! – принялась бормотать я, лишь бы не видеть, как снег тает на щеках Коула от соленых слез. – Морган первая Эхоидун за тысячу лет, но Завтра… Завтра ведь очень древний ковен! Чем, думаешь, она там занимается? Вместе они разберутся. А если нет, то разберусь я! Дар сотворения, помнишь? Я уже давно пытаюсь придумать заклинание, чтобы…

– Я убил своего брата, – повторял Коул вновь и вновь, совсем меня не слушая. Его спина сгорбилась под бежевым пальто, когда он шумно втягивал сквозь зубы морозный воздух, больно кусающий кожу даже под одеждой. – Гидеон был прав. Никто обо мне не заботился так, как это делал он. Когда родителей не стало, опеку над нами взяла бабушка… Но это Гидеон заменял мне и отца, и мать. Это он успокаивал меня в грозу, чтобы я не плакал, и защищал от старшеклассников, когда те отбирали у меня таблетки. Он был моей семьей, а я эту семью бросил.

Он позволил мне вытащить его обледеневшие руки из карманов, чтобы я могла поднести их к своим губам и поцеловать костяшки, согревая и дыханием, и словами.

– Послушай меня, Коул: мы вылечим Гидеона. Я даю тебе эту клятву как Верховная ковена Шамплейн, а такие клятвы никогда не нарушаются.

Коул выдавил вялый кивок вместе с такой же вялой улыбкой, прокладывающей на его щеке знакомую обворожительную ямочку, по которой я уже успела соскучиться. Мельком глянув на часы под рукавом пальто, Коул скривился:

– Поехали. Я уже опаздываю на доклад к Миллеру.

Мы оба запрыгнули в машину, попрощавшись с лечебницей «Этан Аллен» до следующих выходных, на которых Коул наверняка вновь попробует слинять сюда без меня. Всю дорогу до участка он лихорадочно сжимал мою ладонь в своей, управляя машиной одной рукой. Должно быть, его снедал стыд за минутную слабость у крыльца. Меня же съедала лишь тревога: перед глазами все еще стоял список из десятка детских имен, а с кончиков пальцев не стиралась черная пастель.

7 7 7

– Что я могу сделать, если все глухо?! Три несчастные улики за полгода…

– Раньше тебя это не останавливало. Ты вгрызался в расследования, как пес в лакомую кость. Что с тобой произошло, Коул? Сейчас на твою статистику без слез и не взглянешь. Это все после той травмы со зрением?

– Что? Нет-нет, это тут ни при чем, я давно оправился…

– Тогда почему ты подводишь меня?

Я втянула голову в плечи и съежилась за офисным столом Коула, нервно тарабаня пальцами, пока по ту сторону кабинета спорили мужские голоса. Едва мы с Коулом приехали в участок, как его тут же вызвал к себе начальник, причем таким тоном, что мне тут же захотелось начертить на полу соляной круг и спрятаться в нем. Манфред Миллер – тучный темнокожий мужчина, редко выходящий за пределы своего кабинета и вечно ругающийся с кем-то по телефону, – сейчас нависал над Коулом грозовой тучей. Я видела их размытые силуэты сквозь матовые стекла и пыталась рассортировать залежи документов на его столе, лишь бы принести Коулу хоть какую-то пользу.

– Я прощал тебе внеплановые отгулы, увольнение и незаконное восстановление, договорился о страховых выплатах… – снова раздалось из кабинета. – У тебя были все шансы дослужиться до звания лейтенанта к тридцати годам, но такими темпами ты вообще вылетишь со службы! Еще и эта бестолочь Сэм решил свинтить к луизианской подружке, когда мы здесь с этим психом совсем зашиваемся! Вот где, скажи мне на милость, новый отчет?!

– Скоро будет. Я вчера ездил к семьям жертв, чтобы…

– Мне не нужно, чтобы ФБР снова совало нос в наш городок, но оно определенно сделает это, если ребятишки так и продолжат исчезать прямо с детских площадок! Недавно в Ратленде и Монтпилиере были зафиксированы аналогичные инциденты – несколько школьников пропали после уроков. Их так и не нашли. Если это тоже дело рук нашего убийцы… Я даю тебе две недели на то, чтобы ты предоставил мне подозреваемого, слышишь? Или в этот раз твое увольнение будет окончательным!

Коул вышел из кабинета Миллера на удивление ровным шагом и с таким же отстраненным выражением на лице, с каким туда и зашел. Однако в пальцах его сверкало бронзовое зеркальце с геометрическим узором на поцарапанной крышке; Коул никогда бы не достал его на людях, не бейся его рассудок в агонии.

– Почему ты просто не расскажешь, что случилось с Гидеоном? – робко спросила я, пересаживаясь на край рабочего стола, чтобы освободить ему стул. Коул буквально упал на него, оттягивая шарф от вспотевшей шеи: впопыхах он даже забыл раздеться. – Ну не о том, что он умер, а потом воскрес, конечно… Можно было бы ограничиться словами «у меня семейные проблемы, шеф».

– Это не оправдание, – отрезал Коул, уже вовсю щелкая компьютерной мышкой. – Миллер прав. Я слишком долго торчу на месте. Не думал, что скажу это, но работать вдвоем с напарником было куда проще.

– Пока мы не съездили в Новый Орлеан и не нашли его… – начала я задумчиво. – Может, твоим напарником побудет ведьма?

– Опять? – вздохнул Коул. Он выглядел таким изможденным, что мне хотелось поскорее вернуться домой и сварить ему ландышевую настойку, которую уже давно надо было начать подливать ему в кружку с кофе по утрам.

– А почему нет? Я, конечно, не крутой коп, но, как помнишь, ритуального убийцу мы поймали…

– В этот раз все гораздо проще. Убийца – обычный человек, а рядовые детективные расследования – моя работа, Одри. Верховенство – твоя. Ты и так почти не спишь с этими сверхъестественными существами, а попутно ищешь способ вернуть Гидеону… себя, – Коул скривил губы. – Хоть с чем-то я должен справиться самостоятельно. К тому же, как ты сможешь мне помочь? Ты сама говорила, что не в силах найти того, кого никогда не видела лично или если у тебя нет вещи этого человека. Так что дай мне…

Коул вдруг замолчал, и я буквально услышала тот лязг, с которым закрутились шестеренки у него в голове. Тигриные глаза расширились. Я наклонилась к нему со стола, полная любопытства, но он уже вскочил и принялся потрошить соседние шкафчики.

– Должно быть где-то тут! Где же?!

– Что ты ищешь? – не выдержала я, когда Коул перевернул все ящики и принялся наводить такой же беспредел на пустующем столе Сэма.

– Записку с места преступления! – Коул обернулся, и в груди у меня защемило от того блеска, что вернул его глазам ореховую теплоту. Наконец-то! – С почерком убийцы. Это ведь можно считать за личную вещь, да?

– Ну гипотетически…

– Как я мог забыть об этом?! Сэм дал мне ее еще в Мохаве! Неужели я… Неужели я потерял?

Сморщившись, он продолжил разорять ящики, гремя скрепками и дыроколами. Заметив, что на нас оборачиваются коллеги Коула, я смущенно откашлялась, привлекая его внимание.

– Может, записка в карманах той одежды, которую ты носил в Завтра? Где-нибудь дома…

Угнездившись в груде хлама на полу, он оперся о ножки стула и тяжело выдохнул, глядя на меня снизу вверх:

– Да, может быть.

– Тогда предоставь это мне, напарник! – бодро воскликнула я, вспрыгивая на ноги. – Надо же… Вот мы и снова работаем вместе, как в старые добрые времена. У-у! Я теперь тоже детектив!

Коул раздраженно повел плечом и кивнул с таким обреченным видом, будто я опять купила платье от кутюр стоимостью в его зарплату. Перспектива вновь делиться со мною всеми кровавыми подробностями и таскать по местам преступлений явно его не впечатляла. Погруженный в мысли, он даже не стал возражать, когда я зачаровала его коллегу Ричи и заставила подбросить меня до Шелберна, чтобы поскорее заняться делом.

– Разум освободи… Из плена волю отпусти… А в болоте растут камыши… Ой, нет, не то, – бормотала я себе под нос, ступая по лесной тропинке с раскрытым гримуаром. В сизой обложке с золотыми уголками, он уже потолстел на несколько страниц, исписанный моими сонатами. Однако я не оставляла попыток освоить дар сотворения и в других его ипостасях, ведь всюду таскать с собой скрипку было как минимум неудобно. Пытаясь на этот раз выстрадать стихи, а не музыку, я пнула камешек и представила перед собой Гидеона.

– И как только Тюльпана призывает это свое «колдовское вдохновение»? – пожаловалась я вслух деревьям, когда снова ничего не получилось.

С того дня, когда Ферн навсегда исчезла из моей жизни, я так и не придумала ничего толкового, не считая парочки простеньких заклинаний: одно лечило насморк, а второе пекло пирожки за три секунды (Исаак плакал от гордости). На все мои жалобы Тюльпана отвечала лишь: «Когда будет нужно, оно придет. Через самонасилие шедевр не родить». Но ждать я больше не могла, поэтому…

Перелистнув страницу, я обошла блуждающие огоньки, вымостившие мне дорогу к Ковену через зачарованный лес, возле которого меня высадил Ричи, и продолжила сочинять.

– Руку протяни в ответ – в сердце у тебя сияет свет…

Мое напевание бесцеремонно оборвал треск хвороста. В шесть часов становилось уже темно: деревья, подсвеченные болотными огнями, напоминали шерсть дикого волка – такие же непричесанные и дремучие. Но мне было вовсе не страшно: даже ночью я ориентировалась в окрестностях Шамплейн лучше, чем опытные путешественники днем, а уж чары Нимуэ не посмели бы так просто впустить сюда никого, кто желал бы мне зла. И все-таки по спине стек липкий мороз, пробуждая старые раны. Стараясь не думать об этих уродливых шрамах, я спрятала гримуар за пазуху, вслушиваясь в звук приближающихся шагов. Бояться чего-то в собственном доме было слишком унизительно для Верховной, но я все равно сорвала гроздь подмороженной брусники с куста и раздавила ягоды в пальцах, судорожно вспоминая защитные чары.

– Свиной чертополох!

Вырвалось у меня, однако, отнюдь не заклинание. Я шарахнулась в сторону, когда что-то выпрыгнуло из сумрака. Уставившись в упор на два горящих рубиновых глаза, я с трудом проглотила вставший в горле крик. Длинный кошачий хвост хлестал по можжевеловым кустам и сугробам, поднимая в воздух снег, и лишь когда его горсть приземлилась мне на голову, я очнулась:

– Монтаг! Я чуть не поседела! Что ты…

Я вытерла липкую руку о штанину и замолчала, осознав, что передо мной вовсе не три прытких облезлых кота – нет, передо мной стояла одна, но гигантская пантера. Доходящая мне в холке до пояса, с черным лоснящимся мехом, это была самая настоящая дикая кошка, только демоническая. На кончиках покоцанных ушей торчали красные кисточки, а на кончике хвоста – знакомое скорпионье жало, сочащееся зловонным ядом. Очевидно, кошачье обличье было любимым у Монтага – по-прежнему пушистый, но смертоносный. Он повел по воздуху носом, принюхиваясь, а затем жалобно мурлыкнул:

– Мы бежали на запах пончиков! Ты пахнешь ими за километр. Где они?! Говори скорее!

Он почти спрятал морду у меня под дубленкой, выискивая лакомства, пока я не щелкнула его по носу:

– Эй! У меня ничего нет. Я только приехала из участка. Должно быть, пропахла пончиками там, их ведь каждый уважающий себя полицейский обожает.

Уши Монтага понуро опустились. Он фыркнул, запачкав слюнями мой шарф, и попятился обратно к лесу, сливаясь с обступающей нас темнотой.

– Мы охотились, но решили, что пончики лучше оленины. Могла бы что-нибудь нам да прихватить! Знаешь же, как мы их любим.

– Извини, в следующий раз обязательно что-нибудь возьму. Слушай, а ты… как-то подрос, что ли, – заторможенно пробормотала я, заставляя шеду обернуться. – И уже не троишься. Куда делись милые шкодливые котики?

– Ах, вот что тебя так напугало, – протянул Монтаг самодовольно. Его голос все еще тянулся, как жвачка, иногда срываясь на примитивное «мяу», но звучал гортанно и низко. Я мысленно поблагодарила бога за то, что он мой защитник, а не враг, и понадеялась, что у шеду не в ходу съедать собственных подопечных. – Да, мы окрепли. Не зря защищали тебя от Ферн. Мы исправляемся!

Я недоуменно сощурилась, пытаясь понять, о чем он говорит. С той самой битвы в Самайн мы с Монтагом почти не виделись: раненный в бою, он долго зализывал раны где-то в лесу, а затем появлялся лишь по ночам на кухне, чтобы выгрести все съедобное из нашего холодильника, пока мы спим. Золотой браслет, позвякивающий на моем запястье, вряд ли теперь мог уместить в себя такой необъятный дух, не пожелай он того сам. Монтаг был волен ступать куда захочет, но по-прежнему оставался со мной. Интересно, можно ли называть нас друзьями?

– Мы теперь хороший шеду, – промурлыкал Монтаг, усевшись в сугроб и неторопливо вылизывая лапы: каждая была размером с мою голову. – Хороший защ-щитник! Мы доказали, что полезны, и мы стали больше. Чем благополучнее живет наш подопечный, тем мы сильнее.

– Ах, вот оно как работает, – задумчиво промычала я, двинувшись дальше по тропе: ноги уже начали подмерзать от пустой болтовни на морозе. – Каждый твой подвиг делает тебя больше, хм. Поэтому ты был таким мелким, когда мы встретились? – судя по тому, как обиженно Монтаг зашипел, перебирая лапами хворост у меня за спиной, я была права. – Теперь ты то же самое, что мейн-кун в мире демонов, да? Можешь пока сторожить Шамплейн вместе с Нимуэ. Главное, всю дичь здесь не перебей!

Монтаг согласно мурлыкнул, а я ускорила шаг, почуяв, как поднимается вьюга. Вскоре блуждающие огоньки стали редеть, что могло означать лишь одно: дом уже близко. И действительно – спустя еще минут пять показался деревянный каркас, а следом вырисовывались очертания острой черепичной крыши. В лучах солнца особняк был красивее: облицованный снаружи синим камнем, днем он казался васильковым, а ночью – благородно серым. По стенам, невзирая на мороз, уже вовсю расползлись виноградные лозы и плющ. Сад тоже цвел – единственное, что осталось нетронутым разрухой. Там всегда было влажно и душно, как в теплице, хоть сад и не огораживался целиком. Тюльпана любезно переняла заботу о нем и поддерживала нужный климат, питая землю магией, как удобрениями. Внешний двор был ничуть не хуже: вместо кофейных столиков, за которыми так любил курить Диего летом, на крыльце теперь красовалась скамья-качели. К верхним этажам прибавилось несколько крытых балкончиков, а крышу протыкало множество дымоходов.

Я ускорила шаг и миновала несколько клумб благоухающих гортензий, прекрасно чувствующих себя даже под слоем инея.

– Не сейчас, – тут же бросила я Тюльпане, возникшей на пороге, как будто над входом висел колокольчик. Неужто она меня караулит? – Коул поручил мне важное задание.

– Задание? – Ее бровь, такая же белоснежная, как и волосы, многозначительно поползла вверх. Усевшись возле камина с ежедневником в руках, она достала перьевую ручку и пробурчала: – Конечно-конечно… Делай что хочешь, пока территория Шамплейн трещит по швам. Кому это вообще надо, кроме меня?

Сбросив на вешалку дубленку, я взлетела вверх по лестнице, сопровожденная ее бесконечным ворчанием. После отъезда Морган с Исааком и исчезновения Сэма в доме стало невероятно тихо, особенно когда отлучался и Диего. Такой дом был слишком большим для троих.

Откуда-то снизу заиграл фолк: Тюльпана всегда оставляла проигрыватель включенным, когда искала новых сверхъестественных гостей аквамариновым маятником над разложенной картой Вермонта. Или когда искала Ферн, убежденная, что ее смерть от нелепой кровопотери звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Как бы то ни было, предосторожность никогда не бывает лишней, поэтому каждый вечер Тюльпана проверяла, не объявилась ли Ферн где-нибудь поблизости. И каждый вечер я выдыхала с облегчением: нет, ее не было, потому что уже и не могло быть. В другое верить я отказывалась.

С пятой попытки попав в нашу с Коулом спальню, а не в очередной чулан, я вывалила на пол всю одежду из шкафов. Выворачивала наизнанку каждый джемпер, каждые штаны и каждый карман, пока не погрязла в белье и футболках. Спустя час возни я наконец-то услышала, как шелестит под пальцами бумага, и выгребла из бриджей Коула скомканные чеки с автозаправки. Среди них ярко выделялся выцветший до желтизны лист, сложенный пополам.

Вот оно!

Кости-кости. Леденцы.
Собираю их в ларцы,
Откроешь – выбегут детишки.
Сыграем снова в кошки-мышки?

Кости – сладость на десерт,
Они на карусель мою билет.
Ваши косточки возьму,
И для крепких снов в подушки их набью.

Кости – будущий сервиз.
Ваших матерей ждет замечательный сюрприз!
Ведь нет подарка от ребенка краше,
Чем новая посуда из его коленных чашек!

Мне пришлось несколько раз прерваться, чтобы найти в себе силы дочитать это до конца. В груди растеклась свинцовая тяжесть. Коул был прав – каллиграфический почерк, удивительно ровный и витиеватый, точно принадлежал человеку. Однако злу, что таилось в нем, позавидовали бы даже принцы Гоетии. От этих строк пробирал мороз, а от фотографий в папке Коула – неподдельный животный ужас. Все увиденное и собранное мною по кусочкам, тайком, случайно или без спроса, вдруг встало на свои места.

– Кости… Он коллекционирует детские кости… Гребаный псих!

Я скомкала мерзкую записку в пальцах.

–Fehu!

Свечи, застилающие угловой алтарь расплавленным воском, вспыхнули. По воздуху растекся древесный запах мирры. Подпалив пучок зверобоя, я окурила им спальню, пройдясь вдоль каждой стены и плинтусов, а затем погрузилась в ароматное облако сама, прочищая и мысли, и ауру. Круг, вырезанный навахоном Коула прямо на деревянном паркете, завибрировал, призывая меня сесть в его центр. Стоило мне сделать это и подогнуть под себя ноги, как я вдруг поняла, о чем говорила Тюльпана.

«Когда будет нужно, оно придет».

А что, если?..

Рука зависла над полом, потянувшись к географической карте, и вместо этого ухватилась за латунный подсвечник с потрескивающим огарком. Я не знала, что именно собиралась делать, но течение магии и не требовало понимания – оно требовало лишь довериться ему. Куда бы это течение ни привело, ты всегда окажешься там, где тебе нужно.

Я наклонила подсвечник так, чтобы воск, плавясь, стек на мятую записку. Чернильные буквы размылись под стынущими жемчужными каплями, и необходимость в маятнике и картах отпала сама собой.

Я и есть маятник. Я – карта.

–Поэма о костях и материнском горе. Воск, затопи ее, как топит море! Злые глаза в изгибе волны – покажи мне то, что видят они.

Единственная улика – меньшая из жертв, что я была готова принести, лишь бы остановить убийцу. Записка, погрязшая в масляном воске, затлела без прикосновения к свече. Мерцающее, красное, как ягоды рябины, пламя не обожгло, когда я сжала его в ладони и поднесла к лицу, вдыхая.

–Найди детей, что не вернутся домой. Найди матерей, чей стоит гулкий вой. Они – моя нить, убитые горем. Мне нужен тот, кто возомнил себя богом!

Пепел замерцал в воздухе, а затем оказался у меня внутри – прямо в горле, в желудке и сердце, заставляя надуть щеки, сдерживая кашель, и давиться видением. Я почувствовала запах гари, осевший на языке, а затем почувствовала запах…Крови?

– Кости-кости, леденцы! Сыграем в прятки, сорванцы?

Пение, урчащее, довольное, вело меня к пылающему и алому источнику того запаха, что ударил в нос и пробудил первобытные инстинкты. Точнее, лишь один – самосохранение: «Беги, беги, беги!»

Но, как ни старайся, я не смогла бы убежать от собственного заклятия. Не смог убежать и тот мальчик, что явился мне в нем, распластанный на мокрой земле, с оторванными руками.

Он уже не кричал. Лежал в окружении заснеженных деревьев, парализованный болевым шоком, и смотрел широко распахнутыми глазами на то, как работает над его телом бесчеловечное существо с дюжиной рук и пятью головами.

Ни у одной из них не было лица – лишь рты, растянутые до ушей в голодном оскале. Острые зубы в несколько рядов, тонкие, как зубцы у вилки. Тело длинное, плоское, будто бы жучье, а кожа – пергамент: в пролежнях, губчатая, того и гляди порвется от выпирающих костей. Ниже пояса твари развевалась темная ряса – то клубилась живая тьма, что служиладиббуку и одеждой, и ногами. Он урчал, нависая над телом мальчика, и пальцы его напоминали лезвия, почти как у одержимого Исаака, только идеально прямые и черные. Он забирался ими внутрь детского тела, чтобы, надавив изнутри на хрупкие кости, переломить их пополам и выудить одну за другой из надрезов. Рядом уже была собранная горсть таких – коленные чашечки, несколько ребер и те самые оторванные руки. Мясо, мышцы и кожа валялись вокруг, снятые, как обертка. А мальчик все не умирал, удерживаемый на грани вспышками боли и влажным снегом, припорошившим лицо с верхушек диких кленов. Лишь кряхтел, беззвучно хлопая синими губами, и безвольно смотрел на то, как его разделывают заживо.

Кровь проложила в снегу ручеек, пропитывая искромсанную школьную форму. Я разглядела букву «A» на ее воротнике – эмблему, – когда пять безликих голов вдруг обернулись.

– Мы чуем тебя, – сказала тварь то, что не должна была говорить. Я попыталась отступить, но приросла к месту: видение невозможно было контролировать, как и свое тело, – ни здесь, ни там, в реальности. – Полынь, физалис, соль… Так пахнут ведьмы. Мерзкие язычницы, которые годятся лишь на то, чтобы их выпотрошить! Мы не знаем, кто ты, но надеемся, что тебе нравится зрелище. Наслаждайся, раз пришла.

Голос звучал, как жужжание осиного роя, и, перебирая руками, тварь улыбнулась всеми пятью ртами, довершая начатое. Несколько ловких движений пальцами – и я увидела маленькое сердце размером в половину моего кулака, нанизанное на острый обсидиановый коготь.

– Одри…

Тварь облизнулась и протянула его мне, предлагая угощение.

– Одри!

Меня звали снова, снова и снова, но обернуться я смогла лишь с третьей попытки: пластилиновый и вязкий, воздух противился лишним движениям, будто я плавала в кипящем бульоне. Оказывается, за моей спиной уже вовсю полз зыбкий туман, стремительно покрывая сумеречный лес. Оттуда, из белого дымного полотна, вдруг высунулась чужая рука – оливковая кожа и десяток звонких браслетов на запястье. Запах меди притупился под сладостью аромата имбирного кофе и кориандра, а когда наши пальцы соприкоснулись, кошмарный сон наконец-то закончился.

И начался новый.

Лодыжки, оплетенные цепями. Спиральки черных непослушных волос, слипшихся в запекшейся крови и грязи. Желтые глаза с малахитовыми прожилками и некогда прекрасные пухлые губы в форме сердечка, превращенные в месиво.

Я узнала ее еще до того, как услышала и увидела. Диего был прав: разорванный ковенант вовсе не означает разорванную связь. Синяя ленточка, связавшая наши руки в машине Коула по пути из Нового Орлеана в Берлингтон, положила начало не только клятве, но и семье. А как известно, нет ничего крепче семейных уз.

– Одри, помоги!

Толчок неведомой силы вытолкнул меня в реальность. Я жадно схватила ртом воздух, будто все это время обходилась без него, и распахнула глаза, взирая на Коула. Тот сидел надо мной, удерживая двумя руками на своих коленях, укачивая, как ребенка. Белее простыни, он походил на привидение, но все, о чем я могла думать, – это кованая решетка и желтые глаза, смотрящие сквозь прутья на мир, глухой к мольбам и отвернувшийся от нее.

«Ты слышишь… Наконец-то ты слышишь!».

– Одри? – встревоженно позвал меня Коул, убирая большим пальцем локон волос с моего лица, залитого лихорадочным потом. – Господи, ты напугала меня! Твои глаза… Зрачков и радужки не было – сплошь белок. Я подумал… – Он поежился, отгоняя прочь страшные мысли. – Что произошло? Я нашел тебя на полу…

– Зои, – прошептала я, не замечая, как впиваюсь ногтями в собственные ладони: кровь побежала по вырезанному на паркете кругу, как она бежала по снегу где-то в там, в далеком туманном лесу; как она бежала по чугунной решетке, запертой на три замка и душащей всякую магию, пока та не пробилась тараном спустя столько месяцев. – Коул… Зои умирает!

II
Железная дева

Луизиана всегда была знойной и душной, с клочками тумана между деревьями и топкими болотами. В декабре она тоже встретила нас крайне приветливо, особенно после берлингтонской стужи: мягкая солнечная погода с двадцатью градусами по Цельсию. Руки больше не мерзли, а изо рта не валил пар. Меховая дубленка уступила место облезлому пальто Коула, которому уже давно было пора на помойку. Оно дарило мне чувство защищенности, словно это был бронежилет, а не обычная шерсть с катышками. Тюльпана, пользуясь шансом, уже нацепила солнечные очки, щеголяя в ажурном платье. Она совсем не стеснялась внимания прохожих, бросающих красноречивые взгляды на ее стройные ноги в рваных чулках.

Сколько бы раз я ни бывала в этом городе, здесь всегда играл джаз – и днем, и ночью он не смолкал, собирая горожан, путешественников и заядлых пьянчуг у салунов и кабаков. Все улицы мерцали, увешанные гирляндами, а у каждого молла росла наряженная ель: расставленные по всему городу, эти священные деревья с укором напоминали мне, что я снова покинула Шамплейн накануне важного праздника.

Но в этот раз отнюдь не вина точила меня изнутри, пока мы шли по закоулкам Бурбон-стрит. То был страх.

«Кости-кости. Леденцы!»

«Мы чуем тебя».

«Наконец-то ты слышишь!»

– Одри?

Голос Тюльпаны вернул меня в реальность. Я вдруг обнаружила, что остановилась прямо посреди оживленной улицы, сжимая зубы и кулаки. Пусть физически я и была в Новом Орлеане, но мысленно все еще не могла выбраться из тех жутких видений, что теперь преследовали меня.

– Одри, ты в порядке? – спросила Тюльпана в который раз.

– Паническая атака, – выдавила я хрипло, стараясь не замечать, с каким скептицизмом Тюльпана повела бровью. – Нечем дышать. Сейчас… Просто дай мне минутку. – Я оттянула пальцами ворот водолазки, будто это могло хоть как-то помочь, и забралась другой рукой в карман пальто. Горячие подушечки пальцев очертили холодный металл. Я вытащила бронзовое зеркальце Коула и принялась щелкать замочком, открывая и закрывая его, как он учил.

– У-у, – завыла Тюльпана устрашающе, глядя на меня сверху вниз: сапоги на шпильке делали ее ростом почти что с Коула. – А крыша-то все течет… Пойдем купим тебе во французском квартале ведро и молоток! Или бутылку водки.

Ей было смешно, а мне нет. Утро выдалось поистине ужасным, а вся прошлая ночь прошла кувырком. Я почти не помнила себя от истерики: Коулу пришлось несколько часов вытягивать из меня ответы и распутывать мой лихорадочный бред, чтобы понять, что к чему. Его объятия не ослабевали до самого утра. Продолжая укачивать меня на коленях, он делал все, чтобы вернуть мне чувство безопасности после увиденного. Но оно не возвращалось… Заснула я лишь с рассветом, а уже через час Коул скрепя сердце отправился на работу, надеясь выяснить что-то о новой жертве убийцы, чьи оторванные руки и белое лицо до сих пор не выходили у меня из головы.

Как только Коул шагнул за порог, Тюльпана, все это время подслушивающая за дверью, оживилась. У неё наготове уже стояли алтарные свечи и пакетик с костяной мукой, чтобы, начертив на полу пентаграмму, перенести нас туда, где все когда-то началось. Кажется, ее больше манила возможность наконец-то выбраться из Вермонта на экскурсию, нежели помочь нам с Коулом в расследовании. Телефон в плечевой сумке разрывался от его звонков: должно быть, он отпросился с работы пораньше, чтобы побыть со мной, и уже обнаружил в кровати вместо меня объяснительную записку. Может, это и было эгоистично, но если бы я прожила еще хоть день в неведении…

«… то сошла бы с ума».

Да, спасибо, неизвестный голос. Как всегда, в точку!

– Что это? – многозначительно нахмурилась Тюльпана, уставившись на зеркальце в моих руках. Сквозь затемненные стекла очков ее фиалковые глаза, доставшиеся по наследству от матери вместе с дурным нравом и темной магией, казались красными.

– Коул дал мне его перед работой, чтобы я… успокаивалась. Знаешь, в этом и впрямь что-то есть. Кажется, помогает.

– Может быть, но стопка водки все-таки помогла бы тебе лучше, – усмехнулась она.

Я отвернулась, снова цепляя ногтем крышку зеркальца. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Принесенное в жертву ради метки атташе, но восстановленное моей магией, зеркальце стало памятной вещицей не только для Коула, но и для меня самой. Когда-то давно он не расставался с ним… А затем доверил мне вместе со своею жизнью и судьбой. Иногда я видела, что Коул крутит зеркальце в пальцах, но после, успокаиваясь, он всегда возвращал его на место: вкладывал в гримуар, к которому зеркальце приклеивалось заклинанием, чтобы не потеряться. Коул больше не нуждался в нем так, как раньше, но, похоже, он решил, что теперь в нем нуждаюсь я. И не ошибся.

– Телепортироваться Коул не умеет, а поездка в Новый Орлеан займет у него минимум сутки, так что времени у нас навалом. Но чем быстрее мы вернёмся домой, тем меньше нотаций он тебе прочтёт, – напомнила Тюльпана, и я поежилась, уже предвкушая грядущий скандал. – Если хочешь знать мое мнение, то ты правильно поступила, что пошла со мной, а не с ним. У Коула своих проблем по горло. А мы взрослые девочки, нам не впервой разбираться с наглыми колдунами, правда же?

Я кивнула, делая вид, что слушаю Тюльпану, но в ушах у меня гудело. Тогда я постаралась сфокусировать взгляд на узорах зеркальца – перламутровых, геометрических, с маленькой трещинкой на обратной стороне. Ее не удалось залатать даже магией, как невозможно залатать и ту трещину, что дал мой рассудок тогда в Башне.

И вот она стала глубже…

«Ты не могла помочь тому мальчику. Ты была лишь тенью, вставшей на грань, но не перешедшей ее. А мальчик умер ещё в тот миг, когда тварь захотела его себе».

Тюльпана отошла на несколько шагов, вертя в руках компас с тонкой золотой цепочкой и пытаясь разобраться, куда нам идти. Надо признать, выходило у нее это ловко: она ориентировалась в Новом Орлеане так, будто прожила здесь много лет, а я лишь брела следом за ней, не задавая вопросов. Маленькие разноцветные домики, построенные еще до Гражданской войны, толкались вдоль пешеходных аллей. Все здесь застилали магические шатры с подвесками из омелы, обещающие защитные талисманы и предсказания будущего. Некоторые места мне даже удалось узнать: вон у того моста мы парковались с Коулом, чтобы отыскать лавку Саламандры, ныне закрытую ставнями и пустующую, – мимо нее я проскочила сегодня с закрытыми глазами, чтобы лишний раз не травить душу; а вон за тем переходом должен был располагаться отель Cornstalk, в котором для ведьм действует скидка. Французский квартал во всем оставался прежним, кроме лиц, наполнявших его. Менялись лишь они и я – как внешне, так и внутренне.

Поправив распущенные волосы, отросшие почти до лопаток, а оттого жутко тяжелые и раздражающие, я ускорила шаг.

– Коул ошибался, – прошептала я задумчиво, считая взглядом туристов. Их поток уплотнился на выходе к Бурбон-стрит, забитой пабами, и зеркальце снова защелкало в моих руках. – То, что я увидела через ту записку…Оно не могло быть человеком, Тюльпана. Оно… голодное. Похоже на диббука, но хуже. Чтобы выстоять против него, точно нужна Зои. Только не понимаю… почему я смогла достучаться до нее лишь вчера?

– Ты вышла в астрал. Вероятно, Зои тоже была там. Без физической оболочки мы гораздо восприимчивее… Повезло, что она успела тебя поймать.

– Думаешь, все это время она искала меня? Ждала? – В груди у меня заныло. Как же Зои, должно быть, страдает! – Мы спасем ее, а потом займёмся этой тварью! Я не позволю кому-то безнаказанно вытворять такое на моей земле! И бояться себе тоже не позволю.

– Отрадно слышать, – сухо бросила Тюльпана, не оборачиваясь.

Дрожь начала стихать. Спрятав зеркальце обратно в карман, я быстро двинулась вверх по улице, чтобы нагнать Тюльпану, уже ушедшую на несколько метров вперед.

Притормозив у мостовой Миссисипи, откуда дул прохладный ветер, она что-то заворчала себе под нос, принявшись отбиваться от назойливого бездомного с пластиковым стаканчиком для мелочи. Пряча перемазанное лицо под капюшоном, он беспардонно тянулся к ней и стонал, выпрашивая деньги на еду. Тюльпана брезгливо поморщилась и топнула шпилькой. Ветер тут же закрутил бездомного волчком и быстро унес с глаз Тюльпаны, донеся до меня лишь кислый шлейф немытого тела и браги.

– Мерзость, – Тюльпана передернулась и, сняв солнечные очки, ткнула пальцем в замершую стрелку компаса, когда я подошла. – Это должно быть здесь.

– Да, так и есть. Мы пришли.

Я запрокинула голову и молча уставилась на деревянную вывеску. Золотыми буквами на ней было выковано: «Барон Суббота». В последний раз мне доводилось бывать здесь, когда мы с Коулом расследовали дело ритуального убийцы… Все такое же двухэтажное здание из красного кирпича, мраморные ступеньки и бордовая черепица. Однажды я сожгла это место дотла, а теперь не отказалась бы повторить. Достаточно было вспомнить ту ночь, когда Рафаэль заявился в Шамплейн и посмел применить против меня вуду, – искры тут же начинали колоть пальцы.

Я иду за тобой, Зои, где бы ты ни была. Только держись!

– Ненасытные Монтаги при тебе? – обронила Тюльпана на лестнице, и я бросила взгляд на золотой браслет. Он будто бы тоже потяжелел, как и тот демонический кот, что с неуемным ворчанием забирался в него, не желая покидать ради очередной «деловой поездки» леса Вермонта, полные аппетитной дичи.

– Да. Монтаг наготове. Он обещал, что теперь от него будет больше пользы. Вот и посмотрим!

Браслет на запястье возмущенно завибрировал. Надеясь не сжечь магазинчик раньше, чем Рафаэль ответит на все наши вопросы, я толкнула тяжелую дверь и прошла вперед Тюльпаны. Колокольчик монотонно поприветствовал новых посетителей.

– Добро пожаловать в «Барон Суббота»! Чем я могу вам помочь, милые дамы?

К моему разочарованию, за кассой нас встретил вовсе не Рафаэль. То была тучная дама в летах, одетая в этническое гаитянское платье и с сединой в волосах. Ее руки, такие тонкие и сухие, что взглядом можно было пересчитать каждый сустав, тряслись, пересчитывая купюры. Черепки мышек-полевок вместо колье мелодично позвякивали. Несомненно, перед нами стояла ведьма из ковена Вуду – в конце концов, никому другому Рафаэль бы свой магазин и не доверил. Вот только выглядела она такой старой, что невольно возникал страх довести ее до инфаркта – какие уж тут допросы?

Мы с Тюльпаной хмуро переглянулись, но, в отличие от меня, она ничуть не стушевалась, шагнув к старухе вплотную. Все, что разделяло их, – низкая дощечка с выставленными напоказ мешочками гри-гри, распускающими по магазинчику аромат свежих ведьмовских трав и лаванды.

Вывеска «Открыто» на двери, подхваченная ветром, перевернулась обратной стороной.

– Почем нынче петушиные головы? Вон те, чёрные.

– Это вы для папы Легбы или мамы Бриджит интересуетесь? – спросила старуха, оглядываясь на соседний прилавок, забитый выпотрошенными и высушенными тушками. – Бриджит больше любит белые… А так все по пятнадцать долларов!

– Хм, недёшево. А старушечьи зубы почем?

– А?

Тюльпана прыжком перемахнула через стойку. Старуха среагировала с небывалой прытью: вскинула трость и почти разбила Тюльпане нос. Но, не намеренная сдаваться, Тюльпана все равно запрыгнула на прилавок и сдернула с пожилой дамы обличье, словно простынь.

–Newid! – прошипела Тюльпана, схватив ее за шею, и я узнала валлийское заклятие-перевертыш, оборачивающее вспять любой метаморфоз.

Старуха неприлично выругалась на креольском, а затем ее кожа под ладонью Тюльпаны замерцала, меняясь. Темная кожа сделалась еще темнее, а нос увеличился, как и все тело. Вместо седых волос появился шитый цилиндр, увешанный зубами койотов. И больше не было никакого платья – только расстегнутая до живота рубаха, костяное ожерелье, аккуратная бородка и блестящие хитрые глаза. Рафаэль улыбался, опираясь на свою трость, вернувшую себе первозданный вид вместе со своим хозяином – теперь вместо набалдашника на ней красовался знакомый женский череп.

– Браво, – громко объявил он, пока Тюльпана, фыркая, слезала с прилавка, поправляя всклоченные волосы. – У тебя глаз-алмаз, девочка. Вылитая мать! Как она поживает, кстати?

– Рафаэль, – процедила я, пропустив его светскую болтовню мимо ушей. Глаза застелила красная пелена. – Я всегда знала, что ты трус, но прикидываться невинной старушкой – это слишком даже для тебя!

– Я просто не хотел, чтобы вы устроили драку и разгромили мой магазин, – вздохнул он, тоскливым взглядом окидывая гри-гри, сметенные с прилавка. – Так что не могу сказать, что рад видеть вас, но… Я удивлен: вы обе живы! Очевидно, слухи о Ферн правдивы, и она действительно канула в небытие. Позволь полюбопытствовать, раз представилась возможность: что именно вы с ней сделали?

– А ты разве не знаешь? – сощурилась Тюльпана, прогулочным шагом обходя магазинчик. Подобрав со стеллажа хрустальный шар, она задумчиво повертела его в руках; тот запотел не то от ее дыхания, не то от магии, сделавшись матовым. – Ты ведь был у нее вместо ручного чихуа-хуа. И вдобавок вы были связаны клятвами… Это же Ферн в обмен на верность научила тебяSibstitisyon, чтобы ты стал сильнее и смог претендовать на Верховенство после Мари Лаво? Значит, ты должен был все почувствовать.

– Ах, так этого вы не знаете, – Рафаэль сложил руки на трости, обратив взор на меня, когда я демонстративно поставила локти на его прилавок. – Джулиан Дефо помог мне, Эмиральде и Хоакину освободиться от клятв, данных Ферн. Так что к тому моменту мы с Ферн уже давно перестали быть… партнерами.

– Освободиться от клятв? – переспросила я. – Но это невозможно… Разве что…

Джулиан всегда был умен. Хоть от любой мысли о нем меня по-прежнему выворачивало наизнанку, я не могла этого не признать. Вынужденный томиться в ожидании, когда истечет срок нашего договора, он методично перебирал варианты, лишь бы нарушить его условия, увидеть меня и остаться безнаказанным… Ради этого он даже отрезал себе руку. Неудивительно, что Джулиан изучил сущность клятвы на крови вдоль и поперек, а затем нашел еще одну лазейку. В конце концов, мой брат всегда славился своей способность ломать то, что ломать было не положено.

В ночь Самайна Ферн явилась в Шамплейн с опозданием. Джулиан обещал отомстить ей за то, что она сподвигла его уничтожить нашу семью, – и он отомстил, но не рассказал, как именно это сделал. Неужели…

–Sibstitisyon… Клятва на крови становится частью магии, – ахнула я. – А этот ритуал может забрать часть магии ведьмы. Ты, Хоакин и Эмиральда применили его против Ферн? Забрали у нее свои обещания назад, верно?

– Как жаль! – весело отозвался Рафаэль. – Глупенькой ты была куда прелестнее.

Я поморщилась, но воспринимать слова Рафаэля всерьез было чревато новыми комплексами.

– Предлагаю перейти к делу, – заявила я вместо этого. – Раз ты такая деловая колбаса, то наверняка знаешь, зачем мы здесь. Где Зои Саламандра?

– С чего ты взяла, что я знаю, где Зои? – спросил Рафаэль резонно, а я так же резонно ответила:

– Потому что в последний раз, когда мы виделись, она отправлялась в ковен Вуду.

– И?

– И, как ты сказал, я уже не такая глупенькая, чтобы поверить в твою непричастность.Damwain!

Мое терпение взорвалось – точно так же взорвалась и магия, обрушив на голову Рафаэля шкафы и полки. Следом затрещали стены, раскалываясь, как ореховая скорлупа. Сказать, что Рафаэль ждал от нашей встречи чего-то другого, было бы зверским лицемерием, поэтому все, что он сделал в ответ, – это улыбнулся.

Пожалуй, нападение на Верховного колдуна на его территории можно было назвать весьма опрометчивым поступком, но разве самого Рафаэля это когда-нибудь останавливало? От мысли, что он мог сотворить с Зои, терзая и мучая ее все те месяцы, что я прохлаждалась в Вермонте, к лицу приливала кровь. Не намереваясь останавливаться на одном лишь магазине, я выбросила вперед руку, представляя, как сжимаю внутренности Рафаэля в кулаке.

–Поймал лисицу. Поймал воробья. Поймал сердце, что стучит все быстрее, к смерти спеша…

Вены больше не жгло, и руки не чернели.Шепот заставил Рафаэля захаркать кровью, опираясь на отполированную черепушку трости, и лишь тогда он вскинул одну руку вверх. Уже в следующий миг я почувствовала, как мои челюсти тянут в противоположные стороны, будто кто-то пытается выдрать зубы щипцами. Виной всему была маленькая соломенная куколка со спицей в голове, которую Рафаэль сжимал в пальцах. Вместо ниток в косичку куклы вплетались мои волосы – темно-русый локон, срезанный ножницами Гидеона в одну из тех роковых ночей, которые не выжечь из памяти даже кислотой.

– Думаешь, можешь вот так просто заявляться ко мне домой и что-то требовать?! – прорычал Рафаэль сквозь удушливый приступ смеха, и его ногти вжались в куклу на уровне солнечного сплетения. Точно там же я почувствовала нестерпимую боль вместе с рвотным позывом, будто чья-то рука забралась мне в пищевод, царапая его изнутри. – Достаточно одного волоска, чтобы кукла вуду работала. А Гидеон срезал так много, что мне без проблем удалось сшить еще одну… Или хочешь снова обернуться норкой? Дважды один и тот же трюк не сработает! Попробуй же, ну, твоя выдранная серая шерстка у меня теперь тоже имеется в наличии. Лучший урок, что мне преподала Мари Лаво, – так это тот, что непослушных детей нужно воспитывать с детства!

Его белоснежные, почти фарфоровые зубы покраснели от крови, что текла изо рта и затапливала вырез черной рубашки, но останавливаться он и не думал. Как, впрочем, и я.

– Что ты сделал с ней?! – Крик вышел громким. Я кричала сквозь тошноту и жжение, медленно расползающееся от корня языка вниз, до самого желудка. Заклятие Шепота все еще текло от меня к Рафаэлю, обволакивая нас обоих, а кукла из соломы хрустела в его руке, как и мои ребра. Пат. – Куда ты спрятал Зои?!

– Одри! Хватит!

Одно короткое слово на древнем валлийском – и моя магия схлопнулась, будто нить перерезали ножницами. Рафаэль медленно выпрямился и вытерся носовым платком. Кукла вуду, привязанная к шнурку, болталась на его пальце, готовая вновь обернуться против меня, но боль прекратилась. Разъяренная, я уставилась на Тюльпану, не понимая, почему она вмешалась, а не выступила на моей стороне. Но та явно не собиралась объясняться. Все как всегда.

– Вот об этом я и говорил, – пытаясь отдышаться, прохрипел Рафаэль, приваливаясь спиной к разбитому шкафу. Стекло хрустело под подошвой его острых лаковых ботинок, стеллажи лежали друг на друге, а люстра из ротанга раскачивалась на единственном уцелевшем креплении. – Разгромили мой магазин! Ты хоть знаешь, как дорого мне обошелся прошлый ремонт из-за твоего пожара?! Я его только окупил!

– То ли еще будет, – прошипела я, поднимая руку, но Тюльпана возникла между нами, как довод рассудка, окончательно покинувшего меня.

– Рафаэль, – позвала его Тюльпана, растягивая гласные. Она сладко мурчала, и голос ее сочился медом. До этого мгновения я даже не подозревала, что она умеет разговаривать так… вежливо. – Ты ведь бизнесмен, верно? А приличный бизнесмен никогда не упустит выгоду. Зачем драться, когда можно договориться?

– Какая же мне выгода сотрудничать с вами? – фыркнул Рафаэль, одергивая лацканы своего пиджака. – Я сотрудничаю только с леди и джентльменами, а сейчас передо мной лишь две бешеные зверюги. Медведица да норка! Хороша пара.

Я состроила гримасу, лелея воспоминание о том, как, обернувшись норкой, сумела избежать колдовства Вуду и заодно прогрызть в пиджаке Рафаэля несколько дыр (вместе с кожей).

– Нам нужны ответы, Рафаэль, и только, – сказала Тюльпана, деловито сложив руки на груди. – Наши друзья пропали. Не только Зои, но и Сэм. Возможно, ты видел его… Рыжий, неотесанный, пахнет чизбургерами и перегаром. О, а еще он напарник Коула, к слову. Встречал такого?

– Возможно, – туманно ответил Рафаэль, отбрасывая в сторону носовой платок, перепачканный в крови. – Сюда много кто забредает. Одни ищут мести, другие – богатства, а кто-то – потерянную любовь…

– Значит, ты точно знаком с Сэмом, – ухмыльнулась Тюльпана. – Где же он? Помоги нам, а мы поможем тебе. Только скажи, чего ты хочешь.

В этот раз Рафаэль отнекиваться не стал. Все мы здесь знали правду: больше, чем самодовольства, в Рафаэле было разве что меркантильности. Он знал все и обо всем, что происходило в Луизиане, и был готов торговаться за каждое слово. Скорее не бизнесмен, а игрок. Терпеливо ждет, когда закрутится барабан револьвера у виска. С пулей или без?

– Зои хотела отобрать мое Верховенство, – наконец-то заговорил он, и ноги у меня едва не подкосились от радости, что мы сдвинулись с мертвой точки.

– Не отобрать, – возразила я непроизвольно. – Лишь вернуть. Верховенство ее по праву. Мари Лаво – истинная Королева Вуду.

Рафаэль сузил глаза, глядя на меня в упор, и под его свинцовым взглядом сделалось неуютно. Он улыбался, даже когда дрался со мной, но теперь же на его лице не осталось ни намека на веселье. Пригладив пальцами бородку, густую и противную, он осторожно уточнил:

– Мари Лаво?..

– Да. Зои ведь и есть Мари, разве не так?

Тюльпана метнула на меня полный изумления взгляд.

«Ты моя сестра, – сказала Зои на прощание. – Стала ею в тот самый момент, как я принесла тебе клятву, и будешь ею до конца. Я не брошу тебя в беде». В день прощания Барон Суббота назвал ее мамбо – Верховная Жрица, а затем она откликнулась на имя, которое принадлежало ее матери. В тот день все в моей голове смешалось, и я решила не ворошить то, к чему была морально не готова. Кем бы ни являлась Зои, мне было все равно. Разве утаенное прошлое стоит того, чтобы отворачиваться от настоящих друзей?

– Надо же… ты знаешь, – хмыкнул Рафаэль без особого энтузиазма, так, будто новость о том, что Зои никогда не была просто Зои, давно стояла у него на повестке дня. – Она сама рассказала тебе об этом?

– И да, и нет, – ответила я в манере Рафаэля, на что он фыркнул. – Зои не говорила прямо, но догадаться труда не составило.

– Похвально. Я сам понял это только после того, как забрал череп Мари Лаво назад, а тот оказался… пустым. Ведь, оказывается, лишь владелец силы способен забрать ее обратно, – Рафаэль разочарованно поджал губы, выводя большим пальцем круги на темечке черепа. – Но вряд ли твои предположения так же ужасны, как истина. Человеку, незнакомому с нашими традициями, не понять,что есть Зои на самом деле. В вашей магии такой практики даже не существует. Возможно, когда-нибудь Зои сама объяснит тебе, кем она стала в ту ночь, когда наша матушка почила. Если, конечно, вам удастся отыскать ее… А зависит это лишь от одного – решишься ли ты, голубка, заключить со мной еще одну сделку.

Сделка. Ну конечно. Это слово стало мне уже родным!

– Чего ты хочешь? – сощурилась я. – Чтобы Шамплейн признал твое право на Верховенство? Хорошо, я признаю…

– Нет-нет, как-то мелковато. Я хочу нечто более… существенное. Что насчет твоего шеду? Да, хочу шеду! Отдай мне его, и я расскажу, где искать ваших потеряшек.

– Что?

Браслет на моей руке звякнул. Дремлющий в нем, но уже не запечатанный Монтаг явно оживился от услышанного. Подобное предложение интриговало, но было немыслимо: нагло, беспринципно и вдобавок…

– На кой черт тебе сдался самый худший защитник в мире? – в лоб спросила я и хлопнула себя по руке: браслет ужалил ее, раскалившись добела. – Его ведь недаром прозвали Принцем Дураков. Откуда ты вообще о нем знаешь?

– От Ферн, конечно. Однажды твой шеду отравил ее… И мне пришлось вытягивать из нее яд. Одна его капля способна сильно подпортить жизнь… И сожрать изнутри печень. – Рафаэль подмигнул мне, явно веселясь от того, что может диктовать нам условия. Челюсти у меня ныли, настолько сильно я сжимала их, до сих пор не понимая, почему терплю все это. Неужто только из-за свирепых и умоляющих взглядов Тюльпаны, которыми она сверлила меня, подобрав с опрокинутого шкафа колоду Ленорман и задумчиво ее перебирая? – Видишь ли, шеду очень многолики… Это ангелы. Это демоны. Это божества. Каждый из них уникален и выбирает себе хозяина, когда тот еще на горшок ходить не умеет. Пускай Принц Дураков – прославленный кутила и оболтус, но в стране слепых и одноглазый – король. Ты даже не представляешь, как крупно тебе повезло!

– Что именно ты собираешься делать с ним? – сощурилась я недоверчиво.

– Не твоего ума дело, дорогая. Может быть, я просто давно мечтаю о преданном демоническом друге? – Рафаэль даже не скрывал того, как подтрунивает надо мной, но когда он принялся крутить на пальцах массивные перстни и кусать губы, мне сделалось вконец не по себе.

«Уже не хочешь расставаться с нами, Верховная? Ха! А когда-то называла дармоедами».

Я узнала этот голос – на этот раз он принадлежал уже не моему безумию. Каждое слово отдавалось знакомой вибрацией на запястье. Хм, это что-то новенькое… Даже общаясь со мной телепатически, Монтаг мурлыкал и проглатывал согласные, никудышно подражая человеческой речи.

– То, что ты меня иногда бесишь и жрешь за троих, не значит, что я готова отдать тебя первому встречному. А вдруг Рафаэль удумал жертвоприношение? – прошептала я себе под нос, повернувшись к Рафаэлю спиной, будто прогуливалась меж стеллажами и раздумывала над его предложением. – Да и разве я могу тобой распоряжаться? Ты помощник, а не вещь.

«Но он-то об этом не знает! Грязный колдун считает нас безобидными кисками… Но мы – хищники! И благодаря тебе мы на пике своей силы. Отдай ему нас! Не бойся. Всегда хотелось узнать, какова на вкус магия Вуду. Слышал, похоже на пирог из чечевицы».

Я недоверчиво покосилась на Рафаэля, храня царственное молчание, от которого Тюльпана нетерпеливо притоптывала каблуком, шумно вздыхая. Я разрывалась меж двух огней – гордостью Верховной и возможностью пойти по легкому пути, заключив очередную сделку. Но разве они когда-либо приводили к чему-то хорошему?.. Я давно выучила на собственном опыте, что верить колдунам себе дороже. Зато можно верить своему шеду… Можно же, правда?

– Хорошо, – сказала я, отстегивая браслет от своего запястья. – Согласна.

Рафаэль затрепетал от услышанного. Тут же заметался по лавке, что-то судорожно ища в залежах разбитого хлама, а уже спустя минуту выудил на свет допотопный зачарованный механизм, выглядящий как деревянная шкатулка для украшений. Покрытый кованым железом и обитый внутри черным бархатом, ларец был не чем иным, как тюрьмой: я поняла это по рунам Кеназ и Иса, выгравированным на его дне – «замок» и «лед». Туда, прямо поверх них, я и поместила дорогой сердцу браслет.

«Еще свидимся, Верховная».

Стоило пальцам разжаться, выпуская подарок Коула и пристанище шеду в шкатулку, как голос Монтага исчез из моей головы. Я почувствовала себя одинокой и вдруг поняла, что все эти месяцы мне было так спокойно вовсе не потому, что я обрела долгожданное могущество. Мне было спокойно, потому что рядом всегда находился преданный друг, пускай и безответственный… А еще прожорливый. Но все-таки друг. Их у меня и так осталось мало: что ни день, то потеря.

– Вот и договорились, – осклабился Рафаэль, захлопнув шкатулку так резко, что чуть не прищемил мне пальцы. Что-то внутри ларца заскрежетало, заелозило, будто бы Монтаг сгребся изнутри, но затем все стихло: ларец запечатался. – Я о них позабочусь, не беспокойся.

Однако излишне вежливый и жеманный тон Рафаэля никогда не предвещал ничего хорошего. Я попятилась и закрыла глаза, не в силах смотреть на то, как он по-хозяйски прячет шкатулку под кассу.

– И? – цокнула языком Тюльпана, вальяжно облокотившись о косой прилавок. – Где нам искать наших друзей?

– О, рыжего болвана вы найдете быстро… Достаточно разуть глаза и научиться замечать тех, кто просит всего о минуте вашего внимания, – загадочно ответил Рафаэль. – Аее он всегда держит поближе к сердцу. Правда, там вас ждут мечи, которые разговорят даже мертвых. Бездомный пес и пойманная ящерка. Они оба на своих местах.

Рафаэль резко замолчал. Я сделала широкий жест рукой, чтобы он продолжал, но молчание то было окончательным – это все, что он хотел нам сказать.

– Для тебя это что, игра какая-то?! – взревела я, и магия затрещала в воздухе, выходя из-под контроля вместе с моими эмоциями. – Ничего лучше детских загадок придумать не смог? Мы заключили сделку! Говори прямо, Рафаэль! Где Сэм и Зои?!

– Бездомный пес… – эхом повторила за ним Тюльпана, и ее черные ноготки вцепились мне в локоть так сильно, что я зашипела от боли. – О нет… Твою мать! Ну ты и козел, Рафаэль!

Она вылетела из магазинчика пулей, потащив меня за собой волоком – я даже не успела всыпать Рафаэлю пару проклятий напоследок! Красная дверь закрылась за нашими спинами, и я обхватила себя руками, пряча лицо от ветра в воротник пальто. Мы пробыли в «Бароне» от силы двадцать минут, но за это время на улице успело порядком похолодать, будто кто-то привез с собой погоду из Вермонта в чемодане. Должно быть, виновата была Тюльпана, в тревоге мечущаяся по улице.

– Он был здесь! – выпалила она, вертя головой. – Ведь Рафаэль слишком высокомерен, чтобы отправить его прочь. Тогда бы он потерял место в первых рядах. Нет-нет… Рафаэль хотел смотреть… Смотреть и глумиться. Как я сразу его не узнала! Сэм не мог далеко уйти.

– Сэм? Ты видела Сэма?!

– Да, видела, и я высокомерная дура!

– Самокритично, – хмыкнула я, но Тюльпана уже помчалась к набережной, цокая по тротуару металлическими шпильками. – Можешь не говорить, куда ты так несешься, но… хотя бы успокой меня. Скажи, что я не зря отдала гримов этому вуду-хлыщу!

– Ты не пожалеешь, – ответила Тюльпана, задержавшись у фонарного столба и оглянувшись на меня, едва поспевающую за ней. Фиалковые глаза сияли, будто вобрали в себя спрятавшееся за облаками солнце, и взгляд Тюльпаны смягчился вместе с улегшимся ветром. – Пока я с тобой, никто не посмеет поиметь Шамплейн и его Верховную! Тем более, какой-то вудуист. Ты ведь знаешь, что давно бы сдулась без меня, да? Плясала бы у Ферн на леске в смешной шапочке с бубенчиками, как у цирковых обезьянок. Тебе очень повезло, что ты мне нравишься и мы находимся по одну сторону баррикад.

– Как интересно ты описала слово «друзья», – поддразнила Тюльпану я, на что она скривилась, будто это слово было ниже ее достоинства.

Вглядываясь вдаль, она снова сорвалась на бег и проскочила под мостом, где, прячась в тени, гоготало несколько подростков, покуривая травку. На каблуках Тюльпана передвигалась даже быстрее, чем я в спортивных кроссовках. Мне удалось догнать ее лишь у захудалой закусочной, откуда, как и из всех прочих, струилась мелодия Луи Армстронга. Судя по обилию мусора в ближайшей урне, это было одно из самых злачных мест города. Ковер из окурков, бумажные ланч-боксы, пустые пластиковые стаканчики и стеклянные бутылки… Во всем этом безобразии голыми руками рылся мужчина, ища съестное и морща нос, когда ему попадались лишь обертки.

– Ты, должно быть, шутишь… – вырвалось у меня, когда, шагнув ближе, я разглядела под рваным капюшоном засаленные рыжие волосы.

Они были такими грязными, что почти сливались с болотно-серой тканью заношенной одежды в пятнах грязи и пота. Его было не узнать: осунувшийся, с дикими и тусклыми глазами, утратившими все краски жизни. Стоптанные ботинки с расклеившейся подошвой и вовсе пробивали на слезы. Без вести пропавший, Сэм все это время не был в беде – он просто былникем. Забытый, брошенный… И даже не помнящий себя самого.

– Твою мать, – выдохнула я то же самое, что и Тюльпана в магазинчике, как никогда солидарная с ней. – Рафаэль действительно козел!

– Я его даже не признала сначала, – виновато прошептала она, подкрадываясь к Сэму со спины; шаг за шагом, как к лесному зверю, который в любой момент мог броситься наутек. – На нем какие-то чары… Чувствуешь?

Я и впрямь чувствовала что-то вязкое и тугое вокруг головы, почти осязаемое. Что-то облепляло разум Сэма, перекраивая его в угоду Верховному колдуну Вуду. Это нечто не позволяло просачиваться наружу подлинному Сэму – ни его мыслям, ни воспоминаниям. Мощное колдовство, из-за которого он не мог вернуться домой, а еще был невидим для заклятий поиска. Тюльпана демонстративно постучала пальцем по своему компасу, подтверждая это: она думала о Сэме, но стрелка глупо крутилась по кругу.

– Фу, он сейчас это съест! – скривилась я, заметив, как Сэм, взбодрившись при виде недоеденного гамбургера, торчащего из горстки отходов, вдруг потянулся к нему немытыми руками. – Эй!

Тюльпана шикнула на меня, но было поздно: Сэм уже заметил нас и повернулся. Я смогла лучше разглядеть его лицо – чумазое, потрепанное бессонными ночами в канализационных люках в попытках согреться… А еще ужасно напуганное. Я была готова ко всему, кроме этого.

Сэм в ужасе разинул рот, глядя мне прямо в глаза. Тюльпана будто не существовала для него: он видел лишь меня одну и… неистово боялся. Попятившись, Сэм повалил урну, споткнулся об нее и покатился по земле вместе с мусором.

– Сэм, успокойся! – мягко, но требовательно велела Тюльпана, обходя его с другой стороны. – Это мы. Помнишь нас?

– Ее помню, – выдавил он, побелев, как простынь, и отполз еще дальше, когда мы приблизились. Его палец с почерневшим ногтем указывал на меня. – Ведьма, что изувечила маленького Сэма! Ведьма, ведьма!

Прохожие начали оборачиваться, и я стыдливо втянула голову в плечи. Не дожидаясь, пока мы с Тюльпаной сообразим, что делать дальше, он вскочил на ноги и помчался прочь, будто улепетывал от самого Дьявола. Вероятно, так он и думал: Рафаэль наложил на него отнюдь не простые чары забвения…

– Этот гаденыш подменил его воспоминания обо мне! – рыкнула я, но Тюльпана уже бросилась вдогонку за Сэмом. Мне не оставалось ничего, кроме как тоже побежать.

Вывески в Новом Орлеане горели неоном даже при дневном свете. Вскоре все перед глазами зарябило от бега, а узкие улочки смешались в однообразную кашу: я совсем перестала понимать, где мы находимся. Бурбон-стрит определенно кончилась: я вскоре узнала Эспланаде-авеню и навскидку прикинула, что мы пробежали почти целый квартал по набережной Миссисипи в сторону Борегард-Серкл. Эта улица не зря прославилась как «улица богатеев», будучи самой роскошной из креольских частей города: на мое раскрасневшееся лицо смотрели пустые окна отреставрированных особняков и даже резиденция Дюфура-Болдуина с белоснежными капителями на колоннах. От туристов с фотоаппаратами и актеров в медной краске, изображающих безжизненные статуи, здесь некуда было деться. Я протолкнулась через толпу таких, почти теряя копну грязно-морковных волос из виду, и привстала на носочки, пытаясь не потерять хотя бы копну платиновых.

– Да стой же ты! Сэм!

Дыхание сбилось уже на второй минуте погони, и в груди нестерпимо пекло. Зато у Тюльпаны не было никаких проблем с выносливостью, как и у Сэма: оба резво мчались через весь Новый Орлеан. Им обоим было самое место в полиции, а еще лучше – в олимпийской сборной! Несмотря на месяцы бездомной жизни и голодания, Сэм ничуть не растерял формы и вскоре оторвался от нас обеих, свернув за музеем культуры Бэкстрита.

–In captionem! – шепнула я, нырнув в безлюдную подворотню следом, и размытая фигура впереди остолбенела перед кирпичной стеной, возникшей из ниоткуда.

Перейдя на шаг и держась за колющий бок, я медленно дошла до Сэма и Тюльпаны. Последняя была уже наготове, держа руки вытянутыми и медленно наступая. Колготки окончательно разошлись у нее на коленях, а один каблук надломился, заставляя ее неуклюже прихрамывать. И все-таки Тюльпана не ныла и не собиралась сдаваться. Собранная, она будто стала выглядеть старше своих лет – на тот реальный ведьмовской возраст, который еще с юности замедляла молодильными яблоками и кровавыми жертвоприношениями Авроры. Ведь теперь оставалось только одно – вернуть Сэму отнятое, то есть самого себя.

– Не подходите! – вскрикнул Сэм, и взгляд его, подернутый пеленой забвения, лихорадочно метался между нами. По истертым рукавам плаща пустилась в пляс струйка крови: он крепко сжал в пальцах осколок битого стекла, подобранный с земли, что источала запах мочи и помоев. – Ведьмы! Я знаю, что вы делаете с мужчинами! Я не добыча! Я не дамся вам живым!

– Забираю свои слова про твою крышу обратно, – прошипела Тюльпана, когда Сэм повел рукой, приближая осколок к собственному горлу. – Молоток и ведро нужны ему, а не тебе.

Я сглотнула и отодвинула ее рукой, выходя вперед.

– Гвендолин Дрейк. Ты помнишь ее, не так ли?

Сэму будто дали оплеуху. К его щекам прилила кровь, а туман в глазах начал рассеиваться. Он заморгал, сосредотачивая взгляд на мне, – нанастоящей мне, той, что стояла перед ним безоружная, а не на том чудовище, каким внушил ему видеть меня Рафаэль.

Я сделала еще один маленький шажок вперед, но остановилась, заметив, что Сэм все еще слишком напуган. Он убрал осколок от горла, но по-прежнему вжимался спиной в иллюзорную стену.

– Гвендолин… – повторил Сэм шепотом, уставившись на стекло в своих руках, будто только сейчас увидел кровь, что текла из рассеченных пальцев и пачкала дырявые рукава.

– Так звали твою маму. Бирюзовая ленточка с запахом шафрановых духов, которой она подвязывала волосы… Ты до сих пор хранишь ее на рабочем столе в полицейском участке.

Затаив дыхание, я сделала еще шаг. Фрагменты прошлого взрывались у Сэма в голове ослепительным фейерверком, завораживая и парализуя. Он тонул в том, чего не мог понять, и полотно чар, облепивших его, трещало. Пользуясь моментом, я подступала все ближе и ближе, не позволяя Сэму всплыть на поверхность и заметить, что между нами осталось меньше метра.

– Ты помнишь, что случилось, когда тебе было одиннадцать лет? Что мама сделала с собой?

Лицо Сэма не дрогнуло, но дрогнули зыбкие чары, не выдерживая. Следя глазами за кровью, капающей вдоль трещин асфальта, он медленно поднял другую руку и приставил два пальца к своему виску, изображая пистолет.

– Бам, – шепнул Сэм, и голова его мотнулась в сторону, как от настоящего выстрела. В этот момент я оказалась к нему вплотную.

Прежде чем он успел оттолкнуть меня, я обхватила ладонями его лицо и крепко сжала. Сэм испуганно охнул, выдернутый из пелены грез, и забрыкался, вскидывая осколок. Тот целился мне прямо в лицо, готовый пронзить насквозь.

–Excitare memoria et esse te!

Осколок звякнул об асфальт, выпав из разжавшихся пальцев. Глаза Сэма закатились, и грузное текло обмякло в моих руках. Я не смогла бы удержать его, даже если бы очень старалась: он весил как десять Штруделей, плотный и бугристый из-за мышц. Сэм просто вбил бы меня в землю, как гвоздь. Поэтому, отскочив в сторону, я позволила ему накрениться и рухнуть там же, где он стоял, минуту назад погруженный в транс, а теперь – в целительный сон.

– Не смотри так! – принялась защищаться я, поймав на себе укоризненный взгляд Тюльпаны, когда что-то неожиданно хрустнуло: кажется, Сэм приземлился на нос. – Это единственный способ ему помочь, который я знаю. Когда очнется, должен быть уже в себе. А у нас пока есть время подумать, что делать дальше.

Я наклонилась и осторожно перевернула его на спину, чтобы он не захлебнулся в луже, а затем брезгливо обтерла руки о штаны.

– Ага, и как теперь волочь такую тушу? За веревку, как санки? – буркнула Тюльпана, затравленно оглядывая переулок, где, к нашему счастью, было так грязно и мерзко, что сюда никто не спешил соваться. – Еще не дай бог подумают, что мы убили бомжа и несем его, чтобы сдать на органы. Придется украсть машину… Снова. Какой цвет предпочитаешь? Красный? Видела тут на парковке «Шевроле», пока мы бежали…

Я присела на корточки возле Сэма и потерла ноющие виски. Амнезия в мои планы не входила, но это многое объясняло. Например, его «Форд», брошенный вместе со всеми документами и вещами на обочине Эббивилля. Наверняка Рафаэль поручил отогнать туда авто одному из своих колдунов, чтобы отвести подозрения от Нового Орлеана. Ведь когда Сэм явился в город за Зои, Рафаэлю не оставалось ничего, кроме как устранить и его тоже, чтобы тот не доложил обо всем в Шамплейн. До чего же его, наверное, забавляло это зрелище – снующий перед магазинчиком бездомный, просящий милостыню, который еще недавно угрожал тебе расправой и «Глоком»! От мысли, что кто-то так обошелся с одним из моих друзей, у меня чесались кулаки и горели вены.

– Эй, Одри, ты меня слушаешь? Я говорила…

«А ее он всегда держит поближе к сердцу…»

Не обращая внимание на Тюльпану, я придвинулась к Сэму и забралась пальцами ему под куртку. Прожженная сигаретами, она была буквально пропитана запахом тех невзгод, что ему довелось пережить. Судя по зеленым и коричневым пятнам, иногда спать Сэму приходилось прямо на сырой земле. Я сочувственно поморщилась, обыскивая его внутренние карманы. Пусто, пусто, пусто…

А это что?

Я вытащила на свет визитку из мелованной бумаги, белую, безупречную и ничуть не помятую. Сложно было поверить, что ее подложили Сэму не специально. Причем совсем недавно. Я изучила пальцами рельефный конгрев и мысленно отметила, что до Ибирвилл-стрит, указанной на обратной стороне, всего пятнадцать минут ходьбы.

– «Железная дева», – прочитала Тюльпана, бесцеремонно выдернув визитку у меня из рук. Наклонив ее так, чтобы свет заиграл на бумаге, она внимательно всмотрелась в голографическое изображение львиной пасти, которое показывалось лишь под определенным углом. – Что это? Бар?

– Похоже на то. Проверим? Только сначала надо спрятать Сэма…

– Да ладно, пусть валяется, – отмахнулась Тюльпана, вкладывая визитку под крышку компаса, чтобы тот указал нам кратчайший путь. – Кому он нужен? На обратном пути подберем.

– У тебя совсем сердца нет.

– Спасибо.

Даже не рассматривая такой вариант, я молча обошла Сэма и взяла его под мышки, с кряхтением таща по асфальту до ближайшего угла, куда можно было подогнать машину. Этим Тюльпана и занялась, чтобы не помогать мне: уже через несколько минут благодаря ее мороку и ловкости рук, укравших ключи с брелоком-сердечком, мы затолкали Сэма на заднее сиденье красного «Шевроле».

– Как закончим, вернем машину владелице, – пообещала Тюльпана в ответ на мои вопли о том, что теперь Коул точно посадит меня за решетку. – Если будет не лень, конечно.

Убедившись, что Сэм дышит, мы надежно заперли автомобиль и двинулись на зов компаса. Впрочем, мы могли бы справиться и без него: бар действительно оказался в пешей доступности. Пятнадцать минут пешком вдоль автострады, окруженной уютными кафе и фонтанчиками с милующимися влюбленными парочками, – и вот перед нами такой же захудалый переулок, в каком Сэм едва не вспорол себе горло. Там, абсолютно неприметное, стояло здание в несколько этажей. На первом, с широкими окнами до потолка, располагался тот самый бар – над дверью мигала нелепая вывеска в форме красногубой блондинки, одетой в рыцарскую кольчугу. Вот она, значит, какая – «Железная дева».

Сметя нас с Тюльпаной с прохода между домами, внутрь бара ввалилась компания байкеров. Они громко ругались между собой на испанском, и благодаря мимолетным урокам Диего я смогла разобрать «лучший бренди в городе» и «горячие цыпочки». Словом, это место ничем не отличалось от прочих: как и везде в Новом Орлеане, здесь за небольшую плату тебя были готовы напоить до отвала и накормить сытным гумбо. Лишь вместо джаза играло задорное кантри – и это место тут же стало нравиться мне чуточку больше.

– Выглядит… интересно. И пахнет крылышками барбекю, чувствуешь? Ох, как давно мы не ели! – воодушевилась я, ткнув Тюльпану под ребра, но едва моя нога ступила на лестницу, как она вдруг схватила меня за шкирку и оттащила назад.

– Слишком качественная визитка для такого захолустья, – поделилась Тюльпана своими детективными наблюдениями, вынув карточку из-под крышки компаса. – Ты хоть знаешь, как дорого стоит серебряный конгрев? А это название… «Железная дева»…

– Ты накручиваешь, – закатила глаза я, борясь не только с чувством голода, но и с усталостью. Стоило мне подумать, что я привыкла к насыщенным уик-эндам Верховной ведьмы, как жизнь снова находила способ взболтать меня, словно тесто в миксере. – Это обычный бар, Тюльпана, где Сэм наверняка опохмелялся на те деньги, что выпрашивал у горожан…

– «Железная дева», – будто не слыша меня, повторила она. – Ты знаешь, что это такое? Это второе название «Нюрнбергской девы» – средневекового орудия пыток. Тебя правда ничего не настораживает? Разуй глаза и посмотри на визитку, Одри!

Я заторможенно взяла ее из побелевших рук Тюльпаны и наклонила перед лицом. Голография замерцала, и львиная пасть разинулась, проглатывая тисненое название. Снова взглянув на бар, я сощурилась, выискивая на нем хотя бы маленькое изображение льва, но рисунок на визитке действительно казался лишним и не имел никакого отношения к месту.

– Скажи, Коул когда-нибудь рассказывал тебе о своей семье? – спросила Тюльпана внезапно, понизив голос. – Об охотниках на ведьм. Ты никогда не замечала, что у дверей христианских церквей часто строят статуи львов? Они олицетворяют величие Христа, «царя Иудейского», заступника веры и вразумляющего тех, кто отвернулся от нее.

– Орден? – догадалась я, и от одного лишь этого слова во рту у меня пересохло. – Коул говорил, от него почти ничего не осталось…

– От Шамплейн когда-то тоже почти ничего не осталось, однако же ты здесь.

Такой аргумент звучал убедительно. Кусая внутреннюю сторону щеки, я переступила с ноги на ногу и снова покрутила в руках визитку.

– Думаешь, такими визитками помечают места сборищ охотников? – решила уточнить я, и блестящий лев снова приковал к себе мой взгляд. – Эти голограммы – путеводитель для избранных?

– Без понятия, Одри. Я знаю лишь одно: стоит нам туда войти – и если это действительно одно из пристанищ Ордена, мы оттуда уже не выйдем. Ведьм, переживших встречу с охотниками, можно пересчитать по пальцам одной руки. И твой Коул не в счет, – сурово отрезала Тюльпана, разбивая в прах все мои надежды. – Ни он, ни Гидеон и рядом не стояли с теми, кто посвятил геноциду нашего рода всю свою жизнь.

– Ты права, – признала я, пряча визитку в карман пальто. Запах одеколона и чабреца, сохранившийся на ткани, придавал уверенности, крупицы которой мне пришлось собрать в кулак, чтобы сказать: – Вдвоем идти слишком рискованно. Будь здесь и, если что пойдет не так, позвони Коулу и сообщи, где мы.

Тюльпана взметнула одну бровь вверх, но не проронила ни слова. Феноменально: Тюльпане, и нечего сказать, ха! Но она не была Коулом, который давал клятву следовать за мной даже в кромешный мрак и ложился на амбразуру, лишь бы не позволить мне совершить глупость. Тюльпана являлась ведьмой ковена Шамплейн и подчинялась его Верховной, как подчинилась бы ей я, поменяйся мы местами. Так было заведено, и незачем менять заведенный уклад. Она прекрасно знала это.

– Коул тебя убьет, – сказала Тюльпана равнодушно и окинула бар осторожным взглядом. – Иди и помни, что охотники пускай и не восприимчивы к магии, но они все еще смертные. Они не знают, кто ты такая, поэтому у тебя есть преимущество.

Я кивнула:

– Хорошо. У тебя есть салфетка?

Тюльпана непонимающе нахмурилась, но послушно протянула мне салфетку, испачканную пятнами сладкой горчицы от хот-догов, съеденных нами в привокзальной закусочной по пути к Рафаэлю. Я взяла салфетку в руки и, стараясь не измазаться, разгладила ее пальцами, мысленно визуализируя образ, не дающий мне покоя.

«Мадам Саламандра. Но вообще меня зовут Зои».

Я помнила нашу первую встречу так же отчетливо, как и тот миг, когда возродила свой ковен, услышав долгожданную клятву по дороге в Берлингтон. Гадальная лавка Зои была средоточием всех традиций и культур: восточные орнаменты, греческие плеяды на стенах, благовония из мирры и ладана, элегантный сюртук из шалона на ассистенте. Я представила, будто снова нахожусь там – в маленькой комнатке, где, устроившись на пуфе в позе лотоса, Зои мирно попивает свой молочный улун. Цветастые юбки из флиса, пунцовая повязка, браслеты на запястьях и щиколотках. Оливковая кожа, желтые глаза с малахитовыми прожилками и зрачками несколько у́же, чем принято у людей. Я представила, как Зои улыбается мне, как здоровается, точно впервые, и смеется, собирая вещи. Я вообразила, будто она здесь, прямо передо мной, и я могу спасти ее, не теряя.

Закрыв глаза, я выдохнула свое воспоминание на салфетку. Оно проступило на ней чернильным рисунком, превратив ветхую бумагу в цветную фотографию из плотного картона, на которой была изображена Зои. Она щурила глаза, смешно приоткрыв рот, точно сфотографировали ее во время бурного монолога.

– Зачем тебе это? – спросила Тюльпана, когда я спрятала мое первое воспоминание о Зои в карман к мелованной визитке. – Что ты задумала?

– Если Рафаэль отдал Зои охотникам, – сказала я, на самом деле ничуть в этом не сомневаясь, – то кто-то в баре должен знать, куда ее увезли. Ты сказала, мое преимущество в том, что они не знают, кто я такая… Но что, если оно в другом? В том, что они, наоборот,будут знать правду обо мне?

Лицо Тюльпаны вытянулось, но возразить она не успела – я уже проскочила под руками гогочущих мужчин, хлынувших шумной гурьбой на улицу, и оказалась внутри «Железной девы». Дверь захлопнулась, и я почувствовала себя так, будто действительно залезла в живое орудие пыток – вокруг стальные шипы без просветов. Одно неосторожное движение – и они раскроят тело в бесформенное месиво.

Этими шипами были пьяные мужчины и женщины, каждый из которых мог оказаться убийцей, выращенным с единственной целью – уничтожать подобных мне. Но для туристки, которая якобы заглянула в этот бар по чистой случайности, они выглядели весьма безобидно: смеющиеся, опрокидывающие стопку за стопкой, в черных кожанках, как у Диего, и многие с таким же пирсингом на лице. Розовый неон заливал все вокруг, а музыкальный автомат в углу пел, не переставая: кантри сменил хард-рок, и несколько байкеров оживились, потянувшись друг за дружкой к бильярдному столу.

Железная дева, захлопни объятья,
Ведьмы боятся тебя пуще распятия.
Они боятся шипов, что торчат изнутри,
Боятся заснуть и проснуться внутри.

«Да вы издеваетесь», – подумала я. Наверняка эта песня была любимой у местных завсегдатаев: кто-то кинул в музыкальный автомат монетку, ставя ее на повтор, и даже бармен начал пританцовывать.

Железная дева, подари поцелуй,
Кровью цветы на них нарисуй.
Колыбельной станет рокот мечей,
Ласка гвоздей снимет мясо с костей!

В воздухе повис тяжелый смог от сигарет и запах абсента. Ненавязчиво осмотревшись, я прошла уверенной походкой до барной стойки, натянув на лицо то самое выражение, с которым мне приходилось жить много лет до встречи с Коулом, – обаяние, безразличие и немного придури.

– Одну «Текилу Санрайз», пожалуйста.

Бармен смерил меня оценивающим взглядом, и, смирившись с тем, что никогда не смогу купить себе без паспорта ничего крепче пива, я показала свое удостоверение. Точнее, просто раскрытую ладонь, вглядевшись в которую бармен, зачарованный, принялся послушно открывать бутылку.

От сердца у меня отлегло: раз иллюзия действует, значит, передо мной не охотник. Неужели Тюльпана поспешила с выводами?.. Дожидаясь порцию текилы, я еще раз осмотрела бар. Несколько парочек переместились поближе к окну; оно едва пропускало свет, заставленное декоративными бочками и панно. Так и не заметив ничего интересного, я обхватила губами трубочку поставленного бокала и решила действовать напрямик.

Если не могу найти сама, то пусть найдут меня.

– Я тут потеряла кое-кого… – начала я, когда мне удалось привлечь внимание бармена десятью долларами на чай. – Подруга не отвечает на звонки. Она живет тут неподалеку, вдруг к вам заглядывала?

Я говорила нарочито громко, перекрикивая музыку из проигрывателя и не стесняясь тех недовольных взглядов, которые бросали на меня соседние столики. Улыбаясь во весь рот, будто совсем не понимая, где нахожусь, я продолжила:

– Она моя ровесница, только чуть повыше, – и отмерила рукой примерное расстояние над полом. – Темная кожа, как у вас, черные вьющиеся волосы и очень необычные глаза. Словом, красотка! Ее зовут Зои, но иногда она любит говорить, будто ее зовут Мари. Обожает всякие вуду-штуки и колдовство! Ой, то есть эзотерику… Вот, взгляните.

Лишь закончив говорить, я протянула бармену салфетку-фотографию и принялась внимательно вглядываться в его лицо, чтобы не упустить ни одну перемену в нем. Но бармен совсем не удивился и ничем себя не выдал: лишь уголок его губ дернулся в похотливой ухмылке, а татуированные руки стали протирать стакан так усердно, что тот заскрипел, моля о пощаде.

– Не-а, никогда ее не видел. Действительно красивая. Я бы такую не пропустил!

Разочарованно спрятав фотографию, я откинулась на спинку стула и задумчиво помешала коктейль, якобы не замечая шевеление в углу бара. Тяжелая поступь почти заглушила музыку. Возможно, так казалось только мне, обратившейся в слух и затаившей дыхание в ожидании. Незнакомец вразвалку прошелся до барной стойки и остановился совсем рядом, задев меня локтем.

– Все в порядке, Микай? – спросил он голосом, хриплым от сигарет «Данхилл», пачка которых торчала из переднего кармана его куртки. Я вдохнула запах кукурузного виски, но не повернулась, до последнего изображая безучастность. – Помощь с баром не нужна?

Черноглазый юноша с короткими смоляными волосами привалился к стойке боком и подался ко мне. Я медленно проскользила взглядом от перстня с черным опалом на его руке до ветви оливкового дерева, вытатуированной на шее. Мускулистый и светлокожий, с греческим профилем, юноша явно был не старше меня. Однако, несмотря на возраст, руки у него были как у закаленного бойца – мозолистые, сухие, со вздувшимися венами и разбитыми костяшками. Так же выглядели руки Сэма – вечного любителя драк и проблем на свою задницу. Он научил меня, что от людей с такими руками никогда не стоит ждать добра.

– Девочка свою подругу разыскивает, – объяснил бармен. – Взгляни на фото, Дарий, может, видел ее? Ты порой здесь чаще меня ошиваешься, да и каждую девчонку знаешь. Только по тому, что под юбкой, правда…

Так называемый Дарий пропустил остроту мимо ушей, сосредоточенный на мне. Глядя ему в глаза так же бесстрашно, как я уже не раз смотрела в глаза смерти, я молча протянула Дарию фотографию.

– Как, говоришь, ее зовут? – спросил он, нахмурив брови.

– Зои.

Дарий всмотрелся в фото. Глянцевое лицо Зои на снимке отразилось в черных зрачках, но не встретило ответной реакции… Потому что для охотников то была не фотография, а обычная бумажная салфетка. Коул бы на месте Дария растерялся и тактично намекнул мне, что я сошла с ума, но этот притворялся мастерски. А я была абсолютно уверена, что это притворство: на миг рот его скривился, взгляд забегал, ища, за что же зацепиться. Под гнетом железного самоконтроля, который таким, как он, прививали с детства, он все-таки совладал с собой и уставился на пятно от горчицы. Изобразив глубоко задумчивое выражение, Дарий пожал плечами.

– У нее такие красивые… глаза. Желтые, как янтарь, правда? – произнес он и покосился на меня: угадал ли? Я улыбнулась, заставляя его испустить вздох облегчения, ведь он действительно угадал. Ему не нужен был никакой снимок, чтобы сложить два и два: понять, кого я ищу, и догадаться, что этого самого человека он пытал накануне. – Хм, Зои, говоришь… Увы, никогда ее не видел.

«Ты чувствуешь этот смрад? Кислый, как уксус. Так пахнет ложь».

– Жаль, – вздохнула я, забирая фотографию назад.

Соседний стул отодвинулся и скрипнул под весом Дария. Он уселся рядом и улыбнулся во весь рот. Надо признать, улыбка у него была обворожительная. Даже небольшие сколы на передних клыках придавали шарма. Почему-то мне подумалось, что это не единственная отметина на его теле, оставленная наследственным промыслом.

– Хочешь выпить? – предложил вдруг он, маскируя свой охотничий интерес ко мне под романтический. – Если ты не местная, то просто обязана попробовать «Сазерак»! Пила его когда-нибудь?

– Хм, кажется, нет.

– Это фирменный новоорлеанский коктейль. Бурбон, коньяк, абсент, биттер пишо – что может быть лучше? Заодно расскажешь, что стряслось с твоей подругой… Как тебя там зовут?

– Дарси, – представилась я, устроившись на стуле поудобнее и тем самым приняв щедрое приглашение. – Я из Балтимора. Пару месяцев назад подруга отправилась в Новый Орлеан по учебе, а потом перестала выходить на связь. Я забеспокоилась… ну и приехала разузнать все сама. Даже не знаю теперь, где мне ее искать. Вся семья всполошилась!

– Значит, вы родственницы? – с любопытством поинтересовался Дарий.

– Не совсем… Сестры по духу, я бы сказала. У нас большое… сообщество. Женское, – протянула я, делая вид, что подбираю слова с осторожностью, стараясь не проболтаться.

Дарий клюнул легко. Если обычным мужчинам, чтобы одурачить их, нужно было показать декольте, то таким, как он, нужно было намекнуть на свою принадлежность к ковену. Так просто, что даже скучно.

Щелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание бармена, Дарий крикнул ему на другой конец стойки:

– Эй, Микай, налей мне как обычно. А девушке сделай «Сазерак» по нашему фирменному рецепту. И биттер пишо не жалей! Вкус похож на лакрицу. Тебе точно понравится.

– Не сомневаюсь.

Я послушно дождалась, когда бармен смешает с несколькими кубиками льда лошадиное количество алкоголя и украсит все это долькой апельсина. Готовая жидкость в граненом бокале оказалась оранжево-золотой и действительно пахла лакрицей с нотками цитруса. Я повела над бокалом носом и, пока Дарий тянулся за бурбоном, наклонила его, лизнув бортик.

«Это не «Сазерак».

Всего в одной капле коктейля я узнала своего брата. Он был во всем: в медово-горчичном вкусе, оседающем на языке; в сладком травяном аромате, внушающем доверие, но отравляющем; в солнечном цвете напитка, навевающем воспоминания о бархатных цветочных лепестках. Если правильно растолочь их и выпить даже полстакана, сон пленит мгновенно. В первый раз, когда меня обманом заставили сделать это, умерла вся моя семья. Во второй раз могла умереть уже я.

«Не лакрица… а маттиола».

И никакой биттер пишо не смог бы ее замаскировать. Абсент притуплял вкус, сбивал с толку и путал, но недостаточно. В коктейле определенно была маттиола – любимая сонная трава Джулиана.

– За знакомство? – улыбнулся Дарий, поднимая свой стакан с бурбоном.

Секунда колебаний, которую он не заметил. Мимолетный взгляд на окно, за которым осталась вся моя надежда. Глубокий вздох перед тем, как впасть в отчаяние.

– За знакомство, – сказала я, осушая коктейль до последней капли.

III
Сад Прозерпины

Здесь было тепло, мягко и уютно. Полный штиль – никакого ветра. Казалось, я дышала не воздухом, а вином – вязким и опьяняющим. Чистое небо цвета сизого бархата, каким был обит мой гримуар, источало искрящийся свет. Его жидкий янтарь пролился на мою кожу и затопил собой весь мир. Этот же янтарь держал мое тело в объятиях, заставлял плыть в невесомости. Два серых глаза напротив – единственное, что выделялось на фоне прекрасной золотой вселенной.

– «Здесь, где цветов и злаков не выбьется росток, растет лес мертвых маков, безжизненных осок. И Прозерпина в чащах трав тех, дурман таящих, для непробудно спящих готовит сонный сок»[3], – прочитал Джулиан, раскрыв томик Алджернона Чарльза Суинберна на коленях. – Ты знаешь, куда он везет тебя, милая Прозерпина?

Я фыркнула, подложив руки под голову, и с разочарованием взглянула на Джулиана:

– А тебе какая разница? Лучше продолжай читать.

Как всегда, сделав все наоборот, Джулиан захлопнул книгу и плюхнулся рядом – на податливую и упругую поверхность моего сна.

– Зачем ты выпила настой из маттиолы? – продолжил мучить меня расспросами он. – Я изощрялся, в чай ее подмешивал, с медом и розовым маслом толок… А можно было, оказывается, прямо сказать, что я собираюсь тебя отравить, и ты бы сама у меня кружку из рук выхватила!

– Твои шутки неуместны, – огрызнулась я, отворачиваясь в противоположную сторону, лишь бы не смотреть на эту улыбку, копирующую мою; на эти волосы, цвет которых принадлежал мне, и эти черты лица, что я буду видеть в зеркале каждое утро до конца своей жизни. – У тебя никогда не было человека, которого ты поклялся вести за собой и защищать, но не уберег.

– Хм, разве? – Джулиан заворочался за моей спиной, и я вслепую пнула его в коленку. – У меня было даже несколько таких людей… Пока я их всех не убил. Однако твоя забота о Зои очень трогательна. Спустя столько времени… Лучше поздно, чем никогда, верно? Зои-Зои, бедная Зои…

От этого имени, повторенного моим мертвым братом-близнецом трижды, на сердце заскребли кошки.

– Она в Ордене, – прошептала я, наблюдая, как пальцы проваливаются сквозь золотое нечто. Чувство спокойствия уже начало таять, как и сновидение, – самый приятный эффект настойки подошел к концу. – Я должна была попасть туда любой ценой, Джулиан. Любой…

– И попадешь, – пообещал брат. – Но выберешься ли?

Его рука вцепилась в мои волосы, разворачивая к себе, как в ту самую ночь, когда я попробовала маттиолу в первый раз. И тогда, и сейчас он заставлял меня смотреть ему в глаза, а сам улыбался – дико, нездорово. Я скосила глаза на его ладонь, прижавшуюся к моей щеке: она липла к коже, мокрая. Вода стекала с Джулиана, будто он только что вынырнул из бассейна, и меня скрутил озноб. Прекрасное молодое лицо с кошачьим разрезом глаз и островками светлой щетины на подбородке вдруг посинело.

– «Здесь сонные долины, их не найдет весна. В чертогах Прозерпины лишь черный мак для сна. В свой срок сомкнем мы веки, в свой срок уснем навеки. В свой срок должны все реки излиться в океан», – прошептал Джулиан мне в губы.

О, это прекрасное лицо… изуродованное эгоизмом нашей матери, а потом мной.

– Что ты там бормочешь, ведьма? – сказал Джулиан, но уже не своим голосом. – Очнулась? Как-то слишком быстро. Неужто Микай попутал дозировку…

Следом за водой с Джулиана потекли краски, словно кто-то поднес к сливочному маслу паяльную лампу. В конце концов образ Джулиана растаял и исчез во тьме. То было пробуждение сознания, но физическое тело все еще дремало. Конечности, налитые свинцом, не позволяли мне пошевелиться, однако слух вернулся, как и способность мыслить. Если бы от этого еще был толк…

– Извини, – сказал Дарий откуда-то извне, по ту сторону кокона, не пускающего меня в реальность. – Немного не рассчитал.

Я хотела бы уточнить, что он имеет в виду, но лоб, запульсировавший от боли, расставил все по своим местам. Кажется, Дарий приложил меня головой о дверцу машины, пытаясь запихнуть на заднее сиденье. Аккуратность – точно не его конек.

– М-м…

– Что-что, ведьма? – усмехнулся с издевкой Дарий, которого я не видела за неподъемными веками, но прекрасно слышала. – Говори громче!

Убаюкивающая качка и теплый воздух, обдувающий лицо. Запах мятной жвачки и кожаных сидений. Задорный голос ведущего по радио, даже не подозревающего, что один из слушателей его прогноза погоды – потомственный убийца. Да, мы определенно ехали в машине: кажется, мои ступни упирались в дверцу. Где-то в багажнике позвякивало оружие, подпрыгивая вместе со мной на кочках.

Собрав всю волю в кулак, я попыталась открыть глаза, но тщетно. Совсем ватная и беспомощная – делай со мной что хочешь! И как я только решилась пойти на это?

Выражая мычанием протест против фирменных новоорлеанских коктейлей и всего происходящего, я вяло дернула рукой, нащупывая край сиденья. Джутовая веревка не дала пальцам далеко уползти, удерживая мои запястья вместе.

– Ко… – снова попыталась заговорить я, еле-еле ворочая онемевшим языком. – Ко…

– Говори же, дорогая, я весь внимание!

– Козел.

Дарий хмыкнул, продолжая вести машину. Я буквально чувствовала в зеркале заднего вида его взгляд, неприятный, как недозволенное грубое прикосновение. Будто жуки забирались под одежду.

– Почему… – выдавила я, борясь со слабостью из последних сил, чувствуя, как тьма вновь наваливается мягким кошачьим пузом, не оставляя шансов. – Маттиола…

– Почему не транквилизатор? – догадался Дарий, и я услышала громкий гудок соседнего автомобиля, когда он внаглую подрезал кого-то на трассе. Машина вильнула в сторону, и я едва не скатилась под сиденья. – Раньше мы использовали фенобарбитал, но нынче его трудно добыть. Да и просыпаетесь вы чересчур быстро… Видимо, дело в вашем суперусиленном ведьмовском метаболизме. Маттиола оказывает на вас более долгий эффект. Кое-кто из ваших научил нас правильно ее готовить. Правда, сложно замаскировать вкус так, чтобы вы его не узнали, но «Сазерак» прекрасно справляется с этой задачей! Разим ведьм их же оружием. Надежно, быстро, иронично! Девиз охотников двадцать первого века.

Будто в подтверждение его слов, на меня накатила вторая волна снотворного. Чувствуя, что эффект маттиолы возвращается, я сдалась и позволила сознанию затухнуть, вслушиваясь в шелест дождя за окном. Другого выхода все равно не было – только отдаться судьбе и позволить Дарию везти меня туда, куда не должна была ступать нога ни одной ведьмы.

– Джеф, я уже еду… Ой, не начинай! Почему ты вечно недооцениваешь меня?! По-твоему, я бы не понял, что она… Ага-ага, конечно… Все, увидимся!

Сумбурное бормотание на заднем фоне. Мобильный звонок и ругань Дария. Незнакомые имена.

Сложно было сказать, сколько времени прошло, – я совсем потерялась, балансируя на грани сна и яви. В какой-то момент звуки дороги и ворчание Дария, явно не славящегося навыками вождения (нас постоянно мотало из стороны в сторону), сменились на хруст гравия. Несмотря на то, что сонный паралич вернулся, я по-прежнему могла думать. Могла слушать. И проклинать себя за то, что мне хватило ума оказаться здесь. В конце концов машина встала. Я мысленно зашипела от грубости мозолистых рук, схвативших меня за лодыжки после того, как открылась дверца.

– Вот мы и дома, принцесса.

ВВетер, теплый даже зимой, облизал лицо, как приветливый щенок. Очевидно, мы оставались в пределах штата Луизиана, и это успокаивало: Тюльпане будет проще выследить нас, если пристанище Ордена поблизости от Нового Орлеана. Тем временем Дарий перекинул меня через плечо, как спортивный ранец, и мое пальто нелепо задралось до самой поясницы.

– Да-да, знаю, тебе неудобно, – прокомментировал Дарий, когда я недовольно заерзала: какая-то из косточек его мускулистого плеча впилась мне в живот. – Потерпи немного. В темнице куда комфортнее!

Это звучало совсем не обнадеживающе, и я вновь затихла, решив поберечь силы. Пробуждение от маттиолы всегда было таким: рваным и похожим на спуск по реке. Ты ныряешь под воду, успев лишь задержать дыхание, а затем тебя выталкивает наверх и припечатывает лицом о камень. Ты гребешь, но не можешь добраться до берега, потому что бурный поток никак не кончается. Вспышка. Сон. Вспышка. Сон. И так по кругу.

Реальность разбилась на фрагменты. Вот Дарий несет меня, а уже в следующую секунду ковыряется ключами в замке, сбросив меня на пол и даже не пожалев мои расшибленные коленки. Спустя еще мгновение я услышала гулкое эхо собственного дыхания и скрежет цепей, что заменили джутовую веревку на руках. Здесь было промозгло, как в могиле, и пахло не лучше. Где-то пищали крысы, и на миг мне почудилось, будто одна из них – шерстяная тяжелая тушка – сорвалась откуда-то с потолка и упала мне на голову.

Я беззвучно вскрикнула и распахнула глаза, сбросив с себя изнурительную дрему. Наконец-то.

– Проклятье! Микай все-таки ошибся с дозой. Осточертело ждать!

Судя по тому, что с моих волос и носа капала ледяная вода, Дарий действительно потерял терпение. Железное ведро упало и покатилось у меня между ног.

– Где я?

Но стоило глазам привыкнуть к темноте, как все стало понятно и без слов: стены из серого камня, необлицованные и покрытые пушистым мхом от влаги; тесная комнатушка на пять квадратных метров без какой-либо мебели, за исключением стула, на который меня и посадили. Сложно было разглядеть что-либо снаружи за кованой решеткой: несколько плоских светильников под потолком едва справлялись со своей задачей, освещая коридоры так скудно, что это место напоминало винный погреб. Где-то там, вдалеке, у пустующей соседней камеры мне почудились очертания бочек. Может, действительно заброшенная винодельня?

Мороз свел судорогой мышцы. Здесь было настолько холодно, что дыхание почти клубилось. Холод этот источали сами стены, и я постаралась представить, насколько глубоко под землей мы можем находиться. Хоть и одурманенная, я отлично помнила, как у меня закладывало уши: Дарий точно спускался по крутой лестнице, тянущейся бесконечно-бесконечно вниз.

– Ну как? Очухалась?

Все то время, что я приходила в себя и полусонно оглядывалась, сам Дарий вальяжно сидел напротив. Он будто испытывал меня, не моргая: буравил взглядом и ждал, когда же я расплачусь и начну молить о пощаде. Но едва ли это место было страшнее, чем то, в котором я провела целый месяц, заточенная в собственном сознании. Ох нет… Я лучше бы прожила полгода в камере Дария, чем вернулась в Ведьмину башню еще хоть на один день!

Так и не дождавшись от меня испуга, Дарий разочарованно выдохнул. Перевернув свой стул, он поставил подбородок на спинку и раскрутил в пальцах нож – маленький, явно метательный, с обтекаемой формой и зазубренным кончиком, чтобы, врезаясь в плоть, оставаться там навсегда. Кажется, мой старший брат Маркус называл такие ножи «кунай». Я сглотнула неестественную сухость во рту, отдающую цветочной горечью, и многозначительно повела бровью:

– И?

– Что «и»?

– Как называется то, что ты сейчас делаешь? «Пытка зеленой тоской»? Если так, то молодец, ты справился. Давай что-нибудь повеселее.

– Ты хочешь повеселее? – переспросил Дарий. Его актерское мастерство было не таким совершенным, как мое, а потому ему не удалось выдать удивление за насмешку. – Что же… Можем пропустить аперитив и сразу перейти к основному блюду. Значит, ты родом из Вермонта, да? – И, дождавшись, когда я позволю себе немного приподнять брови, выражая согласие, Дарий спросил в лоб: – Ты из ковена Шамплейн?

Это было ожидаемо, ведь я сама сказала о Вермонте лишь для того, чтобы поймать Дария на крючок. Несмотря на это, внутренняя дрожь так и норовила выдать меня с потрохами. Зубы почти стучали. Но я, как и прежде, невозмутимо солгала:

– Нет. Ты что, не слышал? Этот ковен давно вымер.

– Правда? А твоя подружка Зои-Мари сказала, что она именно оттуда… – Дарий сделал драматическую паузу, наблюдая за моей реакцией, и придвинулся еще ближе. Ножки стула оставили на отшлифованном полу две длинные бледные черточки. – Он бы не стал подсовывать ее нам просто так.

– Кто «он»?

– Верховный колдун Вуду, – ответил Дарий без запинки.

– Вы сотрудничаете с ведьмами?

– Да, иначе вас невозможно было бы выследить. Это жертва, которую приносили еще наши предки: один живой колдун против десятка истребленных. Простая математика.

– Хм, – я опустила глаза, обдумывая то, что, собственно, давно сама подозревала, и заметила с сомнением в голосе: – Не боишься сдавать свой источник?

– А ты правда надеешься выйти отсюда живой? К тому же, хочется ведь с кем-то языком почесать. Мой напарник сейчас в отъезде, а твоя подружка нынче и двух слов связать не может… Ты же новенькая, интересная. Ещё в трезвом уме.

Дарий пригладил пятерней встрепанные смоляные волосы и улыбнулся так, будто мы ужинали в ресторане и он пытался обаять меня, чтобы продолжить свидание в более укромном месте. Если бы не цепи на руках и отсутствие сервированного стола, я бы даже поверила, что действительно ему нравлюсь.

– Так вот, Шамплейн… Нам известно, что почивший ковен-то снова жив, цветет и благоухает, как майская роза. Ты знаешь, где найти его Верховную ведьму? – неожиданно спросил Дарий, и в черноте его глаз я увидела собственное лицо, белое как полотно. Выпитая маттиола совсем изжила румянец, а услышанное – все веселье. – Верховная Шамплейн… Кто она? Как ее зовут?

Живот скрутило.

– Понятия не имею, – выдавила я. – Но ох, бедняжка, мне уже ее жалко. Как же повезло, что я – не она!

Дарий измученно застонал и, кажется, поверил мне. Решив, что не воспользоваться откровенностью Дария будет кощунством, я осторожно спросила:

– А зачем вы ее ищете?

– Видишь ли… Верховная Шамплейн припрятала у себя кое-что, что охотники выслеживают долгими тысячелетиями. Точнее,кое-кого.

Заинтригованная, я едва сдержалась, чтобы не проявить неуместный напор, который мог бы перечеркнуть все мои старания. Вместо этого я поставила в голове галочку и подняла запястья, скованные железом. Ржавчина на нем царапала нежную кожу, заставляя меня гадать, уязвимы ли ведьмы для столбняка.

– Видимо, у тебя совсем голова этим Шамплейн забита, раз ты забыл о соли.

– Что? О соли? – переспросил Дарий, резко придвинувшись ближе и часто-часто заморгав.

– Да, морской, которую вы, охотники, втираете во все подряд, чтобы нам было больнее. Разве цепь не должна быть смочена в соленой воде? – принялась допытывать его я. – Ты ведь должен знать, что соль – наша слабость. То есть, если мы заговорим ее и примем внутрь, она сделает нас сильнее на время, но вот обычная соль и ее прикосновение к телу… Ух, это очень неприятно!

– Хм, я как-то упустил этот момент, – признался Дарий, постучав пальцем по подбородку. На нем была белая майка с неотстиранными пятнами чего-то темного, багряного… Рабочая одежда. Она оттеняла его бронзовый загар и розовые шрамы, испещряющие ключицы и руки с проступившими лозами вен. – Джеф часто говорил про соль, но мы давно не обновляли запасы, так что… Погоди-ка, – оливковая ветвь, вытатуированная на шее, будто разрасталась, когда Дарий качал головой. – Ты сейчас даешь мне совет, как тебя пытать?!

– Ну сам же ты явно не справляешься, – подметила я, осторожно обернувшись. За моей спиной оказалась двухъярусная тележка, похожая на чайную. На поверхности ее, однако, был разложен совсем не чай, а изощренные инструменты – не то садовые, не то маникюрные. – Слышала твой телефонный разговор с «другом» в машине. Он не верит в твои способности, да? Сколько тебе лет? Двадцать? Наверняка еще маловато опыта в пытках… А у меня его предостаточно.

Удивительно, как ровно звучал мой голос – ни одной срывающейся нотки, ни одного намека на то, как быстро у меня билось сердце. Я не боялась боли, пыток или смерти – я боялась того, что последует за ними, если я так и не смогу отыскать Зои. Ведь стоило Дарию переступить порог подземного убежища со мной на плече, как что-то внутри оборвалось – и соединилось заново. Вернулось чувство связи, нить которой была протянута между мной и Зои, даже несмотря на разорванный ковенант и многокилометровое расстояние. Она определенно находилась где-то здесь.

«Помоги мне, Одри. Найди меня».

Я попыталась заглянуть Дарию через плечо, привстав со стула и вглядываясь в темноту за решеткой, но он одним грубым толчком вернул меня на место.

– А у тебя-то откуда опыту взяться, ведьма? Ты не старше меня, – сощурился он, и его рука, протянувшись мне за спину, принялась рыться на подносе. – Ах да, точно, вечно забываю:юный лик – старая душа. Черт разбери, сколько вам на самом деле лет. Сто, двести…

– Двадцать один исполнилось в мае, – язвительно сообщила я. – Но опыт имеется, да.

– Как и опыт во лжи, полагаю?

Взгляд Дария потемнел, и я поняла, что мое актерское мастерство было вовсе не таким блестящим, как мне казалось. Но это уже неважно.

– Да, – согласилась я, опустив голову. – Как и во лжи. Вот почему никогда нельзя забывать о соли.Rhyddid!

Я закрыла глаза и потянула запястья в разные стороны. Цепи натянулись и загромыхали, настолько тяжелые, что у меня начинали ныть плечи. Я услышала, как захрустели звенья, но…

Они так и не сломались.

– Какого… – начала я, забыв, как дышать, и судорожно повторила заклятие разрыва. Звенья цепи лязгали, но не более того – магия будто не могла пробиться в металл, чтобы подчинить его себе и освободить меня. Чувствуя, как вместе с жаром в груди поднимается паника, я метнула непонимающий взгляд на Дария. Тот сидел, барабаня пальцами по спинке стула, и даже не пытался мне помешать. Просто знал, что ничего не выйдет.

– Стены, – пояснил он, обведя подбородком свод камеры. Я запрокинула голову, вглядываясь в темный ребристый камень, безжизненный и пустой – во всех смыслах этого слова. Такой же пустой он делал каждую ведьму, угодившую в его плен. – Надо отдать должное древним охотникам: они не просто возвели по замку в каждом городе, где обитало больше всего ведьм… Онизакалили все камни собою. Говорят, охотников хоронили прямо в фундаменте – это не позволяло магии просачиваться внутрь крепостей. – Дарий мечтательно вздохнул: – Раньше мы были неимоверно сильны! Магия не просто не действовала на нас – она вымирала там, где ступала наша нога. Мой учитель Джеф говорит, что эта способность слабела с каждым поколением охотников, но у нас есть шанс вернуть ее. Если будем очень стараться. И много убивать.

Дарий улыбнулся, и что-то на подносе за моей спиной снова загрохотало. Я успела лишь плотно стиснуть челюсть, чтобы зубы не вылетели изо рта: одним ловким движением стащив с подноса чугунные щипцы, он вскочил, замахнулся и ударил меня ими по лицу. В ушах зазвенело. Не притупляй боль маттиола и воспоминания о Башне, я бы вновь отключилась, харкая кровью себе на колени.

– Еще раз попробуешь колдовать… – прошипел Дарий мне на ухо, запрокинув мое лицо к своему за подбородок. Его большой палец не то случайно, не то намеренно оттянул мою нижнюю губу, разбитую и быстро опухающую. – Еще хоть одно заклятие вырвется из твоей грязной пасти… И этими щипцами я начну отрывать от тебя по кусочку, пока ты не забудешь их все до последнего! Шривпорт до утра будет слушать твои визги и думать, что кто-то режет поросенка. Ты поняла меня, Дарси? Или как там тебя зовут. Отвечай! Ну!

– Поняла, – выдавила я хрипло, и вместе со словами наружу брызнула еще одна багряная струйка.

– Замечательно.

Я стиснула зубы, защищая их от второго удара щипцов. Несмотря на то что Дарий вкладывал в него неполную силу, он все равно раскроил мне щеку и чуть не оставил без глаза. Вполне удовлетворенный этим, Дарий швырнул щипцы на металлическую поверхность столика и пнул ногой мой стул с такой силой, что я опрокинулась вместе с ним на спину.

Слезы брызнули из глаз. Однако мозг, воспаленный, как и мое лицо, уцепился лишь за одно слово –Шривпорт. Значит, вот где мы. Почти четыреста миль от Нового Орлеана… Черт!

– О, а это у нас что такое?

Дарий наклонился, подбирая что-то из-под ножек моего стула. Это «что-то» отлетело туда с характерным мелодичным звуком. Я чуть не сломала себе шею, пытаясь выгнуться и увидеть, что мои опасения напрасны. Но, увы, Дарий действительно крутил в пальцах бронзовое зеркальце Коула, вылетевшее из кармана моего пальто.

– Любопытная побрякушка. Заколдованная? – спросил он, потряхивая его в руке. – Выглядит дорогой. Пожалуй, оставлю себе.

Я не привыкла молчать тогда, когда мне было что сказать, поэтому сделать это сейчас стоило титанических усилий. Мысленно обещая себе, что Коул даже не узнает, в каких мерзких лапищах побывало его любимое зеркало, я глубоко вздохнула и позволила уроду его забрать.

– Советую тебе поскорее вспомнить что-нибудь полезное про ковен Шамплейн, – бросил Дарий напоследок, открывая решетку. Не то от душного воздуха, не то от перевозбуждения его майка пошла пятнами пота: они разошлись на груди и на спине, а лоб блестел в свете потолочных светильников. Мой блестел точно так же, только от собственной крови, забрызгавшей все вокруг. – Мой наставник не такой терпеливый. Я обещал приберечь тебя для него. Уверен, вы хорошо проведете время.

Я проводила Дария угрюмым взглядом исподлобья, морщась от головной боли и эха щелчков, раздающихся в замке при повороте ключа. Дарий запер меня и, несколько раз дернув решетку для надежности, ушел прочь, оставив меня наедине с холодом, тошнотой и цепями в лужице собственной крови.

– Ублюдок, – прорычала я себе под нос и с третьей попытки извернулась так, чтобы переползти на колени и подняться, опираясь связанными руками о тележку.

Дарий настолько не боялся меня, что оставил наедине с самыми изощренными приспособлениями времен Инквизиции. Более или менее придя в себя, я принялась рыться в них, убрав с лица волосы, прилипшие к щекам. «Вилка еретика», ручная пила, секатор… Выбрав последнее и попробовав раскусить ими цепь, я лишь потерпела неудачу: от крови, склеившей пальцы, и слабости щипцы выскальзывали. Понятно, почему Дарий не удосужился прибраться здесь, забрать инструменты с собой или хотя бы привязать меня к стулу. Что я способна сделать ему, лишенная не только физической силы, но и магии?

Мрачно осмотрев полукруглый свод камеры, похожей на пещеру, я стукнула по решетке локтем в бессильной злобе.

«Разве ты не помнишь? Сила древней охоты… Если магия – зараза, то они пенициллин. Излечивали от колдовства все, чего касались. Не только себя».

Внутренний голос был прав – мне следовало догадаться. Но кто знал, что антимагическая аура сохраняется веками, даже если охотники уже несколько поколений как утратили возможность ее источать? Я прекрасно помнила те зловещие кровавые видения, что показала мне Башня, заперев мое сознание в одной из темниц Средневековья. Первые охотники были не просто невосприимчивы к колдовству – эта невосприимчивость струилась из них, как свет, озаряя все предметы, что оказывались в радиусе их досягаемости. Вот почему мечи столетиями передавались от отцов к сыновьям и по сей день ценились выше, чем огнестрельное оружие, – впитав иммунитет предков, мечи закалились, как и те места, где веками обитал Орден.

– Поэтому я и не слышала зова Зои, – прошептала я, скользя подушечками пальцев по шероховатому камню, пропитанному охотничьим духом, как бисквит сиропом. – Замок сдерживает магию… Но везде ли? Дарий сказал «темницы»… А что насчет коридоров? Других комнат?

«Выберись отсюда – и узнаешь ответы на все свои вопросы».

– Да, только вот делать это придется по старинке, – буркнула я, подходя к решетке и примеряясь к толстым неприступным прутьям.

Чтобы прогнуть или раздвинуть их, потребовалась бы недюжинная сила, а чтобы выломать – как минимум бульдозер. Железные, кованые, они тоже были закалены охотниками: дотрагиваясь до них, я чувствовала, как магия уходит сквозь пальцы и превращается в ничто. Неудивительно, что тело, еще вялое и неуклюжее, вблизи двери и вовсе переставало меня слушаться. Отодвинув стул в самый угол, я позволила себе немного посидеть в покое и подумать, присматриваясь к увесистому замку по ту сторону решетки. Ох, вот найти бы острый булыжник, да поувесистее…

– Ладно, и так справлюсь. Что я, никогда в тюрьме не сидела, что ли? – попыталась приободриться я, судорожно хлопая связанными руками по волосам в поисках пары заколок, которые завелись там с тех пор, как челка, отросшая, стала лезть мне в глаза. – Вот ты где, крошка!

Я с облегчением вытащила из спутанных прядей маленькую тощую шпильку, которая лишь с божьей помощью не слетела вместе с остальными, пока Дарий нес меня на плече и тряс, как соломенное пугало. Будучи скованной, с трясущимися пальцами, как после слишком веселой вечеринки, вскрыть замок по заученным урокам с «Ютуба» оказалось не так-то просто. И все-таки я принялась упрямо ковыряться в нем, щуря глаза, чтобы хоть что-то высмотреть в полумраке. Каждую секунду мне приходилось проглатывать приступы тошноты и вязкую слюну, кислую от подступающего желудочного сока. Безмерно хотелось вернуться в угол камеры и вырубиться хотя бы на пару часов, но время поджимало: Дарий мог вернуться в любой момент. Впрочем, кажется, пару раз я все-таки отключалась, но, приходя в себя на полу, снова поднималась и возвращалась к работе.

Ворча и проклиная каждый кирпичик этого места, я провозилась с замком по меньшей мере несколько часов, прежде чем раздался долгожданный щелчок. Затем еще один и один… От восторга я почти запищала.

Ну же, еще чуть-чуть!

– Что ты делаешь?

Я подпрыгнула на месте, и шпилька выскочила из вспотевших рук. Проследив взглядом за тем, как она, отскакивая от пола, летит прямо в ноги Дарию, я стиснула пальцами прутья решетки и побледнела. Он возник буквально ниоткуда, и неизвестно, сколько уже простоял там. Наверняка наблюдать за моими жалкими попытками из темноты коридора было уморительным зрелищем. Но в глазах Дария не читалось ни капли гнева. Такие же черные, как сердца всех охотников, когда-то живших здесь, они отражали лишь неподдельное любопытство.

– Я чинила замок, – соврала я, с озабоченным видом постучав по нему кулаком. – Такой хилый! Того и гляди какая-нибудь ведьма из клетки выберется. Лучше же не доводить до такого, правда?

– Правда, – кивнул Дарий серьезно, прислоняясь спиной к колонне.

За ней кто-то зажег керосиновую лампу, подвешенную за канат на один из потолочных крючков. Должно быть, раньше на них подвешивали живых ведьм… Лампа освещала пятна пота на груди Дария, проступившие там еще во время нашего допроса. Почему они не высохли? Чем он занимался все то время, пока не мучил меня? Мучил кого-то другого?

– Знаешь, я тут одного паренька встретил… – начал Дарий издалека. – Говорит, твой приятель. Пришлось принять его со всем радушием и поселить в лучшие покои Ордена.

Мое лицо окаменело, в то время как ребра трещали под натиском бури. Я почувствовала, как замерло сердце, но, ничем себя не выдав, равнодушно ответила:

– Не понимаю, о чем ты. У меня нет приятелей. Только сестры. В тот ковен, откуда я родом, мужчин не берут.

– Конечно-конечно, – Дарий приблизился, а я попятилась, восстанавливая дистанцию между нами, хоть нас и разделяла металлическая решетка. – Уверен, ты его вспомнишь, когда увидишь. Такой высокий, смуглый, весь в черных крутых тату… С синими, как океан, волосами.

Холод каменных стен перестал щипать кожу – он пробрался внутрь, просочился между костями и впитался в них. Ничего теплого во мне не осталось. Чтобы не задохнуться, пришлось дышать урывками. Вдох-выдох. По секундам.

Только не паникуй, Одри.

– Ох, а глаза у него как бирюза! – продолжил Дарий, упиваясь своим превосходством. – Такой красавчик, просто слов не найти! А как силен и храбр… Наверняка все женщины так и норовят запрыгнуть к нему в постель. Да что там женщины… Я и сам от него в восторге!

– Э-э… Чего?

Когда я уже хотела усомниться в трезвости своего рассудка, черты лица Дария вдруг куда-то поплыли. Под ними проступило черты совсем иные: резкие, тонкие, как пальцы в агатовых перстнях, в которых он крутил мою поднятую шпильку. Смоляные волосы посветлели, окрашиваясь в васильковый, а кожа покрылась загаром, высеченным солнцем пустынь. Весь метаморфоз занял не больше минуты – и вот передо мной стоит колдун с той самой бирюзой вместо глаз, насмешливым взглядом и обворожительной улыбкой, заставляющей металлическое колечко в губе вилять.

– Твою мать, Диего! – воскликнула я, но он тут же прижал ко рту палец и зашипел, призывая меня умерить свой пыл. – Нашел время для розыгрышей! Какого черта ты здесь забыл?!

– А разве не ты посылала Тюльпану за подмогой? – уточнил тот, прильнув к решетке лбом. – Они с Коулом тоже здесь. Мы разделились. Ужасно выглядишь, кстати. – Диего обвел указательным пальцем мое лицо, которое, должно быть, представляло собой кровавое месиво, и ноздри у него раздулись от гнева. – Тебя били? Вот же hijo de la chingada![4] Ну ничего, вернемся домой, и я тебе такие энчиладас сварганю, что ты быстро об этом кошмаре забудешь! Весь смак в остром томатном соусе. А если добавить немного табаско…

Предаваться фантазиям о мексиканском ужине, стоя в сердце охотничьей цитадели, мог только Диего. Кажется, Орден действительно ничуть не страшил его. Интересно, это потому, что он никогда не встречался с охотниками лично, или потому, что у него всегда был такой ветер в голове, что свист его слышался за милю?

– Да-да, я поняла, ты умеешь готовить энчиладас. Вы с Коулом прямо как Чип и Дейл, – похвалила я. – Даже пиццу не привозят так быстро, как вы приехали меня спасать!

– Быстро?! Ты в курсе, что мы искали тебя почти два дня, Одри?

Я приоткрыла рот, но не нашлась что ответить. Под убойной дозой маттиолы, задушевными разговорами с Дарием и в тотальной изоляции время ощущалось совсем иначе. Башня была первым тому доказательством, а Орден – вторым. К тому же я несколько раз теряла сознание…

Ох, какой же разнос мне устроит дома Коул!

– Когда это ты научилась взламывать замки? – сощурился Диего, дразня меня, когда я просунула руку между прутьями решетки и попыталась выхватить у него шпильку. – Ты же вроде уличная воровка, а не домушница.

– Однажды Коул бросил меня в полицейском участке Нового Орлеана, где меня посадили в камеру на ночь. Тогда я еще не знала отпирающих заклятий, поэтому пришлось проявить смекалку… С тех пор я пообещала себе, что больше никакая клетка не застанет меня врасплох, – рассказала я неохотно, смирившись с тем, что Диего не отдаст мне шпильку, пока я не удовлетворю его любопытство. – Мы так и будем трепаться? Или, может, наконец-то сделаешь то, зачем пришел, пока этот полоумный качок не вернулся?! Неизвестно, сколько еще в Ордене таких шныряет… Впрочем, пока я сидела здесь, никто мимо не проходил.

– Да, потому что «полоумный качок» здесь один-одинешенек, – обрадовал меня Диего, задумчиво играя шпилькой. Та ловко прыгала у него между пальцев, как монетка, с легким звоном задевая камни на перстнях. – Странно, правда? Похоже, дела у охотников совсем плохи. Этот Деймон…

– Дарий, – поправила я.

– … Дарий сейчас занят какой-то ведьмой. И нет, это не Зои, – поспешил утешить меня Диего, услышав непроизвольное «ох». – Hermanita[5], как же паршиво ты вскрываешь замки! – Он зацокал языком и прочирикал что-то на испанском, принявшись самостоятельно орудовать моей шпилькой внутри замка. – Дома богатых господ, первые бронированные двери… Жизнь в Чикаго действительно била ключом в тридцатые! Великая депрессия оставила без денег много людей, но мы – еще больше. В ту пору «фокусники» в кругах мафии были на вес золота. Так они называли колдунов, – пояснил Диего. – К счастью для нас обоих, эти «фокусы», как и лучшие воспоминания, не пропьешь.

С этими словами он, не сводя с меня глаз, вслепую сделал несколько виртуозных движений пальцами и отступил от решетки с третьим раздавшимся щелчком.

– К сведению, Коул на тебя очень зол, – сообщил Диего то, о чем я и так была прекрасно осведомлена. – Уверена, что не хочешь остаться за этой решеткой?

Я закатила глаза и толкнула ее плечом, распахивая. Диего, весело улыбнувшись, пропустил меня, а затем шепнул над моими скованными запястьями то самое треклятоеRhyddid.

– Хорошо, что в коридорах магия действует, – вслух подметила я, растирая посиневшие запястья, расцарапанные ржвачиной, и стараясь не качаться из стороны в сторону при ходьбе. – Нам нужно найти Зои. Кажется, я знаю, где она.

– Откуда?

– Я ее слышу.

«Одри!»

Это действительно был ее голос. Шипящий, как эхо старого граммофона, и такой далекий, что казался миражом пьянящего сна. Я не переставала крутить головой, пока мы с Диего шли по длинным извилистым коридорам, шаг за шагом разведывая местность. Миновав несколько клеток, идентичных той, в которой меня держали, мы проскочили мимо склада: нагромождение железных контейнеров и стеллажи с оружием, из которого самым безобидным была секира размером с мою голову.

– Настоящие катакомбы! – прошептал Диего, щупая выступы на стенах, напоминающие драконьи чешуйки. Они могли оказаться как обычными следами времени, так и хитроумными замками, отпирающими потайные ходы. – Страшно представить, сколько здесь этажей… А уж сколько охотников тут побывало! Видела комнаты?

Я содрогнулась, кивая: помимо складов, мы действительно обнаружили множество пустых и безликих спален, больше напоминающих военные бараки. Прогнившие кровати, истлевшее постельное белье, разбитые изразцы и закопченные очаги. Несомненно, когда-то здесь бурлила жизнь… Когда-то очень-очень давно.

– Есть еще один охотник, – вспомнила я тихо, когда мы проходили через квадратную арку, за которой угнездились тени. Вместе с ними нас там могло поджидать что угодно. – Дарий говорил с ним по телефону…

В беспокойстве я опрометчиво поджала губы и поморщилась: глубокие трещины вновь закровоточили, не успев исцелиться, как уже исцелились мои щека и челюсть. Однако привкус железа во рту волновал меня куда меньше, чем перспектива блуждать по подземелью до утра в поисках друзей. Диего, однако, не расслышал меня. Стоило нам углубиться в Орден, как он занервничал и помрачнел, что-то выглядывая в углах и тенях подземных залов. Казалось, он молча следит за кем-то, дразнящим его своим присутствием: Диего без конца скрежетал зубами и что-то фырчал, разгоняя руками пыль (или не пыль?).

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросила я, тронув его за плечо.

– Нет, – признался Диего, нервно теребя языком титановое колечко во рту. – Мне не по себе от этого места. Слишком много…

– Мертвых?

– Да. Замученных.

В какой-то момент он застыл посреди коридора, и я воткнулась носом ему между лопаток. В следующую секунду крепкая рука уже зажала мне рот, и вкус крови во рту смешался со вкусом серебра: агатовый перстень стукнул меня по зубам. Стерпев, я позволила Диего отпихнуть меня в каменный проход и послушно затихла. Оба мы вслушивались в тишину, пока ее не нарушил низкий голос:

– Не трать мое время, принцесса, – сказал Дарий в одной из камер, с которой нас разделяла всего лишь стена. – Ваша Королева… Я хочу знать больше. Расскажи мне о ней. Что за ритуал вы проводите в Заячью луну? Как приманиваете жертв?

Неизвестная ведьма пропищала что-то нечленораздельное с грубым немецким акцентом. Облегченно отметив, что это действительно не Зои, я выжидающе уставилась на Диего. Он выглянул из-за угла, а затем жестом поманил меня за собой. Затаив дыхание, я юркнула в очередную развилку, и уже спустя минуту голос Дария остался позади.

Какие-то части замка можно было принять за пещеры, а какие-то – за полноценный отель, вырезанный в камне. Журчащие трубы в стенах, сломанные умывальники, щербатые чайные кружки, сундуки и прочие мелкие признаки обитаемости. Несмотря на запустение и отсутствие надлежащего ремонта, кто-то здесь определенно жил время от времени.

«Одри…»

– Зои!

Охотники будто специально отвели для нее самую дальнюю камеру в конце этажа – обособленную от прочих, тесную и крошащуюся, как сахарное печенье. С потолка нам на головы сыпался мелкий камень, и он же хрустел под ногами, пока я неслась стремглав к запертой решетке, за которой, как собака на цепи, сидела полуголая девушка. В ней едва можно было узнать человека – скорее скелет, обтянутый оливковой кожей и покрытый язвами под лоскутами ткани, которая когда-то была ее любимым вишневым платьем. Волосы, все такие же жесткие и непослушные, сбились в колтуны, не расчёсанные месяцами. Мне потребовалось все мое терпение, чтобы не мешать Диего возиться покореженной шпилькой в замке. Зои, сидящая в углу, даже не шевельнулась, когда тот открылся.

– Зои! Зои… Мы здесь! Все хорошо!

Она смотрела на меня в упор, но будто не видела. Желтые глаза казались тусклыми, цвета пересушенной лимонной кожуры, а красные белки выглядели болезненно. Я наклонилась ближе, встряхивая Зои за плечи и щипая, чтобы привести в чувства.

– Эй, Зои! Милая… Ну же! Очнись!

Дыхание ее не смогло бы всколыхнуть ни соломинку, ни свечное пламя. Живая, но недееспособная, Зои осталась сидеть без движения. От моих толчков ее голова безвольно запрокинулась вбок, будто шея лишилась всех позвонков и перестала держать.

– Что это с ней? – я сглотнула и сместила дрожащие пальцы с плеч Зои на ее артерию. – Она как будто мертва, Диего! Но пульс есть… Диего, посмотри же!

Несколько минут он молча сидел за моей спиной на корточках, но затем придвинулся и что-то растер между пальцев. Я увидела ту самую золу, мимо холодного очага с которой мы проходили: видимо, он успел соскрести ее ногтем, чтобы добро не пропадало зря. Нарисовав на щеке Зои нечто, отдаленно напоминающее египетский крест Анкх, Диего шумно вздохнул и покачал головой. Осунувшееся лицо Зои стало таким же острым, как те камни, что нас окружали. Она совсем заледенела: можно было заработать обморожение, всего лишь приложив ладонь к ее лбу.

– Все очень плохо, – вынес свой вердикт Диего, осторожно вытерев щеку Зои большим пальцем. Зола будто впиталась в нее, слившись с кофейной кожей. – Она ушла.

– Ушла? – переспросила я с ужасом. – Что это значит? Куда?!

– Туда, где нет боли, – прошептал Диего. От антимагического эффекта тюремной камеры его волосы стали медленно терять лоск и синеву. – Душа Зои в Дуате.

Я уставилась на него, мотая головой:

– Но Дуат – это же…

– Царство мертвых, – кивнул он, уже копошась все той же несчастной шпилькой в стальных цепях, которые пригвождали Зои к стене, удерживая ее руки над головой. – И царство вечного покоя. Иногда души уходят туда непроизвольно… Когда слишком глубоко засыпают, например. Вспомни свои самые яркие сны, такие натуральные, что после пробуждения еще час бродишь, как не в себе, и путаешь реальность с вымыслом. Случалось такое? Так вот, это Дома Дуата, которые ты посетила, сама того не заметив. С ведьмами такое происходит чаще. Если слишком больно и нет надежды, что эта боль однажды закончится, Дуат становится убежищем. Это место, где все играют с жизнью в прятки.

Голова у меня стала тяжелой и заболела от услышанного. С трудом все переварив, я медленно кивнула, сплетая жженные ниточки мыслей в колосок.

– Охотники пытают ведьм, – прошептала я, вспоминая измученных женщин и мужчин, запертых в тюрьмах Инквизиции. Голодные, забитые, в собственной крови и моче. Многие из них выглядели, как тряпичные куклы. Пытки в конце концов делали их безразличными. Здесь и где-то далеко одновременно. – Хочешь сказать, Зои было настолько больно, что она ушла в себя? Впала в… магическую кому?

– Что-то вроде того, да. Придется отправиться за ней.

– В Дуат? – с запинкой уточнила я.

– В Дуат, – подтвердил Диего. – Но не в Ордене охотников же ритуалы проводить! Нужно попасть домой как можно скорее. Чем дольше ееХат – душа – пребывает в Дуате, тем меньше шансов, что мы вернем ее оттуда. По крайней мере, в своем уме. Если не хочешь получить второго Гидеона, нужно шевелиться.

Диего снова щелкнул шпилькой, и та сломалась пополам. К счастью, на секунду раньше сломалась цепь: подвешенные руки Зои упали вниз, а затем и сама она завалилась на живот, абсолютно бессознательная. Диего поднял ее на руки без лишних слов, давая мне время справиться с оцепенением, и вышел из камеры, мурлыкая Зои какую-то колыбельную на испанском. Хотелось бы верить, что там, на той стороне, она действительно его слышит, уставившись невидящими янтарными глазами в низкий потолок хищного замка.

С каждым нашим шагом воздух уплотнялся, будто туннель уходил еще глубже под землю. Скользя взглядом по выцветшим полотнам и инкрустированным мечам с белой эмалью, висящим на стенах, я старалась не отставать от Диего, следуя за ним по пятам. Он почти бежал по лабиринтам коридоров с Зои на руках.

Но где же Коул?

– Вынеси ее отсюда, – шепнула я Диего, обернувшемуся назад, когда моя поступь за его спиной стихла: я остановилась перед очередной развилкой, собираясь повернуть в другую сторону. – Я должна найти остальных.

– Будь осторожна, – произнес он только, прежде чем скрыться в темноте, откуда веяло прохладой и спасением.

Я кивнула ему вслед и растерла пальцами черную метку под рукавом пальто, прислушиваясь к ощущениям. Если мы с Коулом можем чувствовать друг друга, то, значит, сможем друг друга и найти?

Мысленно взывая к нему и представляя, как мои пальцы привычно запутываются в темных кудрях, я шаг за шагом двинулась дальше. Тени, отбрасываемые потолочными лампами, играли на стенах и кривились, будто глумясь. Для обители прирожденных убийц здесь было неправдоподобно тихо. Ни посторонних звуков, ни хотя бы чувства, что Коул где-то поблизости. Неужели наша связь тоже не работала в Ордене?

Я минула еще несколько коридоров, надеясь, что вдали от темниц шестеренки «ведьмовского компаса» наконец-то встанут на место. Тишина давила, как и тотальное одиночество: неизвестно, откуда ждать беды. Стараясь ступать строго вдоль стен и потише дышать, я прошла мимо комнаты, отдаленно напоминающей кухню с залежами круп, и подобралась к загадочной винтовой лестнице.

– На помощь!

Я едва не навернулась со ступенек от визга. К счастью, принадлежал он не Коулу и не Тюльпане. Голос казался смутно знакомым, но эхо мешало узнать его. Вспомнив о бедняжке, с которой Дарий развлекался, пока не развлекался со мной, я содрогнулась и все-таки отправилась на зов. Несчастная ведьма! Зная на собственной шкуре, каково это – жить в заточении, не ведая ни света, ни милосердия, – я не могла ей не помочь. Племя есть племя.

– Помоги мне! Пожалуйста!

Я закусила собственный кулак, чтобы не закричать, и шарахнулась в сторону, когда решетка рядом загрохотала. Даже не заметив в темноте еще одну камеру, я прищурилась, разглядывая круглое лицо с мелкими чертами, протиснувшееся между прутьями. С пучком из обесцвеченных волос, отливающих зеленью, ведьма таращила на меня такие же зеленые глаза и часто дышала ртом. Она явно провела здесь, по меньшей мере, несколько недель: об этом говорило ее изодранное коричневое платье, когда-то бывшее красным, и дикий взгляд, как у волчонка. Ведьма не говорила, а мяукала, протягивая ко мне руку и тыча сломанным ногтем куда-то мне за спину:

– Ключи возьми, дура!

Я обернулась, спотыкаясь о раскинутые руки мужчины, распластанного на полу. Занявший собой половину коридора, он неестественно скрючился, повернув шею под странным углом. Но, судя по тяжело вздымающейся спине, все еще был жив. По хохолку из смоляных волос и вытатуированной оливе на жилистой шее я распознала Дария.

– Это ты его вырубила? – спросила я, настолько потрясенная, что даже забыла испытать радость от увиденного.

– Думаешь, если бы это была я, то я бы по-прежнему сидела в этой клетке?! – фыркнула ведьма и яростно забарабанила маленькими кулачками по чугунным прутьям. – Эта белобрысая стерва вырубила его, но даже не удосужилась меня выпустить! Dumme Schlampe!

«Белобрысой стервой» вкупе с немецкими ругательствами могли обозвать лишь одну женщину в мире. Только она могла ловко управляться с бюрократическими делами моего ковена и в одиночку отправить мускулистого охотника на ведьм считать овец. Действительно, нет на свете ничего, что было бы Тюльпане не по зубам! Я гордо ухмыльнулась и не без наслаждения пнула Дария под ребра, раз уж представилась возможность.

Постойте-ка…

– Виена? – вспомнила я имя ведьмы, что прислуживала Авроре на ритуале Идунн в парке Пелем-Бей прошлой весной. В памяти всплыли лишь презрительные насмешки в мой адрес и то, как она воздыхала по своей Верховной, готовая лобзать ей ноги и отлавливать в жертву мужчин, чья кровь помогла бы взрастить очередную молодильную яблоню. – Ты ведьма из ковена Шепота. Помощница Авроры Эдлер. Неудивительно, что Тюльпана не стала тебя выпускать, – хмыкнула я, уже раздумывая над тем, а стоит ли это делать мне. – Как ты попала сюда?

– Рафаэль, – прорычала Виена, глядя на меня исподлобья. – Все мы здесь благодаря ему. Я прибыла в Новый Орлеан как голубь мира, от лица моей Верховной…

– Где она, кстати? – я не стала сглатывать яд и позволила ему просочиться в мой голос, криво улыбаясь. – Почему не примчалась на помощь своей верной слуге?

– У госпожи и так много хлопот. Особенно после того, как твой прожорливый жемчуг вытянул из нее всю магию! – огрызнулась Виена, и костяшки ее пальцев, сжимающих прутья, побелели.

Судя по зеленым глазам, горящим в темноте, как блуждающие огни в лесу Вермонта, она очень хотела, чтобы вместо прутьев оказалась моя шея. Однако мысль, что Аврора до сих пор не может оправиться после кражи моих Вестников, согрела нутро, как глоток какао. Я улыбнулась и наклонилась к телу Дария, хлопая по карманам его штанов.

– Это не ключи, – заметила Виена, и вместо оскала на ее лице отразился предательский страх.

– Да, не ключи, – сказала я, прижимая к сердцу потертое бронзовое зеркальце. – Это мой талисман. Я должна вернуть его хозяину, иначе он откусит мне голову.

Проверив зеркальце и убедившись, что оно не повреждено, я спрятала его в карман. Дарий измученно застонал, переваливаясь на бок, и я поморщилась при виде разбухшего носа, утратившего свою прелестную симметрию. Тюльпана явно неплохо орудует деревянным ухватом – он, испачканный в крови, валялся под соседней решеткой.

– Ты же не оставишь меня здесь, правда? – жалобно проскулила Виена, лицемерная до мозга костей и принявшаяся изображать невинность. – Когда Дарий очнется, он будет очень зол… И наверняка захочет узнать, куда отправились нарушители порядка. До Шамплейна путь неблизкий, но я прекрасно осведомлена, как найти к нему дорогу…

Нет, все-таки невинность долго не продержалась. Природа всех ведьм Шепота слишком быстро отторгает чужеродное.

– Ладно-ладно, я поняла, идем.

Виена была готова расплакаться от счастья, когда я, чертыхнувшись, все-таки вытащила следом за зеркальцем ключи Дария из его кармана. Шмыгая и утираясь рваным рукавом, Виена выпорхнула из открывшейся камеры и едва не сбила меня с ног, бросившись вверх по лестнице. Не зная, что еще делать и где искать Коула, я бросилась следом.

Она удивительно ловко ориентировалась в коридорах: распахивала только нужные двери и выбирала только правильные развилки. Их «правильность» чувствовалась в воздухе, становящемся все свежее с каждым нашим шагом. Полностью доверившись Виене, я молча крутила головой, ища следы присутствия Коула. Сердце тревожно сжималось, а взгляд все чаще падал на чернильную метку вокруг запястья, проверяя: по-прежнему ли она черная? Да, черная… Но тревогу это почему-то не умаляло.

– Далеко собралась, шницель?

Виена остановилась под мраморной аркой как вкопанная, и я тут же попятилась, радуясь тому, что успела отстать от нее на несколько метров. Быть может, повезет остаться незамеченной? Ведь там, в самом конце коридора, заканчивающегося раздвижными дверьми, кто-то стоял, раскачиваясь на пятках.

Высокий мужчина, сокрытый мраком, расправил плечи и двинулся на нас. Что-то в его руке сверкнуло, и я услышала лязг стали, не предвещающий для ведьм ничего хорошего. Дарий все еще лежал где-то там, на глубине нескольких этажей, – но тот, кто преграждал нам путь, тоже был охотником. И куда более искусным: он порхал, а не двигался, напоминая реку, готовую обойти любое препятствие. Шаг вправо – и он тоже шагает вправо, шаг вперед – он отходит назад. Из-за спины Виены мне не удавалось рассмотреть его лица, но это было и не нужно: угроза, которую он источал, ощущалась физически. Дарий ни в какое сравнение не шел с тем, кто появился перед нами сейчас. Виена подтвердила это, всхлипнув и выставив перед собой фарфоровые руки, будто пытаясь загородиться от кошмара, ставшего явью.

– Отойди! – крикнула она не то мне, не то охотнику, и руки ее запрокинулись выше, вытягиваясь над встрепанной головой. –Ёрмунганд, змей мира, великий Мидгардсорм! Пробудись от спячки и взмахни хвостом.

Блеклый шепот, но сильный удар: он, невидимый, пришелся аккурат на середину арки. Я посмотрела вверх, и в лицо мне посыпались известка и щебень, крошащиеся под чарующим голосом Виены – таким же красивым, как магия, что она творила. И таким же разрушительным.

–Древо девяти миров цветет – Ёрмунганд их все сотрет!

Мелкая дрожь усилилась и обуяла стены, по крайней мере те, что были подвластны колдовству. Потолок тоже затрещал, обваливаясь. Казалось, еще секунда – и Орден провалится в адово пекло. Я ухватилась за барельеф стены и отползла назад, уже понимая, что намерена сделать Виена – она хочет похоронить охотника заживо. А заодно, возможно, и нас.

–Песок времен и океана глубина. Да содрогнется Асгард, жизни асов унося!

Мужчина, увернувшись от летящего сверху булыжника, потянулся к нам навстречу. Все случилось так быстро, что я даже не успела моргнуть.

– Щелк! И нет заклятия, – усмехнулся охотник.

Я не поняла, что именно произошло, но взмах его меча-фалькаты действительно напомнил щелчок. Быстрый, ловкий и смертоносный. Одно движение – и голова Виены покатилась по полу, забрызгав кровью мои кроссовки, а тело рухнуло наземь. Землетрясение умолкло так же быстро, как и ведьма, породившая его. Это позволило охотнику пройти под сыплющейся аркой и оказаться со мной лицом к лицу. Он тряхнул мечом, вытирая лезвие о штанину, и во рту у меня пересохло.

Я попятилась, надеясь успеть юркнуть за соседнюю колонну, но было поздно. Медленно, как тигр, охотник приблизился, ничуть не боясь. Ведьма, магия которой безвредна для тебя, – всего лишь овца на убой.

– Так-так… А ты у нас кто?

Охотник вышел на свет. Ему было лет сорок, но форму он держал достойную. Кофейные кудри и глаза, как черные агаты в короне Гадеса. Когда он поворачивал голову к светильникам, расколотым и плюющимся искрами, в буйстве ореховых красок можно было разглядеть зелёные прожилки. Лето Вермонта и осень Северной Каролины… А уж очаровательные ямочки на небритых щеках я узнала и подавно.

Боже… Этого просто не может быть!

– Меня зовут Джефферсон, – сказал мужчина, и я, ударившись затылком о стену, горлом почувствовала острие его фалькаты. Дол Шивы и сверкающий дамаск, из которого был сделан тот же меч, что Коул отныне носил на своем поясе наравне с «Глоком». – Ты можешь звать меня Джеф… Пока ведёшь себя как примерная девочка и отвечаешь на мои вопросы. Вот первый из них: куда подевалась твоя подружка Зои-Мари?

– Дежавю, – вырвалось у меня невольно сквозь удушливый страх. Я будто снова очутилась на кухне маленькой фермы Гидеона с десертным ножом у сонной артерии, когда мы только познакомились. – Вот уж действительно «яблоко от яблони»!

Мужчина раздраженно дернул головой, и я почувствовала боль, спускающуюся вниз по шее: острие меча надавило, пуская первую кровь.

– Хитрая, как любая женщина, и умная, как редкая ведьма. Гремучая смесь, – тот, кто звал себя Джефферсоном, наклонился. Я почувствовала жар его дыхания и ненависть. Мужская рука дрожала, будто он сдерживался, чтобы не убить меня прямо сейчас. – Что ж, поздравляю, тебе удалось провести мальчишку. «Я ищу подругу», бла-бла… Какая ведьма будет так открыто заявлять о себе и распивать коктейли в охотничьем логове? Ты ведь точно знала, куда идешь. И также знала, что с тобой будет. Ты хотела, чтобы Дарий привез тебя сюда, – сыпал догадками Джеф, и я судорожно втянула в себя воздух, восхищенная им. – Это может значить лишь одно: ты пришла за желтоглазой колдуньей. И ты из Шамплейн. Так ведь? Чего молчишь?

Все, что я смогла выжать под острием фалькаты, – это несуразное мычание. Мне нечего было противопоставить охотнику в открытом бою, а говорить правду – худшее, до чего может опуститься ведьма в безвыходном положении. Разве что…

Я дернула рукой, распахивая пальто.

Дзынь!

Бронзовое зеркальце вылетело из кармана. И застучало по полу, прыгая к ногам охотника.

Если я права… Боже, пусть я окажусь права! Судьба всегда жестока. Пусть она останется жестокой и в этот раз!

Не убирая меча, целящегося в мою гортань, Джефферсон медленно наклонился и подобрал талисман Коула. Замочек щелкнул, и зеркальце открылось, отражая лицо Джефферсона: широкие скулы, квадратный подбородок, красивые теплые глаза с морщинками в уголках. Его губы сжались, сминая друг друга, но ни один мускул на лице не дрогнул. Лишь рука, держащая фалькату, опустилась, а вторая стиснула зеркальце в кулаке.

– В последний раз я видел его двадцать лет назад, – прошептал Джефферсон, и зеркальце, захлопнувшись, перекатилось в мозолистых пальцах.

– Да, – тихо выдавила я, с трудом подчиняя себе дрожащий голос. – Это…

– Оно не твое. Воровка!

То была и отдаленно не та реакция, на которую я рассчитывала. Рывок – и меч воткнулся в трещину между камнями, очертив мою ушную раковину и оставив ту в крови. Я покосилась на лезвие, от которого мое лицо отделяло всего несколько дюймов, а затем запищала, как котенок: Джефферсон подался вперед и схватил меня за горло, отрывая от земли.

– Говори, – прорычал он, и я забарахталась над полом, расцарапывая его руку и пытаясь оторвать ее от себя. – Где взяла зеркало?! Что ты сделала с моим племянником, богомерзкая тварь?!

И я бы с радостью ему ответила, если бы только могла, но Джефферсон даже не замечал, как близок к тому, чтобы сломать мне шею. Легкие закипели от нехватки воздуха, глаза налились кровью. Но Джефферсон и не думал меня отпускать: он все давил и давил, глядя в мое синеющее лицо. Щеки у него пылали, а верхняя губа поджалась, как у настоящего хищника, обнажая зубы.

– Не могу… дышать… – прохрипела я, оставляя на тыльной стороне его ладони багровые полосы от ногтей.

Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди. Затем я услышала, как оно замедляется, и мир перед глазами начала топить тьма.

Щелк!

Такой же звук, как в тот миг, когда меч Джефферсона отделил голову Виены от тела. Рука его дернулась, швыряя меня на холодный камень, и пальцы разжались. Первый глоток кислорода после удушья обжег: я закашлялась и, растирая шею, отползла к колонне, оглушенная стрекотом скрещенных мечей. Это было невозможно: ни один смертный не мог двигаться так быстро, как двигался Джеф. В тот момент, когда я почти потеряла сознание от удушья, он успел выдернуть из стены фалькату и обернуться, чтобы встретить вражеский клинок, целящийся ему в спину.

Щелк. Щелк.

Звук повторился несколько раз, но Джефферсон мастерски отражал каждый выпад высокого юноши, бескомпромиссно напирающего на него. Лавируя между колоннами, чтобы не дать загнать себя в угол, Джефферсон… не сражался. Лишь уходил в глухую оборону. Оно и понятно: ведь атаковал его тот, кто был похож на него как две капли воды и следовал тому же зову крови, передающемуся по наследству.

– Беги, Одри! – крикнул Коул, снова обрушивая на выставленный клинок Джефферсона серию режущих ударов.

Метка его пылала оранжевым – жидкий огонь, отдающий ему мою магию, а мне дарящий шанс на выживание. Я подобралась, оперлась на локти, пытаясь встать, но мозг вконец опьянел от долгожданного воздуха: голова шла кругом. Я пыталась сосредоточить взгляд на Коуле, но все, что видела, – это вихрь мечей и растрепанные кудрявые волосы. Чьи именно?

Джефферсон увернулся, рисуя фалькатой в воздухе дугу. Деревянная стружка ударила снопом вверх – пытаясь достать до Джефферсона, Коул случайно располовинил бочку.

– Гидеон?! – донесся до меня голос охотника. Коул не слышал его, рассекая навахоном воздух снова и снова. – Да стой же… Черт!

Коул сделал подсечку и, когда Джеф споткнулся, очертил его скулу той частью клинка, что шла волною, напоминая косу. Маленький лоскут кожи буквально сполз с щеки, и лицо Джефферсона залила кровь. Но Коулу было мало: он пнул его ногой в живот и, отбросив к дальней стене с бочками, ударил еще раз.

Вся ярость, что пылала в груди Коула, пылала и в моей: я чувствовала его обиду за то, что покусились на самое дорогое в его жизни. Я чувствовала бурлящую несправедливость, что кто-то чинил расправы над теми, чьей виной было лишь рождение не похожими на других. Я чувствовала и усталость, что медленно росла в Коуле, напоминая: или мы уйдем сейчас, или не уйдем вообще.

– Беги же, Одри! – Коул повернулся ко мне вполоборота, но руки его были заняты боем: одна ладонь огибала рукоять навахона, а другая – само лезвие, пуская кровь, но отчаянно удерживая вес Джефферсона, навалившегося сверху. Острие фалькаты почти чиркало Коула по горлу, пока он пригибался, согнув колени. Слишком сильный соперник… Слишком похожий. – Одри, не смотри на меня! Просто беги!

– Давай! Ты его слышала!

Тюльпана, взявшись из ниоткуда, подняла меня под руки. Все, что я видела, – это темные глаза Коула, провожающие нас с надеждой и облегчением. Лишь когда меня и Джефферсона вновь стал разделять целый коридор, лязг железа утих. Я оглянулась: Коул позволил себе проиграть, выпустив меч из рук. Но лишь для того, чтобы, упав, перекатиться на спину и, подобрав его, побежать за мной и Тюльпаной.

– Скорее! Вперед! – скомандовал он.

Коул несся следом, взмыленный и оставляющий за собой дорожку из капель крови, но, по крайней мере, живой. Лишь когда он нагнал нас и пропустил свои израненные пальцы меж моими, я наконец-то смогла поверить в то, что беда осталась позади.

Стальные двери Ордена распахнулись под заклятием Тюльпаны, выбежавшей первой, а затем закрылись за нами на дюжину магических замков, которые все равно разобьет любой, в чьих венах гудит Охота. Пустой, но мстительный, как разоренный улей, Орден хранил молчание. Он отпустил нас.

Но, как оказалось позже, то была всего лишь фора.

IV
Туда, куда нельзя живым

Вермонт встретил нас такой же стужей, какой и провожал. Снег припудрил верхушки деревьев и крышу из синей черепицы, а особняк, вновь всеми покинутый, смотрел на нас с немым укором темными окнами. Конечно, его обида продлилась недолго: как только Сэм влетел внутрь с Зои на руках, жизнь в доме вновь забурлила, как настой вербены в котле, который Тюльпана поставила на огонь. Мы все нуждались в омовении, но не физическом, а духовном. И в кожу, и в память прочно въелись грязь и боль.

Когда запах трав растекся по дому, как марево, я наконец-то смогла вдохнуть полной грудью – впервые с той поры, как обнаружила себя в клетке Ордена. Даже после побега мне не удалось ни расслабиться, ни подремать. Злость Коула, сидящего за рулем, трещала, электризуя воздух, пока мы мчались прочь от заброшенной водонапорной станции на окраине Шривпорта, под которой, оказывается, прорастал целый замок. Я сидела сзади и ежилась у окна. Коул смотрел на меня редко и украдкой: вероятно, искал на лице ссадины и другие признаки увечий, нанесенных коллегами Ван Хельсинга. К счастью для нас обоих, все окончательно зажило еще в тот момент, когда мы всей гурьбой забились в машину. Убедившись, что я невредима, Коул вновь отвернулся и сосредоточился на дороге и том, как бы не отломать баранку руля, вцепившись в нее мертвой хваткой. Даже в моменты ссор мы были связаны: метка на запястье, утратив огненный окрас, все равно пульсировала. Я чувствовала, как гнев в груди Коула сменился горькой обидой и разочарованием.

– Посмотри, нет ли кого на хвосте, – велел Коул Сэму, теснящемуся со мной и Диего на заднем сиденье. За те два дня он, кажется, окончательно вернулся в норму.

– Никакой погони, – ответил Сэм, изогнувшись и вглядевшись в заднее стекло. Его пальцы, еще больше огрубевшие за эти месяцы, непрерывно гладили Зои по волосам. Она ловко уместилась у нас троих на коленях, и ее босые ступни лежали на моих ногах, укрытые пледом.

– Коул… – попробовала заговорить с ним я, перегнувшись через рычаг передач, но он тут же прибавил на радио громкости, давая понять, что не готов.

Как только мы въехали в центр Шривпорта и припарковались на стоянке в районе Каддо Хайтс, солнце село за горизонт. Парковка оказалась безлюдной и почти неосвещенной, что идеально подходило для ритуала перемещения. На долю Тюльпаны выпала телепортация Диего, Сэма и Зои вместе с джипом – из нас двоих она была единственной, чей дар психокинеза осилил бы такие габариты, в процессе не расщепив тела на атомы.

Круг соли на асфальте. Треугольник, образованный сцепленными руками. Порыв ветра – быстрее, чем мой вздох, – и вот спустя мгновение мы с Коулом, на которого действовала лишь моя магия, остались на парковке совершенно одни. Вокруг мигали фонарные столбы и виднелись приземистые зданиями из бетона.

– Возьми меня за руки, – попросила я. – И закрой глаза… А то сосуды полопаются.

Коул смерил мои раскрытые ладони таким взглядом, будто я держала в них дюжину сороконожек, которых шкодливая ачери Гён любила подбрасывать нам в хижину забавы ради. Что-то внутри надломилось, но это было заслужено. Я в который раз обманула доверие Коула и вновь поступила так, как считала нужным, даже не поставив его в известность. Обойдись так со мной он, разве я бы вела себя иначе?

Не произнося ни слова, Коул взял мои руки в свои, и я затаила дыхание, замлев от тепла его кожи. Тонкие пальцы, израненные клинком, были длиннее моих, а правая ладонь, наспех перевязанная каким-то старым лоскутом ткани из багажника, казалась болезненно горячей. Истинный защитник – даже сгорая от ярости, он не позволит этому огню меня обжечь. И никому другому обжечь не позволит тоже.

–Ab uno loco ad alium, – прошептала я, нежно сплетя наши пальцы, что было вовсе необязательно для заклятия, но позволило мне незаметно исцелить его раны, даже если Коул этого не хотел.

Под его ресницами пролегли густые тени, такие же чернильные, как облака над нашими головами, окрашенные сумерками. В них карие глаза казались черными, но искусанные губы горели ярко, словно бутоны красных роз. Коул наверняка жевал их все то время, что мчался в Новый Орлеан через несколько штатов, гадая, успеет ли найти меня раньше, чем метка на его руке превратится в истлевший шрам.

Хитросплетение родинок и веснушек, по которым можно было составлять звездную карту, выглядывало из выреза его клетчатой рубашки. Коул послушно закрыл глаза, не догадываясь, что я соврала насчет сосудов: просто так было проще любоваться им, пока вихрь магии уносит нас прочь от проклятого города и возвращает домой.

Когда мир вокруг устаканился и Шривпорт сменился на зябкий и снежный Вермонт, я покачнулась от слабости и расцепила наши руки, чуть не упав в сугроб. Коул ловко придержал меня под локоть. Лишь убедившись, что я твердо стою на ногах и не собираюсь терять сознание, он отпустил меня и поднялся в дом, так ни разу со мной и не заговорив.

А теперь на плите кипела вербена. Я зачерпнула ее кружкой, умыла настоем лицо и встала под горячий душ в охапку с бутылкой шампуня. Увы, это не помогло: в зеркале я по-прежнему выглядела так же ужасно, как и чувствовала себя. Волосы категорически отказывались подчиняться расческе, напрашиваясь, чтобы я снова обрезала их. От пережитого я будто стала выглядеть старше, хотя, будучи ведьмой, еще долго не должна была стареть: двадцать один год ничто по сравнению с тремя веками, что мне предстояли. И все-таки я осунулась. Скулы прорезались, губы высохли, и серые металлические глаза казались непропорционально огромными на тонком лице. Их цвет напоминал мне о том, как много смертей было в моей жизни – у всех, кто погиб, были точно такие же глаза.

Втиснувшись в водолазку, я забрала волосы гребнем. Жемчуг в нем сверкал, но не так ярко, как жемчуг на моей шее, безупречно белый и нанизанный на тонкую золотую нить. Я больше не прятала Вестники даров под свитером, а носила гордо, с высоко поднятой головой. Регалия моего ковена сохранилась, даже когда не сохранился сам ковен.

– Да я даже имя свое забыл! Ты в курсе, что у меня магистерская степень Принстона по английской литературе? А теперь представь, что я сдавал бутылки, чтобы купить уцененный позавчерашний сэндвич на убогой заправке. И все из-за Рафаэля!

Я поднялась на третий этаж и прильнула ухом к двери. Комната с бумажными фонариками, похожая на восточный шатер, была выкрашена в цвет крыла зимородка – Зои не участвовала в строительстве нового особняка, но ей бы точно понравился наш выбор. В окружении дымящихся кадильниц, кресел с парчовой драпировкой и бдительных друзей, Зои по-прежнему спала беспробудным сном. Но это не мешало Сэму кричать во все горло, меряя ее комнату размашистыми шагами, пока Диего сидел на голом полу с черной свечой в руках и медитировал. Точнее, пытался.

– Я пришел к этому вуду-ублюдку, потребовал отвести меня к Зои, а потом он вдруг схватил какую-то тряпичную куклу с тумбы, вцепился мне в волосы, и оп, – в просвете замочной скважины я увидела, как Сэм остановился у зашторенного окна, – темнота! Ни ковена, ни воспоминаний, ни Зои. Я даже не знал, что прошло два месяца. А ведь когда уезжал, только октябрь заканчивался…

– Спасибо за исповедь, конечно, – перебил его Диего, не выдержав. Лизнув указательный палец, он затушил закоптившийся фитиль. – Но ты не хочешь спуститься вниз и, скажем, помочь Тюльпане с приготовлениями к Йолю? Он, кстати говоря, уже послезавтра, как и день рождения Морган. Или можешь еще раз принять душ. Если вывести экстракт твоего запаха, то его можно так и подписать: «Два месяца бездомной жизни».

– Слышь… – Сэм вперил руки в бока, и в хриплом прокуренном голосе зазвенела сталь. Его щетина, такая же морковно-рыжая, как и волосы, завивалась в настоящую бороду. Сэм поскреб ее пальцем и сузил зеленые глаза, выражая недовольство и желание вспомнить былую молодость. То есть накостылять кому-нибудь. – Не умничай мне тут, мучачо! Я помочь вообще-то пытаюсь, рассказываю, как дело было. Хотя тебе, наверное, и впрямь все равно. Одри сказала, это ты ей воду в уши лил, будто мы с Зои сбежали из ковена… Какого же, выходит, дерьмового мнения ты был о нас все это время?

Диего осекся, и я, наверное, впервые увидела его румянец. На смуглой коже он казался малиновым, как ягодное варенье.

– Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух? Мне жаль. Облажался, признаю. То письмо выглядело очень правдоподобно. Даже проверку углем выдержало…

– А вот проверку дружбой – нет, – фыркнул Сэм. – Мы с Зои все это время были в полной заднице, Диего! Ладно я, но она… Она такого не заслужила! Так что вытаскивай ее оттуда сейчас же.

– А чем я, по-твоему, занимаюсь?! Ты только и делаешь, что отвлекаешь меня! Вот и иди…

– Хватит отправлять меня в душ! Я уже там был. И какой, к черту, Йоль?! Я католик и понятия не имею, что это вообще такое. Мы, люди, празднуем Рождество!

Диего втянул воздух сквозь сжатые зубы, и черная свеча в его руках снова вспыхнула против воли. Заметив, что он близок к тому, чтобы поджечь дом, Сэм капитулировал:

– Хорошо-хорошо, понял! Я буду молчать, но с места все равно не сдвинусь, пока Зои не придет в себя, – Сэм вытянулся по струнке во все свои сто семьдесят пять сантиметров. – Ну, за работу!

Я и без того знала, что Сэма и Диего нельзя назвать закадычными друзьями: кроме любви к «горячительным смесям», у них так и не нашлось ничего общего. Но я никогда не думала, что они умудрятся сцепиться друг с другом, пробыв наедине всего пару часов. Сэм уже закатал рукава твидового свитера, а Диего расправил плечи и распустил по спальне убийственную ауру с запахом ментоловых сигарет, когда я толкнула дверь, вторгаясь в комнату.

– Как у нас дела? – выдавив миловидную улыбку, которая должна была разрядить обстановку, я оглядела обоих мужчин.

Сэм незаметно спустил рукава обратно и отошел к резному трюмо, затопленному дымом из кадильниц. Я же незаметно повела пальцами за спиной, и форточка у постели приоткрылась с едва слышным скрипом. Заметив это, Диего торжествующе ухмыльнулся, ведь оказался прав: хоть Сэм и был одет с иголочки, он по-прежнему благоухал, как армейские сапоги. Я подозревала, что дело было не в питании объедками и ночлежке под мостом, а в колдовстве Рафаэля: заклятия вуду всегда впивались в несчастных намертво. Однако зловоние, которое пройдет со временем само собой, – весьма скромная плата за избавление от сумасшествия.

– Я подобрал нужный ключ, – радостно объявил Диего, отставляя свечу на прикроватную тумбу у лица Зои, спящей в ворохе одеял. Та выглядела такой умиротворенной, будто бы знала, что снова дома и здесь ее никто не обидит. – Осталось только освятить комнату, и можно приступать.

Я кивнула, подходя ближе к постели, и Сэм тут же встал рядом. При встрече Коул чуть не задушил его в совсем не брутальных объятиях, и тот так растрогался, что обнял Коула в ответ, но теперь же вновь стал угрюмее тучи. Порядком похудевший и наверняка с гастритом от вечного фастфуда, Сэм даже обзавелся несколькими новыми шрамами: один перечеркивал верхнюю губу, а другой – правое веко. Он толком не успел освоиться в новом особняке – лишь присвистнул, мельком его осмотрев, а затем Зои вновь заняла все его внимание.

– В Ордене ты сказал, что придется отправиться за Зои в Дуат, чтобы вернуть ее душу… – припомнила я, наблюдая, как Диего обходит ее кровать по кругу, что-то высыпая на пол из бумажного пакетика. Это «что-то» мерцало в воздухе, как пыльца, и, наклонившись, я растерла между пальцами костную муку. – Значит, ты подготовил ритуал, который перенесет нас туда?

Диего насмешливо приподнял брови и сдвинул ковер в угол, чтобы начертить посреди комнаты мукой неизвестный мне знак, напоминающий жука-скарабея. Очевидно, это и был тот самый ключ, который Диего так долго выглядывал в своем подсознании, медитируя под треск свечи и болтовню Сэма.

– Не нас, атебя. Ты пойдешь туда одна, – и, когда рот у меня беззвучно приоткрылся, Диего пояснил: – Я не смогу ее найти, ведь Зои была ведьмой твоего ковена, а не моего. Вдобавок удерживать в Дуате нас двоих слишком энергозатратно…

– Допустим, – согласилась я неохотно, стараясь заткнуть вопящий рассудок. «Верховная не должна бояться таких вещей, как какое-то путешествие в загробный мир», – повторила я себе несколько раз, помогая Диего расставлять черные свечи из вощины на комоде. – Но что именно представляет собой этот твой ритуал?

– Если расскажу, начнешь бояться, а страх может нам помешать.

– Ты в курсе, что после этих слов я уже начала бояться, да? – саркастично спросила я, но Диего только пожал плечами. – Ладно, будь по-твоему. Сколько времени я пробуду в Дуате? Сам знаешь, послезавтра Йоль… Я не рассчитывала проторчать в Луизиане несколько дней, так что готовиться к приезду Морган и торжеству придется в спешке. А если я еще и в Дуате умудрюсь затеряться…

– Не волнуйся, там ты время не почувствуешь. – Диего улыбнулся как-то слишком задорно (ну конечно, не он же отправлялся в мир мертвых!). Роясь в своем мотоциклетном рюкзаке и звеня спрятанными на дне клинками, он кропотливо подбирал нужный. – Минута здесь – около пяти минут в Дуате. Только учти, – Диего наконец-то нашел нужный нож, зигзагообразный и извивающийся, будто змея, залитая сталью, – ты не некромант – ты Верховная. Это не одно и то же. Твой дар не врожденный… И у тебя нет опыта. Мне придется отправить тебя в Дуат… насильно. Я стану твоим проводником, но для этого ты должна полностью доверять мне.

Доверять кому бы то ни было мне всегда удавалось с трудом, но раз без этого было не обойтись… Взгляд невольно упал на Зои. Как же сильно нужно страдать, чтобы смерть показалась тебе лучшим решением?

– Хорошо, – ответила я. – Обещаю, что буду доверять.

– Славно. Тогда иди и поспи.

– Что?! – воскликнули мы с Сэмом одновременно.

– Дуат высасывает жизненные силы. Войдешь туда с усталостью, а вернешься с болью. Только уже трехкратной. Если вернешься вообще… Сначала ты должна восстановиться.

Иногда я забывала, насколько Диего старше меня. Ребячливый, болтливый и, казалось бы, не воспринимающий ничего всерьез, он просто притворялся. Сейчас, готовя важнейший в нашей жизни ритуал, он был как никогда серьезен. Не только я искупала свою вину – он тоже чувствовал себя виноватым за то, что так долго верил в собственную иллюзию. Теперь, стараясь ради Сэма и Зои изо всех сил, Диего суетился в комнате, но все равно сумел заметить то, что не сразу заметила даже я сама, – мое истощение.

– Если так нужно… Шести часов сна хватит?

– Вполне. И еще кое-что… Обработайстарые раны, – деликатно попросил Диего. – Помнится, они тяжело заживали. Дуат может снова открыть их. Наложи мазь… На всякий случай.

Я кивнула, несколько помрачнев от дурных воспоминаний, и посмотрела на Сэма.

– Скоро Зои снова будет с нами, – заверила его я напоследок. Он раздраженно притопнул ногой, но ничего не сказал, отвернувшись к постели и ее неподвижной хозяйке.

Я заснула поразительно быстро, даже не раздеваясь, хотя была уверена, что не смогу сомкнуть глаз от тревоги и возбуждения. Однако теплый плед убаюкивал, как и запах чабреца с жженой карамелью – запах Коула, что остался на его стороне постели. Только-только открыв глаза, я сразу приложила к ней ладонь: ледяная. Коул не приходил и не ложился со мной, а ведь за окном было уже светло, и небо превратилось в апельсиновую корку. Кажется, я умудрилась проспать больше, чем обещала, – почти целую ночь. Интересно, где в таком случае спал Коул? И спал ли вообще?

Наспех запихнув в себя старую пачку крекеров из закромов спальни, я подорвалась к шкафу. Кажется, Диего просил обработать шрамы…

– Что, снова болят?

Сидя на кровати и пытаясь извернуться перед зеркалом так, чтобы точечно нанести бальзам себе на спину, я вздрогнула и обернулась, глядя на Коула. Он стоял в дверях и не спешил входить, наблюдая за мной какое-то время – не то сомневаясь в том, что хочет зайти, не то раздумывая, как лучше это сделать.

– Нет, – покачала головой я. – Диего сказал, что лучше перестраховаться. Судя по всему, в Дуате со старыми травмами шутки плохи.

– Вот оно как… Дуат… Давай тогда я помогу, а то сама не достанешь.

Коул вдруг подошел, отнял у меня стеклянную банку с мазью из пустынных цветов, которую я достала из шкафчика, и забрался с ногами ко мне на постель.

Где-то внизу отдаленно грохотали кастрюли. Тюльпана ненавидела брать на себя готовку, и Коул, очевидно, все это время помогал ей: от него за версту пахло имбирным печеньем и клюквенным соусом.

– Ш-ш, – зашипел он мне на ухо, когда я вздрогнула от холода мази, остудившей рубцы.

Немного разогрев в ладонях банку, он расстегнул мой бюстгальтер, зачерпнул мазь указательным пальцем и осторожно растер ее по окружности солнца, высеченного на моей плоти его собственным клинком в Самайн.

– Когда-то Джулиан хотел сделать этот знак нашей парной татуировкой… Сейчас он был бы в восторге, – мрачно буркнула я, наблюдая за Коулом в отражении зеркала. Его руки порхали над моей спиной, работая так умело, как не работала даже я с травами и рунами. Он уже давно приноровился к этому ритуалу, который долгие недели мы повторяли ежедневно, настолько сильно болели шрамы, не давая мне спать по ночам. Так нанесение мази стало интимным полуночным моментом – после него даже секс казался излишним.

Я прижала водолазку к груди и закрыла глаза. Тренировки с Рашель сделали руки Коула шершавыми, но каждое прикосновение было пронизано нежностью, а потому превращало меня в оголенный нерв. На его месте мне было бы мерзко притрагиваться к тому, чем теперь стала моя спина. Даже дар исцеления не смог залатать до конца изувеченную плоть, но зато смогла мазь Ворожеи, изготовленная по просьбе Морган. В конце концов она заживила все раны, окончательно убрала боль… Но не убралауродство.

– Ты красивая. Всегда красивая, – сказал Коул, будто прочитав мои мысли, и его пальцы осторожно обвели солнечный луч, тянущийся от середины позвоночника до левой лопатки. – Однажды время само сотрет их.

– Нет, не сотрет. Мази, дар исцеления, Шёпот… Все бессильно, ты же знаешь. Повезло, что они вообще зажили, – я грустно улыбнулась ему в отражение зеркала. – Это ведь ритуальные шрамы. Они помечают не тело – они помечают душу. Потому никогда и не исчезают.

Пальцы Коула, еще скользкие и янтарные от цветочной мази, растерли мое острое плечо, хотя шрамы не заходили так далеко. Это была утешительная ласка, которую я не заслужила, но которую Коул все равно снисходительно подарил мне. Однако, вспомнив о том, что не должен, он осторожно убрал руку и поднялся с кровати.

– Все, готово. Можешь идти к Диего.

– Прости меня, – выпалила я, но Коул только тряхнул головой, снова избегая смотреть мне в глаза. – Я потеряла твое зеркальце.

Коул замер на краю постели, не успев с нее слезть: лишь спустил одну ногу на пол. Наградив меня недоуменным взглядом, явно ожидающий услышать совсем не это, он вернулся обратно на подушки. Вздох облегчения, вырвавшийся из моей груди при виде его смягчившегося лица, чуть не распахнул окна настежь.

– Ничего страшного, – ответил Коул спокойно. – Главное, что ты цела.

Невысказанное слово «почти» повисло в воздухе. Взгляд его очертил линию моей челюсти и невольно задержался на уголке рта, где еще ночью виднелась глубокая трещина. Он будто сумел разглядеть ее сквозь пелену регенерации. А может, просто Диего рассказал, в каком состоянии нашел меня в темнице? В любом случае ненависть к Дарию, как и ко всему Ордену, из Коула было уже не вытравить.

Оттого мне и было так сложно сказать это:

– Тот охотник, с которым ты дрался… Это он забрал у меня зеркальце. Он не убил меня на месте лишь потому, что увидел его. Потому что… узнал.

– К чему ты клонишь?

– Охотник назвал тебя Гидеоном, – напомнила я, и Коул отвернулся, массируя пальцами нахмуренный лоб. – Он перепутал тебя с ним. Возможно, они знакомы. Или охотник знает, что Гидеон старше, и просто не ожидал, что ты тоже успел так вырасти. Коул, я думаю, этот охотник ваш…

– Нет.

Коул никогда не был глупцом. В отличие от меня, он всегда и все продумывал наперед и уж точно мог сложить два и два. Отчего-то я не сомневалась, что уже по пути из Ордена в Шривпорт, сжимая побелевшими пальцами руль, Коул переваривал эту мысль. Чтобы смириться с ней, ему потребуются недели… А может, и годы.

Человек, пытающий женщин. Человек, с чьей подачи подобное содеяли и с твоей любовью. Я на собственном опыте знала, как это горько – делить свое семейное древо с монстром. Когда зверства творит один, они расходятся, как круги по воде, и омывают тебя, как бы далеко ты ни стоял.

– У нас с Гидеоном не осталось живых родственников. Только мы двое, – отчеканил Коул бескомпромиссно. – Единственной, кто смог принять нас после гибели родителей, была наша бабушка. Она сказала, мы – это все, что осталось от рода Гастингсов. То, о чем ты говоришь, невозможно, Одри. Охотник мог знать моего брата, но он не часть семьи. Поверь мне.

И что на это ответишь? Коулу точно виднее. По крайней мере, настаивать было бы слишком жестоко. Я смяла пальцами водолазку и, застегнув бюстгальтер, быстро надела ее обратно.

– Есть кое-что поважнее моей родословной, – хмыкнул он, слезая с постели. Когда я уже с содроганием подумала, что он тянется к двери, чтобы уйти, Коул открыл прикроватную тумбу, вернул туда банку с мазью и вытащил книжку в потрепанном переплете из коричневой кожи. – Я нашел это в Ордене, пока искал тебя. Там была спальня… Весьма обжитая, с целым архивом всяких писем и чертежей. Вот, почитай.

Он бросил дневник передо мной на постель, и я увидела отражение собственного лица в пасти золотого льва – металлической бляшки, под которой таким же золотым тиснением значились инициалы: «Д» и «Г».

Изучив пальцами швы на обложке, я перетащила дневник к себе на колени и послушно прошерстила его. Желтый сухой пергамент. Мужской почерк с резким наклоном. Кто-то вел этот дневник годами, аккуратно и систематически. Иногда между буквами почти не оставалось свободного пространства – что ни день, то новая запись. Неудивительно, что в тканевый корешок затесался грубый клей: кто-то дошил в дневник лишние страницы, чтобы он не кончался.

– Пятнадцатая страница, – подсказал Коул, беспокойно расхаживая по комнате взад-вперед. – Переверни. Там закладка.

Мне уже доводилось держать в руках охотничьи дневники прежде – такой же дневник вел и Дэниэль Гастингс, отец Коула, только живописных описаний там не было в таком избытке. С трудом отведя глаза от целого абзаца, посвященного четвертованию ведьм Канзаса, я посмотрела на указанную страницу и вдруг забыла, как дышать.

– У нас проблемы, Одри, – шепнул Коул, усаживаясь на подушки рядом.

Тело охватил болезненный жар, такой сильный, что того и гляди со страниц дневника потекут чернила. То, что было написано в дневнике, тоже стоило бы немедленно предать огню.

– Царица Девяти Начал, – начала я едва слышно. – Пустота и Цветок Жизни, что распускается только в пасмурные дни. Всегда женщина, но никогда мужчина. Первый лепесток был божественным – пресноводныйПотоп, из которого родилась дочь океана Намму, что породила небо Ану и землю Ки, которые породили владыку Энлиля, людей и всех богов. Второй лепесток был сияющим – Звездопад, что породил ворожей, демонов имина-би, себитту, галла и удугу, а также четыре стороны света. Третий лепесток был железным – Затмение, что дало ворожеям восемь сокровищ Тиамат, а людям Копья и Мечи. Четвертый лепесток был невинным – Солнцестояние, что прогрело землю ворожей, но пролило кровь людей, дабы выпустить Черную Скверну. Пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый лепестки мне не видны. Они опадут, только если мы сбережем Цветок от изуверов в период его цветения, когда он уязвим больше всего. Если в момент опадания лепестков срезать Цветок, он сгинет, а вместе с ним и все привнесенное им, кроме Первых Начал. Ибо Другие Начала – реки Хаоса, а Хаос существует, пока могут опадать лепестки.

Я закончила, и во рту у меня пересохло. Страница закончилась. На одной ее стороне – древний шумерский, буквы которого больше напоминали живопись, представляя собой геометрические фигуры. На другой – перевод, старательный и, без сомнений, максимально передающий суть пророчества.

Нет, то было даже не пророчество… Напутствие? Чья-то летопись?

Сглотнув ужас, я посмотрела на Коула.

– Полагаю, Орден ищет Эхоидун, – озвучил он мои мысли. – Вот почему они похитили Зои. Вот почему так интересовались Шамплейн. Здесь написано, что если успеть убить новую реинкарнацию Эхоидун, то умрет вся магия на Земле…

– Но это бред! – воскликнула я, захлопывая дневник и отбрасывая его под подушку, будто это он был виновником всех наших бед. – Коул, вспомни, что я говорила тебе раньше.Магия вечна! Она регенерирует, восполняет саму себя, как стихия. Эхоидун – это чистое воплощение магии, но не ее источник. Охотники заблуждаются… Ее смерть ничего не изменит!

– Даже если ты и права, это их не остановит, – Коул вздохнул, растирая покрасневшие глаза. Долгое отсутствие сна явно сказывалось на нем. – Охотники, должно быть, поколениями верят в эту легенду… И если они узнают, где Эхоидун – гдеМорган, – они придут за ней.

– Не узнают, – решительно отрезала я. – Никто в здравом уме не подумает, что царица ведьм кроется в теле пятнадцатилетнего подростка. И это уже не говоря о том, что Орден вряд ли найдет Шамплейн. Дарий и Джефферсон могут подозревать что угодно, но остальные охотники – если они вообще есть – наверняка по-прежнему считают нас вымершими.

– То-то они удивятся, – хмыкнул безрадостно Коул, забирая дневник и пряча его обратно в тумбу, подальше с глаз. – В участке я постараюсь что-нибудь разузнать про тот бар «Железная дева». Хочу выяснить, кому он принадлежит и что за урод помогает охотникам отлавливать девушек. Явно ведь в курсе происходящего, небось охотники платят хорошо…

– Лучше сосредоточься на похитителе детей, – попросила я. – Из-за него я и не хотела выдергивать тебя в эту поездку. Ты и так слишком часто отвлекаешься на меня…

– Одри, не начинай. Мне казалось, я ясно дал понять, что не настроен обсуждать это сейчас.

– Но мы должны обсудить! – воскликнула я и незаметно скрестила пальцы, заставляя замок в двери повернуться в тот самый миг, как Коул дернул на себя бронзовую ручку. Та заледенела, не поддаваясь, и Коул бросил на меня свирепеющий взгляд. – Пожалуйста. Лучше бы ты кричал на меня, ей-богу! Эта игра в молчанку сводит меня с ума.

– Добро пожаловать в мой мир, – язвительно ответил Коул, сложив руки на груди. – Знаешь, какя чуть не сошел с ума, когда узнал, что ты в Ордене за сотни миль от меня?! Так что мне хорошо знакомо это чувство – сумасшествие. С тех пор как ты появилась в моей жизни, я с ним живу!

– Я Верховная ведьма, – всплеснула руками я, стараясь не повышать голос, чтобы разговор по душам не обернулся дракой. – Принимать сомнительные решения, а потом расплачиваться за них – моя работа! Как мне надо было поступить? Снова выдернуть тебя из участка и твоей собственной жизни, только чтобы… Что? Знать, что если умру я, то за компанию умрешь и ты?

– Да, Одри, – ответил Коул серьезно и шагнул к постели так резко, что я инстинктивно подалась назад и чуть не опрокинулась спиной на подушки. – Умрешь ты, умру и я. Раньше тебя или на день позже – мне не принципиально. Если до тебя до сих пор не дошло, то это, – он подвернул рукав свитера, обнажая чернильную метку – мой оживший кошмар и его величайшую гордость, – это значит, что ты и есть моя жизнь, черт побери! Сколько раз мне еще повторить это, чтобы я больше никогда не получал эсэмэски «Одри в заднице, SOS»?!

– Спасибо, – все, что мне удалось выдавить из себя. – Если бы не ты, меня бы здесь не было. Давно бы вообще нигде не было. Я люблю тебя, Коул.

– Я тоже люблю тебя, Одри, – ответил Коул вдруг, когда пауза неприлично затянулась, а я уже шепнула отпирающее заклятие, соглашаясь с его желанием уйти и не видеть меня больше никогда. – Но прекрати считать, будто ты лучше знаешь, что мне нужно. Перестань решать за нас обоих, или так начну делать я! Поверь, ты будешь не рада проснуться в наручниках, прикованная к батарее.

– Ну, вообще-то я ничего не имею против наручников. В прошлый раз мне понравилось, – не удержалась я, криво улыбнувшись, и щеки Коула покраснели так густо, будто это не он делил со мной одну постель уже второй год и испробовал все, что только можно найти на сайтах для взрослых.

Настойчивый стук в дверь вырвал меня из порочных мыслей, а нас обоих – из неразрешенного, но хотя бы сглаженного конфликта. Прокуренный голос Сэма звучал бодро и недовольно – он, как всегда, не церемонился:

– Эй, Одри! Мы тебя уже заждались. Ты проснулась или как? Пошевеливай задом!

Я встрепенулась и подорвалась с постели. Коул молча отошел в сторону, пропуская меня вперед.

Тихая молитва Осирису. Костная мука, делающая нашу поступь совсем беззвучной и мягкой, как лапки у Штруделя. За то время, пока меня не было, символов на полу прибавилось: вокруг знака-скарабея красной кирпичной стружкой были выведены те же самые сигилы, что украшали тело Диего в виде черных татуировок. Несколько клинков торчало из швов между половицами, а свечей насчиталось больше десятка: с дюжину в ногах Зои на круглом комоде и столько же в изголовье постели. Они капали воском на черное дерево и на подушки, согревая воздух неестественно синим пламенем. Такого же цвета у Диего стали и волосы: они светились в полумраке зашторенных окон, как океанский планктон. В комнате было невообразимо холодно, будто Диего призывал не Дуат, а северный ветер: он колыхал простыни, кусал щеки, несмотря на закрытые окна. Я тут же натянула рукава кофты на замерзшие пальцы.

– Вы должны уйти, – сказал Диего, указывая на Коула и Сэма, привалившихся к дверному косяку. Оба ощетинились, но быстро присмирели, когда Диего пояснил: – Смертный может умереть, а рядом с охотником магия слабеет.

– Мы будем за дверью, – предупредил Коул. Вместо поцелуя его взгляд задержался на моих губах дольше положенного. Сэм же просто выругался перед уходом.

– Сними кофту, – велел мне Диего вдруг, когда дверь закрылась. Я бы сочла это баловством, если бы заметила на его лице хоть тень улыбки. – Бюстгальтер можешь оставить.

– Это явно будет самый странный ритуал в моей жизни, – вздохнула я, лениво стягивая водолазку. Мороз так сильно злился, что без нее я тут же покрылась мурашками.

Забрав кофту, чтобы сложить ее на туалетном столике, Диего указал рукой на свободную сторону постели рядом с Зои, лежащей на боку. Матрас оказался не таким широким, каким выглядел на первый взгляд, и мое плечо прижалось к ее острым позвонкам. Костлявая Зои была такой же холодной, как и эта комната, и я невольно прижалась к ней боком, пытаясь согреть.

Я уже иду за тобой, Мадам Саламандра.

Пододвинув стул, Диего взгромоздился рядом, но жестом велел мне не шевелиться. Вытянув руки по швам, я краем глаза наблюдала за тем, как он рассекает кончик большого пальца о собственный вздох. Беззвучное заклинание пронзило кожу, и выступила рубиновая капля крови. В одной лишь тонкой футболке, сквозь которую просвечивали его тату, и босой Диего прижал окровавленный палец к моему лбу.

– Бог Птах отверзает мои уста, и бог моего города ослабит пелены; пелены, которые на моих устах.

Молитва изКниги Мертвых. Диего повел большим пальцем, рисуя что-то, что пронзило меня древним колдовством, как электричеством. Оно было в каждой капле его крови – вязкая, полуночная магия, эссенция мрака, что всегда сгущался перед рассветом. Я почувствовала странную перечную свежесть в горле, будто от проглоченной мятной жвачки, и закрыла глаза. Палец Диего вильнул в сторону, распуская на моем лбу око Уаджет – глаз Гора, что оберегает от сил зла и напастей. Такие знаки рисуют на мертвых.

– А затем придет бог Тот, вооруженный словами могущества в великом изобилии, и развяжет перевязи, равно как и перевязи бога Сета, которые на моих устах.

Что-то загрохотало. Я разомкнула веки и покосилась на Диего. Он водрузил на тумбу медный чан с водой, на поверхности которой плавали янтарные капли можжевелового масла и семена фенхеля. Затем Диего снял все кольца с пальцев, сложил их на серебряном подносе и погрузил руки в священный травяной настой.

На простынь закапала магия.

– Старайся смотреть мне в глаза и не вырываться, – велел Диего, кладя одну мокрую ладонь мне на грудь, а другую – на лоб поверх кровавого рисунка. – Будет больно, hermanita. Очень больно.

Отступать было некуда. Бросив последний взгляд на безмятежную Зои, прощаясь с ней перед тем, как увидеться вновь, я кивнула. Все, что происходило дальше, длилось всего пару минут, но было настолько мучительно, что эти минуты показались мне вечностью.

–Осирис откроет врата в Дуат, и пусть вода потечет.

Вода действительно потекла по моим ребрам, когда Диего вдавил ладонь мне в грудь – аккурат в то место, где предательски быстро забилось сердце. Он будто норовил переломать мне кости, налегая всем весом. Терпеть приходилось изо всех сил. Казалось, еще чуть-чуть – и что-то внутри меня хрустнет. Стараясь держать себя в руках, я смотрела Диего в глаза, как он о том просил. Бирюзовая радужка, сияя, почти поглотила черный зрачок, а заодно поглотила и меня.

–Осирис откроет врата в Дуат, и пусть кровь закипит.

– Диего… – выдавила я, не замечая, как рефлекторно пытаюсь выскочить из-под его рук, давящих все сильнее и сильнее.

Взгляд неожиданно поплыл, и все вокруг задернула смоляная дымка. Каждую мышцу сводило и рвало на части, но больше всего ныло в груди – сердце пылало, замедляясь против собственной воли. В меня будто вколачивали раскаленную кочергу, и я вдруг поняла, что происходит с моим телом.

–Осирис откроет врата в Дуат, и пусть сердце замрет.

Стук. Стук.

– Диего! – воскликнула я, поддавшись панике, когда осознала, что именно он пытается сделать.

«Лежи неподвижно, Одри!» – услышала я в голове его голос, вытеснивший из нее Башню, хотя губы Диего шептали совсем иное:

–Осирис откроет врата в Дуат, и пусть в них ее душа войдет!

Стук. Стук.

Тишина.

По лбу растекся жидкий свинец, а в груди – металл. Сделав вдох, я уже не выдохнула. Пальцы Диего ослабли, отпустив меня, но грань была пройдена. Я откинула назад голову и почувствовала, как мое отяжелевшее тело проваливается в перину матраса.

Любой ритуал должен быть доведен до конца. Даже тот, в котором нужно умереть всего на секунду, чтобы в следующую перенестись туда, куда нельзя живым.

– Диего?

Казалось, я перестала существовать. Наверное, такой и была настоящая смерть: сплошь холод, напоминающий о спальне Зои, но душащий, как плотный туман. Я не чувствовала ног, настолько свободная, что превратилась в ничто. Зато я отчетливо слышала голос Диего:

«Дуат похож на калейдоскоп – крутишь, вертишь и каждый раз находишь что-то новое. Тысяча отражений, однако все они смотрят друг на друга. А ты, даже смотря в одно, смотришь во все сразу. Именно поэтому каждая душа видит Дуат по-своему. Необычно, правда? В детстве я мог часами бродить по нему… Но мне никогда не удавалось постичь это место до конца. И никому не удастся».

Вот что имел в виду Диего, когда говорил об относительном течении времени – я будто провисела в Дуате бесплотным духом целое тысячелетие, прежде чем органы чувств наконец-то вернулись. Сначала осязание, затем зрение и обоняние…

«Все, ты прошла. Добро пожаловать в Дуат!»

Но все, что я увидела перед собой, наконец-то вернув себе физическую (или псевдофизическую) форму, – это обычная пустыня: дюны и холмы из коричневого песка, похожего на тростниковый сахар, на горизонте которых дрожал мираж большого города.

«Это Первый Дом – один из двенадцати домов Дуата. Красиво, правда?»

– Очень, – соврала я с притворным восхищением. – Обожаю песок!

«Эй, не капризничай! Ты видишь Дуат таким, потому что я твой проводник, а мой культ – это Осирис. Кстати, случайно встретишь его – передай от меня пламенный привет. Когда-то мы были очень… близки. Необычный опыт!»

– Фу, Диего, – скривилась я, обернувшись: позади меня возвышались идентичные дюны, уходящие на много миль вдаль. Заблудиться в этом месте было проще, чем приготовить паприкаш: я сделала несколько шагов в сторону города-миража и вдруг заметила, что мои следы исчезают прямо на песке, не давая запомнить, откуда именно я пришла. – И это царство мертвых? Как странно… Стоп, а это еще что?

«Ах, это… Копия моего браслета, да. В нем то время, что отведено тебе в Дуате на поиски Зои».

Я, удивленная, подняла к глазам запястье и внимательно рассмотрела змеиный браслет, вьющийся вокруг руки. Там, в реальности, он по-прежнему был надет на Диего, но здесь принадлежал мне. Только теперь вместо песка в длинном стеклянном брюшке змеи плескалась свежая кровь: колба с ней, изогнутая, тянулась почти до раздвоенного языка. С гремучим хвостом, завивающимся под моим локтем, змейка казалась эфемерной – слишком легкой для украшения из черненого серебра. Пока я рассматривала ее, мне вдруг показалось, что кровь в колбе опустилась на несколько миллиметров ниже…

«Нет, не показалось. Поспеши! Время здесь течет иначе, помнишь? Вдобавок Дуат изменчив, как настроение Тюльпаны. Он никогда не повторяет свою форму дважды. Вот три правила, которые тебе нужно запомнить, чтобы пройти его: не оборачиваться, не слушать и не останавливаться».

– Если Дуат постоянно перестраивается, тогда как души людей находят друг друга? – спросила я, мельком оглядев свою водолазку: слава богу, в Дуате я была полностью одета, а не щеголяла по нему в бюстгальтере, в котором отправлялась!

«Это парадокс Дуата. Пока мы живы, нам его не понять. Полагаю, все души ведет цель… Настолько сильное желание увидеть кого-то, что даже Дуат не может им противостоять. Именно так Рашель вырвалась на поверхность и нашла тебя, чтобы говорить с тобой через костяные руны. Далеко не всем это под силу. Должно быть, она очень тебя любит».

– Да… очень, – улыбнулась я мечтательно, гоня прочь надежду, что мне посчастливится встретить ее здесь. Если этого не случится, а я позволю себе размечтаться, мое сердце разобьется в третий раз. – Ну и как именно я должна понять, куда мне идти?

«Чувствуй…»

– Что именно?.. Диего? Эй! Ты здесь, Диего?

Я услышала бормотание на фоне, что-то о призраках и тенях, а затем – ничего. Да уж, «проводник» из него вышел на славу!

Вглядевшись в мираж, я ускорила шаг и с удивлением обнаружила, что не чувствую жара палящего солнца. Хотя, впрочем, солнца здесь и не было вовсе: свет тек не то сверху, не то из-под моих ног, не имея источника. Удивительное и непостижимое явление для моего ума, пусть и ведьмовского. То, что я смогу понять и увидеть, лишь когда умру на самом деле.

– Ладно… Не страшно. Я справлюсь. Не оборачиваться. Не отвлекаться. Не слушать, – повторила я себе под нос, уверенно двинувшись в глубь Первого Дома.

На практике он представлял собою совсем не дом, а настоящий город. Разбитое зеркало, собранное заново по кусочкам, – вот на что это было похоже: так же криво, но ослепительно и красиво. Я не заметила, как вдруг оказалась в самом центре загробной жизни: буквально из ниоткуда выросло засилье маленьких домиков. Неестественно яркие, будто усыпанные драгоценностями, они были совершенно не похожи друг на друга. Европейский дворец из желтого мрамора, остроконечная башня мечети, деревянная хижина в петлях лиан, резиденции в стиле барокко и даже северное иглу, откуда доносился детский смех. Жилища, выстроенные цепочкой, образовывали тысячи извилистых улочек. Между ними копошилось множество силуэтов, как на рынке в воскресную ярмарку, – и все витиеватые, полупрозрачные, живые клубки зеленоватого тумана, галдящие на непонятных языках. Мертвые? Спящие? Такие же путники, как я?

Подходя к душам или к их домам слишком близко, я неизбежно разочаровывалась: при встрече со мной все мгновенно обращалось в пыль. Таяло и растворялось в воздухе, оседая в ногах тем самым сияющим дымом, из которого здесь было сплетено абсолютно все, кроме песка. Даже местный запах не получалось узнать: горький городской смог, но со сладким послевкусием, как тропические фрукты, порядком забродившие на солнце.

Несколько шумных душ играли в деревянные кости на поверхности перевернутой телеги. Я замедлила шаг, пытаясь разглядеть их черты, смазанныезапретом. Обрывки пестрых платков, штаны-шаровары, живые цветы, вплетенные в волосы. И, конечно, глаза без зрачков, горящие, как звезды. Заметив мое приближение, души, издав испуганный возглас на арабском языке, мгновенно исчезли, как и все прочие.

«Здесь ты – призрак, а не они. Хватит пугать бедняжек! Просто иди вперед».

Так я и сделала, пускай голос этот больше не принадлежал Диего – он вновь был моим безумием. Любуясь краем глаза удивительным, но непонятным мне миром, я неохотно ускорилась. Колба в браслете уже опустела на пару сантиметров – кровь почти дошла до второго кольца змейки, обвивающего мою руку выше запястья.

– Зои рядом, – сказала я вслух.

Эта уверенность возникла у меня так же естественно и внезапно, как зажигаются фонари с заходом солнца. Внутренний зов, прежде ведущий меня по Ордену, наконец-то включился и теперь вел меня по Дуату. Улицы Первого Дома были разбросаны совершенно хаотичным образом, иногда противореча законам физики и архитектуры, но мир вокруг действительно менялся и подстраивался, ведя меня туда, куда нужно, даже если я сама не знала маршрут.

– Эй, Одри!

Меня прошиб холодный пот, и ноги заплелись. Вцепившись ногтями в браслет, я застыла посреди того, что напоминало городской мост. Красная вода под ним, как выдержанное гранатовое вино, и безупречно желтый кирпич, как то солнце, которого здесь не было.

– Одри?.. Неужели это ты, сестричка?.. Я нашел ее, Дебора! Маркус! Все сюда!

Тело покрылось гусиной кожей, когда я поняла, что мне не показалось – этот голос действительно принадлежал моему младшему брату. Самому маленькому, самому невинному и доброму из всех детей, каких я только знала. Меня отчетливо звал Ноа, тело которого Джулиан бросил в материнском кабинете, пробив его висок об угол стола. Ноа звучал так близко, будто стоял у меня за спиной.

– Одри, ну же, посмотри на меня!

Затаив дыхание, я медленно обернулась, но никого не увидела. Не увидела я и улицы со средневековыми хижинами, по которой шла всего минуту назад. Вместо этого позади меня тянулась голая пустыня – самое начало пути. Но и это было не самое худшее: когда я снова посмотрела прямо перед собой, то не обнаружила тех домиков, от которых веяло духом Зои. Они изменились тоже – совсем незнакомые прежде миражи, на этот раз современные небоскребы из стекла и бетона.

Связь с Зои оборвалась, и мой внутренний зов опять замолчал.

– Черт! – выплюнула я, пнув со всей злости землю и подняв в воздух облако коричневого песка. – Не оборачиваться! Первое правило Дуата. Ну что за бестолочь!

Диего не обманул: царство мертвых было изменчиво, как погода, когда ведьма злилась. Он вел меня к цели, пока я думала о Зои, но стоило отвлечься – и, пользуясь моментом, Дуат отбросил меня назад, еще дальше и глубже. Точно ребенок, норовящий стащить конфету, когда отвернешься, – нельзя спускать с него глаз! А раз спустил – начинай заново.

– Ладно. Время есть, – успокоила себя я, постучав пальцем по змейке: вязкие капли незастывающей крови прилипали к стенкам изогнутой колбы, медленно испаряясь. – Еще раз.

Я снова двинулась вперед, на этот раз даже не пялясь на красочные дома, в которых мертвецы жили лучше, чем мы, живые. Души вокруг смеялись, болтали, поедали полупрозрачные рисовые лепешки и играли на бонго, но по-прежнему сливались с пейзажем и исчезали, стоило мне пройти мимо. Будто отголоски реального мира – вместе с собой они несли в Дуат свои воспоминания, наполняя его любимыми вещами. Если после смерти меня ждет мой любимый уголок, где не нужно будет платить за еду и бояться, то, может, стоило дать Ферн меня прикончить?

– Хм, а я-то переживал, что мне придется ждать триста лет до нашей встречи. Пришла проведать меня, маленькая Верховная? Так и знал, что соскучишься!

– Катись к Баалу, – прорычала я, низко опустив голову и глядя себе под ноги, чтобы не позволить голосу Джулиана вытеснить мысли о Зои.

Он раздался над самым ухом: так близко, что висок обожгло мятным дыханием. Кажется, Джулиан даже щелкнул жвачкой, надув пузырь, и засмеялся, когда я вслепую отмахнулась от видения Дуата, сорвавшись на бег.

Не оборачиваться. Не останавливаться. Не слушать!

– Думаешь, ты правда убила меня?! Даже без магии я сильнее!

Ферн. Я покрылась мурашками, но мотнула головой, не позволяя себе замедлиться или поверить, что она и впрямь здесь. Видения Дуата дышали мне в затылок, но в груди уже разливалось знакомое тепло: Зои снова близко. Зои здесь… Я почти нашла ее!

– Как бы не так, сучка!

Голос Ферн взвизгнул, а затем что-то ударило меня в спину. Я покатилась кубарем, кашляя и давясь песком. Хоть в Дуате у меня и не было плоти, но спина заболела так, будто я действительно приложилась лопатками об острый камень. Лишь когда облако пыли улеглось и я убедилась в том, что вокруг действительно нет никакой Ферн, от сердца у меня отлегло.

Но…

– Опять, – простонала я, приветствуя проклятую пустыню позади и совершенно новую улочку впереди, теперь уже марокканскую: запах карри, звон деревянных бусин и ритмичный гул каркабу. – Это нечестно! Ты слышишь меня, Дуат?! Толкаться против правил!

Но все, что сделал Дуат, – это рассмеялся мне прямо в лицо, подняв еще одно облако песка, отчего на зубах захрустели песчинки. Он действительно был живым – будто бы даже соображал, как человек с крайне несносным и строптивым характером. Если бы Аврора превратилась в пустыню, она была бы точно такой же!

– Ты не нравишься Дуату.

Я вздрогнула, но на этот раз мне не пришлось оборачиваться, чтобы увидеть, кто со мной говорит. То не было отвлекающим маневром или ловушкой – рядом действительно стоял человек. Точнее, маленькая девочка лет пяти-шести, тонкая, как тростиночка, с большими серыми глазами-блюдцами и копной светлых волос, похожих на водопад липового меда. Голубой ободок прижимал их к затылку. В платье из белого шифона с воротником до самой шеи, девочка улыбалась так тепло и искренне, как может улыбаться только ребенок. От этой улыбки даже царство мертвых стало казаться гостеприимнее.

– Такими темпами не успеешь, – сказала девочка, ткнув указательным пальцем в мой браслет. – Я проведу. Идем.

Она протянула мне руку ладошкой кверху, но я не спешила протягивать свою, опасливо косясь на детское личико. Оно могло быть таким же обманом, как и все остальное здесь. Кто знает, чего еще ждать от Дуата?

– Меня отправила к тебе мама, – сказала девочка, почти обиженная моим колебанием: ее нижняя губа поджалась и задергалась, как у кролика. – Я хорошая. В правилах твоего друга ведь нет «никому не доверять», верно?

– Откуда ты знаешь о друге? – сощурилась я.

– Ты громко бормочешь. И громко думаешь.

Я криво улыбнулась:

– Хм, что правда, то правда.

Мои пальцы обхватили ее маленькую ручку, и девочка, просияв, тут же потащила меня стремглав по песчаным дюнам в сторону нового миража. Она не соврала: Дуат отстал от нас, перестал окликать, сыпать соль на старые раны и уводить с дороги. А каждый шаг девочки будто равнялся десяти моим, настолько быстро принялся меняться вокруг нас мир. Секунда – и пустыня осталась позади, а впереди материализовалась пещера из сыплющегося зеленого булыжника. Еще секунда – и вместо нее на нас смотрят зашторенные окна родового поместья, залитого дождем туманной Ирландии. Дома вокруг складывались, как бумажные, сменяя друг друга, и, пока мы с девочкой бежали, Дуат бежал нам навстречу.

– Как ты это делаешь? – спросила я восхищенно, когда уже спустя несколько минут (часов?) зов в груди стал нарастать. Та же мелкая вибрация в замерзших конечностях и барабанная дрожь в голове: «Ближе! Ближе! Ближе!». – Ты…

– …мертва? – закончила за меня девочка, ничуть не смутившись. Макушкой она едва доставала мне до пояса, зато ее глаза – серые, как штормовое небо, – сияли знанием взрослых. – Да. Зато здесь я нашла маму! Я так грустила, когда папа ушел в Асат, что заснула и спала очень-очень долго, пока мама меня не разбудила.

– Асат? – переспросила я, запыхавшись, но девочка уже воскликнула:

– Пришли!

Еще никогда мне не удавалось так быстро достичь своей цели. Девочка была стремительна, как стрела, и на сердцевидном личике не отразилось ни капли удивления, когда перед нами вырос особняк. Буквально – я едва успела отскочить, как из земли восстало крыльцо из красного дерева. Весь дом был сделан из него, двухэтажный и крепкий, но обшарпанный и потертый временем. Причем матовый и четкий, вовсе не призрачный, как все, что встречалось мне в Дуате прежде. Этот дом будто ждал меня. Подоконники оккупировали заросли ириса, а красный плющ оплетал крышу и стрельчатые окна. Над дверью, выкрашенной в безупречно алый, раскачивалась деревянная вывеска.

– «Магазин Лаво», – прочитала я.

– Та, кого ты ищешь, внутри, – подтвердила девочка, и я ворвалась в дом очертя голову от счастья настолько, что даже забыла нормально поблагодарить ее, выкрикнув лишь сумбурное «Спасибо!».

Внутри дом оказался совершенно обычным. Длинные тени, напоминая скрюченные старушечьи руки, расползались от лампы Тиффани с витражным узором перепелок. В коридоре было не протолкнуться от наставленных стеллажей со всякой всячиной, покрытой толстым слоем пыли. Это место напоминало антикварную лавку: напольные часы с медными кукушками, реторты, дорогущий ковер с дамасским орнаментом, кажущийся в окружении безвкусных цветастых обоев излишней роскошью; беззвучно крутящийся граммофон, в который забыли вставить пластинку; плотные шторы из жаккарда, стопки книг в рваных кожаных переплетах и запах мятного чая, подогревающегося на газовой конфорке.

Я успела обойти всю гостиную, посреди которой стоял гадальный стол с выжженной доской Уиджи, когда вдруг скрипнула лестница.

– Мамочка, пора обедать!

Стараясь ступать бесшумно, я поднялась наверх следом за тенью и голосом, что не слышала с прошлой весны. Сердце предательски сжалось при виде Зои – прежней, здоровой и сияющей, какой она была лишь здесь, в собственном сне, даже не подозревая, что он и есть ее темница. В саржевом платье, с кашемировым платком в волосах, украшенным жемчугом, Зои несла в руках поднос и даже не заметила меня, застывшую в проходе спальни.

Здесь царил душный полумрак. Он едва позволял разглядеть женщину, лежащую на кровати в алькове, вокруг которого развевался полупрозрачный светлый тюль. Сквозь него было видно, что эту женщину пригвоздили к подушкам старость и болезнь. С дряблой оливковой кожей, приобретшей нездоровую желтизну, и черными глазами, она едва дышала. Браслеты, впившиеся в отекшие запястья, были не просто драгоценными – они были реликвиями, подаренными ее богатыми обожателями с Гарден Дистрикт. Бриллианты, рубины, изумруды… Ими были инкрустированы даже зеркала напротив будуара и золотые фризы над занавесками. Этих драгоценностей ковену Вуду хватило бы на пятьдесят лет безбедной жизни, ноМари Лаво никогда не любила делиться.

Я узнала ее в ту же секунду, как вошла. Она, умирающая, но на самом деле несуществующая, была сердцем иллюзии, что поглотила Зои живьем и теперь медленно переваривала.

– Зои, – тихо позвала ее я, шагнув глубже в комнату. – Зои!

Она не услышала. Только поставила поднос на тумбу возле материнской постели и села рядом с ней, причитая. Тогда я позвала еще раз, но…

– Бесполезно, голубка. Ящерка застряла в коллапсе, пока не отбросит хвостик.

Я завизжала, но Зои не услышала даже этого, слишком занятая тем, что раздвигала на подносе оловянные тарелки. Зато Барон Суббота, пышущий дымом кубинских сигар у меня над ухом, кажется, оглох.

– Тише, голубка! – воскликнул барон, хватая сигару в зубы, чтобы освободить руки и выставить их перед собой в примирительном жесте. – У тебя совсем нервы ни к черту! Видно, мне надо почаще наведываться в гости с бутылочкой чего покрепче. Эй, почему ты так смотришь?.. Не знала, что Ле Гвинея – один из Домов Дуата?

Сколько бы лет ни прошло, Барон Суббота – древний лоа вуду – никогда не менялся. Всегда смерть – всегда веселье; жнец с самым задорным нравом и специфическим чувством юмора, какого не сыскать ни в одной другой человеческой религии. Он не изменял своему любимому одеянию похоронных дел мастера, даже по Дуату щеголяя в черной рубашке, расстегнутой до груди, и таком же черном фраке с колье из мышиных черепов. Сквозь черную, как уголь, кожу кости просвечивали настолько, что их можно было пересчитать все до единой. Раздевая меня глазами, такими светло-голубыми, что я начинала невольно ностальгировать по вермонтской зиме, Барон отстранился, но лишь для того, чтобы подобрать с каминной полки початую бутылку перечного рома и осушить ее залпом. Судя по грязным стопкам в подножье кресла-качалки и забитой пепельнице на окне, он уже давно сидел здесь.

– Рада тебя видеть, – призналась я, прочистив горло, когда немного успокоилась. – Хоть одно знакомое лицо!

– Я тоже рад тебе, – ощерился Барон, в упор глядя на мою грудь.

Я закатила глаза, рефлекторно поправляя водолазку, будто бы в ней действительно было декольте, и отошла к шкафу. Застонав от разочарования, когда бутылка рома в его руках опустела, Барон швырнул ее в пыхтящий камин и достал откуда-то из-за кресла новую. Треск стекла все равно остался для Зои незамеченным, как и мы: хлопоча вокруг постели Мари Лаво, она кормила ее с ложечки мясным соусом, что-то бормоча на креольском.

– Для нее мы то же самое, что привидения, – пояснил Барон, проследив за моим взглядом. – Твой синеволосый любвеобильный мальчик ведь рассказывал, что Дуат – это не только царство мертвых? Это также царство сна. В Первом Доме сновидцы застревают чаще всего… Но за этим всегда следует пробуждение. Однако не в случае Зои, ведь она застряла здесь, потому чтохотела остаться. Конечно, умереть по щелчку пальцев нельзя – что очень жаль, это сильно упростило бы мне работу, – но если она продолжит в том же духе… То останется без духа! – Барон хохотнул в своей излюбленной манере, на что я укоризненно щелкнула языком.

– Как вытащить ее отсюда? – спросила я.

– Это зовется коллапсом – сон, что повторяется раз за разом и становится твоим домом, – продолжил он, не ответив на мой вопрос. Вместо этого Барон обвел костяной рукой окружающую нас мебель, и глаза его недобро заблестели. – Только вот сны – это не всегда сказочные единороги и красотки в бикини. Иногда это кошмары. Готова увидеть кошмар Зои, голубка?

Я не успела ответить, ведь кошмар и так уже был в самом разгаре.

– Мама, мне нужно поговорить с тобой. О Верховенстве… Я… я поняла, что это не мое. Я хочу жить свободной жизнью, без тягот ковена, понимаешь? Рафаэль справится лучше. В последнее время он стал таким сильным… Пожалуй, даже сильнее меня. Из него получится хороший Верховный. Да, знаю, ты уже давно выбрала меня, но… Мама? Что такое? – Зои, залепетав у нас на глазах признание, едва не уронила поднос, когда Мари Лаво поперхнулась гумбо и зашлась надрывным кашлем, заляпав подушку слюной и соусом.

– Дочка… наклонись, – выдавила Мари, тянясь к засуетившейся Зои дрожащей пергаментной рукой. – Наклонись, доченька… Прошу!

– Я здесь, мама, – я увидела слезы, вставшие у Зои и в горле, и в желтых глазах. Она послушно сложила столовые приборы в тарелке и опустилась на колени подле постели Мари, прижав ее морщинистую руку к своей гладкой румяной щеке. – Что такое, мама? Мне позвать Рафаэля?

–Nanm mwen se pou ou!

Старуха ожила. Прежде немощная, роняющая на себя кусочки пищи и смиренно доживающая свой ведьмовской век, что должен был вот-вот подойти к концу, Мари вдруг схватила Зои за волосы и кашемировый платок. Взгляд ее заблестел, утратив материнскую нежность, а губы раскрылись, как лепестки ядовитого олеандра, шепча заклинание настолько древнее и темное, что даже Аврора не решилась бы вписать его в свой гримуар. Зои ахнула, брыкаясь, но хватка Мари была удивительно сильна. Так же сильно было и то заклятие, что уже впилось в невинную душу и, не желая отпускать, растворило ее в другой.

– Мама, остановись! Не надо! Я же люблю тебя!

–Ban m' kò ou!

Мари выкрикнула последние слова заклятия, а затем упала замертво на подушки. Жизнь покинула ее слабое изнеможденное тело, а черные глаза остекленели, уставившись в потолок. Зои застыла тоже, стоя над ней, будто парализованная. Но то был не шок – это было осознание того, что все получилось.

Глядя сверху вниз на тело Мари, Зои медленно поднесла руки к лицу, удивленно разглядывая тонкие красивые пальцы со свежим маникюром и в тонких серебряных колечках. Это словно вывело ее из оцепенения. Она промчалась мимо меня, едва не задев, и подорвалась к зеркалу высотой в полный рост, завешенному льняной скатертью.

Сорвав ее, Зои прильнула к зеркалу лбом.

Только это была уже не Зои.

– Мари Лаво готовила этот ритуал весь месяц, что был отведен ей на прощание с семьей, – прошептал Барон с усмешкой, и даже от дыма его сигар, заволокшего комнату, у меня не пекло в груди так, как пекло от страшного озарения. – Видишь те свечи, что догорают на спинке кровати? А вон те, что на полу? Они расставлены по контуру веве Кальфу – темнейшего из нас… Хранитель перекрестков, он всегда берет высочайшую плату. Даже я предпочитаю не иметь с ним дел. Зои, маленькая неиспорченная ящерка, конечно, не заметила никакого веве, когда вошла в комнату. Точно так же она не заметила и того, что целый месяц пила кровь Мари, пробуя ее кашу на вкус, когда та ворчала, что не хватает соли… То была ночь Волчьей луны – Мари дожидалась ее специально. Она так не хотела умирать… А Королева Вуду всегда получает то, что хочет.

– Боже мой, – выдохнула я, наблюдая, как Зои (Мари?) щупает собственное лицо, не в силах налюбоваться своим новым отражением.

Улыбка ни на секунду не сходила с ее прекрасных губ. Пальцы очертили изгиб маленького курносого носика, божественно симметричный овал лица, острые скулы и даже длинную лебединую шею. Зои накрутила на палец и спиральку волос, морщась, ведь у Мари волосы были длинные и прямые, будто вытянутые утюжком, а к такому безобразию она не привыкла. Пестрый платок с крупными бутонами жемчуга и вовсе ввел ее в ступор: Зои оттянула его пальцем, но, немного подумав, отпустила. Взгляд ее переместился ниже, скользнул по узким плечам к полной груди и невольно задержался там. Зои усмехнулась, огладив ее ладонями и точно так же «проверив» на прочность свои ягодицы. Явно оставшись довольной своим молодым и упругим телом, она склонила голову вбок и часто-часто заморгала, прогоняя желтизну глаз. Метаморфоз сполз с радужки, возвращая им природную черноту, но затем Зои вдруг передумала, и глаза пожелтели обратно. Словно неожиданно вспомнив о чем-то, она застыла.

Барон Суббота вновь повернулся ко мне, раскурив новую сигару. Голос его, как голос рассказчика, сплелся с происходящим, будто бы я читала книгу, а не смотрела на все собственными глазами, остолбенев у шкафа:

– Вот только Мари Лаво была слишком стара, чтобы продумать настолько сложное заклинание до мелочей и не допустить осечки. Нет, кое-где дорогая мамбо просчиталась… Никогда не доверяй Кальфу и его заклятиям!

У Зои вдруг подогнулись ноги, и она рухнула перед зеркалом там же, где и стояла. Руки, которыми она любовалась всего минуту назад, затряслись и забарабанили по полу в приступе исступленной ярости.

– О нет, – выдавила она, захлебываясь в слезах, брызнувших из глаз на саржевую юбку. – Что я наделала?.. Господи!

– Куда подевалась душа Зои? Ушла в никуда? Нет, это так не работает, – зацокал над моим ухом Барон Суббота, не переставая комментировать. – Мари и раньше притворялась собственными дочерями, но то было всегда лишь притворство – она никогда не становилась ими по-настоящему. До этого дня. Бедная мамбо не знала, что древнее заклятие, купленное ею у Кальфу, – это вовсе не переселение душ. Этослияние. Мысли Мари – чувства Зои. А Зои чувствовала столько всего!.. Уж точно побольше своей дражайшей матушки, не знающий ни любви, ни милосердия. Все это пробудилось в ней с невиданной силой, утопило, заставив ужаснуться своему поступку. Так и родилась мамбо Зои-Мари.

– Моя малышка, – проскулила она, обняв зеркало и прижавшись к нему, как к той дочери, которой отныне была. – Что я сделала с тобой? Моя маленькая ящерка…

Зои взвыла. Сотрясаясь в рыданиях, она молила духов вуду о прощении, а затем доползла до постели Мари и схватила ту за лодыжку, что-то шепча. Снова, снова и снова, пока голос ее не надорвался, охрипнув. Пока руки снова не ударились об пол в бессилии. Возврат не работал – вернуться в мертвое тело было уже невозможно. И обернуть ритуал вспять – тоже.

– Мари нужно было молодое тело, чтобы править ковеном и дальше, – продолжил Барон, пока я не сводила глаз с ведьмы, что так и просидела перед зеркалом несколько иллюзорных часов, раскачиваясь взад-вперед. – Для этого она и объявила Зои следующей Верховной. Готовила ее для себя. Однако Зои хотела отказаться… В ковене Вуду она чахла, как цветок без полива. И когда случилось то, что случилось, ее желания стали желаниями Мари. Все смешалось. Она поняла, что сойдет с ума, если останется здесь. Если проживет с осознанием своего поступка еще хоть день… Забытье стало для нее спасением, а та жизнь, о которой всегда мечтала Зои, – искуплением.

Я смотрела на то, как Зои судорожно собирает свои вещи. Как впопыхах бросает в чемодан только самое нужное. Колода Ленорман, склянки с травами, пара кафтанов (пестрых, какие любила Зои, а не Мари), пачка денег и золотые украшения. Проверив, что ничего не забыто, Зои вернулась к зеркалу и пнула его раму так сильно, что то опрокинулось, разлетевшись на сотню мелких осколков. Затем она подскочила к постели.

– Ненавижу тебя!.. Себя! Ненавижу!Oblivisci! – прошипела Зои сквозь глухое рыдание, и ее ногти оставили незаживающие ссадины на шее мертвой Мари Лаво, от которой уже начинал растекаться смрад миазмов и гнили.

Костяной череп вместо набалдашника трости Рафаэля. Он называл егорегалией – подтверждением собственной власти. Он знал, что в нем таится сила, но не мог забрать ее, потому что не имел права. Это могла сделать лишь сама Зои, ведь сила принадлежала ей… Как и воспоминания, тоже отданные бренным костям. И то, и другое она заберет, когда придет время. Когда она будет готова вспомнить свою ненависть и попытаться ужиться с ней заново. Когда будет готова вновь стать Верховной…

Это Зои и сделала там, на берегу Шамплейн, чтобы помочь мне отразить нападение Ферн и защитить своих друзей.

– Да, верно. Зои-Мари спрятала Верховенство в своем мертвом теле, – прошептал за моей спиной Барон, когда я подалась ближе к постели, чтобы разглядеть, как светятся руки Зои, сместившиеся на затылок Мари, как свечение это перетекает внутрь нее. – И часть памяти, что не позволила бы ей жить без мук совести, спрятала тоже. После этого она отдала череп на хранение Рафаэлю и соврала, что Мари выбрала его в качестве преемника. Рафаэль думал, что все это благодаряSibstitisyon, что он стал сильнее и мать наконец-то разглядела его потенциал. Он не стал задавать вопросов, а Зои-Мари просто ушла. Начала жизнь с чистого листа, как мечтала Зои и чего в молодости так не хватало самой Мари, по правде говоря… В результате у них обеих появилась Лавка Саламандры, а еще чуть позже новая семья – Шамплейн.

– Но Зои не притворялась, так? – спросила я хрипло, не в силах сдвинуться с места и даже взглянуть на Барона Субботу, который вновь улыбался. Трагедия семейства Лаво была для него не чем иным, как спектаклем, развеивающим бессмертную скуку. – Когда была… со мной, в моем ковене. Зои осознавала, что является Мари Лаво, вселившейся в тело родной дочери, или нет?

– Нет, – ответил Барон, и меня укололо предательское облегчение. – В глубине души – точнее, двух душ – она знала лишь то, что отделила от себя нечто важное и поместила куда-то, но не помнила, что именно. Это осталось на уровне инстинктов. Поэтому она так и стремилась везде таскать с собой череп Мари. Но не сомневайся, сейчас мамбо Зои-Мари все прекрасно помнит и осознает. Мысли Мари – чувства Зои, – Барон повторил это еще несколько раз, будто хотел, чтобы оно отпечаталось у меня на подкорке.

– Значит, ее не в чем винить, – сказала я. Тем временем Зои, захлопнув чемодан в центре комнаты, уже направилась к двери, где мы стояли. – Это не Мари… Но и не прежняя Зои. Теперь это совсем другой человек, а какое она предпочитает имя – мне неважно.

Зои смотрела прямо на меня и шла вперед, не замечая. Краем глаза я увидела, как раскиданные вещи залетали по комнате, сами собой возвращаясь на прежние места. Комната стремилась к исходному виду, в каком была до моего прихода. Коллапс замкнулся, а это означало лишь одно – вот-вот все начнется сначала. Зои должна была пойти на тысячный круг своего личного ада.

– Зои! – воскликнула я, хватая ее за плечи, когда она уже хотела разобрать чемодан обратно и вернуться к старой роли, как шарнирная кукла, управляемая Дуатом за леску. – Это я, Одри! Посмотри на меня!

– Ну вот, – буркнул Барон Суббота за моей спиной, разочарованно швыряя в огонь очередную бутылку и исчезая, как дым от его сигарет, висящий зыбками клочками под потолком. – Такое представление испортила! Я ведь сюда только и приходил за тем, чтобы на горяченькую Зои-Мари посмотреть…

Не слушая его, я встряхнула Зои за плечи, отдергивая от чемодана и не позволяя вновь окунуться в это безумие. Барон Суббота хотел, чтобы я увидела правду о ней – и я увидела. Теперь было пора вытаскивать нас отсюда.

– Зои! Ты спишь! Мы в Дуате. Посмотри на меня! Supreme venefica Audrey Defoe. Это ты помнишь?

Она моргнула один раз. Затем второй. В ее взгляд начала медленно возвращаться осмысленность – и вот он уже скользит по моему лицу, изучая как нечто забытое, но встреченное с облегчением и нетерпением. Наконец-то.

– Одри? – произнесла Зои совсем сипло, цепляясь за мои руки и сдавливая их так сильно, что мне пришлось улыбаться сквозь боль. – Одри…

Я подалась вперед, но обхватила руками лишь сгусток зеленого тумана. Зои растаяла так быстро, что я даже не успела ничего понять. Пальцы прошли сквозь эмалевый пояс ее платья и сквозь звенящие браслеты. Последним исчезли глаза – солнечно-желтые с малахитовыми нитями, широко распахнутые в недоумении.

И дом вдруг затрещал по швам.

Мою панику обуздала лишь мысль, что, находясь в царстве мертвых, умереть все-таки нельзя. Обвалившаяся с треском крыша и расклеившиеся стены действительно не причинили мне вреда, рассеявшись так же, как рассеивались все призраки Дуата. Торшеры, напольные часы, разбитое зеркало в античной раме и даже труп Мари – все исчезло, а я обнаружила себя в абсолютной пустоте, заполненной коричневым песком. Лишь он и девочка в белом платье, радостно подпрыгивающая на месте, как пружинка.

– Зои проснулась! – объявила она, хлопнув в ладоши. – Ты ее разбудила! Вокруг стало гораздо тише, правда? Жаль, что и тебе уже пора.

Девочка указала пальцем на мое запястье: колба с кровью почти опустела – оставалась половина последнего деления в самом кончике змеиного хвоста. Сколько же я провела на том чердаке вместе с Зои?

– В коллапсе время идет быстрее, – снисходительно пояснила девочка, заметив мою растерянность. – Тик-так! Тебя уже друзья заждались. Ой! Чуть не забыла передать… – И затравленно оглянувшись, она приставила ко рту ладошку и прошептала так тихо, что я едва расслышала: – Бойся пауков.

– Что? Каких пауков? Эй, постой! – Я взбрыкнула, бодаясь с тьмой, что уже принялась откусывать от меня по частям, чтобы выплюнуть на обратной стороне мироздания. Эта тьма ползла по мне, точно живая. Я чувствовала прикосновения невидимых пальцев, путающихся в волосах, скребущих лодыжки и хватающих меня за лицо. – Подожди… Девочка… Как тебя зовут?

Она обернулась, двинувшись по направлению к сияющему городу, через который я бы, вероятно, так и не пробралась без ее помощи.

– Фернаэль, – ответила она, поправляя небесно-голубой ободок и копну примятых медовых прядей. – Но мама зовет меня Ферни. О, а вон и она! Смотри! Мамочка, скорее сюда!

Я с трудом повернула шею, избегая цепкой тьмы, и увидела женщину, несущуюся к нам со всех ног. С растрепанной гривой волос, похожих на ржаные колоски, эта женщина была прекрасна. Даже после смерти она предпочитала одежду землистых оттенков: светло-зеленый кардиган, бежевые брюки, непритязательные кожаные сандалии. Возраст, поцеловавший уголки ее глаз обворожительными морщинками, придавал своеобразный шарм. Что ни шаг, то воплощение грации: даже на бегу она держала осанку, смотря только вперед и никуда больше. Серые глаза слезились, а тонкие губы безостановочно шептали что-то, что отдаленно напоминало мое имя.

–Мама?

Меня и Викторию Дефо разделяли всего несколько жалких метров, и я почти ухватилась за кончики ее протянутых пальцев, когда тьма, взбешенная моей наглостью, сомкнулась и задушила меня окончательно.

Несколько минут ничего не происходило. Дуат был счастлив извергнуть меня из себя в тот же миг, как закончилась кровь моего проводника в браслете. Пока течение жизни тащило меня обратно в реальность, у меня было все время мира, чтобы обдумать увиденное, а заодно выплакаться. Так близко к семье… И так далеко от нее.

«Ничего страшного. Однажды ты увидишь их всех».

Хотелось бы верить, что голос в голове прав, но сколько лет пройдет до той поры? Почему Виктория не пришла раньше? А эта девочка… Она назвала ее «мамочка»?!

Я вновь почувствовала свое тело так же внезапно, как потеряла его там, в Дуате. Сначала пальцы, покалывающие и неподатливые, точно после действия маттиолы. После замерзшие ступни, едва ворочающийся язык, напряженные плечи… Я так и лежала на постели, только голова моя покоилась у Коула на коленях. Он что-то бормотал, обсуждая с Диего предстоящий Йоль, но тут же смолк, когда я закрутила головой и едва не скатилась с него и постели.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Диего, щелкая пальцами у меня перед глазами, что лишь раздражало.

– Нормально, – мой голос напоминал наждачку, и я хорошенько откашлялась, прежде чем заговорить снова: – Ты ведь должен был видеть все, что видела я, да?

– Что «все»?

– Девочку. Маму. Зои, которая на самом деле…

Я осеклась, заметив, что Диего понятия не имеет, о чем я говорю. Нервно играя кольцами на пальцах, он внимательно всматривался в мое лицо, а затем вдруг открыл мне рот и заглянул внутрь.

– Да, ты в норме, – подтвердил он, когда я стряхнула с себя его руки, даже побоявшись спрашивать, о каких последствиях визита в Дуат он умолчал, проверяя состояние (или наличие?) моих зубов. – Нет, я ничего не видел, извини. Так случается, когда ты приходишься Дуату не по вкусу. Я должен был это предусмотреть… Повезло, что ты и без меня справилась.

Я села, разминая спину, и Коул ласково убрал волосы с моего лица. В тех, мокрых и прилипших к щекам, затерялись гвоздичные лепестки, что плавали в медном чане с освященной водой. Простынь подо мной тоже была мокрой: не то от нее, не то от моего пота. Давая мне время отдышаться, Коул хранил молчание, пока ворох одеял рядом не заворочался.

– Смотри, кто к нам пожаловал! – улыбнулся Коул, и я медленно повернула голову к Зои.

Она все еще выглядела ужасно, будто боролась с изнурительной болезнью долгие месяцы, но тоже улыбалась – уголками губ, покрытыми язвами от сухости и бесчисленных ударов.

И мои проблемы разом забылись.

– Привет, – сказала Зои, пока Сэм, вжимаясь ей в шею, щебетал до жути слащавые нежности, которые мечтают услышать под звездным небом все девочки-подростки в сериалах. – Вы мне снились. И ты тоже, Одри. Только что. Я ведь… Погодите, а что это за комната? Она всегда была такой?

– Это… вынужденная перепланировка, – проскулила я. – Дом пришлось снести, а потом… Ох… Зои…

– Что такое?

– Прости меня!

– За перепланировку? – не поняла она, хрипло рассмеявшись. – Брось, мне нравится! Замечательный цвет!

– Нет-нет… За все прости, – я всхлипнула, потеснив Сэма и обняв Зои с другой стороны, так осторожно, едва дотрагиваясь, лишь бы не повредить ее и без того искромсанное тело. – Я должна была прийти за тобой раньше. Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это!

– Если честно, то я не помню, о чем «этом» ты говоришь таким страшным тоном, – прохрипела она, поднимая дрожащие пальцы, чтобы шутливо подергать меня за солидно отросшие волосы. – Но судя по тому, что ты почти превратилась в Рапунцель… Меня не было очень долго, да? А где я была, не напомнишь? И почему тело так болит? Ох, поесть бы… Хочу гаспачо, – Зои передвинулась и положила голову на руки Сэма. Нос ее дернулся, и она тут же перевела взгляд с меня на него, кривясь. – А чем это от тебя так странно пахнет, любовь моя?

– Рафаэлем, – коротко ответил Сэм, и я была готова поклясться, что он вот-вот расплачется, когда Зои задержала дыхание и наклонила его к себе за поцелуем.

Жестокая Королева Вуду и дочь, преданная матерью, в одном флаконе. Отрекшаяся Верховная ведьма. Казалось, мой ковен не может быть еще страннее, но вселенной снова удалось меня удивить.

Понимая, что сейчас не время обсуждать это, я встала с постели, опираясь на руку Коула. Здесь мы теперь были лишние: Диего прибирался, подметая костную муку, выдергивая из пола клинки и опорожняя чан, а Сэм ворковал над Зои, рассказывая ей бесчисленное количество историй, что произошли с нами в ее отсутствие. Она смотрела на него устало, но зачарованно, не переставая гладить его лицо, шершавое от бесчисленных шрамов и зверски заросшее, но счастливое, как у ребенка.

– Теперь я понимаю, почему Барон Суббота говорил, что я сильно удивлюсь, когда умру. Царство мертвых действительно поразительно! – поделилась я, когда Коул придержал передо мной дверь, ведущую в безлюдный коридор. – Кстати о Бароне: я и его там встретила! А еще… Коул, кажется, я видела свою маму. И девочку… Очень необычную девочку. Ее имя озадачило меня. Она сказала, что ее зовут…

Поцелуй. Такой терпкий, пряный, как тыквенный латте с корицей, что продают в берлингтонской кофейне на углу мостовой. Руки у Коула были сухими и холодными, но губы – мягкими и теплыми. Его поцелуи всегда навевали мысли о сахарной вате и весеннем ветре, но в этот раз что-то переменилось: то отчаяние, которым он мучился все эти дни, излилось и обожгло меня. Прошло не больше часа здесь, в реальном мире, но Коул всегда созревал быстро. Он практически кусал меня, исследуя мой рот языком и вжимаясь в меня. В поясницу впился барельеф каменных стен, а влажная водолазка высохла за секунду на моей раскалившейся коже. Руки Коула, забравшиеся под нее, стиснули талию и поднялись выше, готовые содрать любую помеху из ткани, не заботясь о манерах и свидетелях.

– Мы не умеем ссориться, – шепнула я со смешком, обхватив его лицо ладонями. Пальцы оцарапались о щетину, проступающую на подбородке.

– Да, потому что я тряпка, – застонал Коул мне в губы, жмурясь, как от яркого света. – Я устал терять тебя. Не хватало еще, чтобы мы… Стой, Одри. Ты слышишь?

Собачий лай. Коул напрягся всем телом, и лишь спустя несколько секунд я поняла, что смутил его вовсе не Бакс, облаивающий во дворе очередную белку. То был рев мотора, нарастающий с каждой секундой. Скрип прорезиненных колес, давящих тропы, неизвестные чужакам. Приближение угрозы. У Шамплейн не могло быть иных гостей, кроме врагов, но Нимуэ оставалась тиха – никакого горна, оповещающего о беде. И все-таки…

– Жди там, – строго велел мне Коул, когда мы, спустившись вниз, увидели в витражных окнах фургон, припарковавшийся прямо перед особняком рядом с синим джипом.

Я замерла на лестнице в нерешительности и, схватившись руками за перила, вытянулась, пытаясь высмотреть что-нибудь в мозаике окон. Раздался щелчок предохранителя: Коул вооружился полицейским «Глоком», что висел вместе с кобурой на вешалке. Навахон, вдетый за пояс, тоже был наготове. Лишь убедившись, что пистолет полностью заряжен, Коул толкнул массивные двери и вышел на улицу.

– Кто вы? Как вы сюда попали? Это частная территория. Убирайтесь!

Ответом ему стала тишина: кто-то заглушил мотор, а затем вылез из ржавого фургона, скрипящего от каждого движения.

Старая рухлядь, каких полно на берлингтонской свалке. Очевидно, двое мужчин, высыпавшихся из него, были совсем нетребовательны к уюту. Ни у того, ни у другого не имелось при себе оружия, не считая кастета на руке юноши, который когда-то этой же рукой чуть не сломал мне челюсть.

Не колеблясь ни секунды, Коул направил пистолет на Дария.

– Спокойно, Кудряшка Сью![6] – воскликнул второй охотник, взрослый, с зелено-карими глазами и кудрявыми волосами, припорошенными сыплющимся снегом. Он отодвинул Дария себе за спину и поднял над головой раскрытые ладони, испещренные розовыми отметинами, что с годами запечатлела на них палисандровая рукоять. – Мы сюда не за дракой пришли.

– А за чем? За кленовым сиропом? – фыркнул Коул. Пользуясь всеобщей сумятицей, я незаметно сошла с лестницы и придвинулась к двери.

– Я хочу извиниться. В Шривпорте вышло недоразумение, – сказал взрослый охотник и шагнул на крыльцо, не страшась того, как предупреждающе Коул сместил палец на курок. – Сейчас тебе и твоим друзьям абсолютно нечего бояться,Коул.

– Почему я должен тебе верить?

– А кому еще верить, если не родной семье? – спросил охотник, и нацеленный пистолет дрогнул. – Меня зовут Джефферсон Гастингс. Дэниэль Гастингс, твой отец, приходился мне старшим братом. Что-то мне подсказывает, ты захочешь обсудить это до того, как меня застрелишь. Что насчет дружеского разговора за чашечкой чая? Слышал, чай ведьмы заваривают просто отменный!

V
Мать всех ночей

Зимнее солнцестояние. Каждый раз, когда рождался Король Дуба, весь лес гудел и не смолкал до следующего утра. Пока Великая Мать страдала в потугах, Ночь терпеливо сидела у ее ложа, слишком любопытная, чтобы упустить шанс первой узреть лик совершенного бога-младенца. Так ночь накануне Йоля становилась самой темной и длинной ночью в году. Но затем раздавался первый крик новорожденного владыки – и плач его разносился до того далеко, что будил само солнце. Ночь же сбегала, оглушенная. После этого она начинала появляться все реже, а солнце, обретя нового друга, – все чаще. Иногда оно задерживалось на небе так долго, что Ночь не приходила вовсе. Это было ужасно невежливо, но что поделать, если Король, проживший тысячу жизней, знает самые интересные сказки на свете? А солнце очень-очень любит сказки!

Мы все были обязаны рождению Короля, но не ему самому. Ведь кто страдает в потугах, чтобы вернуть нам свет? Самая долгая ночь, предшествующая Йолю, недаром звалась Модранехт – «Мать всех ночей». То был праздник Великой Матери, а потому он был полон почестей, бутоньерок из омелы и заботы о главных женщинах рода.

Как жаль, что единственная женщина, о которой я могла заботиться, была уже давно мертва.

– Сложная неделя выдалась, – призналась я, поднося горящий черенок к фитилю алтарной свечи. Хватило одной искры, чтобы по комнате распустился благовонный дым с нотками вишневого пунша. – Весь дом стоит на ушах, и все из-за двух мужланов с мечами! Коул пообещал разобраться с ними, а я… А у меня других дел по горло. Это первый Йоль, который мы празднуем, – на прошлый мы ограничились ужином из индейки и рождественским киномарафоном. Коул ведь был… слепым, из-за этого ни у кого из нас не нашлось праздничного настроения. Зато в этом году все иначе! Завтра возвращается Морган с Исааком, у нее ведь день рождения, я говорила? Конечно, я отправила Ворожее письмо, попросила задержать Морган еще на неделю, но стоит ей узнать, почему мы не хотим ее возвращения, как она тут же начнет рваться в Шамплейн с удвоенной силой. Поэтому… мы готовимся к худшему. Охотники не должны узнать, кто перед ними. Я уже предупредила остальных, особенно Диего. Представь, какой конфуз выйдет, если он по привычке назовет Морган «маленькой царицей»! Зои, кстати, тоже уже пришла в себя. Она по-прежнему ничего не помнит, кроме того, что Рафаэль заманил ее в ловушку, вырубил и сдал охотникам, но это даже к лучшему: зачем помнить своих мучителей и пытки? Зои похожа на обтянутый кожей скелет, но уже шутит и улыбается. Мы решили, ей не стоит выходить из комнаты, пока охотники здесь. Ну сама понимаешь… Пусть отдыхает. У нас есть мизерный шанс отметить этот Йоль как положено. Надеюсь, тебе нравится твой алтарь.

Я говорила тихо, будто под дверью мог кто-то подслушивать, но громче было и не нужно. Наша общая кровь прекрасно доносила до нее мой голос – я была уверена в этом точно так же, как и в том, что ночь Модранехт была дана нам для выражения чувств, в обычные дни запертых под семью замками. Для выражения любви. И я собиралась отдать свою любовь Виктории Дефо всю без остатка.

– Я всегда думала, что помню, как ты выглядишь, – прошептала я, хаотично раскладывая на красном покрывале мелкие камешки белого кварца. – Но, увидев тебя в Дуате, поняла, что это не так. Ты гораздо прекраснее, чем в моей голове. Я так скучаю, мамочка.

Я плакала по Виктории лишь в первый год после ее смерти. На второй остались только глухие всхлипы, задушенные подушкой, а на третий – бескрайнее сожаление и чувство собственного несовершенства на фоне идеальной Виви. О том, что никакой идеальности в моей матери не было и в помине, я узнала слишком поздно, чтобы это для меня что-то изменило. Нет, моя мать все еще была лучшей. Да и разве для детей может быть как-то иначе?

Возложив на алтарный столик несколько связок остролиста и ее старый серебряный гребень, когда-то инкрустированный жемчугом, что теперь согревал мою шею, я вытерла слезы. Белый, как буйволова кость, дым стелился по тисненому покрывалу. Запах гвоздики и сладких ягод, высыпанных вдоль блюдец с рисовым хлебом и сушеными яблоками для моей собственной Великой Матери.

Это было кощунством – выдергивать ее из покоя, каким бы он ни был, особенно в этот сакральный день. Но я должна была узнать.

–Revertimini ad me, Victoria Defoe.

Я смотрела на гребень, не отрываясь, визуализируя черты, что можно было разглядеть в моем собственном лице, отражающемся в пожелтевшем зеркале трюмо. Эту кокетливую улыбку, что согревала самые ледяные сердца, и нежные изящные руки, пахнущие розовым маслом. Я была преисполнена скорби, как и учила Ворожея: она лилась из меня рекой, и каждый раз мне приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы не захлебнуться в ней. Но для Виктории эта скорбь должна была стать маяком – путеводный светлячок в темноте Дуата. Я знала, что мама ни за что не упустит его, что последует за ним, когда я наберусь смелости, обрету шестой дар и призову ее бесплотный дух.

Я так верила в это… Но почему же она не шла ко мне?

– Revertimini ad me, Victoria Defoe, – повторила я, крепко сжав гребень в ладони, однако даже спустя десять минут ничего так и не произошло. Пламя свечей колыхнулось, а дым поднялся к потолку неестественным конусом, выдавая чужеродное присутствие, но то была не Виктория.

– Очень красивый алтарь.

Я вяло улыбнулась, глядя на туманную завесу, оформившуюся у меня за спиной. Зеркало, хоть и пыльное, хорошо отражало Рашель, сидящую позади меня. Поставив подбородок мне на плечо, она внимательно смотрела, как я возвращаю гребень на место и навожу порядок на алтаре.

– Ей бы точно понравилось, – похвалила она, полупрозрачная и тусклая, как детское воспоминание. Ее медные волосы казались грязно-красными, словно полусгнившие осенние листья, а некогда голубые глаза были такими же белыми, как все остальное тело.

Пускай Рашель и не была той, кого я так отчаянно звала в эту ночь, но при виде нее на сердце у меня потеплело не меньше.

– Я и твой сделала, – сказала я, кивая вправо.

– О, – Рашель удивленно выдохнула, наконец-то заметив кофейный столик рядом с алтарем Виктории. На его фоне он терялся, простенький и почти пустой, с минимумом вещей, что сохранились от моей первой атташе. Здесь была лишь ее катана, в руках с которой она сражалась в своей последней битве у вод Шамплейн, и красный шелковый шарфик. – Мой собственный алтарь?.. Но я ведь не… – Рашель осеклась, смущенная, и неуютно заерзала. – Спасибо, Одри.

Мы переглянулись и замолчали.

– Это первый раз, – решилась признаться я, нервно двигая кадильницу с места на место. От близости Рашель по телу бежал мятный холодок. – Когда я решилась призвать маму. Мне так не хотелось беспокоить ее, а она… она не пришла. Почему?

Рашель замялась, не найдя, что ответить. Она выглядела встревоженной, но старалась изо всех сил не показывать этого.

– Может быть, из-за того, что сегодня Модранехт? Эта ночь неспроста зовется темнейшей из ночей. Сегодня многие ставят алтари и взывают к духам предков… Виви могла попросту заблудиться.

– Сомневаюсь, – сказала я. – Я видела ее утром… Там, в Дуате… Когда забирала Зои. Диего отправил меня туда с помощью…

– Знаю, – перебила меня Рашель, избавив от необходимости объясняться. – Я ведь была там. С тобой.

Иногда я забывала, что Рашель ни на минуту не оставляла меня одну с тех самых пор, как умерла. После того как распалась на части после битвы с Ферн, она так и не ушла в Дуат. Ее душа по-прежнему следовала за моей по пятам, выполняя клятву, данную матери, пускай она уже давно и не имела смысла. От осознания, что я отняла у Рашель ее посмертный покой, мне становилось не по себе. На что похожа такая ее жизнь? Жизнь в одиночестве и скитаниях, в бесконечном ожидании, когда же ее соизволят призвать костяные руны или некромант.

– Я тоже скучаю по Виктории, – вдруг сказала Рашель, и я резко повернулась, почти столкнувшись с ней лбами.

– Разве вы не видитесь? Хотя бы время от времени…

– Нет, не видимся. Я всегда здесь, – сказала Рашель то, что я так боялась услышать, но тут же добавила, когда я понурилась, перебирая в пальцах стебли падуба: – Уверена, Виктории есть чем и без меня заняться после смерти. У нее было какое-то важное дело, когда я уходила… Правда, это было очень давно. Интересно, как много времени уже прошло… Порой кажется, что мир вокруг застывает. Быть мертвым очень сложно, когда ты стремишься оставаться в мире живых. К счастью, я не одна такая. Слышала же, как без конца хлопают двери в доме, будто бы от сквозняка? У вас тут полно призраков! Аура Диего помогает мне удерживаться в этом мире, но притягивает всех кого ни попадя. Бедный паренек! Некроманты ведь не могут закрыться от духов, как обычные ведьмы, и видят их так же хорошо, как живых… Именно поэтому и я стараюсь не высовываться слишком часто. Не хочу вам надоедать, – улыбнулась Рашель, и когда я уже открыла рот, чтобы отругать ее за эту глупость, она вдруг спросила: – Почему ты решилась призвать Викторию именно сейчас? Что такого ты увидела в Дуате, отчего так сильно встревожилась?

Я снова переложила несколько камешков кварца, пытаясь занять беспокойные руки. Рашель терпеливо ждала моего ответа, хоть и бледнела с каждой секундой: я призывала не ее, а потому она не могла оставаться со мной так долго, как этого хотела.

– С мамой кто-то был, – сказала я, и Рашель вопросительно нахмурилась. – Душа ребенка… Девочка… Она напомнила мне кое-кого, но это невозможно. У нее странное имя… Да и внешность тоже. Хочу узнать, кто это был.

– Я могу попробовать найти Викторию, – предложила Рашель осторожно. – Дуат запутан и изменчив, как ты уже знаешь. Я не захожу туда, потому что боюсь уже не вернуться обратно, к тебе, но… Можно рискнуть. Если Виви по какой-то причине не может покинуть Дуат, я сама у нее все разузнаю и потом расскажу.

– Спасибо, – кивнула я, чувствуя странное облегчение пополам с тревогой, которая лишь возросла от услышанного. Рашель бы не согласилась покинуть меня просто так: отстраненность Виктории и таинственная девочка взволновали ее не меньше, чем меня. – Буду ждать вестей.

– Жди, но не теряй время даром. – Рашель дернула меня за рукав прозрачными пальцами и гневно сощурилась, косясь на дверь. – Будь осторожна с этими охотниками, поняла? Пусть один из них и Гастингс, но он ничуть не похож на Коула.

С этим было сложно поспорить. Я проводила бесплотный дух взглядом, пока тот не рассеялся в воздухе, как отголосок сладкой дремы. Комната быстро опустела, и неестественно подвижные язычки свечного пламени улеглись, как и дым благовоний из кадильниц. Снова тишина, два алтаря и тоска по близким, которых не вернуть.

– Шесть часов, – прошептала я, взглянув на настенные часы с бронзовой кукушкой, а затем на окно, за которым уже почти ничего не было видно. – Ночь пришла – ваша ночь, Виктория Дефо и Рашель Маршалл.

Понимая, что тайны Дуата могут подождать, я неохотно встала с затекших коленей. Все свечи на алтаре должны были обязательно догореть до конца, как догорает человеческая жизнь, – не больше и не меньше. Отгородив их невидимым барьером, чтобы они случайно не спалили дом в мое отсутствие, я поправила вечернее платье из зеленого шифона и открыла дверь навстречу проблемам.

Одна из них как раз стояла на моем пороге.

– Что ты здесь забыл?

Я не узнала свой голос – хлесткий, он разрезал воздух, как плеть, и если бы был физически осязаем, то непременно рассек бы Дарию лицо.

– Тебе сюда нельзя. Это жилое крыло. Дальше гостевого зала я тебя не приглашала. А это… – Я осеклась и потеряла мысль, увидев, как Дарий сжимает в руке маковую булочку, щедро залитую глазурью, – любимое лакомство Зои, для которой Сэм на радостях испек целый противень. – Это не для тебя! Кто разрешал тебе рыться на кухне?!

– Какая жадина, – пробурчал Дарий с набитым ртом и, запихнув за щеку всю булочку разом, отряхнул руки от крошек. Те посыпались аккурат на мой абиссинский ковер, и глаз у меня предательски задергался. – Вдобавок еще и ужасная хозяйка! Нельзя быть такой негостеприимной.

– Зато ты очень гостеприимен, – процедила я, ткнув пальцем в свое лицо, ныне гладкое и ровное, как фарфор веджвудского сервиса, с ягодной помадой на губах. На тех не осталось ни одной трещинки, нанесенной тяжелыми чугунными щипцами, но Дарий все прекрасно понял.

– Ничего же нет, – очень точно подметил он с фальшивой улыбкой. – Значит, ничего и не было!

Ах, если бы все так просто забывали о прошлом, как Дарий забыл о своей жестокости! Я почти завидовала его бесстыдству. Стоящий на пороге женщины, которой он собственноручно расколошматил лицо, без разрешения поедающий ее булочки и шныряющий по ее фамильному особняку, как по гостинице. Это ли не показатель того, что у охотников на ведьм действительно нет сердца?

– Пошел вон, – все, что сказала я.

Где-то внизу заливисто лаял неугомонный Бакс. Он не замолкал вот уже на протяжении нескольких часов – с той самой минуты, как на землю моего ковена заявились два незваных гостя. При виде мертвого пса, его полусгнившей клацающей челюсти и белесых костей, торчащих из сшитой грудины, Джефф скривился и, выплюнув брезгливое «Ведьмы!», прошел мимо. Дарий же несколько раз перекрестился. В конце концов Сэму пришлось запереть Бакса в библиотеке, чтобы он не разорвал их обоих, но теперь я сомневалась: может, стоило запереть их там втроем?

– А если я не уйду? – спросил Дарий, склонившись надо мной. Совладав с нервной дрожью, я упрямо протиснулась вперед и оказалась к Дарию вплотную. Это позволило мне закрыть за собой дверь и не дать его любопытному носу сунуться в спальню, куда он уже поглядывал через мое плечо. – Ты что, до сих пор не поняла, принцесса? Я буду делать что захочу – и с тобой, и с этим домом. Ведь твоя магия…

– …просто пустышка против охотников, – закончила за него я. – Но вот кочерга, полагаю, действует на вас так же, как и на всех прочих людей.

– Кочерга?..

За спиной Дария что-то лязгнуло. Я заметила платиновый пучок, еще когда он только-только вынырнул из-за угла и был на подходе к вестибюлю второго этажа. Черное коктейльное платье Тюльпаны идеально подходило для казино в Лас-Вегасе, но никак не для захолустья в дебрях вермонтского леса. Если раньше она запиралась в комнате, игнорируя и нас, и ковенские праздники, то теперь пользовалась любой возможность пощеголять по особняку в дорогих нарядах. И когда все успело так круто измениться? Однако кое-что в этом мире оставалось незыблемым. Например, боевой дух Тюльпаны, что надоумил ее ходить в обнимку с кочергой после приезда охотников. Как оказалось, не зря.

Раньше чем Дарий успел обернуться и заметить ее, тихо подкрадывающуюся сзади, Тюльпана замахнулась и ударила его по хребту. Дарий тут же отпрыгнул от меня с мученическим стоном и сгорбленной спиной.

– Сколько еще раз мне надо приложить тебя, чтобы ты научился обращаться с дамами?!

– Тише, тише, – пробормотал Дарий, закрываясь руками. – Я ничего не сделал! Мы просто разговаривали. Не бей меня больше! Прошу!

Едва ли он боялся Тюльпану на самом деле, но почему-то охотно поддавался и изображал испуг. Поперек его вправленного носа еще тянулась глубокая ссадина, стянутая металлическими скобками, но глаза Дария блестели отнюдь не желанием отомстить. Неужели это?.. Фу!

И в подтверждение моей страшной догадки он вдруг произнес, осклабившись:

– Ух, какая ты… Львица, а не женщина! Где ты была столько лет, богиня?

Кочерга Тюльпаны взметнулась вверх, но, поразмыслив над чем-то, она опустила ее и лишь фыркнула в ответ на неуместную попытку флирта.

– Идем отсюда, Одри, – сказала она, хватая меня свободной рукой за край платья и волоча к раздвоенной лестнице. – А ты чтобы больше не смел есть булочки с маком, уяснил, охотник?! Еще раз увижу крошки на полу – тебе конец!

Потирая ушибленную поясницу, Дарий разочарованно смотрел нам вслед. Я успела мимоходом щелкнуть пальцами, заставляя все замки в коридоре закрыться. Не хотелось, чтобы какой-нибудь охотник рылся в моем нижнем белье или нашел гримуар, предусмотрительно спрятанный в новенький тайник под половицами.

– Охотники, везде охотники, куда ни плюнь! – рычала Тюльпана, несясь по лестнице. – Разрослись по Шамплейн, как сорная трава. Всех бы повыдирала, всех! – И, вспомнив о том, что я все еще здесь, она бросила на меня встревоженный взгляд. Гнев, превращающий ее глаза в сверкающие аметисты, затлел и погас. – Ты как? Он не обидел тебя?

– Не успел, – улыбнулась я натянуто. – Ты надавала моему обидчику таких тумаков, что я просто обязана спросить после этого… Мы теперь лучшие подружки? Поклянемся на мизинчиках?

– Ха-ха, – гротескно засмеялась Тюльпана, закатывая глаза, но я увидела, как к косметическому румянцу на ее щеках добавился натуральный. – Извини, но мое сердце уже отдано водке и блинчикам. Почему, ты думаешь, у меня его нет?

– Тюльпана, я серьезно…

– Серьезно хочешь дать клятву на мизинцах?

– Нет, серьезно говорю, что благодарна тебе. Спасибо.

– Не за что. Я ведь говорила, что рядом со мной тебе нечего бояться.

Оглянувшись на второй этаж, откуда мы спустились, Тюльпана убедилась, что за нами никто не идет, и только тогда вернула кочергу на подставку у столового камина. Я же оглядела коридор, режущий особняк пополам от кухни до веранды и ведущий прямиком к гостиной. Оттуда доносилось лишь два голоса, слишком похожие, а оттого с трудом различимые между собой. Оставлять Коула наедине с Джефферсоном было опасной затеей, но он сам просил меня об этом. То были семейные дела. А кому, как не мне, знать, что с ними всегда нужно разбираться только самостоятельно?

– Они там уже долго, – подметила я, когда Тюльпана проследила за моим взглядом и поняла, что я пытаюсь волшебным образом пробуравить им дырку в стене, чтобы увидеть происходящее в гостиной, не входя туда.

– Это вообще-то осуществимо, – вдруг сказала Тюльпана, и я растерянно заморгала. – Дырка в стене. Я знаю одно заклятие…

– Так ты все-таки читаешь мои мысли! Я всегда это подозревала!

– Да, бывает, но редко. Чаще всего там «Коул, Коул, Коул» или скучные фантазии о модных шмотках, так что лишний раз я в твою голову не суюсь.

– Нужно тоже научиться это делать, – протянула я задумчиво, пока Тюльпана ворочала догорающие поленья телекинезом, перебирая пальцами воздух. – Читать мысли. Зря я бросила развивать ментальность. А где все, кстати?

В доме было тихо, как в склепе, что не поддавалось рациональному объяснению, ведь накануне Йоля в ковене априори не может царить спокойствие. С потолка, раскачиваясь на леске, свисали гирлянды, мигающие теплым желтым светом. В них вплетались хвойные ветви и маленькие шарики из валяной шерсти – дар Йольскому коту, что каждый праздник покушался на приготовленный ужин, а если тот оказывался невкусным, то и на маленьких детей. Я невольно вспомнила о Монтаге – таком же прожорливом пакостнике, – и в сердце засвербила печаль. Тюльпана неопределенно махнула рукой в сторону кухни, и я, прислушавшись, отвлеклась на отголоски испанской брани и жужжание миксера.

– Диего печет торт, – сообщила Тюльпана, и я содрогнулась всем телом от ужаса. – Ох, не переживай, это для Морган! Если кто-то из нас и отравится, то только она.

– Ты, как всегда, очень великодушна.

– Ага, знаю, именно поэтому я взяла на себя все остальное, пока Диего играет в кондитера. На мне ужин, украшение дома и заговор йольского полена. По легендам, оно отпугивает зло от дома, так что я возлагаю на него большие надежды. Надеюсь, уже к утру это «зло» покинет наш особняк. Встречать с охотниками на ведьм праздник Колеса Года – апогей дурости! Как, впрочем, и доверять Сэму уборку, – Тюльпана скривилась, наматывая на палец лоскут паутины, трепыхающейся над каминной полкой. – Стоило предвидеть, что его «уборка» ограничится спальней Зои. Как приклеился к ней…

– Ох, Зои!

Я встрепенулась, вдруг осознав, что не заглядывала к ней с тех самых пор, как принесла завтрак и шелковую ленту с золотыми ножницами, чтобы возобновить наш ковенант. Пускай язвы ее уже перестали кровоточить и стянулись, а синяки разгладились, это все равно был не повод оставлять ее одну.

– Не-а! Я сама проведаю Зои, – отрезала Тюльпана, остановив меня жестом, когда я уже навострилась в сторону лестницы. – Твое дело – разобраться с нашими дражайшими гостями. Вперед!

Я вздохнула, смиряясь со своей участью. В конце концов, мне и впрямь пора было вмешаться: я не заходила к Коулу и Джефферсону с тех самых пор, как принесла фарфоровую пару с клюквенным сбитнем. Тогда Джеф даже не посмотрел на меня, вертя в пальцах бронзовое зеркальце с геометрическим узором на крышке. Какое-то время я подозревала, что это лишь отвлекающий маневр и он вот-вот сорвется с места, вытащит из рукава меч и начнется рубить моих друзей направо и налево. Коул, очевидно, подозревал то же самое, а потому ни на секунду не спускал пальцы с рукояти навахона. Но Джефферсон вел себя крайне непосредственно: тыкал пальцем в картины, таскал конфетки из общей вазы, а еще неустанно критиковал интерьер. С тех пор как я вышла, из гостиной то и дело доносились звуки борьбы. Даже сейчас. Но…

– Пора, – объявила Тюльпана.

Она неуклюже похлопала меня по спине – самый нежный жест из ее арсенала. Кажется, Тюльпана хотела сказать что-то еще, но откуда-то вдруг потянуло горечью жженого сахара и горелым тестом. Выругавшись, она быстро скрылась за створками двери кухни и, судя по грохоту, надавала Диего смачных подзатыльников, а затем устремилась наверх отсыпать еще порцию Сэму.

Жалея, что мы не можем поменяться с ней местами, я собралась с духом и двинулась в гостиную.

– А ты неплох. Очень… неплох… Я ведь перепутал тебя в Ордене с Гидеоном! Боюсь представить, как он вымахать успел, если ты в высоту уже фонарный столб. И в ширину тоже, правда… Мне казалось, тебе до сих пор тринадцать… Или около того. Совсем забыл, как несется время!

Джефферсон говорил с запинками и придыханием, выжидая несколько секунд между словами, чтобы перевести дух после очередной драки с Коулом. Я была готова поклясться, что слышу, как колотится его сердце. Скрипнул сервант в конце зала: он привалился к нему, сплевывая кровь на мой любимый дамасский ковер, пока Коул воспитанно ее глотал. Тюльпана велела мне разобраться с этим, но я оцепенела перед дверями, все еще растерянная… и немного напуганная тем фактом, что мой ковен не может чувствовать себя в безопасности в собственном гнезде. Еще никогда охотники на ведьм не заходили так далеко в Шамплейн… Как же выпроводить их отсюда, не убивая? И не умирая самой.

Быть может, сначала лучше узнать о них побольше? Ведь подсматривать я могла не только глазами, но и мыслями – достаточно было шепнуть старое «Ушки на макушке» и добавить «Чуйка как у кошки». Шаги и прикосновения, вздохи и шевеление ресниц, расположение мебели и жесты – дверь больше не была помехой, и я могла чувствовать абсолютно все, что за ней происходило. Даже лучше, чем дыра в стене!

Черт, это становится пагубной привычкой – подслушивать чужие разговоры в собственном доме.

– Моя хвала тому, кто тебя тренировал! – продолжил Джефферсон. – Уф, был бы здесь сейчас Дэниэль… Представляю ужас на его лице!

– Ужас? – переспросил Коул, шмыгнув носом, заложенным от запекшейся крови. – От того, что его младший брат пытает невинных людей? Или от того, что он ни разу не объявлялся в жизни двух своих единственных племянников?

Его рука ненавязчиво ворочала навахон, почему-то лежащий на подоконнике. Этим жестом он будто говорил Джефферсону: «Только что я отделал тебя кулаками. Представь, что я смогу сделать мечом». Интересно, сколько конкретно раз они успели подраться, пока меня не было? Судя по гостиной, превращенной в помойку, как минимум дважды: рояль из красного дерева лежал на боку, а расколотые цветочные горшки усеивали пол. Диван был сдвинут в дальний угол, кресла опрокинуты, а в воздухе витал запах пота и железа.

Джефферсон ухмыльнулся и вытащил из чудом уцелевшего барного глобуса последнюю бутылку «Чиваса». Если бы здесь был Исаак, он бы оторвал ему руки, но было поздно: зубами откупорив горлышко, Джеф отхлебнул виски прямо из горла. Мне стало почти физически больно от того, как алкоголь заливает свежие трещины на его губах. Однако сам Джефферсон даже не поморщился.

– Твои слова лишний раз подтверждают, как мало ты знаешь о своей семье, – произнес он. – И о своем отце. Нет-нет… Дэниэль пришел бы в ужас от силы, которую сам отказался давать тебе, но которой ты обладаешь вопреки его стараниям. То сила охотника…

– Атташе, – поправил его Коул, оставляя на подоконнике отметины от ногтей. – Я атташе, а не охотник.

– Извини, совсем забыл, – голос Джефферсона сочился издевкой. – Это же гораздо солиднее – быть у колдуньи на побегушках! Не то что продолжать благородное ремесло своих предков. Я все никак в толк не возьму: почему ты просто татушку в форме сердца на груди не набил, как все влюбленные олухи? На кой черт надо было связывать себя этими узами?! Они же страшнее брачных! Ты до этой своей ведьмы баб других не видел?

– Если ты снова хочешь поговорить об Одри, – сказал Коул удивительно ровным голосом, который перебил лишь звон стали, с которым он придвинул к себе навахон, – то иди в фургон за своим мечом.

Джефферсон капитулировал, протянув Коулу вместо меча открытую бутылку «Чиваса», но, проигнорированный, пожал плечами и сделал еще глоток.

– Ладно, я понял. Бабы – больная тема. Не буду лезть в душу и раздавать советы, как выбирать женщин. Для этого у тебя есть старший брат. Где он, кстати? Я и его хотел бы видеть. Раз вся семья теперь в сборе…

Лицо Коула предательски исказилось, и Джефферсон заметил это на миг раньше, чем тот вернул себе отрешенный вид. Гидеон и я – два человека, в разговорах о которых Коул не знал притворства. Его чувства к нам обоим были слишком сильны, чтобы их можно было контролировать.

– Он болеет, – ответил Коул сухо. – Не стоит втягивать его в это.

– Уж не по вине ли твоих подружек-ведьм Гидеон «заболел»? – сощурился Джефферсон, но вовремя сообразил, что не стоит бередить эту рану, если он хочет наладить с Коулом отношения. А он, как я видела, все-таки хотел… – Печально. Ладно, в другой раз на семейный пикник сгоняем.

Коул хранил угрюмое молчание, не разделяя ни задора Джефферсона, ни его прыткого и легкого на подъем нрава. Кроме карих глаз, кудрявых волос да ямочек на щеках, между ними будто бы и впрямь не было ничего общего: один ледяной и острый, как бритвенное лезвие, а второй теплый и искрящийся от веселья, как горящие спички, которые легко станут оружием, если бросить их в стог сена.

– Если ты всерьез намерен задержаться в Шамплейн, – вдруг начал Коул, и я по ту сторону двери поперхнулась воздухом, так прильнув к ней, что чуть не стукнулась лбом, – то тебе стоит перестать махать кулаками и начать отвечать на мои вопросы.

– Не слишком ли ты много на себя берешь? – осведомился Джефф.

– Я не собираюсь решать, останешься ли ты, – раздраженно пояснил Коул. – Спрашивать разрешение ты будешь у Одри. Я лишь решу, достоин ли ты вообще задавать ей этот вопрос.

– О боже мой, каков рыцарь! Меня сейчас стошнит. – Из гостиной донесся звук, имитирующий рвотный спазм, но уже спустя мгновение Джефф сдался: – Ладно, хочешь устроить мне допрос в стиле детективных сериалов? Да-да, я уже в курсе, кто ты и чем занимаешься. Мне как раз было интересно посмотреть, чему учат в этой вашей полицейской академии. Валяй!

– Почему ты отказался от нас с Гидеоном?

Этот вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Он, невысказанный, стучал в висках Коула с той самой минуты, как он впервые допустил мысль, что еще кто-то из его родни может быть жив. Чтобы понять это, мне даже не нужен был дар телепатии: любой бы на месте Коула спросил о том же самом.

Молча отставив на перекошенный столик бутылку, Джефферсон помолчал с минуту, подбирая слова, и лишь затем ответил:

– Потому что я ужасный человек.

– Да, это я уже понял. Другие причины есть?

– Нет, ничего ты не понял, – Джефферсон покачал головой, глядя на него со странной болезненной нежностью. Так взрослые смотрят на детей, когда им впервые приходится объяснять, что такое смерть. – Яужасен, Коул. А еще я терпеть не могу сопливых ребятишек и всю эту… ответственность. – Он грузно опустился в кресло, предварительно поставив его, перевернутое, на ножки. – Когда Дэниэль и Лисса погибли, тебе было четыре или около того, да? А Гидеону, значит, девять. Я бы просто не вывез. Да и бабушка Розетт забила бы меня клюкой, если бы я только посмел приблизиться к вам. Лет этак до тридцати я вообще был оторви и выбрось! Хочешь шок-контент? Я и охотником-то нормальным не был до той поры.

– Что это значит?

Джефф устало вздохнул, но, обрадованный, что сумел заинтересовать Коула, усмехнулся и воодушевленно продолжил:

– Думаешь, ты и твой отец – первые из Гастингсов, кто не хотел становиться охотником? В молодости мы с Дэниэлем были собственными противоположностями – он был лучшим из тех, кого ты теперь так презираешь, а я делал все, чтоб меня выгнали из Ордена. Перспектива стать рок-музыкантом и клеить девчонок привлекала меня больше, чем бесконечные разъезды по Штатам в поисках тех, кого даже в постель не затащишь, потому что в свинью превратят.

Коул не выглядел потрясенным, но лицо его дрогнуло, выдавая сомнения, а пальцы стиснули ремень штанов, за неимением зеркальца. Он действительно так мало знал о своем настоящем прошлом… О том прошлом, что плелось веками, и первый узел на котором затянулся еще задолго до его рождения. Коул всю жизнь считал, что его отец – пример для подражания, принявший волевое решение покончить с кровожадными деяниями предков и начать историю их рода с чистого листа. Узнавать, что ты ошибался, всегда было тяжко – уж я-то знала вкус разочарования.

– Когда мне исполнилось восемнадцать, Дэниэль уже успел убить столько ведьм, что никому в Ордене и не снилось. Да, он ненавидел нашу работу, но, тем не менее, выполнял ее добросовестно. Думаю, он никогда бы не решился уйти, если бы не Лисса. – Джефферсон сморщил нос. – Твоя мать всегда мечтала сбежать, а когда забеременела, то стала для Дэниэля центром мира, как это часто бывает. Они сразу объявили о своем намерении, но наш отец отказался их отпускать. Твой дед был… довольно сложным человеком, – и, будто подтверждая, какой неизгладимый отпечаток оставила на нем эта «сложность», Джефферсон снова отхлебнул виски прямо из горла. – Он не мог лишиться обоих сыновей, поэтому поставил ультиматум: уйти может лишь один из нас. Дэниэль умолял меня остаться вместо него… И я остался. Чего не сделаешь ради счастливого будущего своего брата? А затем все они умерли. И я остался единственным Гастингсом, преданным Ордену. Я мог бы уйти тоже, как Дэниэль, ведь держать меня на коротком поводке было больше некому, но… Зачем? Я не смог бы спать. Не смог есть. Ведь все, о чем я мог думать, – это об упущенном шансе. Будь я предан Охоте сразу, с тех пятнадцати лет, когда меня послали на инициацию – мою первую ведьмину казнь, – то, быть может, я бы успел добраться до Виктории Дефо… И убить ее раньше, чем она погубила твоих родителей.

Коул не дышал. И я не дышала тоже: дрожь свела пальцы, горло, и я вдруг поймала себя на мысли, что не знаю, куда себя деть. Зачем вообще продолжаю стоять здесь и слушать все это? Почему не войду? Но ноги будто приклеились к полу, а лоб – к дубовым дверям. Я лишь зажмурилась и постаралась не потерять концентрацию, чтобы заклинание видения не прервалось.

– Сколько ведьм ты убил? – спросил Коул, будто не было той исповеди, которая заставила глаза Джефферсона покраснеть, а бутылку Чиваса – опустеть уже на треть. – Сколько погибло от твоих рук с тех пор, как ты занялся охотой всерьез?

– Коул…

– Отвечай.

– Понятия не имею! – Джефф всплеснул руками и бутылкой, зажатой в них. Несколько темных янтарных капель окропили его мятую зеленую футболку, облегающую каменные мышцы. – Я со счета еще лет пять назад сбился. Где-то семьдесят-восемьдесят, наверное…

Коул издал странный писк, как щенок, которому слишком туго затянули ошейник.

– Ты же… Ты убил за свою жизнь больше, чем серийные убийцы Зодиак и Тед Банди, вместе взятые! – воскликнул он исступленно.

– С одной оговоркой: они убивали людей, а я – ведьм, – гневно сузил глаза Джефферсон. Он считал это весомым аргументом. – Но, к сведению, даже среди ведьм я не трогаю тех, кто младше тринадцати. Твой дед не считал это за правило, а я считаю.

– Щадишь детей, но убиваешь родителей у них на глазах? – переспросил Коул. – Какой в этом смысл?!

– Я даю им право на жизнь, подобную человеческой; отречение от магии избавит их от моего возвращения, – сухо ответил Джефферсон, нянча в руке бутылку. – Жизнь без колдовства… Или же право на месть. Этого выбора более чем достаточно.

– Угадай, что выберут они, – прошептал Коул, стиснув кулаки: те так и чесались приложиться к лицу Джеффа. Притаившись за дверью, я боролась с тем же самым желанием. – Однажды пощаженные ведьмы вырастут и придут за тобой. Все повторится сначала. Смертям не будет конца…

– Хм, пожалуй, – Джефферсон согласился с Коулом так быстро, что он недоверчиво сощурился, но все быстро встало на свои места. – Может, именно этого я и добиваюсь? Взращиваю себе достойных соперников. В конце концов, постоянно побеждать тоже скучно.

– Ты конченый урод.

– А я о чем!

Джефферсон явно остался доволен разговором и тем выводом, что сделал из него Коул. Откинувшись на спинку кресла, он лениво потянулся, прикрыв глаза. Под низко опущенными ресницами они казались ореховыми, как спелый фундук и зеленые фисташки, перемешанные в одной вазе. Коул тоже молчал. Расхаживал взад-вперед перед подоконником, как Штрудель, когда за окном пролетали первые ласточки. Вены у него на руках вздулись, так крепко он сжимал кулаки. Того и гляди наши метки вспыхнут оранжевым!

– Гидеон, – хрипло продолжил Коул, не глядя на своего дядю. – Ты когда-нибудь встречался с ним раньше?

Джефферсон покачал головой, стуча пальцами по подлокотнику кресла – это была такая же наследственная привычка, как и их проклятая Охота.

– Нет, никогда. Думаю, он и сам не знает обо мне.

– Отлично. Что мне нужно сделать, чтобы так оно и оставалось? Чтобы ты убрался из Шамплейн и больше не трогал мою семью?

– Твою семью? – переспросил Джефферсон с манерной насмешкой, под которую попытался замаскировать уязвленное эго. – Ты имеешь в виду… Ах, так вот что это за колечко!

Я увидела что-то странное и зажмурилась, пытаясь изо всех сил прочувствовать ту незнакомую мне вещь, которую Джефф крутил в левой руке над головой, дразня побагровевшего Коула. Что-то круглое, блестящее… поднявшее в Коуле волну замешательства напополам с ребяческим стыдом и гневом.

Подлетев к Джефферсону с космической скоростью, Коул едва не споткнулся о смятый угол ковра и вырвал у него из рук заветную вещицу.

– Кудряшка-растеряшка, – продолжил издеваться Джефф. – Первое правило охотников: не носи в карманах мелкие предметы. Начнется драка – сто процентов где-нибудь выпадут. Зеркальце свое, кстати, тоже забирай. Мне чужого добра не надо. Тем более, оно принадлежало Лиссе…

Он подбросил зеркальце в воздух, и Коул с легкостью поймал его, успев вернуться к подоконнику и восстановить трехметровую дистанцию между ними. Огладив исцарапанными пальцами такую же исцарапанную крышку, Коул хмыкнул и убрал зеркальце в задний карман брюк.

– Как я понимаю, теперь ты точно не разрешишь мне и Дарию остаться в Шамплейн даже при условии, что мы будем жить в фургоне, – устало простонал Джефферсон. – Значит, придется остановиться в Берлингтоне. У меня там нарисовались кое-какие дела. Не знаю, на сколько они затянутся, но я буду рад, если ты как-нибудь составишь мне компанию.

В горле встал ком, и я не поняла, у кого именно – у меня или у Коула. Он растер пальцами свою метку и расправил плечи, вытянувшись во весь рост. Джефф был ниже его, хоть и ненамного, и Коул будто стремился лишний раз это подчеркнуть, глядя на него сверху вниз.

Мы с ним оба знали, о каких таких «делах» говорит Джефферсон. Эхоидун. Убийство царицы. Истребление магии и тех, кто состоит из нее на молекулярном уровне.

– Если Одри разрешит вам с Дарием остаться, – в чем я, конечно, очень сомневаюсь, уповая на ее благоразумие, – как я могу быть уверен, что ты не причинишь ей и другим вреда?

– Я что, похож на идиота? – Джефф закатил глаза, снова прогуливаясь по гостиной и разминая затекшие плечи. – Ты ведь связан с ней кровью, Коул. Без сомнений, если ты действительно пошел в Дэниэля, ты не только такой же глупый, как он, но и такой же верный. Ты будешь защищать Шамплейн до последнего вздоха, а я бы очень не хотел биться насмерть с родным племянником. Что уж поделать, если ты так сильно запал на это сероглазое исчадие? Черт бы тебя побрал! – Джефферсон тяжело вздохнул и, скривившись, с отвращением оглядел светло-голубую тинктуру на потолке, превращающий его в ясное безоблачное небо. – Ты и Одри… Ваш союз… Это все меняет.

– Что он может изменить для такого, как ты? – фыркнул Коул, вдруг выйдя из себя. – Будто бы тебе не плевать!

– Можешь не верить, но нет, не плевать. Мы семья, хочешь ты того или нет, а членов семьи Гастингсы не обижают. Даже если ненавидят их.

– И все же… Я понятия не имею, как вы вычислили нас, но если сюда заявится еще хоть один охотник…

– Не заявится, – тут же выпалил Джефферсон. У него было жесткое лицо с упрямыми чертами лица, но когда его озаряла широкая улыбка, он становился похож на Коула: в десять раз обворожительнее и в два раза моложе. – Клянусь, Коул! Я никому не расскажу, что Шамплейн существует. Как минимум потому, что мне некому рассказывать: охотников осталось мало, все они разбросаны по свету. Дарий единственный, с кем я имел дело за последние пять лет. Больше никто твою ведьму не тронет, обещаю.

Коул в ответ недоверчиво хмыкнул. Пускай ни он, ни Джефф не видели меня, но я все равно чувствовала себя третьей лишней. И как после такого войти в комнату?

Но раньше чем я успела придумать способ, Джефферсон по-отечески взъерошил Коулу волосы, стащил у него из-за спины навахон и прошелся до дверей. Дубовые половицы скрипнули под его весом, и я испуганно замерла, слушая, как он любовно причмокивает над мечом.

– Помню, как этот навахон достался Дэниэлю. Мы тогда были совсем…

Что-то заглушило его слова, хотя Джефф стоял под самой дверью, и моя магия оборвалась. Я больше ничего не ощущала – ни его, ни комнаты. Что произошло?

– Если магия – зараза, то они – пенициллин. Джефферсон убил столько ведьм, что рядом с ним магия умирает, как рядом с его предками.

Я вздрогнула и обернулась на Зои. Она крутила золотые обручи на запястьях, глядя на запертую дверь гостиной. Глаза ее, снова желтые-желтые, как солнце, были подернуты пеленой прошлого, настоящего и будущего. Но эта пелена быстро развеялась, стоило мне подойти поближе.

– Ой, – пискнула Зои. – Что-то я замечталась. Решила прогуляться по особняку и посмотреть, что здесь изменилось… Мне нравится ремонт! Но раз пять я точно заблудилась. Хм, это на меня не похоже…

– Вот именно! – вспыхнула я. – Почему ты здесь?! Ты должна оставаться наверху и отдыхать. Мы же договорились!

– Мне уже гораздо лучше. Хочу тоже готовиться к Йолю и приезду Морган! Например, научить Диего выбирать нормальные подарки. Ты в курсе, что он сделал для нее чучело бобра? Кто дарит девочке на шестнадцатилетие дохлую шапку?! Конечно, Морган будет рада и фантику, если его подарит именно Диего, но бобер… По-моему, это чересчур. – Зои постучала ноготком со свежим слоем светло-зеленого лака по подбородку и прищурилась, выглядя почти как прежде: в клетчатой рубашке Сэма, затянутой поясом, как платье, и в ворохе блестящих побрякушек. Разве что кости до сих пор из-под кожи выпирали то там, то здесь… – Возьму на себя подарки. Попрошу Сэма съездить со мной в Берлингтон. Там в одной лавке вчера… А, нет, позавчера на продажу такое красивое колечко выставили! С блестящими камешками! Морган точно будет в восторге.

– Хорошая идея, но… ты еще слишком слаба, – покачала головой я.

– Хочешь, докажу, что со мной все в порядке? Джефферсону сорок три года, и он задержится у нас минимум на неделю, хотим мы того или нет. А его напарник Дарий запал на Тюльпану. Он ее сейчас пытается в ванной зажать… А, нет, в библиотеке. – Зои задумчиво подняла глаза к потолку, будто видела сквозь него. – И только что он снова получил по морде. Слышишь?

И в доказательство ее слов наверху что-то загромыхало, словно книги посыпались со шкафов.

– Ладно, я тебе верю, – сдалась я, и Зои просияла, поправляя жемчужный платок, которым были подобраны ее волосы – точь-в-точь такой, какой она носила в ту роковую ночь, когда Мари присвоила себе и ее тело, и ее жизнь. – Радар работает, значит, ты в норме. Если поедешь в Берлингтон, пусть Сэм там приглядывает за тобой, хорошо? – она часто-часто закивала, счастливая, но не спешила срываться с места, будто чего-то выжидая. Ах да, точно… Зои всегда знает, о чем я собираюсь ее попросить, даже до того, как я сама вспомню об этом. Отстегнув с шеи Вестники даров, я вложила их в раскрытую ладонь Зои, и жемчужины завибрировали, недовольные очередной разлукой. – Можешь зайти перед отъездом к Диего? Мне нужно, чтобы он…

– Я в курсе, что тебе нужно, – кивнула Зои, решительно принимая жемчуг – так бережно и осторожно, будто брала новорожденное дитя. Сверкающие и чистые, воплощение первозданной магии, жемчужины были колыбелью всей истории Шамплейн. – Будет сделано в лучшем виде. А ты… разреши старшему охотнику остаться.

– Что? – изумилась я. Может, Зои и не помнила тех зверств, что охотники творили с ней, но такое предложение все равно было излишне великодушным.

– Джефферсон Гастингс – единственное, что осталось у Коула помимо Гидеона. Тем более… Держи друзей близко, а врагов еще ближе. Мои советы ведь еще никогда не разочаровывали тебя, правда?

Она замолчала на несколько секунд раньше, чем в гостиной что-то зашумело – видимо, мебель, которую Коул принялся торопливо поднимать, вспомнив, какой нагоняй получит от Тюльпаны, если не приберет за собой бардак. В нашей жизни и так было слишком много хаоса – не хватало его еще и в доме!

Затем послышались шаги и рокот голосов. Я подалась к двери, понимая, что опоздала, и в этот миг она открылась, едва не расквасив мне нос. Зои успела отдернуть меня в последний момент за рукав, и я мысленно благословила ее дар прорицания, спасший мое многострадальное лицо.

– Одри? – растерялся Коул, явно не ожидавший увидеть меня здесь. Джефферсон, застывший позади него с ошалевшим видом, явно не ждал меня тоже. – Ты давно тут?

– Нет, только что пришла, – соврала я и, решив, что лучшего момента для проявления гостеприимства уже не подвернется, натянуто улыбнулась: – Долго размышляла об охотниках, мечах, кишках, многовековом вражде и всяком таком… философском. Джефферсон… Знаю, наше знакомство не задалось, но… – «Ну же, Одри! Помнишь напутствие Зои? Скажи это!» – Может, погостишь немного в Шамплейн вместе с другом? Только ночевать будете в своем фургоне.

Глаза Коула округлились. Я обернулась, ища поддержки, но Зои уже и след простыл. Джефф же только неловко кашлянул и сложил руки на груди. До того как он толкнул пяткой дверь и та скрыла от меня состояние гостиной, я разглядела осколки битой керамики и чайную пару из фарфорового сервиза, стоящую на полу. Не знаю, что меня удивило больше: то, что чашки уцелели, или то, что вкуснейший клюквенный сбитень в обеих остался нетронутым. Черт, а я ведь так корпела над ним!

– Ты уверена в этом, Одри? – негромкий, но взволнованный голос Коула вырвал меня из ступора. – То есть… Джефф как раз собирался спросить у тебя разрешения, так что очень удачно, что ты сама предложила! Но, по-моему, это несколько… поспешное решение. Мы ведь еще не…

– Ага, я с радостью! – усмехнулся Джефферсон, и Коул бросил на него свирепый взгляд. – Г-хм, то есть я принимаю приглашение, Верховная Одри. И приношу искренние извинения за все, что случилось в Ордене. Заключение мира не обещаю, но буянить не буду точно. Никто не навредит ни тебе, ни твоим ведьмам. Спасибо за радушие.

Несмотря на то что Джефф буквально протараторил это безэмоциональным и официальным тоном, я улыбнулась ему. А затем глубоко вздохнула, чтобы озвучить вторую свою идею, еще более убийственную, чем первая:

– Только есть одно условие: если хочешь остаться, придется поучаствовать в приготовлениях к празднику. Завтра Йоль, и мне как раз нужна помощь на кухне. А вот Коул обещал помочь Сэму с рубкой йольского древа! Оно в оранжерее уже во-от такое вымахало! – И прежде чем Коул открыл рот и уточнил, когда это он успел такое пообещать и откуда у нас в оранжерее вообще взяться ели, я добавила: – Это не займет много времени. Мне просто нужно сварить рождественскую карамель…

– Милая, ты что несешь? Какая еще карамель?! И почему нам с Джефферсоном просто не поменяться ролями? – удивился Коул, выпучив глаза, и я чуть не треснула его со злости. – Он поможет Сэму, а я тебе и…

– Да, отличная идея с кухней, Одри! Я варю просто божественную карамель, – вдруг обрадовался Джефферсон, и у меня бы возникли к нему большие вопросы, не сверкни в его глазах та же самая сталь, какой он едва не вырезал из меня сонную артерию несколькими днями ранее. – А вот в рубке деревьев я, увы, не силен. В рубке голов – другое дело! Так что лучше уж мне заняться карамелью.

Коул – настолько же проницательный, насколько и наивный – не сразу понял правила нашей с Джеффом игры. А когда понял, было уже поздно: Джефф, что-то насвистывая себе под нос, двинулся на кухню, фантастическим образом выучив расположение комнат в доме быстрее, чем выучила их я, живущая здесь уже несколько месяцев.

Коул стиснул зубы, глядя на меня в упор, и я погладила его по руке, очертив пальцами метку, идентичную моей.

Он знал, что и почему я делаю. Мы общались не при помощи мыслей и слов, но при помощи чувств, которые гнал по его крови каждый удар моего сердца. Поэтому, заходя на кухню, я твердо знала, что Коул не отправится искать Сэма и уж точно не выйдет за порог дома, пока я остаюсь наедине с Джефферсоном. Вместо этого он будет стоять у дверей и подслушивать так, как подслушивала я. Такой компромисс всяко лучше, чем новая ссора.

– Так, для начала нужно найти тростниковый сахар, – промычала я, взобравшись на табуретку и роясь в верхних ящичках.

Джефф остановился поодаль, рассматривая что-то на кухонной тумбе: не то цветочный узор плитки, не то крошки, что остались от шоколадного бисквита Диего, пропитывающегося кленовым сиропом в тазе под полотенцем. Все вокруг было заляпано тестом и заставлено формочками с крем-чизом. Облизанные поварешки валялись на скатерти, а из раковины на меня бесстыже смотрела целая гора немытой посуды. Зато пахло здесь просто божественно – сухим деревом и ягодно-шоколадным десертом, который уже к утру будет украшен дробленой карамелью и безе по любимому рецепту Морган.

– Когда я была маленькой, мы всегда готовили на Йоль рождественскую карамель, – принялась рассказывать я, медленно мешая в железной кастрюльке плавящийся сахар. – Мама любила добавлять апельсиновую цедру и имбирь, иногда яблочное пюре… Правда, карамель никто не ел, кроме меня и моего брата Джулиана. Все считали, что традиционная сливочная помадка гораздо вкуснее, но мама продолжала готовить ее ради нас. Эту карамель мы с ним впервые попробовали на ярмарке в Берлингтоне… Тогда я влюбилась в Рождество смертных. Йоль очень похож на него. У этих праздников, между прочим, одни истоки…

Я знала, что не стоит поворачиваться к охотнику на ведьм спиной и что уж точно не стоит доверять ему нож, но сегодня был день, когда я рушила правила. Успев лениво пролистать фамильную кулинарную книгу и поиграться со связками душистых трав над плитой, Джефферсон снял с магнитной доски мясницкий тесак и одним взмахом разрубил им спелый апельсин, выкатившийся из-под моей руки. Я вздрогнула, но не подала виду, что испугалась, до последнего надеясь, что Джефферсон оценит мое доверие, граничащее с бесстрашием. Сочтет жестом примирения… И если не станет доверять в ответ, то хотя бы не пырнет меня исподтишка. Но он сделал кое-что похуже.

– Нет, не получится, – хмыкнул Джефф, когда я потянулась рукой к нарубленным цитрусовым долькам.

– Что именно? Карамель?

– Наша дружба, – произнес он, слизывая оранжевый сок с блестящего кончика ножа. – Я знаю, зачем ты позвала меня варить эту гадость и чего добиваешься… Но этому не бывать. Знаешь почему?

– Хм, дай-ка подумать. – Я состроила гримасу: – Потому что я скрипачка? Нет, не то, секунду… Потому что я лютеранка?

– Потому что ты не ценишь человеческую жизнь. Тебе этого не дано. Как любая ведьма, ты противопоставляешь себя людям. Называешь нас этим унизительным «смертные», будто вы живете вечность, – сказал Джефферсон, глядя мне прямо в глаза, и нож покачнулся в сторону в такт его словам. – Однажды ты отнимешь еще одну часть моей семьи. Это лишь вопрос времени.

– Боже! Почему вы все считаете, что Коул непременно умрет на службе атташе?! – воскликнула я устало, швыряя грязную лопатку под струю ледяной воды в раковине. – Да, раньше я тоже этого боялась, но он гораздо сильнее…

– И гораздо влюбленнее. А у вас, Дефо, это наследственное – уничтожать тех, кто вас любит.

Сахар в кастрюльке закипел, как и мой гнев. Я стиснула в пальцах деревянный черпак, мешая карамель как заведенная, хотя по рецепту нужно было давно оставить ее в покое.

– Ты ничего не знаешь о моей семье.

– Ты так считаешь? – Сбоку сверкнуло что-то: не то нож, не то улыбка Джеффа. – То есть это не твоя мать изменяла отцу вашего большого семейства со смертным мужчиной, от которого и зачала близняшек? И это не ей мой брат с женой принесли клятву верности, но не прослужили и года из-за распрей Виктории с той, кого прозвали Королевой Шепота? И это не твой же безумный близнец перебил всех ее шестерых детей из зависти или, как я слышал, от одержимой любви к тебе и к власти? Хм… А другая твоя сестра – та, о существовании которой ты не знала, – разве не превратила твоего отца в страшного ручного демона? Потом ты утопила их обоих. Или только брата? Не помню точно… Словом, прошлое у тебя хуже, чем моя кредитная история! Ну что, я знаю о тебе достаточно, как считаешь?

И когда глаза у меня предательски распахнулись, Джефферсон отложил нож и позволил мне самой схватиться за него. Он смотрел мне в лицо и упивался тем, как я развернулась к нему всем корпусом, бросив карамель кипеть и гореть. С лезвия ножа капал апельсиновый сок, а я сжала его так крепко, что перепачкалась. Грудь тяжело вздымалась, но я не чувствовала собственного дыхания. Я вообще ничего не чувствовала.

– Откуда мне все это известно? – продолжил Джефферсон, вытирая руки о кухонное полотенце. – Оттуда же, откуда я узнал и маршрут в Шамплейн. Может быть, твоя подружка Зои разболтала… А может, та ведьма из Шепота? Кто знает, кто знает. Главное же не это, правда? А то, что я бы с радостью продал и свой фургон, и свою душу, лишь бы вырезать вам всем сердца и сжечь их вместе с домом. Ведь то, что я пообещал Коулу не трогать тебя, не значит, что я не мечтаю это сделать, – губы Джеффа двигались медленно, растягивая гласные, пропитывая меня гнусными словами, как пропитывался сиропом шоколадный бисквит в тазу. Окаменев, я сжимала нож так, будто и впрямь могла им воспользоваться. Джефферсон смотрел на нож, зажатый в моих руках… Смотрел, а потому произнес, наклонившись, чтобы сравняться со мной в росте: – Каждую ночь, которую я проведу здесь, я буду видеть сны о том, как ты умираешь. Каждое утро я буду молить небеса, чтобы ты сдохла раньше, чем Коул. И каждую нашу встречу я буду представлять, как твоя голова лопается, точно этот апельсин, – и, сжав недорезанную половину фрукта в руке, Джефф заставил сок брызнуть сквозь свои пальцы. – Не пытайся найти со мной общий язык. Не пытайся понравиться. Я ненавижу тебя и всех ворожей. Никто этого не изменит. Даже мой племянник.

Воздух на кухне потяжелел. Пока Джефферсон говорил со мной, его взгляд кричал: «Давай, сделай это! Напади на меня! Ты же хочешь!» Но, напомнив себе, что убивать родственников своего парня неприлично (по крайней мере, если их осталось так мало, как у Коула), я вернула нож на разделочную доску.

– Да, ты прав, мы явно не подружимся, – сказала я бесцветным голосом, выключая огонь и вытирая руки. – Кинь апельсиновую цедру в карамель, когда перестанет кипеть, и накрой крышкой.

Створки раздвижной двери закрылись за мной с оглушительным стуком. Тело казалось ватным, а внутренняя поверхность рук нестерпимо зудела, напоминая о том, как близко я подошла к запретной черте. Неужели меня так сильно разозлили слова Джефферсона? Или меня разозлила та точка, которую он поставил в наших отношениях, не дав мне и шанса? Джефферсон был единственной семьей Коула, и, как любой девушке, мне хотелось снискать ее одобрение…

А этой семье хотелось лишь моей смерти.

– Ты куда? – спросил Коул, успев схватить меня за запястье, когда я проносилась мимо, застегивая на лету дубленку.

– Забыла о самой важной части Модранехт, – соврала я. – Собрать еловые ветки. Из них нужно сделать йольский венок. Это часть ритуала.

– Их нужно собирать именно ночью? – нахмурился Коул.

– Да, именно ночью.

Все это время он, как я и ожидала, караулил под дверьми кухни. Потому вряд ли бы поверил в то, что со мной все в порядке. Коул даже не стал спрашивать об этом, чтобы не услышать в ответ очередную ложь. Лишь его челюсти сжались, а взгляд запылал, найдя в дверной щели Джефферсона, мешающего карамель с довольной ухмылкой. Мне не хотелось становиться причиной их скандала (опять), да и голова гудела, требуя свежего воздуха. Мягко вытянув свою руку из цепких пальцев Коула, я клюнула его в щеку, надеясь тем самым задобрить.

– Я хозяйка этих лесов. В них мне нечего бояться. Пятнадцать минут, не больше.

– Телефон с собой возьми, – вымученно попросил Коул, пихая мне в карман свой старый смартфон. – Так спокойнее.

Я закатила глаза, показывая чернильную метку под съехавшим рукавом, которая работала лучше всякой мобильной связи, но спорить не стала.

Ночь на дворе стояла что ни на есть темнейшая. Я нырнула в нее, шепнув «Мерцают светлячки» и озарив снежную тропу уютным зеленоватым свечением. Уже спустя несколько минут ходьбы мне действительно стало легче. Беспокойство, тоска и ярость ломались, как ломался и хрустел снег под моими ногами. Ради еловых ветвей мне пришлось обойти особняк и спуститься к берегу серого озера, покрывшегося хрупким стеклом льда.

Вправо от него уходила протоптанная дорога, выложенная сугробами: она уходила в лес так глубоко, что по ней можно было дойти до Шарлотта. Там же, если зайти за кусты шиповника и всмотреться в просветы между гроздями красных ягод, можно было разглядеть угловатый гранит, служащий мне указателем. Он торчал из промерзлой земли: идеально прямоугольный, цвета шафрана с серебром, что оплетал его тонкой рыболовной сетью. На камне не было ни имени, ни даты, но магией был выбит трикветр – единственное, чегоон был достоин. Хуже, чем церемониальное сжигание на воде, но лучше, чем ничего. Расположенное на отшибе и с маленькой трещинкой в уголке, похожей на ту, что однажды дал его рассудок.

Надгробие моего брата-близнеца.

– Здравствуй, Джулиан, – бросила я, барахтаясь по пояс в снегу, но упрямо пробираясь дальше к заветной еловой опушке. – Пока, Джулиан.

Надгробие быстро скрылось за моей спиной, и надобность в заклятии светлячков отпала: блуждающие огоньки уже были здесь, облепив стаей священные деревья. Они подсвечивали их у корней, как всполохи пожара. Аромат застывшей смолы и еловых иголок окутал меня, отогревая изнутри. Очевидно, огонькам он тоже нравился: они стрекотали, собравшись в лесу на праздник духов, и любовались звездным небом, которое, согласно преданиям, в эту священную ночь принадлежало Дикой Охоте. Все встречали рождение Короля Дуба… Даже души утопленников и забытые боги.

Я протиснулась между пнями и схватилась за сучок ближайшего дерева. Лишь подпрыгнув несколько раз, мне удалось отломать пару сухих веток. Из-за блуждающих огней лес светился и шипел, напоминая пузырьки игристого вина в бокале. Духи почти не замечали меня, танцуя под музыку зимы. Вспомнив опасения Коула, я невольно хихикнула в воротник дубленки: ну как здесь может быть страшно или опасно, когда столько магии просачивается из-под земли и кружит рядом, воплощая в реальность древние сказки?

Одна ветка. Две ветки. Три… Интересно, этого хватит для венка?

– Свиной чертополох!

Я снова подпрыгнула, но уже от неожиданности. Трель телефона, донесшаяся из моего кармана, заставила огоньки возмущенно взвизгнуть. Они подняли своим криком пургу, и та ударила мне в лицо, заставляя закрыться одной рукой, пока вторая судорожно искала в кармане вопящий мобильник. На его горящем экране отображалось имя Коула. Кажется, я не заметила, как слишком увлеклась сбором веток и просрочила обещанные пятнадцать минут.

– Эй, что такое?! Вы куда? Не бойтесь, это же просто телефон!

Не успела я ответить на звонок, как все огоньки, что обжились на еловой опушке, разом угасли, будто ветер затушил свечное пламя. Лес погрузился во мрак, и я вместе с ним. Выронив еловые ветки, я выставила вибрирующий мобильник перед собой, пытаясь понять, что так напугало огни. Неужели я?

Телефон помигал зернистым светом, скудно рассеивая мрак, и вдруг замолчал. В тот же миг, едва грянула тишина, за сугробом надломился куст можжевельника. Кто-то перешагнул его, бредя по-медвежьи неуклюже, но уверенно, будто четко зная, куда держит путь.

Наутро там проступят багровые пятна, и ничего уже не будет так, как прежде.

Скатившись со склона и перемолов собою все заросли брусники, мне в руки упала Ферн. Кровь, пузырящаяся на ее подбородке, залила мою дубленку, пока она повторяла снова и снова, прижавшись к моей груди:

– Кости-кости, леденцы… Он идет… идет. Паутину он плетет… Кости-кости, леденцы.

VI
Паучье царство

Когдаона вторглась в мою жизнь в первый раз, самый дорогой мне человек чуть не потерял все. Во второй раз брат этого человека продал ей свою душу. В третий мы обе чуть не погибли в иллюзорной пустыне. Четвертый раз вспоминать без содрогания и вовсе было невозможно – тогда она фактически отняла у меня Верховенство и чуть не отняла саму жизнь.

Проверять, что она уготовила мне на пятый раз, я была категорически не настроена, но почему-то все равно тащила ее на себе, через сугробы и поваленные деревья. Тянула за руки, цеплялась за изорванную в лохмотья куртку, хотя сама едва волочила ноги. Мы вместе проваливались под снег. Руки вконец заледенели, когда мне все-таки удалось затащить нас обеих на крыльцо и, чудом не свалившись, постучать в дверь.

– Самый ужасный гостинец, какой Йольский кот только мог нам принести, – справедливо подметила Тюльпана, застыв на пороге. Несколько минут она отказывалась впускать нас, демонстративно облокотившись о дверную ручку. – Нет, Одри, нет! Скажи, что это шутка. Брось эту гадость там, где взяла! – Тюльпана скривилась, будто я предложила ей свою пережеванную жвачку. – Посмотри на нее! Это явно какая-то проказа. Вдруг она заразная?! Мы не можем впустить ее после всего, что она сделала!

– Придется, – сказала я, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. А уже в следующую секунду та, чье имя я отказывалась произносить даже в мыслях, соскользнула с моего плеча и упала ничком на Тюльпану. Кровь быстро залила и дорогое коктейльное платье, и наш новенький придверный коврик.

Ферн. Эта кровь лилась у нее изо рта и носа, пенилась на шрамах, вновь воспаленных, сочилась из свежих ран, сетью покрывавших ее тело от щиколоток до подбородка. Казалось, все оно представляет собой сплошь открытую зловонную рану. Кожа, некогда мраморная, стала красно-коричневой, покрытая запекшимися чешуйками и волдырями. Ферн походила на жертву пожара, разве что волосы оставались безупречно густыми, мягкие и светлые, как липовый мед. Одежда же была решетом, изрезанная чьими-то когтями. Несмотря на то, что Ферн пребывала в полуобморочном состоянии, глаза ее не закрывались ни на секунду: серая радужка мерцала, будто стеклянная, а зрачки то неестественно сужались, то расширялись.

Спустя пять минут все, кто был в доме, сбежались на шум. Джефф, увидев заляпанный коридор, поспешил схватить Дария под мышку и ретироваться в свой ржавый фургон. Помогать нам они не собирались, но хотя бы и не мешались тоже. Дотащив Ферн до чайного зала (так мы иронично обозвали вторую гостиную, где Штруделя однажды стошнило съеденными листиками улуна), я от бессилия рухнула рядом с ней. Вскоре там собралось полно народу. Диего наперебой с Тюльпаной тут же принялся уговаривать меня прикончить Ферн, пока та не пришла в себя. Зои и Сэм, только вернувшиеся из торгового центра, выронили блестящие пакеты из рук. На лицах всех присутствующих застыло выражение ужаса – даже на лице Зои, которую всегда было сложно удивить. Но такое… такое могло застать врасплох и саму провидицу.

Закопанная в ворохе одеял (жаль, не в земле, как я сердечно надеялась до этого дня), Ферн металась по дивану в лихорадке еще несколько часов. Она часто вздрагивала, стискивала в пальцах плед и исходила испариной. Иногда ее даже били судороги, а иногда Ферн затихала и замирала так, будто действительно умерла. Грязную одежду, которую мы с Зои отодрали от нее, можно было разве что сжечь, а абиссинский ковер под диваном выкинуть – к тому моменту, как нам удалось остановить кровотечение, он уже окрасился насквозь пропитался кровью. Ран на теле Ферн и впрямь оказалось немерено. МеткиSibstitisyon, которые десятилетиями оставлял на ней родной отец, будто были нанесены только вчера – алые и гноящиеся, в форме неузнаваемых знаков и древних сигилов, которые мне было не прочесть. Прежде мне не доводилось видеть шрамы Ферн столь близко, и я бы отдала все, чтобы так оно и оставалось. «Это магия, полная боли», – сказал мне как-то Исаак. Страшнее этой боли и впрямь было сложно что-то придумать.

«Красивое лицо, а тело – как душа. Изранена и уродлива. Но шрамам больше сотни лет… Они вновь открылись, откликнувшись на скверну, что она впустила в этот мир».

– Кости-кости, – пробормотала Ферн в подушку, снова заворочавшись и закряхтев, стоило мне войти. – Леденцы… Выбегут детишки… Паук… Паук…

Я вздохнула, падая в кресло-бержер, и вытянула ноги на пуф. Открытая форточка покачивалась, впуская вьюгу и отражая свет восходящего солнца. Ферн будто сгущала вокруг себя мрак, и над диваном плясали тени. Оттуда же растекался жар, как от печки: воздух в гостиной казался даже горячее, чем в бойлерной. Близилось утро, но Ферн по-прежнему отказывалась приходить в сознание. Зато дома наконец-то воцарилась тишина – все спали, набираясь сил перед праздником… Или новой битвой. В любом случае такой покой нынче дорогого стоил, и я не собиралась отнимать его у моего ковена, решив, что сама присмотрю за Ферн. В конце концов, где мне раньше только не приходилось спать: тюрьма, пыточная, заднее сиденье машины… По сравнению с этим, в антикварном английском кресле было не так уж и плохо.

– Кости-кости… – продолжало слышаться на фоне каждые пять минут, и вместо долгожданного сна ко мне пришли раздумья.

«Ребекка Уивер, 10 лет. Реджина Голфид, 7 лет…»

«Мы тебя чуем».

«Бойся пауков!»

– О чем думаешь?

Я взглянула на Коула, даже не заметив, как он вошел. Со вмятинами от матраса на лице и в спальных клетчатых штанах, съехавших ему на косточки таза, он держался рукой за открытую дверь, еще покачиваясь спросонья. На носу виднелись следы от очков – Коул уснул в них, читая мне Жюля Мишле, чтобы сначала смогла уснуть я. Он всегда просыпался ровно через час после того, как я уходила: аккурат к тому моменту, когда остывала моя сторона постели. Сейчас на нем не было футболки, и бледно-желтый свет, задушенный шторами, обтачивал рельеф мышц. Я невольно усмехнулась, вспомнив, каким тощим и нескладным он выглядел еще год назад, пока его не взялись тренировать Рашель с Луной. Теперь на животе даже можно было пересчитать шесть кубиков пресса, а на ребрах – разглядеть бледные шрамы.

– Так о чем ты думаешь? – повторил Коул. – Ферн просыпалась?

– Нет, – ответила я, подобравшись в кресле. – Только талдычит одно и то же про леденцы. То самое стихотворение из улики, которую принес Сэм в ковен Завтра, помнишь? Я сожгла ее во время ритуала, когда…

– Когда я нашел тебя в обмороке на полу, – угрюмо закончил Коул, подходя ближе. Несмотря на то, что в зале было жарко, он все равно вытащил из шкафа шотландский плед и набросил его мне на ноги, заметив, что я сижу в одной ночной рубашке. – Знаешь, пока ты не рассказала мне о своем видении, я был уверен, что наш серийный убийца – обычный маньяк… Человек…

– Не человек, – прошептала я. – Диббук. И его зовут Паук.

Наши с Коулом глаза встретились. Цвет, похожий на орешниковое дерево, был таким теплым, что одним взглядом возвращал мне весну. Но впервые его не хватило, чтобы растопить тот ужас, который заморозил меня изнутри, когда я произнесла свою страшную теорию вслух:

– Ферн появилась здесь неспроста… Посмотри на нее. Видишь раны? Это ритуальные метки, которые оставлял на ней Марк Сайфер. Они снова воспалились… Диего говорил, такое будет и с моими шрамами, если я войду в Дуат неподготовленной или если слишком долго пробуду в нем. Ферн играла с тьмой… И за ней явно кто-то гонится. А поблизости как раз бродит демонический детоубийца. Теперь сложи два и два. Кто из наших знакомых души не чает в дрессированных приспешниках?

И так же синхронно наши взгляды устремились к спящей Ферн, снова бормочущей сквозь бред и жар какую-то бессвязную чепуху.

– Исаака она легко держала под контролем, – вспомнил Коул, присаживаясь на подлокотник кресла так, чтобы прижаться ко мне плечом и обнять. – У нее был карманный свисток, помнишь?

– Помню. Но в карманах Ферн мы с Зои его не нашли. Видимо, что-то пошло не так… Может быть, потому что Ферн все-таки лишилась магии… – произнесла я вслух то, что почувствовала еще при нашей встрече. Пустота. Бессилие. Совершенно безвредна… А оттого беспомощна. – Она пришла в Шамплейн за помощью, Коул, потому что ей больше некуда было пойти. Можешь представить себе такое?

Я нервно хохотнула. Сколько же от Ферн проблем… Даже для нее самой.

– Ты сказала, его зовут Паук, – нахмурился Коул, погрузившись в раздумья. – Как ты узнала?

– Ферн. Она часто повторяет слово «паук». Что это, если не имя? И девочка, которую я встретила в Дуате… «Бойся пауков». Это были ее последние слова. – Я инстинктивно потянулась пальцами к шее, ища жемчужное ожерелье, но ничего не нашла: оно до сих пор было у Диего. – А еще я, кажется, видела пауков в… Стой, подожди… О боже, точно! Это ведь Гидеон нарисовал паука!

– Что? – Коул медленно моргнул одним глазом, все еще сонный. – Ты про рисунок в официальном деле, за который Миллер чуть меня не разжаловал? Да, Гидеон тот еще художник…

– Нам надо съездить в лечебницу «Этан Аллен». Прямо сейчас, Коул!

Я подорвалась с кресла так резко, что мой затылок нечаянно прилетел Коулу в челюсть. От удара он свалился на пол, утянув вместе с собой и кресло, и меня, запутавшуюся в одеяле. Но даже от такого грохота Ферн не проснулась. Благодаря этажам и десяткам развилок, отделяющим гостиную от спален, дом тоже остался тихим и неподвижным. Лишь многострадальную Тюльпану мне пришлось разбудить – кто-то должен был подменить меня на карауле у Ферн. А я и не знала, что она так виртуозно сочиняет на ходу проклятья, когда ругается!

К тому моменту, как скрипнула входная дверь с ручкой в виде полумесяца, выпуская меня и Коула на улицу, на небе только-только проступил рассвет. Я устроилась на переднем сиденье авто и принялась листать папку с расследованием.

– Паук… – вырвалось у меня невольно, когда я, пробежав глазами по уже знакомым описаниям зверств, отогнула обложку папки и обвела ногтем заштрихованное паучье брюхо. Пальцы снова почернели, пачкаясь в мягкой пастели.

– Ты уверена, что это не совпадение? Гидеон много чего рисует, – пробормотал Коул, выруливая на автостраду Шелберна. Под его глазами пролегли сине-фиолетовые синяки, а из термоса поднимался пар кофе, приготовленного наспех на кухне, пока я заплетала волосы. – Откуда мой брат может знать о диббуках?

– Может, Ферн навещала его? Делилась с ним чем-то, думая, что он ничего не соображает… – Коул передернулся от одной лишь мысли об этом, и я поспешила сменить тему, перелистнув еще несколько страниц: – Представь себе мотылька в стеклянной колбе. Именно так я вижу Гидеона: его сознание – тот самый мотылек, которого смерть спрятала в сосуд, чтобы он не поранил крылья. Гиден находится в состоянии самозащиты и никак не может выйти из него. Вспомни себя с Аспергером, ты ведь был таким же, просто в меньшей степени. Мир казался тебе слишком громким… Но что, если мир Гидеона громче твоего в десять раз? Ему, должно быть, тяжко приходится. Он не глуп, Коул… Он всего лишь оглушен.

Коул слушал меня внимательно, почти затаив дыхание, ведь мои слова звучали для него как утешение. Но нет, я не пыталась утешать, а говорила абсолютно искренне. Человек, подкидывающий нам зацепки, когда мы даже не замечали их, не мог быть глупым априори.

– Детектив Гастингс, – представился Коул на въезде в лечебницу «Этан Аллен», где перед нами открылись высокие металлические ворота, поросшие плющом. Спустя пять минут он представился еще раз, только уже на пункте досмотра. Для простых визитеров больница открывалась лишь с полудня, но Коулу было достаточно выпалить: – У меня поручение от мистера Манфреда. Это по делу о похитителе детей.

Все в Берлингтоне и прилежащих городах были настолько потрясены происходящим, что сейчас мне даже не пришлось зачаровывать их. Пересекая центральное крыло, я по привычке заглядывала в окошки на дверях: подъем уже начался, и большинство пациентов собирались на завтрак. Лишь один человек уже управился и с чисткой зубов, и с яичницей, всегда вставая раньше других, с рассветом, как привык еще на ферме. Прилежный, воспитанный и никогда не изменяющий своему привычному распорядку. Скамейка под панорамным окном в главном зале была его храмом, а рисование – священным таинством.

– Привет, Гидеон, – в этот раз я поздоровалась первой. Коул шел позади, ведь он все еще не понимал, что мы здесь делаем. Я и сама не до конца понимала это, но, придвинув стул, уверенно села напротив Гидеона. – Знаю, ты не ожидал увидеть нас до следующего воскресенья, да и подарков к Рождеству мы с собой не захватили, но… Есть разговор. Это важно.

Если бы не решетки на окнах и суровые медбратья, снующие туда-сюда со шприцами на поясе, «Этан Аллен» вполне можно было принять за пансионат. Мягкая мебель, монотонная музыка, свободное перемещение по коридорам и вкусная еда: с кухни веяло жареным беконом и ромовым пирогом. Пристроить сюда Гидеона стоило Коулу бешеных денег, но внушение Тюльпаны все упростило. Ему было действительно хорошо здесь… Настолько хорошо, что за неделю он уже изрисовал второй альбом.

И один из них был полностью посвящен паукам.

– Гидеон… – выдохнул Коул за моим плечом, опуская папку с расследованием. Она была нам уже ни к чему.

Я почувствовала, как воздух застревает комом в горле, и с трудом проглотила его. Не отрываясь от рисования, Гидеон вслепую перебрал пальцами мелки, разложенные на тумбе. Волосы его были всклокочены, а старый зеленый свитер сползал с одного плеча, растянутый. Прямо сейчас из-под пальцев Гидеона выходил очередной птицеед. Пауки были везде: в левом углу ворсистый крестовик скатывал в кокон пару незадачливых мух; по бокам раскинулись лапы мохнатого южноамериканского тарантула, а вверху на тонкой белесой нитке свисал павлиний «паук-скакун» – маленький, с полосатым узором цвета индиго на брюшке. Ядовитый.

Ни кошек. Ни лошадей. Ни волков или медведей. Только пауки, сколько страниц ни пролистай.

– Почему ты рисуешь пауков, Гидеон? – спросила я тихо, перегнувшись к нему через стол. – Прошу, ответь…

Глаза изумрудные, как та листва, которую загубил пришедший мороз. Они посмотрели на меня в упор, когда Гидеон, вдруг замерев с черным мелком в руках, поднял голову. Пастель запачкала его рукава: весь свитер пошел разноцветными кляксами, окрасив даже бледно-розовый шрам, браслетом охватывающий запястье. Выцветшая метка атташе. При виде нее Коул всегда отворачивался. Прямо как сейчас.

Сквозь островки щетины на лице Гидеона можно было разглядеть очаровательные ямочки, что делали его и Коула похожими до безобразия. Он был таким красивым… Кудри отросли до мочек ушей, а лицо будто стало жестче, невыразительнее. Быть может, так сказывалось на нем отсутствие эмоций, ведь от того, насколько пустым был взгляд Гидеона, у меня тревожно сосало под ложечкой. Он смотрел вовсе не на меня – он просто смотрел. Сквозь все, что было вокруг. И, медленно моргнув, вновь навис над своим альбомом, принявшись выводить силуэт блестящего каракурта в ядерно-красных пятнах.

– Это бесполезно, Одри, – быстро сдался Коул. – Гидеон сам не понимает, что рисует.

– Не верю! – воскликнула я упрямо, подрываясь с места, но не собираясь уходить. Только не с пустыми руками! – Где его комната?

Коул смиренно покачал головой и указал рукой в нужную сторону, но даже без его помощи я бы без труда нашла ее. Гидеон здесь был в каждой детали: в скрупулёзно сложенных свитерах, выглядывающих из приоткрытого шкафа; в гитаре из черного дерева, прислоненной к углу стола; в томиках Оскара Уайльда по соседству с коллекционными снежными шарами – и то, и другое Коул перевез сюда с фермы. Но первым в глаза бросилось бесчисленное множество коробок с пастелью и использованные альбомы, для которых было впору покупать отдельный ящик: они занимали весь стол и подоконник. Как и дома, Гидеон скрупулёзно соблюдал в палате чистоту. Никуда не делась даже его любовь украшать голые стены: если на ферме он облеплял их семейными портретами, то в лечебнице – своими рисунками. Их было так много, что они не оставляли между собою просветов. Прикрепленные скотчем, альбомные листы заколыхались от сквозняка, когда мы вошли.

– Похоже, ты, как всегда, оказался прав, – разочарованно признала я, когда, пошарив по шкафчикам и даже заглянув под матрас, так и не обнаружила ничего полезного. В коридоре возмущенно кашляла медсестра, но я согнула крючком указательный палец и заставила ее отправиться по своим делам, забыв о нашем существовании. – Здесь ничего нет. Ладно, идем.

– Нет… Подожди-ка.

Коул, все это время наблюдающий за моими поисками, вдруг ухватил меня под локоть и вернул в палату. Не говоря ни слова, он отодвинул в сторону лава-лампу на столе, чтобы открыть нашему обзору один из рисунков. Там, на акриловой бумаге, стройная лань поедала с куста землянику. А чуть выше нее, на отдельном листе, располагался такой же паук, какого Гидеон нарисовал внутри дела – мохнатый, с четырьмя парами маслянистых глаз и разинутой пастью. Я оглянулась, пересчитывая рисунки взглядом: в основном лошади, еноты и пресмыкающиеся… Но пауки тут тоже были. Правда, всего лишь шесть в разных частях комнаты, раскиданные по ней хаотичным образом.

Или не таким уж хаотичным?

Коул сжал губы так сильно, что те превратились в тонкую линию. Глаза сделали непроницаемыми, как и выражение его лица. Даже я, связанная с ним клятвой на крови, не смогла бы понять, о чем он думает в этот момент. Как всегда покрывался броней, когда размышлял… Когда копал вглубь, чтобы добраться до истины.

Отодрав ногтем скотч, Коул приподнял рисунок с пауком и обнажил выбеленную стену с выцарапанными на ней буквами.

– «В природе всем известный ткач – паук, затейник и ловкач», – прочитал он, а затем прошел до подоконника и проделал то же самое с рыжим loxosceles reclusa над батареей: – «Паутину сплел паук. В нее попался глупый жук»…

Я последовала примеру Коула. Задержав взгляд на кругопряде, приклеенном аккурат над койкой, я осторожно сняла рисунок. Гидеон определенно был талантлив: выведенный твердой рукой, паук походил на живого. Идеальное сочетание нефритовых оттенков и реалистичные пропорции, будто бы иллюстрация из учебника по биологии. Казалось, тронь пальцем – и паук переползет тебе на ладонь. С трудом оторвав от него завороженный взгляд, я посмотрела на открывшийся участок стены.

– Кости-кости, – прочитал Коул, встав рядом. – Леденцы.

– Вот как Гидеон узнал, – поняла я. – Он живет в той же палате, где когда-то жил убийца. Неужели на свете бывают такие совпадения?

– Это не совпадение, – прошептал Коул, бледный, как та самая стена перед нами. – Помнишь, я рассказывал, что Гидеон далеко не сразу адаптировался в лечебнице? Он несколько недель постоянно путал свою палату с чужой… Сидел там подолгу, не обращая ни на кого внимания, даже когда его пытались выгнать. Из-за этого у меня было много ссор с руководством лечебницы, но я смог договориться, чтобы Гидеона переселили в ту палату, которая так ему понравилась. Я думал, все дело в саде… – Коул бросил удрученный взгляд за окно: сквозь прутья на нем и лежащий на земле снег было видно, что летом на заднем дворе распускается с десяток клумб. – Гидеон успокоился, когда ему отдали именно эту комнату. Теперь понятно, почему его так тянуло сюда. Не знаю, откуда Гидеону известно все это, но он пытался помочь мне с расследованием. Даже повесил изображения пауков там, где улики… Помнится, он начал рисовать их в лечебнице самыми первыми, да, раньше других животных. А я был так взволнован, что вообще ничего вокруг не замечал. Идиот!

Коул, снедаемый чувством вины с того самого дня, когда Гидеон перешел ради него на сторону Ферн, только что нашел еще один повод себя ненавидеть. Но вместо того чтобы рвать на себе волосы понапрасну, он, как всегда, предпочел действовать. И, дернув меня за рукав, вдруг потащил по длинным извилистым коридорам, ловко прошмыгивая прямо перед носом врачей.

Я не стала спрашивать, куда мы идем, ведь все было понятно и без слов: Коул научил меня хорошему, а я его – плохому. Дождавшись за углом, когда над автоматической железной дверью замигает зеленая лампочка, выпуская охранника, Коул кивнул. Я тут же придержала эту дверь телекинезом, мысленно выставив ногу, и вместе мы проскользнули в корпус, закрытый для обычных посетителей. В подвале, куда нам пришлось спуститься ради ответов, стояла такая сырость, что волосы Коула тут же затянулись в маленькие пружинки. Весь подвал был заставлен подписанными коробками и стеллажами с документацией: удивительно, как бумага не размокла и не развалилась. Где-то тут должны были быть и личные дела пациентов… Не зря ведь над лестницей висела полустертая табличка «Архив».

– Нужно найти, кто жил в палате Гидеона до него, – пробормотал Коул, уже скинув пальто и принявшись перебирать картонные папки. Пыль мерцала в фосфорном свете, как сахарная пудра. – Хм, двадцать восьмая палата… Где же это может быть… Никакой сортировки по именам и датам, кошмар!

– Может, я просто зачарую какого-нибудь доктора и заставлю его пробить нашего убийцу по базе пациенов, а?

– Думаешь, в базе есть фильтр по номеру палаты? К тому же, «Этан Аллен» не всегда была частной лечебницей – еще двадцать лет назад больница являлась государственной, а после двухтысячного года у нее сменилось аж три владельца, – промычал Коул, пустившись в рассказ. – Однако последний ремонт, насколько я помню, производился здесь лет шесть-семь назад… Судя по тому, что надписи в палате Гидеона не зашпаклевали, наш убийца попал сюда именно после ремонта. Однако не позже прошлого года: хозяин лечебницы снова поменялся, и цену нагло задрали аж в три раза. Если бы у убийцы были такие деньги, то они бы точно нашлись и чтобы следы за собой замести. Конечно, нельзя отметать такой вариант, что прошлые владельцы жлобились на достойный ремонт и просто перекрашивали стены да мебель меняли. Тогда надписи могли появиться и раньше…

– Вау, – все, что сказала я, как всегда впечатленная детективным искусством Коула. – Ты такой горячий, когда говоришь такие умные вещи!

– Одри, сосредоточься. Скорее всего, папка должна выглядеть старой. Повезло, что архивы обычно не вычищают. Вон я аж карту семидесятых нашел!

– Семидесятых?! Да мы такими темпами здесь до конца недели проторчим! – воскликнула я, обводя широким жестом помещение размером с оранжерею Шамплейн. От одного лишь вида такого количества бумаги мне срочно хотелось купить новое платье, чтобы снять стресс. – Я не умею искать вещи, о которых не имею ни малейшего представления!

– Ничего страшного, в кои-то веки обойдемся без магии. По старинке. – Коул пожал плечами, взвешивая в руке блок из двухсот рукописных страниц. Ему приходилось щуриться и держать их на расстоянии вытянутой руки, чтобы прочитать без своих очков.

– Уф-ф, хорошо. Посторонись! Одри Дефо идет покорять архив.

Коул ухмыльнулся, послушно пропуская меня. Закатав рукава и раздевшись, я протиснулась в дальний конец зала, мысленно поделив его с Коулом пополам.

– Итак, первая папка. Нет, не она. Вторая папка. Тоже не она. Третья папка…

В архиве действительно царил полный беспредел, и даже моя интуиция не помогала. Каждый раз, как мне казалось, что я чувствую у попавшейся на глаза папки «особенную энергетику», она оказывалась «особенно» пустой или «особенно» не о том. Никаких цифр «28» и диагнозов, хотя бы отдаленно заслуживающих внимания полиции. В «Этан Аллен» всегда лежали преимущественно «легкие» пациенты – безобидные, за которыми не значилось преступлений. Это порождало еще больше вопросов. Кем же был когда-то тот, кто теперь носит демоническую личину и имя Паука?

Так прошло полтора часа. Я нервно поглядывала на наручные часы, не оставляя надежды, что мы вернемся домой раньше, чем все проснутся. Покидать ковен, когда на его территорию заселились неуязвимые охотники на ведьм, было крайне безответственно для Верховной. Я нервничала, а оттого теряла концентрацию. Глаза бегали так быстро, что вскоре пересохли и их начало колоть. Черт, как же тяжело работать!

– Что ты здесь делаешь?.. Как ты сюда прошел?

– Коул?

Я обернулась, вглядываясь в дальний конец коридора, но увидела лишь длинную извилистую тень, играющую на ступеньках лестницы. А рядом еще одну…

– Коул!

Спустившись с нагромождения коробок, я отложила очередную бесполезную папку матери-одиночки с алкоголизмом и устремилась к нему. Несколько плафонов под потолком мигали. В подвале не было окон, а оттого не было и солнечного света. Даже слыша, как где-то на другом конце архива чихает Коул, я чувствовала себя неуютно. А натолкнувшись на спину мужчины, точно не являющегося Коулом, и вовсе взвизгнула от неожиданности.

Гидеон обернулся, стоя между братом и мной, повалившей несколько коробок от испуга. Все в том же растянутом зеленом свитере и шортах, он смотрел куда-то вверх, зависнув перед покосившимся шкафом без одной ножки. Именно с его верхней полки Гидеон снял синюю папку в проплешинах плесени. Протерев рукавом обложку от пыли, можно было прочитать: «Дело № 377. Тимоти Флетчер».

Гидеон вручил папку Коулу как трофей, а затем вдруг… Закатил глаза! Я ахнула и повернулась к Коулу, чтобы убедиться, что он тоже видел это, но папка уже завладела всем его вниманием. Гидеон же заторопился обратно к лестнице. Шагал он босиком, и руки его, как и щеки, были перепачканы в мелках.

– Морган тебе что, третий глаз открыла?! – крикнула я ему вслед, но все, чего удостоилась, – это скрипа несмазанных петель и дверного хлопка. – Эй, Гидеон, спасибо!

– «Пятое мая. Две тысячи первый год. Мистер Флетчер заселен в двадцать восьмую палату…» – забормотал Коул, судорожно изучающий папку с черно-белыми сканами документов.

Его кофейные кудри даже посерели от пыли, как и нос, усеянный веснушками. Отряхнувшись, Коул щелкнул пальцами и, схватив нашу верхнюю одежду с коробок, шустро поволок меня к выходу.

Идя по коридору и старательно делая вид, что мы законопослушные граждане, я увидела, как Гидеон в своей палате срывает рисунки пауков со стен. Комкая их и выбрасывая в урну, он клеил вместо них пестрых рыб-клоунов и солнечных синиц. Следом за уродливыми членистоногими в урну полетел весь альбом – тот самый, что был посвящен одним лишь паукам и над которым Гидеон корпел все утро. На каждой его странице плелись паучьи сети, а каждая нить была дорогой в паучье царство. Но больше ни в этом альбоме, ни в этих рисунках не было нужды.

– Тимоти Флетчер, – произнесла я вслух, когда Коул, ведя машину, доверил мне чтение папки. – Ему тогда было около тридцати… Хм, значит, сейчас ему за пятьдесят. Он провел в больнице почти год. О мой бог…

– Что там? – встрепенулся Коул, вцепившись пальцами в руль. – Одри?

– Здесь так много научных терминов! Чувствую себя некомфортно.

Он наградил меня укоризненным взглядом и наверняка щелкнул бы по лбу, если бы ему не нужно было следить за дорогой. Я лишь невинно пожала плечами и уперлась коленями в бардачок, скукожившись в кресле. Папка настолько пропиталась сыростью, что ее можно было отжать, как тряпку. Страницы, хрупкие и мятые, буквально расползались. Я осторожно переворачивала их, жадно рыская взглядом по строчкам, как по вешалкам в бутике: здесь определенно должно прятаться что-то ценное.

– Я посещал психиатра с пяти до четырнадцати лет, пока Гидеон не продал семейный коттедж и не купил мне чистое дело, – вдруг сказал Коул, и я невольно бросила на него взгляд, преисполненный нежности и сожаления. Коул качнул головой, отмахиваясь. – Читай вслух. Возможно, я смогу разобраться.

– «Пограничное расстройство личности, – начала я послушно, зашелестев папкой. – Предположительно последствие посттравматического синдрома. Подвергся насилию со стороны отчима в одиннадцать лет. Психический инфантилизм, истероформное поведение. По тематическому апперцептивному тесту присутствуют сексуальные девиации. Ночной энурез эпизодического характера с семи лет. Доктор Унгар заметил форпост-симптомы шизофрении. Требуется повторная экспертиза».

Пока я читала, Коул вел машину так медленно, что казалось, мы вот-вот замрем посреди шоссе. Когда он погружался в раздумья, весь прочий мир замедлялся тоже и переставал иметь значение.

– Психически здоровые люди не стали бы потрошить детей, это и так было понятно, – промычал Коул. – Но любопытно, что из лечебницы он все-таки как-то вышел… И много лет сдерживал свои порывы, пока они, очевидно, не трансформировались во что-то пострашнее девиаций. Там есть какие-нибудь адреса?

– Да, написано, Флетчер живет в Берлингтоне… Но, судя по навигатору, этот дом давно снесли, – сообщила я, уже щелкая пальцами по экрану смартфона. – Зато другой адрес вроде действующий… Прошлое место его работы… Ты не поверишь, – я зябко поежилась, – детский цирковой театр. Видимо, он был актером или аниматором… И как его только к детям подпустили?!

– Отлично. – Коул сосредоточенно кивнул, петляя в плотном движении на городском перекрестке. – Завтра же этим займусь.

Отвернувшись к окну и закрыв папку, я часто-часто заморгала, чтобы смахнуть из-под ресниц образ окровавленного мальчонки, разрываемого на части демонической тварью. Небо сегодня было таким же белым, как тот снег, на котором он лежал.

Теплая рука с незаживающими порезами и шершавыми пальцами, натертыми о рукоять навахона, вслепую нашла мою, стиснувшуюся в кулак на коленках. Мне стало чуточку легче.

– Тимоти Флетчер, – повторил по слогам Коул, сворачивая на лесную тропу, что пролегала меж деревьями, сокрытая от посторонних глаз. Чары Шамплейн расступились перед синим джипом, как перед нами расступился ореол еще одной тайны. – Я заставлю Миллера выпустить ориентировки на это имя. Если диббук хотя бы иногда превращается в человека, как когда-то превращался Исаак, у нас есть шанс его найти. Я сделаю все, что смогу, Одри.

– И я тоже, – кивнула я серьезно, наблюдая, как Коул прячет историю болезни Тимоти Флетчера в бардачок машины. – Надо привести в чувство Ферн. Если новое амплуа Тимоти Флетчера – ее рук дело, я заставлю ее за все ответить! Но сначала, – я запахнула дубленку, готовясь выходить из машины, когда Коул остановил джип перед крыльцом особняка, – отпразднуем Йоль. Вечером должна прибыть Морган, если Ворожее не удалось убедить ее в безрассудности этой затеи. Надо успеть нарядить йольское дерево, закончить приготовления и…

– По-моему, все уже и так готово.

Коул заглушил мотор и ткнул пальцем на крыльцо. То обвили плети омелы, заменяющие банальные гирлянды и излучающие мягкое желтое мерцание. Зачарованные Диего, они должны были распуститься лишь тогда, когда на порог взойдет именинница… Но омела уже цвела! Бусинки белых ягод источали такой сладкий цветочный аромат, будто кто-то разлил вокруг дома мед. Я была уверена, что, если зайду внутрь, почувствую и запах горячих вафель с кленовым сиропом… А пройдя чуть дальше, увижу прекрасную картину, отрадную сердцу.

Ведь омела никогда не подводит.

– А это подарок от меня! – Голос Зои звучал нараспев откуда-то из гостиной. – Мы с Сэмом ездили вчера в ювелирный. Я как это колечко увидела, так сразу о тебе подумала!

– Это что, настоящий бриллиант?.. Ох, Зои!

– Ага. И только погляди, какой прозрачный! Знак высшего качества. Гораздо лучше, чем чучело бобра, правда?

– Ох, не начинай! – вклинился Диего. – Я его на блошином рынке украл… То есть купил! Почти антиквариат. Могу воскресить, если хочешь…

– Даже не вздумай, Диего! – Тюльпана, как всегда, не смогла промолчать. – Отныне в этом доме все дохлое должно оставаться дохлым. Ты меня понял?!

– Прошу, не ссорьтесь! Я рада любым подаркам, честно. Поверить не могу, что вы так подготовились… А эти украшения… Просто сказка! Но где же Одри?

– Уже здесь!

Маленькая фигурка с драгоценным колечком на пальце и чучелом бобра, зажатым под мышкой, обернулась. Подарки чуть не посыпались у нее из рук, когда я, на ходу сбросив дубленку, ворвалась в центр гостиной и заключила ее в объятия.

– Морган, – выдохнула я в копну отросших пшеничных волос, в которых красовались тонкие косички и голубые перья. – Не стоило тебе приезжать, цветочек!

– Ведьма без своего ковена – не ведьма, – сказала Морган, и я улыбнулась, успев соскучиться по ее голосу – звонкому, еще немного детскому. – Тем более… мне уже шестнадцать. Что хочу, то и делаю!

Я ухмыльнулась, шутливо ущипнув Морган за нос. В желтом летнем комбинезоне, явно прибывшая из пустыни в Шамплейн совсем недавно, Морган выглядела взрослее. Она наконец-то вытянулась и стала не только фигуристее, но и выше, с меня ростом. Карие глаза казались больше золотистыми, нежели ореховыми, и у самых зрачков блестела изумрудная крошка. Веснушек было уже не сосчитать, а некогда молочная кожа превратилась в бронзовую, как у Диего. В ушах раскачивались костяные серьги – точь-в-точь как у Ворожеи, если не те же самые. Лишь оловянный крестик, выглядывающий из-под ворота комбинезона, напоминал о том, что когда-то эта уверенная в себе ведьма с прямой осанкой была забитой девочкой, взращенной на страхе и ненависти к себе.

Глядя на Морган, Диего глупо лыбился, развалившись на жаккардовом диване. На его голове раскачивались оленьи рога, приделанные к ободку. Я оглянулась и вдруг заметила, что в гостиной собрался весь мой ковен. Тюльпана ворочала кочергой йольские поленья в камине. Пропитанные бургундским вином, они без умолку шипели и трещали, будто бы говорили с нами или друг с другом. Кочерга в руках у Тюльпаны дрожала, но она всеми силами старалась сохранять безразличный вид, словно совсем не переживала из-за того, понравится ли Морган праздник в ее честь. Зои в это время томно вздыхала над грудой коробок в яркой фольге. Рождественские колокольчики, вплетенные в жесткие смоляные волосы, весело позвякивали, когда Зои со смехом отпрыгивала от Бакса, защищающего от нее подарки.

Йольское дерево, возвышающееся посреди гостиной, тоже выглядело безупречно. Пушистая, царапающая верхушкой кольца спилов на потолке, ель была такой большой, что всему ковену пришлось бы встать в круг, чтобы обхватить ее руками. На зеленых ветках плавились тонкие высокие свечи, а меж ними притаились засахаренные леденцы из яблочного пунша, резные фигурки животных из дерева и красные шелковые бантики. Все светилось, мигало и благоухало хвоей и зимой. Наконец-то в Шамплейн пришел дух праздника!

– Погодите, а где Исаак? – опомнилась я, и в этот миг кто-то стиснул меня со спины так, что я пискнула.

– Я здесь!

Сильные руки Исаака, растолкавшего присутствующих, будто укутали меня в самое теплое на свете одеяло. Беды и печали вмиг забылись. Снова ребенок. Снова в семье.

– Ох, папа!

В вязаном кардигане поверх майки, он окреп и даже обзавелся мышцами за те месяцы, что провел вместе с Морган в Мохаве. Очков на его носу больше не было, и я удивилась, ведь прежде мне не доводилось видеть Исаака без них. С плавными и рыхлыми чертами лица, тонкими губами и добрыми карими глазами, он больше не напоминал школьного учителя, а скорее походил на какого-нибудь поджарого археолога, только-только прибывшего из очередной экспедиции с коричневым загаром и песком в сапогах. «Крепкое тело – крепкая воля. Хочет быть сильнее зла? Тогда сначала придется стать сильнее меня», – сказала Луна однажды, когда я, связавшись с Морган через отражение водной глади Шамплейн, потребовала объяснений, почему Исаак передвигается на костылях. Луна и впрямь плотно взялась за него. Волосы, прежде вьющиеся и жесткие, были подстрижены почти под ноль. Единственное, что осталось неизменным, – это его металлический протез вместо одной руки и проклятые часы на запястье с трещиной поперек циферблата. Я съежилась при виде них, ведь в своих недрах часы прятали нечто настолько же страшное, как и Паук… Еще один диббук. Дикий зверь, не поддающийся контролю.

– Уже поддающийся, – шепнула Морган мне на ухо, и я с удивлением вспомнила, что все это время ее обучала сама Шайя – мастерица телепатии. – Да, она даже помогла мне освоить все проявления метаморфоза, включая оборотничество. Знаешь, какая моя первая животная ипостась? Кролик! Никогда бы не догадалась, – саркастично протянула Морган, вновь прочитав мои мысли, а затем сделала это еще раз: – Нет, что ты! Мне еще так далеко до тебя… Ой! – Морган осеклась, и щеки ее стали вишневыми. – Извини. Читать мысли неприлично, да?

Я снисходительно улыбнулась и потрепала Морган по волосам, поправив две передние косички с перьями, обрамляющие ее лицо.

– Кстати, у меня тоже есть для тебя подарок. Он наверху, в твоей комнате, – сообщила я. – Бери Зои и идите смотреть. Я скоро присоединюсь к вам. Нам нужно кое-что обсудить…

Я осторожно покосилась на Коула, обнявшего Морган лишь мимоходом и, как всегда, застенчиво, а затем сурово пожавшего Исааку руку (точнее, его металлический протез). Поймав мой взгляд, Коул кивнул и ненавязчиво прогулялся к окну, чтобы выглянуть и проверить фургон охотников… Которого там, однако, не было. Его лицо застыло в недоумении, но затем оттаяло: чем больше у Джефферсона и Дария дел в Берлингтоне, тем меньше они будут совать в Шамплейн нос, куда не просят. И тем меньше риск, что кто-то из них двоих признает в Морган царицу ведьм.

В груди затеплилась надежда. Может, хотя бы этот Йоль мы наконец-то отпразднуем как следует?

– Кстати, насчет «обсудить», – Исаак жестом остановил Морган, уже схватившую Зои за руку и приготовившуюся к марш-броску до третьего этажа, а затем прошелся до Коула и тоже посмотрел в окно. – Куда подевались охотники, о которых рассказывал Диего? Мы не успели их застать. Они больше не вернутся?

– Это вряд ли. Там ведь дядька Коула! Семейные узы, все дела, – бестактно сообщил Сэм то, что Исаак, судя по всему, не успел узнать от остальных. Глаза его расширились, а Коул втянул голову в плечи, как всегда, стыдясь того, в чем не было его вины. – Но все схвачено, без паники! Я отслеживаю их по GPS. Не заклятие поиска, конечно… Они сейчас в Берлингтоне на Черч-стрит, зависли у палатки хот-догов Мэттью.

– Это те хот-доги, что со жгучим халапеньо, после которых огонь можно без Fehu разжигать? Тогда о них сегодня можно не беспокоиться, – хохотнул Диего, слезая с дивана и потряхивая своими оленьими рожками над лицом хихикающей Морган. – Ничего не испортит цветочку ее праздник. Верно же я говорю?

Он заискивающе взглянул на нас с Коулом, и я поняла, что другого выхода, кроме как отложить разговоры о Тимоти Флетчере и Пауке до завтрашнего дня, у нас нет. Затем Диего наградил точно таким же взглядом Тюльпану, которая многозначительно поводила подбородком в сторону соседнего зала, где спала Ферн. Впервые прогнувшись под чужим нажимом, Тюльпана закатила глаза и неохотно смирилась: сегодня для Морган не должно существовать никаких проблем, кроме того, какое именно платье надеть к ужину.

– Что-то еще стряслось, пока нас не было, да? – все-таки догадалась она, заметив всеобщее замешательство и переглядывания. – Про охотников на ведьм, ищущих Эхои… меня то есть, я уже знаю. Но если есть что-то еще, то лучше расскажите об этом сейчас. Это не первый и не последний мой день рождения, так что ничего страшного, если…

– Нет, нет и нет! Мы готовились к этому дню чертову неделю! Все, что тебе надо знать, Морган, ты уже знаешь, – соврала Тюльпана, наступив открывшему рот Сэму на ногу. Отряхнув руки от сажи и вернув кочергу на подставку, она растолкала нас и принялась раздавать указания: – Диего, на тебе костер. – Он скривился, но промолчал. – Сэм, а ты, как всегда, отвечаешь за готовку. Позже я присоединюсь к тебе и помогу. Исаак, пока носишь эти часы, постарайся оставаться в поле видимости… Чисто на всякий случай. И поглядывай в окно: неизвестно, когда вернутся наши «гости». Коул, ты хороший мальчик, сам найдешь, чем себя занять. Главное, не подходи к кухне и не помогай Сэму! В прошлый раз из-за тебя сгорел даже салат. Одри, Морган и Зои – а вот вы сразу идете наводить марафет. Сплетничать и радоваться обязательно! И быть нарядными – тоже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Madre (исп.) – мать (Здесь и далее прим. автора).

Вернуться

2

Кавалетти – небольшие препятствия для обучения лошадей прыжкам.

Вернуться

3

«Сад Прозерпины». Перевод М. Донского.

Вернуться

4

hijo de la chingada – испанское ругательство (дословно: «сукин сын»).

Вернуться

5

Hermanita (исп.) – сестренка.

Вернуться

6

Кудряшка Сью – главная героиня одноименного фильма 1991 года.

Вернуться