Ирина Енц
Русалочья заводь

Моей подруге Любаше, без поддержки которой было бы невозможно написание этой книги…

В песнях шамана – птичьи крики,

Птиц, не живущих под нашим небом.

Танец шамана – прошлого лики,

В нем растворяется быль и небыль…

(Катерина Чумакова)

Пролог

Солнце неумолимо двигалось к линии горизонта, как будто кто-то тянул его на веревках-облаках вниз. А оно, как строптивая кобылица, все сопротивлялось, все взвивалось на дыбы, не желая подчиняться невидимому ловчему. Лучи, красноватые перед заходом, ныряли по косой в воду и разбивались на множество огненно-красных кусочков, будто расколотое зеркало.

Река здесь текла неторопливо и чуть лениво, как будто непоседливый ребенок, спрятавшийся от строгой матери за старым буфетом и решивший немного отдохнуть от своих проказ. А за островком, перед которым раздваивалось течение, река была шумной, мощной, неотвратимо целеустремленной, нацеленной дойти, добежать до Великого Океана, чтобы слиться с ним воедино, превращаясь в одно целое, огромное, спрятанное под могучими вечными льдами.

Двое ребятишек лет десяти сидели на мостках, опустив босые ноги в прохладную воду. Мальчик был белобрыс, с конопушками на вздернутом носу. Оттопыренные уши смешно торчали из-под отросших за лето вихров. Он держал в руке тонкий ивовый прутик, стараясь попасть его концом по лягушкам, которых было во множестве в тихой заводи. Они плавали перед самым носом, иногда прячась в зарослях камышей, как будто специально дразня его. Девочка, сидевшая рядом с ним, дрыгала ногами в воде и что-то ему говорила, чуть хмуря брови. Две косы были туго стянуты лентами у нее на затылке, как будто сползшая назад корона.

– … Мне дед рассказывал! А уж кто-кто, а мой дед знает, что говорит! – Мальчик, усмехаясь, качал недоверчиво головой, что заставляло девочку горячиться еще больше. – Тогда почему, почему эта заводь называется русалочьей?! Люди зря названий не дают. Я говорю тебе, здесь водятся русалки! Дед Матвей рассказывал мне одну такую историю…

Мальчик покровительственно посмотрел на подругу.

– Дура ты, Варька! Взрослые всегда врут! А ты и веришь… Русалок не бывает! Это все знают!

Девочка обиженно надулась.

– Сам ты дурак, Венька! Если тебе врет твой отец, это вовсе не значит, что все взрослые врут! Мой дед Матвей никогда не врет! – Она внезапно осеклась, поняв, что обидела друга в пылу спора. Осторожно дотронулась до руки мальчика и постаралась заглянуть ему в глаза. – Вень, прости меня, пожалуйста. Я ничего такого вовсе не хотела сказать.

Мальчик хмуро посмотрел на подругу. Потом тяжело вздохнул. В личике девочки было столько раскаяния и столько сочувствия, что ему вдруг захотелось расплакаться. Но он уже понимал, что был мужчиной. А Варькин дед Матвей всегда говорит, что мужчины не плачут. Чтобы скрыть свои эмоции, он сердито пробурчал:

– Ладно… Проехали. Не сержусь я. Чего на правду сердиться.

Девочка с облегчением выдохнула, но сочувствие так и не ушло из ее глаз, затаившись где-то там, в глубине их карих омутов, на самом донышке. И Веньке захотелось сказать ей что-то такое, быть может, резкое, быть может, обидное, чтобы прогнать это сочувствие. Потому что в одной из книжек, которые ему давал почитать дед Матвей, он вычитал, что жалость унижает человека. А ему вовсе не хотелось чувствовать себя униженным. Поэтому он выпалил.

– А русалок все равно не бывает! – И с удовольствием увидел, как сочувствие в глазах девочки сменяется гневом.

Она, было, открыла рот, готовая и дальше отстаивать свое мнение, как вдруг замерла. Глаза ее расширились не то от страха, не то от торжества своей правоты. Она вцепилась в руку Веньки и прошептала восторженно.

– Смотри, смотри! Русалка! Ну, кто был прав?!

Венька посмотрел в ту сторону, куда показывала Варя. Глаза его расширились от удивления, а потом и от страха.

Девушка лежала в воде, раскинув руки. Ее длинные волосы колыхались по течению, как какой-то причудливый венец вокруг ее головы. В них запутались водоросли, еще больше предавая сходство с царским убором. Темное платье в мелкий розовый цветочек облепило ее ноги, которые были совсем белые. Глаза были закрыты. У Веньки вдруг пропал голос, а волосы на затылке зашевелились, как живые. Он вскочил, оцарапав ногу о край деревянных мостков, и, хватая Варьку за руку, поволок ее прочь от этого ужаса, как будто девушка с закрытыми глазами могла схватить их и утащить на дно.

Варька сопротивлялась изо всех сил, все время повторяя.

– Ты чего, Венька?! Это же русалка!

Он зло глянул на подругу и осипшим голосом произнес:

– Дура! Какая это тебе русалка! Утопленница это!

Глаза у девочки округлились от страха, и она, больше не сопротивляясь, стала подниматься вслед за мальчиком по крутому берегу, все время оглядываясь назад, будто и правда опасаясь, что девушка может встать и утащить их за собой в реку.

Глава 1

Я шла с остановки автобуса к своему дому и улыбалась. Вот будет сюрприз моему мужу. Из командировки я должна была вернуться только послезавтра. Но управилась раньше. И теперь у нас есть целых два свободных дня. Мы можем съездить в гости к деду Матвею. Олег порыбачит, а я просто побуду с ним рядом. Или, может, мы будем просто гулять по берегу реки, слушать, как квакают по вечерам лягушки, смотреть на заходящее солнце, а потом, собравшись за столом около русской печки, уплетать пироги с ягодами и слушать рассказы деда Матвея.

Я все еще улыбалась, когда открывала двери квартиры своими ключами. Тихонько вошла в квартиру и… услышала женский смех. В растерянности остановилась в прихожей. Под вешалкой стояла пара весьма элегантных туфель на высоком каблуке. У нас гости? Мое сознание все еще не хотело поверить в происходящее. И я лихорадочно искала ДРУГОЕ объяснение, а не то, которое напрашивалось само собой. Проходить дальше в квартиру совершенно не хотелось. Но ехидный голос внутри меня уже шептал: «Ну что же ты? Сделай всего несколько шагов, и ты все узнаешь. Ты узнаешь правду.» А кто-то трусливый и дрожащий пищал, забившись в самый угол мятущейся души: «Нет, нет… Не открывай глаза. Если ты сделаешь эти несколько шагов, мир, твой мир, рухнет!»

Я не хотела слушать никого. Но все же, сцепив зубы, осторожно прошла эти несколько шагов, как будто кто-то неведомый толкал меня вперед к чему-то неотвратимому, как к краю пропасти. Сцена, которую я увидела, не оставляла никаких сомнений в происходящем. Банально, глупо, пошло. Жена вернулась раньше из командировки и застала… Я крепко зажмурилась. Мне стало так противно, что меня начало тошнить. Олег увидел меня не сразу. А заметив, замер. В глазах его метнулся страх. Женщина, сидящая в неглиже на его коленях, тоненько взвизгнула и попыталась прикрыться махровым банным халатом. Моим халатом. Я осторожными шагами, будто ступая по разбитому стеклу, прошла в кухню и села на табуретку. Внутри была пустота и холод. Не осталось больше никаких эмоций.

Я давно подозревала мужа в измене. Но чтобы вот так, в нашем доме, в моем халате… Почему-то халат вызывал у меня больше эмоций, чем вся остальная ситуация. Мне его подарил Олег на 8 марта. И он мне ужасно нравился. Такой пушистый, уютный. А сейчас… У меня не было сил думать об этом «сейчас». Я сидела и тупо глядела в угол кухни, куда-то за холодильник. Ничего интересного, кроме скопившейся там пыли, не было. Командировка длилась неделю, и, конечно, Олег не утруждал себя уборкой квартиры. Я схватила тряпку и кинулась вытирать этот злосчастный угол, совершенно не отдавая себе отчета в своих поступках. Почему-то этот комок пыли вызывал у меня жуткое отвращение.

Хлопнула входная дверь, и муж появился на пороге кухни с видом побитой собаки. Я старалась не смотреть на него, с отчаяньем натирая угол за холодильником.

– Что ты делаешь? – Изумление в его голосе привело меня в чувство. Я пожала плечами.

– Пыль вытираю. Ты что, не видишь? Запустил тут квартиру без меня совсем. – Голос звучал ровно, буднично.

Мужа это почему-то разозлило.

– Вот так всегда!!! Ты даже скандал мне устроить не можешь!! Другая бы женщина сейчас посуду била, стараясь мне глаза выцарапать, а ты… Ты вытираешь пыль?!!! – Муж старался распалить себя, с каждой фразой все набирая и набирая обороты.

Я совершенно некстати вспомнила фразу, сказанную одним гениальным человеком: «Труднее всего мы склонны прощать другим людям собственную подлость». Невесело.

Между тем, Олег распалялся все больше и больше.

– Если бы ты меня любила, то ревновала бы!!! – Он выкрикивал какие-то фразы, обвинения.

А я сидела на табуретке с тряпкой в руке и чувствовала, как пустота внутри меня вытесняет всю боль, выталкивает прочь отчаяние. И тут я ни с того ни с сего вдруг запела во все горло.

– Говорила мама мне

Про любовь обманную,

Да, напрасно тратила слова.

Я ее не слушала,

Затыкала уши я,

Ах, мама, мама, как же ты была права!!!

Я самозабвенно горланила песню, не чувствуя, как слезы текут по моим щекам. Муж сначала сбавил обороты, потом и вовсе замолчал. Он смотрел на меня с испугом и злостью. А я продолжала выводить припев. Когда начался куплет про подружку Зиночку, которая перешла тропиночку, я услышала, как хлопнула входная дверь, и в доме наступила тишина. Я из чистого упрямства допела припев и замолчала. Боли не было. Все уже давно отболело. Только во рту был горький привкус предательства.

Решение пришло сразу. Я спокойно поднялась и только тут заметила, что все еще держу тряпку в руке. Кинула ее в раковину и прошла в спальню. Теперь это была ЕГО спальня, не наша. Быстро побросала кое-какие вещи в чемодан. На первое время хватит. Накинула плащ на руку и вышла, захлопнув дверь и оставив ключи от квартиры на полочке в прихожей.

Я быстро дошла до соседнего дома и поднялась на второй этаж. Тут жила моя хорошая знакомая, Надежда Павловна. Подругой ее назвать мне мешала существенная разница в возрасте и некая отстраненность последней. Она работала начальником отдела кадров в нашем управлении. Я частенько забегала к ней попить чайку в свободную минутку и потолковать о жизни. Нет, вовсе не о моей жизни, а о жизни вообще. Про мою жизнь у нее хватало такта не спрашивать, а у меня хватало ума не рассказывать.

Дверь открылась сразу, безо всяких глупых «кто там». Как будто она стояла под дверью и только ждала моего звонка. Увидев меня, она расплылась в улыбке.

– Уже вернулась? Быстро ты. Проходи, чайку попьем.

Я сделала несколько шагов внутрь тесной прихожей. Надежда Павловна вдруг заметила чемодан в моей руке, и улыбка сползла с ее лица. Но вопроса, который крутился у нее на языке, мне не задала.

– Надь Пална, я проходить не буду. Ты мне ручку с бумажкой дай. Я тебе сейчас быстренько заявление напишу. Увольняюсь. Адрес, куда документы выслать, я тебе потом вышлю. Хорошо?

Я старалась изо всех сил излучать оптимизм и бодрость. Но, по-видимому, выходило не очень хорошо, потому что Пална опустилась тяжело на банкетку и смотрела сейчас на меня снизу вверх несчастными глазами.

– Ты белены что ли объелась? – Почти простонала она. – Куда тебя понесло? Какое увольнение? Такую работу бросить?! Что произошло, в конце-то концов??!!

Я сурово нахмурилась. Вот только разговоров по душам мне сейчас и не хватало!

– Некогда мне тебе сейчас все объяснять. На поезд боюсь опоздать. Я потом тебе все в письме напишу. – И я опять попыталась изобразить лихую улыбку.

Вышло и вовсе паршиво. Вместо улыбки я увидела в зеркале свою жалкую гримасу. Ну и ладно! Я не претендую на звание великой актрисы. Надежда Павловна поднялась тяжело и скрылась в комнате. Через минуту она появилась, неся в руках несколько листков бумаги и авторучку. Используя тумбочку от зеркала вместо стола, я быстро написала заявление.

– И куда ты сейчас, на поезде собралась? – Взгляд ее был неодобрительным и жалобным одновременно.

Я усмехнулась.

– Страна большая. Где-нибудь устроюсь. Как все уладится, я тебе напишу, куда документы выслать. Ну все, я пошла. Береги себя!

Быстро вышла за дверь и стала спускаться по лестнице, а мне вслед звучало ее тревожное «и ты себя…».

Решение созрело быстро. Я заскочила в автобус и уже через десять минут покупала билет на электричку. За окном мелькали огни города, а я смотрела и не видела ничего. Пустота, образовавшаяся во мне, не пропускала никакие мысли и чувства. Существовала только одна опасность: проехать свою станцию. Поэтому я вышла в тамбур. Тут уж точно не прозеваю.

Город скоро закончился. Пошли маленькие домики дач и аккуратно нарезанные участки садов, как составленные из детских разноцветных кубиков. Была середина августа, и яблони ломились от фруктов, тяжело склоняясь до самой земли. Глядя на них, я с удовольствием подумала, что наша старая яблоня, стоящая под окнами дома деда Матвея, где прошло все мое детство, сейчас тоже клонит ветви к самому окошку, протягивая, как на раскрытых ладонях, ароматные спелые фрукты. И на моем лице заиграла улыбка. Когда у человека рушится все так тщательно выстроенное здание его жизни, он, стараясь не свалиться в яму отчаяния, цепляется за память о своем счастливом времени, тем самым сохраняя хотя бы фундамент рухнувшего дома. Его потом можно очистить от битых кирпичей и сломанных досок и вновь начать строить.

Глава 2

Электричка прогрохотала по мосту через реку и стала притормаживать, вскоре остановившись на станции. Перон был высоким только у нескольких первых вагонов. Мне пришлось прыгать, как белке. Благо, чемодан был не тяжелым. Я перелезла через железнодорожные пути напрямую, проигнорировав мост и таблички с предупреждением о проходящих поездах. Вскарабкалась на платформу и огляделась. День был рабочим, и людей было немного. Приехавшие и встречающие рассосались очень быстро.

Маленькое кирпичное здание с гордой надписью «вокзал» совершенно не изменилось за эти годы, только, пожалуй, стало чуть ниже. А, может быть, это я выросла. Огромные тополя – единственные, кто встретил меня, радостно шелестя листвой. Да, еще старый кот, лениво развалившийся на лавочке, наслаждаясь теплом заходящего солнца.

До поселка, в котором жил дед Матвей, было километров семь. Когда на станции останавливались поезда (что случалось не так часто), то их встречал автобус, маленький желтый ПАЗик. А вот электричкам такого счастья не было. И людям приходилось добираться либо на попутках, либо, по старинке, пешком. Конечно, если им не посчастливилось и их не встречали родственники на собственных транспортных средствах, которые в основном были лошадьми с телегами. Своих автомобилей в деревне почти не было.

Меня никто не встречал. Но это не огорчало. Пешая прогулка, пожалуй, это было то, что мне сейчас необходимо. Я бодро спустилась со ступеней вниз. На площадке перед вокзальным домиком уже никого не было. Только несколько кур еще что-то активно раскапывали в пыли. Я пересекла площадь, которую уместно было назвать пятачком, и отправилась по накатанной грунтовой дороге, ведущей в лес.

Августовский вечер играл с легким ветерком, собираясь набросить свой плащ на все окружающее пространство. А ветер сдувал его покров, просто так, из озорства, стараясь показать свой норов.

Под пологом леса было уже сумрачно, но еще не темно. Вскоре дорога вывела меня на берег реки. Здесь стало светлее, и я остановилась, невольно залюбовавшись открывающимся видом. Река несла свои воды мощно, неукротимо, не обращая ни малейшего внимания на суденышки, изредка бороздившие ее. Как могучий лось не обращает внимания на муравьев, случайно залезших на его копыта.

На противоположном берегу уже можно было увидеть встающее зарево, готовящегося к ночи города. Воздух был чист и наполнен ароматами, в которых сплетались запахи цветущих трав, перемешанные с легкой горечью сосновой смолы, исходящей от нагретых за день стволов могучих деревьев.

Дорога лукаво повернула опять в гущу леса. Я еще раз оглядела речной простор и только сейчас почувствовала, что именно этой реки и этого леса мне последнее время не хватало для счастья. Город закрутил меня, замотал в своих узких улочках, обманом заманил в тесную коробку современных высотных домов, закрывая от меня своими искусственными декорациями речной простор и звездное небо. Настроение мое улучшилось. И появилось ощущение, что моя жизнь только начинается, здесь и сейчас.

В лесу уже властвовал вечер, размазывая контуры деревьев и кустов, делая нечеткими все линии. И только дорога, серебристой лентой, ложилась мне под ноги, будто говоря: «Не бойся, я приведу тебя к дому.» Я подобрала палку, пристроила на один ее конец чемодан, а другой конец закинула себе на плечо и бодро зашагала дальше.

Я прошла километра три, когда за моей спиной раздался звук надсадно работающего двигателя, и сзади мелькнул свет фар. Я отошла в сторонку, ожидая, когда машина проедет. Тормозить попутку я не планировала. Машина выскочила из-за поворота, гремя старым расхлябанным железом. Проехав мимо меня, древний ГАЗик, который был ровесником моего деда, начал тормозить. Подняв клубы пыли, он остановился. Водитель вылез на ступеньку машины и заорал дурным голосом.

– Варька, ты что ль?!

Голос мне показался знакомым. Я подошла ближе. Круглая физиономия с повислыми, как у запорожцев, седыми усами, глаза в сеточке разбегающихся морщин и неистощимый оптимизм во взгляде. Я радостно гаркнула в ответ.

– Я, дядь Саша!!

– Дак, чего стоим?! Залазь в кабину!!

Он спрыгнул со ступеньки машины, одним непочтительным движением к моей собственности закинул чемодан в кузов. Я оббежала ветерана автомобилестроения и, сумев открыть дверцу, залезла в кабину. Старые пружины под истертым дерматином жалобно скрипнули подо мной, будто здороваясь. Дядя Саша залез на водительское место и хлопнул дверью. ГАЗик весь содрогнулся, но, к моему удивлению, не рассыпался. Мотор протестующе взревел, и мы помчались по дороге.

– Ты никак к деду в гости? – радостно спросил водитель, отчаянно крутя баранку и стараясь переорать звук работающего двигателя.

Машина подскакивала на ухабах, едва-едва успевая вписываться в повороты. Я, вцепившись в железную ручку сбоку двери, прикрыв глаза от страха и ожидая, что вот-вот очередная сосна начнет перебегать дорогу, невнятно промычала.

– Да, к деду. Только я не в гости. Я насовсем.

– Иди ты!!! – с восторгом выдохнул дядя Саша и уставился на меня во все глаза.

Внутри у меня все сжалось в комок от страха, потому что в этот момент он совсем не смотрел на дорогу. Умненький старичок-ГАЗик чудом обогнул очередное препятствие и, поскрипывая железом, понесся дальше. А я, на чем свет стоит, проклинала мысленно свою покладистость. Шла бы сейчас по лесу, наслаждалась видом, дышала бы чистым воздухом. Долго ругать себя у меня не вышло. Машина скрипнула тормозами и остановилась, как конь на всем скаку. Я чуть не вышибла лобовое стекло головой, но обошлось без увечий.

– Приехали! – радостно провозгласил лихой водитель, а я, с трудом разжав пальцы, вцепившиеся в ручку, с облегчением выдохнула. На дрожащих ногах я спустилась на твердую землю. Господи!! Да, американские горки в парке аттракционов нервно курят в сторонке по сравнению с поездкой по ночной лесной дороге с дядей Сашей! Тем временем водитель извлек мой чемодан из кузова, по-молодецки спрыгнул, протягивая мне мое запыленное и слегка покоцанное от подобного обращения имущество.

– Ну, бывай, Варька. Небось, еще увидимся! Деду – привет!

Я каким-то жалким голосом проблеяла в ответ:

– Спасибо! Обязательно! – последнее слово включало в себя ответ сразу на все: и на «привет», и на «увидимся».

ГАЗик взревел и, дернувшись, поскакал дальше, как норовистая лошадь, управляемая твердой рукой опытного ковбоя. И вскоре его габаритные огни растаяли за поворотом. Я вздохнула всей грудью и поздравила себя с удачным прибытием.

Дом деда стоял почти на самом краю высокого берега, в окружении огромных тополей, двух черемух и одной старой яблони, усыпанной густо румяными плодами. В реке уже отражались первые звезды, когда я взялась за калитку, отворяя ее. Из-под крыльца лохматым клубком выкатился Джульбарс (в просторечии, Жулька), пес неизвестной породы и смешанных благородных кровей сразу нескольких родов. Огромный, лохматый, черно-коричневого окраса с белыми пятнами, с небольшими купированными ушами и, похожим на волчий, хвостом. Радостно повизгивая, он принялся скакать вокруг меня, пытаясь лизнуть по лицу. Я трепала его по лохматой башке и растроганно шептала:

– Я тоже рада тебя видеть!!!

И тут дверь на крыльцо растворилась, падающий из сеней свет улегся приглашающей дорожкой мне под ноги, и на пороге возникла высокая, крепкая фигура моего деда. Увидев меня, он радостно воскликнул:

– Варька!!! Вот уж порадовала деда сюрпризом! Чего встала, заходи в дом, а то вон, мошки на свет налетят.

Я подхватила чемодан и заспешила внутрь. Дом меня встретил уютным тиканьем старых ходиков на стене, запахом пирогов и терпким ароматом заваренного на травах чая. На мгновение я прикрыла глаза. Как будто ласковые руки моей бабушки погладили меня по голове и знакомый тихий голос прошептал мне в самое ухо:

– Ну, вот, ты и дома. Теперь все будет хорошо.

На душе стало тепло и покойно. И я сразу поверила, да, теперь все будет хорошо.

Между тем дед стоял посередине комнаты и разглядывал меня, как будто я вернулась домой после боя, вся израненная, а он оценивал мое состояние: надо ли мне просто отдохнуть или придется делать операцию, извлекая осколки и пули из моего тела.

Потом удовлетворенно крякнул. Значит, обойдемся без операций. Подошел и крепко обнял меня, тихо проговорив:

– Ничего, все будет хорошо. Главное, ты дома.

Отстранившись, совсем другим, нарочито бодрым голосом спросил:

– Голодная? Мой руки и за стол. Я как раз ужинать собрался.

Вот за что я любила своего деда, так это за то, что помимо прочего, ему не надо было никогда и ничего объяснять. Как будто он видел меня насквозь и мог читать мои мысли. Порой я задумывалась над этим. А вдруг так и есть? И он, каким-то непостижимым образом умеет это делать. По его словам, его дед был деревенским знахарем и колдуном, так что я бы не удивилась, если бы дед Матвей и вправду обладал подобными способностями, а по ночам превращался в огромного черного кота.

Есть мне совершенно не хотелось. Это была особенность моего организма. Если другие люди стресс «заедали», то у меня в такое время кусок в горло не лез. Но чтобы не обижать деда, я усердно жевала пирог с рыбой, совершенно не чувствуя его вкуса. Дед Матвей глядел на меня из-под лохматых бровей внимательным, проницательным взглядом. И в конце концов пробурчал:

– Чаем запивай. Не ровен час подавишься. – А потом, ни с того ни с сего выдал. – В нашем леспромхозе тебя с руками оторвут. Специалистов не хватает, сама знаешь. Да, я еще могу с нашими речниками поговорить. Им на сплав тоже инженеры нужны. Тебе решать. Пока не торопись. День-два, отдохни, а там видно будет.

Я чуть не подавилась чаем, закашлялась. Дед с усмешкой похлопал меня по спине своей узловатой сильной ладонью и добродушно пробурчал:

– А вот торопиться не следует. Ешь не торопясь. Да, потом, если не устала, сходим на реку.

Надо было сказать, что всю свою жизнь, как только он вернулся с фронта, дед прожил здесь, на реке. Здесь и бабушку мою встретил, местную отчаянную девку-красавицу. За ней вся округа бегала. Но бабушка выбрала деда. И в этом доме они прожили всю свою жизнь. Здесь и сына, отца моего родили. Здесь и похоронили его. Дед говорил, что его река забрала. Я была маленькой и все никак не могла понять, зачем реке мой папа. И иногда прибегала тайком на берег и со слезами просила у реки вернуть моего папу, а взамен я кидала в ее неторопливое течение свои любимые игрушки. Бабушка недолго пережила сына. Истаяла, как свеча за два года. Умерла бабушка тоже здесь и была похоронена на местном кладбище, рядом со своими родителями и любимым сыном.

А дед так и остался жить в этом доме. Он был военным инженером и строил мосты. А после ранения и выхода на пенсию остался здесь и работал на реке обычным бакенщиком. Мама уехала за лучшей долей в город. Появлялась она крайне редко. Я относилась к этому с детской философией и спокойной рассудительностью. И вскоре мама стала для меня, скорее, каким-то символом, нежели живым человеком. У всех детей должны быть мамы. Ну вот, пожалуйста, у меня она есть, все, как полагается. И мы остались вдвоем с дедом. И меня это ничуть не огорчало. В этом доме прошло все мое детство.

Мы молча шли вдоль берега реки. Дед смотрел на зарево, которое алело на противоположном берегу, обозначая город. И вдруг проговорил с улыбкой.

– А ты знаешь, Венька-то твой вернулся. Помотался по свету. Говорят, на больших кораблях плавал, по морям-океанам. А вот, гляди ж ты, вернулся сюда. Сейчас он в нашем речном порту работает, баржи водит. Притихший какой-то. То ли жизнь его побила, то ли тоска по родным местам заела.

Радость вспыхнула в моем сердце при упоминании имени друга. А память стала услужливо рисовать мне картины из моего детства.

Глава 3

Мы сидим на мостках. Солнечные блики, отраженные от речной воды, чуть слепят глаза. Ветерок разговаривает в камышах, как будто рассказывает сказку. Венька сопит рядом, старательно вырезая из дерева обломанным старым кухонным ножом, выпрошенным у деда Матвея якобы для копки червей, маленькую лодочку. Он мне давно обещал. Он смешно раздувает щеки, и его уши торчат из-под лохматых, отросших за лето волос.

– Когда я вырасту, я уеду в Город. – Вдруг ни с того ни с сего выдал друг.

Я хлопнула на него глазами.

– А чем тебе здесь не нравится?

Он помотал головой, сокрушаясь по поводу моей дремучести. И даже на время отложил в сторону свою работу.

– Все-таки, бестолковая ты, Варька! В городе столько всего интересного! А здесь что…? Куры по улицам бегают, да собаки брешут. А в городе…! – И он, захлебываясь от восторга, стал мне расписывать чудеса такого далекого и неведомого нам города.

Неделю назад дед Матвей свозил нас в город, в зоопарк. Вот Венька и впечатлился. Я на секунду задумалась, а потом выдала.

– А я буду бакенщиком, как дед! – Потом, немного подумала, почесала нос и нерешительно добавила. – А еще я буду колдуньей. Травы буду всякие собирать и людей лечить.

Друг расхохотался в голос. Я обиженно засопела.

– Так тебе доктором тогда надо, а не колдуньей. Ох, и глупая ты, Варька… Тоже сказанула, колдуньей. – Я хмурилась все больше, грозно сверляя его глазами. А он, не замечая моего вида, продолжил. – Счастья ты своего не понимаешь! Какой из тебя бакенщик?! Туда только мужиков берут, а ты девчонка! – Он пренебрежительно махнул рукой, как будто девчонка – это такой зверь невиданный, которому нет места среди остальных нормальных людей.

Губы мои задрожали, а на глаза навернулись слезы. Сверкая глазами, я набросилась на друга:

– Сам ты… девчонка! А я все равно бакенщиком буду! – Я вскочила на ноги, сердито глянула на Веньку и припустила к дому, забыв про выточенный с таким старанием кораблик.

Время шло. Жизнь сплетала и расплетала свои неведомые узоры, то раскидывая нас в разные стороны, то сближая, чтобы следующим витком опять растащить, завьюжить, закрутить, как невесомые снежинки по белу свету, наши судьбы.

И вот я вернулась домой. Оказывается, и Венька тоже. Значит, есть что-то в этом месте притягивающее, заставляющее нас снова и снова возвращаться сюда. Быть может, энергия этого места пролегла через наши сердца? И манит, манит нас своими тихими песнями и волшебными сказками эта река, лес, эти необъятные просторы. И мы, наконец, за звуками суетливого шумного города, за блеском ярких реклам и праздничных фонарей, наконец-то расслышали этот зов. И нет больше сил ему противиться. Потому что только здесь к нам в сердца и души приходит успокоение и светлая печаль, от которой наворачиваются на глаза слезы, и одновременно хочется смеяться, просто так, без особой причины. Просто потому что ты живешь! И мы, повинуясь какому-то чутью, как раненые звери в свою берлогу, стремимся сюда, чтобы излечить все свои раны и прогнать тревоги.

Я шла рядом с дедом и невольно улыбалась своим мыслям. А дед поглядывал на меня с легкой усмешкой своими мудрыми глазами, как будто снова читая в моей душе, как в открытой книге.

Ночь ласково шевелила шторы на окне, нашептывая мне сказки. Стало тепло и уютно, как в детстве. И вопреки всем моим стрессам и переживаниям, я уснула почти мгновенно.

Утро вползало медленно в комнату слабым розовым светом. Я открыла глаза, когда солнце еще не взошло. Предрассветный холодок прокрался под одеяло, заставляя меня окончательно проснуться. Полежала, прислушиваясь к непривычной тишине. Дед тихонько шебуршал на кухне, и по всему дому расползался сладкий запах печеных блинов. После смерти бабушки он открыл в себе еще один талант. Он умел и любил превосходно готовить. А борщ в его исполнении превосходил по своему вкусу все ресторанные шедевры.

Я быстро вскочила, сняла пижаму и накинула халат. Закрутила косу и заколола ее на затылке, чтобы не мешала. Схватив полотенце, вышла из спальни. Дед доставал из холодильника банку с густой деревенской сметаной. Я подскочила, чмокнула его в щеку.

– Доброе утро, деда! Я на речку! – И, выскочив из дома, бегом кинулась по тропинке вниз к реке.

С разбегу, вспарывая водную гладь, нырнула и сильными гребками поплыла на середину заводи. Тело стонало и пело от восторга, стряхивая с себя остатки сна. Выскочив на мостки, растерлась жестким полотенцем, надела халат и бегом припустила наверх, к дому. Жулька уже грыз добрую кость, обстоятельно вылизывая каждый сантиметр и довольно облизываясь при этом. Радостная энергия переполняла меня. Как будто и не было ничего, ни городской суеты, ни измен мужа, ни ноющей боли в душе, ни горечи предательства во рту.

После завтрака дед собрался в свою мастерскую, маленький сарайчик во дворе. Сколько я себя помнила, он всегда что-то мастерил, строгал, пилил. Когда он возвращался домой, его руки и одежда пахли вкусной деревянной стружкой, скипидаром и лаком, дразнящими запахами чего-то таинственного и неведомого. А в доме появлялись новые чудеса в виде красивого багета для старой фотографии или замысловатого светильника в виде цапли, стоящей на одной ноге. Вот и сейчас, встав из-за стола, он посмотрел на меня из-под лохматых бровей и сообщил.

– Я в мастерскую. Чем займешься?

Я пожала плечами.

– Посуду помою и в магазин сбегаю. Хочу плов приготовить, а у тебя риса нет.

– Ну, ну… – Невнятно пробурчал он и вышел за дверь.

Быстро справившись с хозяйственными делами и схватив старую холщовую хозяйственную сумку, я отправилась в магазин.

День обещал быть жарким. Я шла, погруженная в свои мысли, не глядя особо по сторонам. Вдруг я споткнулась. Как будто кто-то толкнул меня в спину. Я остановилась и огляделась вокруг. Поблизости ни одной живой души. Я проходила мимо добротного бревенчатого дома. Крепкие тесовые ворота закрывали двор. На лавочке у забора развалился серый кот. Моя бабушка такую масть называла «бусенький». Помню, как меня смешило это слово в детстве. Ничего необычного, вроде. Георгины в палисаднике, окна задернуты белыми шторками. Мне показалось, или на одном окне занавеска зашевелилась. Будто кто-то подсматривал. Холодок пополз по спине. Вроде на рассветное солнце набежала тучка. Я тряхнула головой. Глупости! Никаких тучек не было. Это все мои нервы. Кого хочешь из колеи выбьет такой стресс.

Ровным шагом я отправилась дальше. Но дурацкое чувство, что кто-то тяжелым взглядом буравит мне спину, не проходило.

Около магазина, по раннему времени, народу было мало. Только две бабульки о чем-то горячо спорили, стоя почти в самых дверях, на которых висела по летнему времени марлевая занавеска, надо полагать, защита от насекомой живности. Завидев меня, обе примолкли и подозрительно стали разглядывать мою скромную персону. Я громко поздоровалась. Бабульки нестройно мне ответили. У одной из них в глазах мелькнуло узнавание.

– Варька, ты что ли?! – Она толкнула локтем свою приятельницу в бок так, что та чуть не свалилась с крыльца, и радостно запела. – Это ж Варька, внучка Матвея-бакенщика! Варька, а ты как здесь? В гости что ли к деду приехала, али как?

Я улыбнулась.

– Али как, баба Клава, али как…!

Бабки озадаченно на меня уставились. И баба Клава продолжила допрос с виртуозностью, которой позавидовали бы лучшие следователи родной милиции.

– Это как же тебя понимать? Неужто насовсем? А твой-то тоже приехал, али как? – И обе, горящими от любопытства глазами, стали на меня смотреть, ожидая обстоятельного ответа.

Ну вот, началось! Я аж плюнула про себя с досады. Деревня, блин! Нет, я, конечно, понимала, что мне придется пройти эту экзекуцию от местных старушек, но по наивности полагала, что у меня еще будет время к этой процедуре подготовиться. Ан, нет! Ну что ж, надо, так надо. В любом счастье есть свои горькие моменты. И это как раз один из них. Все еще продолжая улыбаться, я проговорила.

– Нет. Мой в Городе остался. Ему деревня не нравится. – И стала бочком протискиваться к дверям магазина.

Не тут-то было! Баба Клава стояла на крыльце, загораживая двери от меня могучей спиной. Чувствовалось, стоит насмерть, как наши под Сталинградом. Но тут ко мне внезапно подоспела нежданная подмога в виде другой бабки. Ее звали баба Анфиса. Когда-то она работала в школе уборщицей и была матерью того самого дяди Саши, который меня вчера на ГАЗике подвозил. Она укоризненно глянула на товарку.

– Ну, чего ты к девке пристала?! Приехала и приехала. И слава Богу! Мне Сашка вчерась говорил, что подвозил тебя. Как там Матвей, кряхтит еще помаленьку?

Мысленно я расцеловала бабу Анфису, облегченно выдохнув. И с улыбкой ответила.

– Да, спасибо. Все хорошо.

Клава развернула корму своего броненосца к подруге и накинулась на нее.

– А ты почто мне ничего не сказала? Ни словечка даже?!

Бабульки взялись спорить между собой, что позволило мне, наконец-то, пройти в двери магазина.

После яркого солнечного дня внутри было сумрачно и прохладно. За прилавком никого не было. Зато из подсобки доносились голоса. Судя по крепким выражениям, продавщица выясняла отношения с грузчиком.

– Ты уже с утра зенки свои бесстыжие залил! Вот, лопнет мое терпение! Нажалуюсь на тебя Раисе Ивановне! Попрет она тебя, черт колченогий, куда тогда пойдешь, а?!

«Колченогий черт» что-то невнятно бормотал и тихонько повизгивал, судя по просительной интонации, оправдывался. Понимая, что сцена может затянуться надолго, я слегка постучала по прилавку и зычно крикнула.

– Ау-у-у…! Люди!! Есть кто живой?

В дверях, ведущих из подсобки, появилась продавщица. Лицо раскраснелось, глаза гневно сверкали, пышный бюст ходил ходуном, как приливные волны морские. В этой пышнотелой и грозной тетке я с трудом узнала свою одноклассницу Надьку. Похлопав на меня немного в растерянности глазами, она задала мне тот же дурацкий вопрос, который я слышала уже в третий раз за последние сутки, как только моя нога ступила на родную землю.

– Варька, ты что ли? – Меня так и подмывало ответить: «нет, не я».

Но благоразумие победило, и я улыбнулась ей.

– Как видишь! – решила я несколько изменить риторику ответа.

А сама с тоской подумала, что я застряну в магазине надолго. Ну, коли мне этого никак нельзя избежать, то я решила извлечь из разговора какую-никакую пользу для себя. Не давая Надежде открыть рот, я быстро спросила.

– Надь, а чей это дом, здесь недалеко, кажется, третий от магазина? Такой, с тесовыми некрашеными воротами и георгинами в палисаднике?

Надька захлопнула открывшийся было для вопроса рот, и на лице ее отразилась работа кипучей мысли. Помолчав сосредоточенно еще с полминуты, она, наконец, выдала:

– Так, наверно, это Генкин. – Видя, что имя «Генка» мне ни о чем не говорит, охотно пояснила. – Ну, он плотогоном раньше в леспромхозе работал. А сейчас на баржах катается. Река-то обмелела малость. Лес уже не сплавляют, как раньше. Теперь только баржами. – Тут выражение ее лица изменилось, и она прошептала таинственным голосом. – А женат он на Таньке.

Судя по ее выражению, имя «Танька» точно должно было мне все объяснить. Да, должно было, но не объяснило. И я продолжала все еще хлопать на нее глазами. Видя такое мое непонимание, она зашептала еще таинственней.

– Ну, ты че?! Ну, это же Танька! Дочка нашей местной колдуньи и сестра ТОЙ, ну, той самой Наташки, которая утопла в Русалочьей Заводи. Вы еще с Венькой тогда нашли ее! Ты чего, не помнишь совсем?! – У меня по коже пробежали мурашки при воспоминании о том событии, а Надежда продолжила. – А тетка Маша, ну, мать ихняя, с того времени, того, совсем умом тронулась. Она и до того-то не сказать, что шибко нормальной была. А потом, после ТОГО и вовсе умом поехала. – И замерла статуей за прилавком, с довольной улыбкой от произведенного эффекта от своей информации.

Глава 4

Домой я попала уже ближе к обеду, сумев наконец вырваться из цепких пальцев деревни. Не скажу, что совсем без потерь. Чувство было такое, что только что вернулась из рейда по вражеским тылам, где отбивалась до последнего патрона от врагов, а затем ползла на брюхе через линию фронта. Но, по крайней мере, теперь деревня от меня отстанет на некоторое время. Пожалуй, завтра надо идти устраиваться на работу.

Из двух вариантов, предложенных дедом, мне больше нравился вариант с леспромхозом. Это точно было по моей специальности. Знакомая работа всегда придает уверенность. Я гоняла мысли в голове, словно бильярдные шары, а руки, тем временем, сами резали мясо, мыли рис. Я всегда любила готовить и, надо сказать без ложной скромности, умела это делать. Вскоре по дому стал распространяться ароматный запах готового плова. Тут на улице коротко гавкнул Жулька, а потом тихонько заскулил. Значит, пришел кто-то свой. Интересно, кого наш пес считает своим?

Стукнула калитка. А я выглянула в окно, но никого не увидела. Только собралась выйти на крыльцо, как входная дверь хлопнула, и в дом ворвался ураган. Только так я могла описать все дальнейшие события.

Ураган подхватил меня и закружил по комнате. А я перепуганно таращила глаза, силясь понять, что происходит. Сильные мужские руки поставили меня аккуратно на пол. И я смогла выдохнуть. Соломенные волосы, торчащие из-под них, как в детстве уши, и смеющиеся голубые глаза.

– Венька!!!! – Я взвизгнула от радости и кинулась на шею здоровенному мужику, стоящему посредине комнаты, крепко обнимая его.

Мой друг детства смотрел со счастливой улыбкой на меня, выискивая в моем лице следы той девочки, которую он знал. А я видела перед собой того, другого Веньку, друга из моего детства.

Несколько минут мы разглядывали друг друга. На лице Веньки появилось какое-то странное выражение, которое я не могла понять. Он тихо проговорил:

– Какая ты стала… Варька.

Я со смехом спросила:

– Какая? Какая была, такая и стала! Тебя тоже не назовешь прежним Венькой. Как тебя теперь кличут на работе? Наверное, Веньямин Юрьевич? – Я лукаво глянула на него.

Выражение непонятного удивления и растерянности сползло с его лица. Губы растянулись в сияющей улыбке, и он вновь превратился в «моего» Веньку. А я захлопотала вокруг него.

– Ты, давай, садись. Рассказывай. Как ты? Что ты? Сейчас вот обедать будем. Я плов приготовила. – Я тараторила как из пулемета, стараясь заглушить в глубине сердца, рождающуюся, непонятно от чего, тревогу.

Вскоре пришел дед, и мы все вместе сели обедать. Плов удался на славу, и мужчины нахваливали хозяйку, с улыбками поглядывая на меня. А я трещала без умолку, расспрашивая Веньку о его жизни, не давая вставить ему вопроса обо мне самой. То и дело я ловила на себе его встревоженные взгляды. А дед смотрел на меня с легкой усмешкой. Мне все эти «многоговорящие» взгляды были непонятны. Что настораживало меня еще больше и вносило смуту в мое, и так, мятущееся сознание. Наконец, обед закончился. Венька встал и сказал, что ему пора на смену.

– Я ухожу сегодня. Рейс идет трое суток. Ходим в самые верховья, а оттуда спускаемся до Города. Потом у меня два выходных дня, и опять рейс. Вот такой график. – Он развел руками, как будто извиняясь за систему речного пароходства.

Я кивала в такт его словам. Надо было что-то говорить. Как-то отвечать на его слова.

– Значит, увидимся через три дня? – не нашлась я спросить ничего умнее.

Поняв, что не добьется от меня ничего более внятного, он просто спросил:

– Ты приехала насовсем или погостить?

Таиться не было смысла, и я ответила просто:

– Вень, я насовсем приехала. Начинаю новую жизнь. Завтра пойду устраиваться на работу. – Про то, что я ушла от мужа, не было сказано ни слова.

Но это было и так понятно. Мое сообщение необыкновенно вдохновило моего друга.

– А, давай к нам, в пароходство! У нас инженеров не хватает. Я переговорю с директором…

Я прервала его восторженное предложение.

– Нет, Вень. Я лучше в леспромхоз. Мне это как-то ближе.

Он не стал спорить и покладисто кивнул головой.

– Ну, что ж, тогда, до встречи? – Не то вопрос, не то приглашение на свидание.

Я улыбнулась.

– До встречи, Вень. Счастливого плавания!

Он развернулся и быстрым шагом направился к калитке. У самого выхода остановился и, обернувшись, проговорил совсем другим, серьезным голосом:

– Варька, я рад, что ты вернулась.

Я не нашлась, что ответить, и только кивнула в ответ.

Весь оставшийся день я хлопотала по хозяйству и старательно избегала разговора с дедом. Объяснить сама себе, почему, так и не смогла. И это меня ужасно раздражало. А еще меня, почему-то, злили его загадочные улыбки, когда я порой ловила его взгляд на себе. Как будто он уже знал что-то такое обо мне, чего я сама еще не понимала. Или понимала, но не хотела себе в этом признаться.

Ночь выдалась ветреная. С реки тянуло сыростью и прохладой, намекавшей на близость осени. По небу быстро ползли клоки туч, похожие на рваные знамена побежденной армии. Звезды кое-где виднелись сквозь эти драные прорехи. А на сердце почему-то появилась тревога, которая ближе к ночи перешла чуть ли не в настоящую панику. Дед заметил мое состояние. Несколько минут смотрел на меня внимательным взглядом и, наконец, спросил:

– Тебя что-то мучает, внуча? Ты как будто сама не своя. Что случилось? Не из-за встречи же со старым другом детства ты так распереживалась?

Я в досаде махнула рукой.

– Ну, что ты такое говоришь, деда?! С чего бы мне из-за Веньки переживать! – Я даже не пыталась скрыть свою досаду. Потом задумчиво проговорила. – Знаешь, я ведь с того дня даже и не вспоминала ту старую историю с утопленницей, которую мы с Венькой нашли. А ты знаешь, что тогда произошло? Ведь я помню, милиция приезжала тогда, и ты с ними во дворе разговаривал. Она мне потом по ночам снилась, а ты меня каким-то отваром поил. Я это хорошо помню.

Дед нахмурился.

– Да, заставила ты меня тогда поволноваться. Все ночами кричала, вскакивала с постели и порывалась на реку бежать. Говорила, что там тебя русалка ждет. Кое-как я тогда тебя отпоил. Там все просто было. Сказали, на мостках поскользнулась, да при падении виском ударилась. Вопросы тогда оставались. Но дело быстро закрыли. Несчастный случай. А с чего ты эту историю-то вдруг вспомнила? Сколько лет то уже прошло.

– Не знаю. Сегодня в магазин пошла, мимо дома одного проходила. Надька, продавщица, мне сказала, что там сестра утонувшей девушки живет с мужем. Генка, кажется. – Дед внимательно слушал меня, не перебивая. – Так на меня смотрели из окна этого дома. Я даже не видела, кто. Из-за занавески так, тайком. Меня как из ведра холодной водой облили. Неприятно так стало, сама не знаю почему. – Я вздохнула. – Ладно, брось, деда. Это так, нервы, наверное, шутки со мной шутят. Ерунда все это. Посмотрели, не посмотрели. В общем, глупость одна. Пошли спать.

– Ну, да, ну, да… – Дед покивал головой, вроде как соглашаясь. Но взгляд был внимательным и пытливым, когда он смотрел на меня. Будто пытаясь заглянуть в самую глубь моего сознания.

Я ободряюще улыбнулась, но ни деда, ни себя не обманула этой улыбкой.

Заснуть я долго не могла. Ворочалась, несколько раз вставала попить воды, опять ворочалась. Наконец, сон сморил меня.

Я стою по пояс в воде, а вокруг меня колышутся водоросли. Они, как живые маленькие змеи, извиваются и подбираются все ближе и ближе ко мне. Я пытаюсь отогнать их от себя. Но они извиваются, ускользают от моих рук. Их становится все больше и больше. И вскоре вся вода вокруг меня, как будто, кипит от кишащих зеленых змей. Они стараются опутать меня, спеленать. Я начинаю пятиться из реки, пытаясь выбраться на берег. Но ноги меня не слушаются. И тут звук протяжного волчьего воя разрезает тишину.

Я открыла глаза и заполошно соскочила с кровати. Но звучащий во сне вой преследовал меня и наяву. Прошло несколько мгновений, прежде чем я поняла, что это воет Жулька во дворе. Протяжно, тоскливо, заунывно. А в открытое окно порывы ветра доносят запах гари. Набросив на себя халат, я выскочила из комнаты. Деда тоже разбудил звук воя, он уже всовывал ноги в стоптанные ботинки. Мы выскочили с ним на улицу. Жулька сидел посреди дорожки, ведущей к калитке, и протяжно выл, вытянув морду вверх. Ему отзывались деревенские собаки. А над поселком поднималось алое зарево пожара.

Глава 5

Несколько мгновений я с испугом смотрела на это зарево. Потом рванула обратно в дом. Быстро скинула халат, натянула брюки и первую попавшуюся под руки рубашку. Дед тоже кряхтел в своей комнате, одеваясь. Пробегая мимо, бросила на ходу:

– Деда, я в деревню! – И полетела в сторону разгорающегося пожара.

Я бежала, не чуя ног. По спине колотилась коса, которую я забыла подвязать. Я на ходу запихала непослушные волосы под рубаху. Вдалеке завыли сирены пожарных машин. Кто-то из соседей позвонил дежурному в леспромхоз, а может, и в пароходство тоже. Около горевшего дома, из которого на меня вчера кто-то таращился из-за занавески, принадлежавшем неведомым мне Генке и Таньке, уже собралась толпа народа. Пожарники только что подъехали и раскручивали сейчас брезентовые рукава, готовясь заливать огонь. Несколько человек метались с ведрами от колодца и обратно, пытаясь потушить огонь водой. Но я увидела сразу, что все эти усилия уже бесполезны.

Огонь, как чудовищный монстр, пожирал сухое дерево дома, с хрустом перемалывая в своей пасти огромные бревна. Лопалось стекло, раздались хлопки, как будто кто-то принялся палить из ружья. Кто-то кричал «берегись!», бабы выли наравне с собаками дурными голосами. С крыши, как шрапнель, разлетался раскаленный до красна, лопнувший от огня шифер. Жар от горящего дома обжигал тело, волосы стали скручиваться и слегка потрескивать. Я отошла чуть подальше. Тем более, что помочь я уже ничем не могла. Люди перестали суетиться, уступив место профессиональным пожарным.

Мое внимание привлекла фигура женщины, одетой во все черное. Она стояла обособленно в стороне от толпы и, прижав руки к груди, раскачивалась, что-то невнятно бормоча. Я обратила внимание, что деревенские жители стараются держаться от нее подальше. Меня стало как магнитом тянуть к ней. Как будто в голове я слышала ее отчаянный призыв, как крик о помощи. Не в силах противиться, я сделала несколько шагов по направлению к ней. И вскоре могла уже разглядеть ее как следует. Это была старуха. Седые космы выбивались из-под туго повязанного на голове черного платка с бахромой. Лицо, больше похожее на печеное яблоко, все изборождено морщинами, вокруг тонких, почти бесцветных губ скорбные глубокие складки. Она что-то прижимала к груди и без конца бормотала невнятно. Сразу было и не разобрать, то ли молилась, то ли пела. Я остановилась в нескольких шагах от нее и тихо спросила:

– Бабушка, вам помочь?

Казалось, она не обращала на меня внимания. Я стояла рядом, чувствуя какую-то неловкость и, в то же время, жалость. Я сделала еще несколько маленьких шажков и едва прикоснулась к ее плечу.

– Вам помочь? Вам плохо?

Она замолчала, перестав раскачиваться, и посмотрела прямо мне в глаза. Меня как будто током ударило. Все внутренности завибрировали, а волосы на голове зашевелились от какого-то ужаса. Будто я нырнула в глубокий темный колодец, в котором царил холод и мрак. Несмотря на близость пожара, меня вдруг стало знобить. На мгновение даже почудилось, что изо рта вырывается клубочек пара, как будто я была на морозе. На удивление, глаза у нее были молодыми, живыми, серого цвета, как закаленная сталь, только у самого зрачка было несколько зеленых крапинок. Это делало их похожими больше на звериные, чем на человечьи. Только вот какому зверю они могли принадлежать, определить я не бралась. Всего несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, она смотрела на меня. И, чтоб я убилась собственной дверью, но этот взгляд не мог принадлежать сумасшедшему человеку! Напротив, острый ум светился в них. И только в глубине черного зрачка отражались всполохи затухающего пожара, делая ее взгляд каким-то неистовым и ярым.

От неожиданности я попыталась отшатнуться от нее, но пальцы ее правой руки уже крепко вцепились мне в рукав рубашки с силой, которую нельзя было заподозрить в ее сухом, тщедушном теле. Она прошептала мне прямо в лицо:

– Ты должна закончить начатое! Озеро Горных Духов ждет его! Ты проводник! Ты должна указать ему путь! И пусть все получат заслуженное!

Я смотрела на нее расширенными от ужаса глазами, не в силах пошевелиться. Она другой рукой всунула мне в ладонь какую-то вещицу, которую до этого прижимала к груди. Не понимая, что я делаю, не глядя, сжала ее в кулаке. Пальцы ее разжались, выпустив меня из цепкой хватки, я отшатнулась от нее и чуть не упала. А старуха, больше ни на кого не глядя, заспешила прочь, продолжая что-то бормотать себе под нос.

Стоило ей покинуть освещенный огнем круг, она сразу же пропала из виду. А я стояла и тяжело дышала, будто вынырнув из глубокого омута.

В чувство привел меня чей-то вопль. Я резко обернулась, не зная, чего еще можно ожидать. Огонь доедал остатки дома. Георгины, еще вчера буйствовавшие в палисаднике, превратились в кучу смятых, почерневших стеблей.

Люди кружком столпились над чем-то, лежащим на земле. Бабы всхлипывали, утирая носы платками, измазанными в саже, мужики сурово хмурились. До меня долетел шепоток:

– Это должно быть, Танька. Отмучилась. – Тихо и сострадательно говорила одна женщина.

Стоявшая рядом с ней проговорила сокрушенным голосом:

– А Генки-то дома не было. Наверное, в рейс ушел. Как раз его смена. – В голосе женщины слышалось сочувствие.

С удивлением я узнала продавщицу и мою бывшую одноклассницу, Надежду. Тут она заметила меня.

– О, Варюха! А у нас тут видишь, что творится! – И непонятно, чего в ее голосе было больше, то ли страха, то ли восторга.

Я протиснулась мимо ее необъятной фигуры и заглянула через плечо стоявшего впереди мужика. Лучше бы я этого не делала. То, что лежало на земле, нельзя было назвать даже трупом. Почерневший кусок плоти с остатками какой-то одежды. Половина лица обгорела до костей, и сейчас обнаженные зубы сверкали белизной, как будто в дикой злорадной усмешке. Я рванула назад, продираясь сквозь людей, окружавших тело. Тошнота подступила к горлу. Я едва успела отбежать на несколько шагов, как меня вывернуло наизнанку. Упав на колени, я содрогалась от спазмов рвоты, не в силах совладать с собой. Только тут я почувствовала, что левая рука судорожно сжимает какой-то предмет. Я разжала кулак и увидела на простом кожаном шнурке голубую, с горошину величиной, бусину. Не задумываясь над своими действиями, я повесила ее на шею и спрятала под рубаху. Если бы кто меня спросил в тот момент, зачем я это делаю, я бы вряд ли смогла дать вразумительный ответ.

Тут на плечо мне легла чья-то рука. Я повернула голову и безо всякого удивления увидела Надежду. Она взяла меня под локоть, помогая встать. Ноги тряслись и никак не хотели держать мое тело. Опираясь на подругу, я стояла, покачиваясь. Надька пробурчала:

– Да, от такого зрелища кому хочешь поплохеет. Пойдем вон на крылечко к магазину. Посидишь, охолонешь немного. А то совсем зеленая стала, смотреть страшно.

Она вела меня в сторону магазина и бурчала по дороге:

– И зачем полезла смотреть, коли желудок слабый? Это зрелище не для слабонервных. А Танька, хоть и стервой была (прости, Господи, о покойниках плохо не говорят), но все равно, жалко. Все ж таки, человек, душа живая. И скажи на милость, с чего это дом загорелся, да сразу со всех концов одновременно?

Несмотря на свое плачевное состояние, я просипела:

– А с чего ты взяла, что одновременно со всех сторон загорелся?

Надька как-то загадочно хмыкнула:

– Так, пожарные сказали, я слышала. – И продолжила меня тащить чуть не волоком в сторону магазина, до которого уже было совсем близко.

К тому времени, как мы достигли спасительного магазинного крыльца, ночной ветер обдул мое лицо, стало легче дышать. Надежда усадила меня на крыльцо, а сама загремела замками у меня за спиной, открывая магазин. А я осталась сидеть на крыльце и приходить в себя. Да, уж, давненько меня так не скручивало. И права Надька, чего полезла? Что увидеть хотела? А главное, зачем? Похоже, разговор с загадочной бабулькой вышиб меня из колеи. Мозги совсем не работают.

Тем временем Надюха появилась из магазина, что-то неся в руках. Опять загремела ключами, закрывая подотчетные ей материальные ценности, и грузно уселась рядом со мной на крыльцо. В магазин она ходила не зря. Между нами, на посеревших от времени досках, появилась буханка хлеба, бутылка водки и два стакана. Я похлопала на нее глазами. Она поняла мое изумление по-своему и извиняющимся голосом проговорила:

– Прости, не стала холодильники распечатывать. Что под руку подвернулось, то и взяла.

Проговорив это, она одним отточенным, практически профессиональным движением, сорвала с бутылки алюминиевый колпачок и разлила водку по стаканам. Насколько я могла видеть, ровно по сто грамм. Вот что значит мастерство, которое не пропьешь! Потом отломила от буханки корочку и поделила ее по-братски между нами. Правильнее сказать, по-сестрински. Взяла свой стакан и выжидающе уставилась на меня. Я чуть помедлила, но последовала ее примеру.

– Давай, не чокаясь, царство ей небесное. – Видя мою некоторую заторможенность, подбодрила. – Давай, давай, тебе это сейчас только на пользу. Стресс надо снимать. – Назидательно проговорила она и лихо махнула свою порцию одним глотком.

Потом удовлетворенно крякнула и шумно занюхала ароматной хлебной корочкой. Я уважительно посмотрела на Надьку. Меня одолело сомнение. Наверное, у меня так не получится, сноровки не было. Но не стала заставлять ее долго себя уговаривать. Оно и правда, такой стресс можно снять только водкой. И храбро маханула все сто грамм в два глотка. Во рту как будто взорвалась маленькая граната, а внутренности опалило, как жидким огнем. Я задышала, широко открыв рот. А подруга стала быстро инструктировать:

– Хлебушком, хлебушком занюхивай! Совсем в своем городе пить разучилась. – Стала сокрушаться она.

– Чтобы разучиться, надо было сначала научиться. А я сроду водку не пила. – Прохрипела я, все еще хлопая ртом, как рыба, вытащенная из воды.

Но тут же последовала ее совету и вдохнула густой аромат свежего хлеба. Сразу стало легче. Век живи, век учись. Тепло расползлось по всему телу, и внутренности, сжавшиеся в один комок до этого, стали распрямляться. Мы сидели с ней на крыльце и сосредоточенно жевали хлеб. Я наконец почувствовала себя более или менее нормально и задала ей вопрос:

– А почему ты назвала покойную «стервой»? Повод был?

Надька усмехнулась:

– Еще какой. Генка, муж ее (тоже, еще тот гусь), сначала любовь с Наташкой, Танькиной сестрой, крутил. – Видя мой непонимающий взгляд, она уточнила. – Ну, помнишь, я тебе говорила, Наташка – это которая утопла в Русалочьей Заводи. А потом вдруг, ни с того ни с сего, взял, да и на Таньке женился, кобель проклятый! Так бабы говорили, что с Наташкой то не несчастный случай был. Что она, того, с горя, сама утопилась. Врут, конечно. Но кто их разберет. Мы-то тогда совсем еще соплюшками были, чего бы понимали. А смерть сестры ей счастья то не принесла. Жили они с Генкой плохо. Что ни день, то у них бой. И непонять было, кто и кого там колотил. То Танька с фингалом ходит, то Генка весь поцарапанный. Спрашивается, на кой ляд такая жизнь нужна? Чего бы не развестись-то? Так нет. Все не по-людски. – Она тяжело вздохнула. А потом вдруг зашептала, склонившись к самому моему уху. – Поговаривали даже, что это Танька сама Натаху того… Но милицию это не заинтересовало. Закрыли дело. А мать ихняя, то есть, Таньки с Натахой, перестала общаться с дочерью. И крыша у бабки совсем поехала. Да, ты сама видела. Ты ж к ней на пожаре-то подходила.

Я задумчиво качала головой, слушая Надюхины разговоры. А на душе было скверно. Да, еще слова старухи никак из головы не шли. Какая-то абракадабра. И к чему этот ее «подарок», который непонятно почему я повесила на шею? И сердце заныло в предчувствии чего-то неведомого и страшного. Не простая эта история, ох, не простая! Мне бы подальше от нее держаться, своих проблем выше крыши. Но я уже знала, что «подальше» у меня уже не получится. С грустью констатировала, что ничему меня жизнь, дуру, не учит.

Глава 6

До самого утра мне так и не удалось уснуть. Все время перед глазами стоял труп обгоревшей женщины. В который раз я кляла себя на чем свет стоит за то, что засунула свой дурацкий нос туда, куда вовсе не следовало, за свой неуемный характер, за привычку лезть туда, куда и вовсе не следует.

Моя маета не осталась незамеченной. Дед гремел кастрюлями на кухне и сердито пыхтел. Наконец, я решила, что в своей спальне от проблем не спрячусь и умного ничего не придумаю. Следовало взять себя в руки и заняться, наконец-то, своей жизнью. А для начала пойти и устроиться на работу. А то от безделия и вовсе крыша может съехать. Я взяла полотенце и отправилась на реку. Дед молча проводил меня настороженным взглядом, но ничего не спросил.

Ночью, когда он нашел меня на крыльце магазина с уже здорово повеселевшей после очередной порции живительной влаги Надеждой, он тоже ничего не сказал. Просто постоял немного рядом с нами молча, а потом буркнул:

– Домой-то пойдешь, или здесь ночевать будешь?

Надюха попыталась убедить его присоединиться к нашей компании, но дед Матвей только отрицательно покачал головой и зыркнул на меня из-под лохматых бровей так, что у меня сразу откуда-то взялись силы, и я весьма бодро засеменила следом, махнув Надьке на прощание рукой. За всю дорогу он только один раз спросил у меня:

– Надеюсь, ты не начнешь по примеру некоторых заливать свои душевные потрясения?

Я в обалдении уставилась на него.

– Ты чего, деда? Ты же знаешь, я к алкоголю равнодушна. – Потом хмыкнула и добавила: – Как, в общем-то, и он ко мне. Мы с ним одинаково равнодушны друг к другу.

Мне показалось, или дед с неким облегчением выдохнул и веселей потрусил к дому. Я только головой покачала и прибавила шаг, стараясь успеть за ним.

После завтрака я стала собираться. На молчаливый вопросительный взгляд деда просто ответила:

– Отпуск закончен. Пошла на работу устраиваться.

Дедуля одобрительно крякнул и проговорил мне уже в спину:

– Ну, удачи тебе, внуча.

Контора леспромхоза располагалась на другом конце поселка. Мне пришлось идти мимо сгоревшего дома. При виде торчащих головешек я невольно поежилась. Вчерашние события явно оставили в моей душе более глубокий след, чем я могла предположить. Это был не первый пожар, который мне довелось повидать. И жертвы тоже были, и мертвых людей я видела. Но до вчерашнего дня я думала, что могу выдержать многое. Оказалось, не могу. И это удручало. А еще в голове продолжали крутиться слова, сказанные мне вчера старухой. Что они означали? Что такого я должна сделать? Конечно, можно было списать на то, что тетка была не в себе. Как-никак, вторая дочь у нее погибла. Да и слухи ходили, что старуха сумасшедшая. Но я еще помнила ее взгляд вчера. Он точно принадлежал абсолютно здравому человеку. Это и не позволяло мне отмахнуться от всего, списав на сумасшествие женщины.

Я постаралась пройти мимо пожарища быстрым шагом. Но мысли при этом из головы никуда не ушли. Только оказавшись на крыльце конторы леспромхоза, я очнулась. Даже головой потрясла. Но мысли – это не сухой горох, их вот так просто не вытрясешь. Из головы никуда не делись. Погремели, погремели, да там же и остались, засыпавшись до поры до времени в какой-то темный и дальний уголок. И на том спасибо. Надеюсь, выгляжу я вполне адекватно, иначе на работу меня точно не примут.

В конторе было тихо и прохладно. В углу коридора стоял старинный трехведерный самовар, приспособленный под холодную питьевую воду, со множеством медалей на блестящем боку. «Ему бы в музее стоять…» – посетовала я про себя. Рядом стояла эмалированная кружка с веселенькими цветочками по бокам. Водопровод еще не дошел сюда. И меня это почему-то порадовало. Как будто данное достижение цивилизации олицетворяло для меня город, из которого я так торопливо сбежала. По коридорам никто не бегал, не суетился. За дверями с надписью «приемная» слышался треск пишущей машинки. Я выдохнула и решительно открыла дверь.

Маленькая кругленькая женщина вся в мелких кучеряшках сидела за столом, нацепив очечки на самый кончик носа и бодро стучала по клавишам старенькой пишущей машинки. Завидев меня, она остановилась, стянула очки с носа и вопросительно уставилась на меня. Я вежливо обратилась к ней, не сумев спрятать улыбки при виде ее жизнерадостного лица.

– Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, директор у себя?

Женщина встала из-за своего стола. Она вся была похожа на колобок. Такой сдобный, румяный и сияющий улыбкой. Ямочки на щеках делали ее лицо похожим на лицо маленького Купидона, которого изображают на картинках и открытках, но в глазах плясали веселые чертенята, что немного сбивало с толку и не давало приписать ее к ангельскому сословию. Она незатейливо спросила:

– А вы кто?

Мне давно уже никто не задавал такого непосредственного вопроса, и я почему-то подумала, что мы с ней непременно подружимся.

– Я Варвара Куренкова. Варвара Мстиславовна Куренкова. – Поправилась я, вовремя вспомнив, что пришла устраиваться я на работу в официальное заведение.

Женщина сморщила носик, пытаясь что-то вспомнить. Моя фамилия ей явно была знакома. Не дожидаясь очередного вопроса, я поспешно добавила:

– Я по поводу работы к Семену Андреевичу. Он у себя?

«Колобок», как я про себя окрестила секретаршу, нерешительно кивнул головой, как видно, все еще копаясь в своей памяти. Пауза слегка затягивалась. Потом лицо ее осветила радостная улыбка.

– А… Вы внучка деда Матвея… – То ли вопросительно, то ли утвердительно сказала она.

Отказываться от родства с дедом я не стала и с готовностью кивнула головой. Мол, да, я она самая и есть. Но причудливая память секретарши несла ее уже дальше.

– Так вы же, вроде в Управлении работаете… – закончить свою мысль она не успела.

Дверь в директорский кабинет открылась, и на пороге возник Семен Андреевич Кузнецов, собственной персоной. Я была с ним немного знакома. Приходилось пересекаться по работе, по всяким совещаниям и различным проверкам.

– Маша … – Начал он весьма решительно, обращаясь к секретарше. Но, завидев меня, слегка растерялся. – О, Варвара Мстиславовна! А вы как здесь? – Особого восторга в его голосе не чувствовалось. Оно и понятно, кто же любит всяких проверяющих чиновников. Болтаются то тут, то там, от работы отвлекают и нервируют коллектив.

Я поспешила прервать поток его вопросов по поводу моего появления в его приемной. Скромненько так улыбнулась и с покаянным видом промяукала:

– А я вот к вам, Семен Андреевич. Разрешите?

Надо сказать, что Кузнецов не обладал могучей фигурой или выдающимся героическим видом вообще. Он был невысок ростом, щуплый, как мальчишка. И только его великолепная шевелюра с проседью придавала ему слегка солидный вид, да, пожалуй, еще проницательные глаза с легким прищуром мешали отнестись к нему с легкомысленным пренебрежением. Руководителем он был жестким. Леспромхоз под его управлением работал, как хорошо отлаженный механизм. В народе про него говорили: «С Андреичем не забалуешь!» И я это знала доподлинно. Контингент работающих на лесоповалах был не самым простым. Но Кузнецов умудрялся найти общий язык с любым. Он чем-то напоминал мне моего деда, каким я его представляла в молодые годы.

Он сначала хмуро смотрел на меня, ожидая какого-нибудь подвоха. Но я стояла и улыбалась, глядя на него с совершенно невинным видом. Не веря в счастливые случайности, Кузнецов буркнул:

– Проходите. – И, недоверчиво проводив меня взглядом, когда я протиснулась мимо него в кабинет, проговорил, обращаясь к секретарше. – Машенька, сделай мне чайку… – Потом покосился на меня, крякнул и поправился. – Сделай нам чайку и пригласи мне главного инженера … – Он опять бросил взгляд в мою сторону. – Минут через двадцать.

А я про себя ухмыльнулась. Думаю, мы справимся и за десять. Вокруг да около я ходить не стала, и разговоров про погоду тоже не заводила. Время людей следовало беречь.

– Семен Андреевич, возьмите меня на работу. – Сказала просто, глядя на директора с солнечной улыбкой.

Кузнецов от неожиданности икнул и посмотрел на меня с недоумением. Потом достаточно быстро взял себя в руки. Еще раз посмотрел на меня внимательно. И, минуя дурацкие политесы и возгласы, сразу приступил к делу. Подобную собранность и серьезный подход к работе я уважала в людях безмерно.

– Варвара Мстиславовна, боюсь, у меня сейчас нет для вас подходящей должности. – Он почему-то начал нервничать. Стал перекладывать с места на место бумаги на столе и перебирать карандаши в стаканчике, вырезанном вполне искусно из древесного сучка.

Тут двери растворились, и вкатился Колобок по имени Маша. В руках держала маленький поднос с двумя чашками чая и блюдечком с печенюшками. Директор замолчал, дожидаясь, пока за секретаршей закроется дверь, а потом продолжил:

– Я слышал в управлении отзывы о вас. Они характеризуют вас как хорошего специалиста и неплохого руководителя. Но все руководящие вакансии у меня заняты. И в ближайшее время не думаю, что какая-либо из них освободится. Так что карьерного роста я вам обещать не смогу. – Он замолчал и стал пристально меня разглядывать. Вроде бы, как сей факт его сильно печалил.

Выждав для порядка секунд двадцать и поняв, что директор сказал все, что хотел, я мурлыкнула:

– А я и не претендую на руководящую должность. Да и Бог с ним, с карьерным ростом. Согласна на любую работу, пожалуй, кроме разве что вальщика. А все остальное… Вы же знаете мой послужной список.

Он еще потренировался со своими бумажками, покрутил в задумчивости свою авторучку и решительно поднял на меня взгляд.

– Хорошо. Тем более, что я понимаю, вы не просто так обратились ко мне с подобной просьбой. Наверняка, у вас есть для этого веские причины. Не буду лезть к вам в душу, выпытывая, что это за причины. Но и поймите вы меня. Я должен знать, для вас это как, временно пересидеть или вы настроены на серьезную работу?

Я все еще, не убирая улыбку с лица, спокойно ответила.

– Вы же сами сказали, что вам известна моя репутация. А в нашей профессии репутация – она дорогого стоит. Нет, я настроена на серьезную работу.

Он кивнул головой, будто ожидая от меня подобного ответа.

– Хорошо. Мастером на заготовку пойдете?

– С удовольствием, – пропела я в ответ. – Только у меня с собой нет трудовой книжки, надо бы запрос отправить в отдел кадров. Сами знаете, на руки не дают. – И потом спросила просто. – Когда на работу выходить?

Директор полистал настольный календарь, что-то прикидывая, и сказал, бурча себе под нос:

– Давайте со следующей недели. Мы сейчас новую бригаду собираем. Про то, что контингент у нас не совсем простой, я вам рассказывать не буду. Если будет невмоготу, скажите. Найду для вас место поспокойнее.

Я кивнула головой и с легкой усмешкой ответила:

– Не волнуйтесь, я справлюсь. Спасибо, Семен Андреевич. Так я сейчас в отдел кадров зайду, заявление написать и прочие формальности выполню. Всего доброго, и еще раз спасибо.

Я выскользнула из кабинета, так и не притронувшись к кружке с горячим чаем.

Глава 7

Я шла домой, вполне довольная своим визитом в леспромхоз. С понедельника у меня начнется совсем другая жизнь. Новые люди, новые впечатления. И, возможно, я, наконец-то, избавлюсь от всех ненужных мыслей, которые, с надоедливостью залетевшего в комнату комара, звенят тоненько и противно в моей голове.

Мой путь лежал мимо конторы сельсовета. Еще издали я заметила народ, который суетился на улице, что-то бурно обсуждая. Присмотревшись повнимательнее, я заметила в центре этой толпы молодого мужика в милицейской форме с рыжей, можно сказать, огненной шевелюрой. Время прошло много со времен моего детства, и в молодом мужчине было бы тяжело узнать того шустрого пацаненка с поэтическим именем Петька, который играл с нами в казаков-разбойников на старых складах бывшей мебельной фабрики на краю деревни. Склады были по неизвестной причине заброшены и остались в полном распоряжении деревенской детворы. Там проходили наши шумные игры, там более взрослые ребята назначали девчонкам свидания. А мы, малышня, прячась в зарослях крапивы и, поскуливая тихонько от ее жалящих прикосновений, затаив дыхание, наблюдали за этим таинством зарождающихся чувств.

Так вот, мальчишку звали Петькой, был он на два года старше меня, поэтому старался себя вести как взрослый. Помнится, я всегда немного робела в его присутствии. И сейчас этот самый Петька, с погонами старшего лейтенанта милиции, стоял посреди гомонящей толпы и пытался что-то втолковать людям.

Я слегка замедлила шаг, раздумывая, нужно ли мне присоединяться к этому базар-вокзалу или нет. Решила, что не стоит. Но, по-видимому, размышляла я чуть дольше положенного, потому что меня заметили. Восторженный Надькин вопль перекрыл гомон говорящих одновременно людей.

– О, Варюха!! Иди сюда!! – Она принялась отчаянно размахивать руками, призывая меня так, что возле нее образовалось пустое пространство. Угодить под Надькину тяжелую руку желающих не было.

Проклиная себя за медлительность, я подошла и поздоровалась со стоявшими. Мне недружно и вразнобой ответили. А Надежда торжествующим голосом проговорила:

– Вот, Петька, хоть у Варвары спроси! Она ночью тоже на пожаре была, тоже сама все видела.

Старший лейтенант посмотрел на подругу с легкой укоризной и строго сказал:

– Сколько тебе повторять, дурында! На работе я тебе не Петька, а товарищ старший лейтенант Петр Аникеевич Волошин. – Потом с легким смущением глянул на меня. – Здравствуй, Варвара. Это правда?

Я вытаращила на него глаза.

– Что ты имеешь в виду? То, что я была ночью на пожаре? Да, это правда.

Петька, тьфу ты! Петр Аникеевич сурово глянул на людей и зычным голосом, перекрывающим ропот, проговорил:

– Так, товарищи!! Свидетелей попрошу остаться для дачи показаний, а остальных прочих прошу разойтись! У свидетелей буду снимать отпечатки пальцев.

Я вытаращила на Петьку глаза. Конечно, я была не настолько сведуща в розыскном деле, но все-таки с отпечатками это, по-моему, он погорячился. Только я собралась задать ему вопрос относительно целесообразности данного действия, как он, повернувшись ко мне, вдруг лихо подмигнул. Так, понятно. Он решил таким способом уменьшить число свидетелей до минимального и разумного уровня. Останутся только те, кто что-то реально видел или знает. А вот Надька его хитрого подмигивания не видела и уже начала набирать в грудь воздуха, чтобы высказать Волошину все, что она думает по поводу его способа ведения дела. Я дернула ее за руку и тихо прошептала:

– Охолонь… – И посмотрела со значением на нее, выразительно хмуря брови.

Надюха несколько раз шлепнула губами. Невысказанные эмоции рвались наружу и распирали ее изнутри. Но она молодец, быстро нашла им выход.

– А ну, – перекрывая своим могучим голосом и зычный призыв Петьки, и рокот толпы, гаркнула она. – Кто свидетель, вставай налево. Остальные же прочие живо разошлись!

Народ примолк и заколыхался, стараясь побыстрее покинуть сцену действий. С Надеждой связываться – себе дороже. В деревне это знал каждый. Вскоре около сельсовета остались только мы с Надькой, да еще Петька, который с удивлением крутил головой, наблюдая быстрый исход односельчан, больше похожий на бегство.

– Тебе бы полком командовать! – С восхищением выдохнул он.

Надюха стояла, подбоченившись, и грозно следила суровым взглядом, как смотрит генерал, за бегством вражеской армии. Глаза ее победно сверкали. Я только усмехнулась.

– Надюха, ты всех свидетелей Петру Аникеевичу разогнала. Теперь сама отдуваться будешь.

Подруга выдохнула и, повернувшись ко мне, вполне буднично проворчала:

– Толку-то от таких свидетелей. Одни сплетни. – Потом, чуть виновато глянула на Петра. – Петь, они все равно ничего путного бы тебе не сказали. А мы с Варькой расскажем, что по-правде видели, и безо всяких там ненужных фантазий.

Волошин недоверчиво глянул на нас и тяжело вздохнул.

– Ну, что ж… Пошли что ли в кабинет. Там все и расскажите.

Мы гуськом потрусили за Петром и вскоре очутились в его «кабинете». Это он его так назвал, не я. Маленькая комнатка, по размерам больше похожая на кладовку для хранения швабр и ведер для мытья полов. Старый письменный стол, на котором лежал кусок стекла. Настольный календарь за прошлый год, карандашница. Три старых венских стула, один табурет и старенький книжный шкаф, заклеенные старыми газетами стекла которого навевали грустные мысли о тщете всего сущего. Маленькая колченогая тумбочка рядом со столом хранила на себе следы прошедших нелегких лет, а царапины и порезы на ней, возможно, сохранились еще со времен гражданской войны. На ней стоял старенький электрический чайник и две фарфоровых кружки с цветочками по бокам, скорее всего из тех же времен. Но, к моему удивлению, небольшое окошко, выходящее на палисадник, было чисто вымыто, и на нем висели кипенно-белые шторки с искусной вышивкой по краю. У меня зародилось сомнение, что Петька сам мыл это окошко. Но вслух я высказывать его не стала.

Волошин занял свое место за столом и с тяжким вздохом снял фуражку, положив ее на стол. Мы с Надеждой расселись на стулья. Они под нами встревоженно скрипнули. Я опасливо покосилась на Надьку. Но, судя по всему, на этих стульях она сидела не раз. Потому как никакой особой тревоги или опасения на ее лице не отразилось. Петька смущенно обвел свое хозяйство взглядом и робко спросил:

– Может, чайку?

Мы с подругой, не сговариваясь, молча кивнули. Петр стал хлопотать над чайником и, не теряя времени, задал нам вопрос.

– Ну, девки, рассказывайте, чего углядели на пожаре?

Мы с Надькой переглянулись. Я ей кивнула.

– Давай, ты первая. Ты раньше меня прибежала.

Надюха сделала серьезное лицо, прокашлялась для порядка и начала вполне незатейливо.

– Ну, значит, так. Не спалось мне. Вышла на крылечко, воздухом подышать. Чую, гарью пахнет. Смотрю, от Генкиной избы дым валит, ну и зарево видно уже было. Я перво-наперво в магазин метнулась. У меня там телефон есть. В леспромхоз дежурному позвонила, а уж потом и побежала. Когда прибежала, значит, дом-то уже горел во всю. Но странно было то, что горел он сразу со всех сторон. Будто кто поджог его. Про газ или там проводку мне даже не говорите! Видала я, как от замкнувшей проводки загорается. А газ, он бы взорвался тогда. А никаких взрывов не было. Тут собаки завыли, и люди стали подбегать. Кто с ведрами, кто с ломами и лопатами. Потушить старались. Только все напрасно. – Тут она взглянула со значением на участкового. – Если Петр Аникеевич мне позволит предположение высказать, то я скажу, что его, то есть, дом, не иначе как бензином облили. Уж больно он резво загорелся. А ведь бревна-то старые, толстые. А горели, как хворост. – Она выждала несколько секунд, ожидая, что мы что-то скажем. Но мы смотрели на нее и молчали, не прерывая рассказа. И она, воодушевившись, продолжила. – Ну, а тут уж народ сбежался. Варька, ты прибежала тоже. Потом приехала пожарка. А остальное ты, Петечка, уже и сам знаешь.

Петька озадаченно тер лоб, а мы во все глаза смотрели на него. Может, чего скажет нам нового. Тут закипел включенный чайник, и он принялся разливать кипяток по кружкам, предварительно сыпанув в них сухой заварки.

– Варвара, а ты чего видела? – Обратился он ко мне.

Я пожала плечами.

– Да, все то же самое. Я, когда примчалась, полыхало уже одним большим костром.

– Ну, может, вы кого такого заметили, кто убегал или еще как необычно себя вел? – Чувствовалось, что нашей информации ему явно недостаточно.

Надежда посмотрела на меня, а я на нее. По ее глазам я поняла, что ей явно хотелось что-нибудь эдакое от себя присочинить. Но под моим суровым взглядом она тяжело вздохнула и ответила за нас обеих.

– Да, ничего такого мы не видели.

А я подумала о старухе. Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, и участковый мгновенно вцепился в меня.

– Что, Варвара? Ты что-то видела?

Я, досадуя, что не сумела скрыть своих эмоций, медленно начала говорить:

– Нет. Не думаю, что это имеет значение. Бабку я видела. Вся в черном, стояла, раскачиваясь, и что-то бормотала. Все кругом бегали, суетились. А она стояла, как вкопанная. Я думала, может, ей плохо, помочь хотела. А она что-то пробурчала мне, да и пошла прочь. – О том, что я почувствовала и о словах старухи говорить, почему-то совсем не хотелось.

Надежда махнула рукой.

– Так это, должно быть, сумасшедшая была, ну бабка Феша, мать сгоревшей Таньки. – Пояснила она. Потом посмотрела на меня со значением. – Так ты что, думаешь, это она подожгла, ну, дом-то?

Я испуганно замотала головой.

– Нет. Не думаю. Да ты сама сказала, что загорелся одновременно со всех сторон. Значит, поджигателей было как минимум двое. И потом, что ж она, дочь свою убить решила, что ли? – Я немного помедлила. – Мне показалось, что не такая уж она и сумасшедшая. Может, чуток не в себе. А так, вполне нормальная.

Все дружно и разочарованно выдохнули. Петька поскреб затылок и вздохнул.

– Да, девки, дела… Правильно ты, Надежда, углядела. Вон, у меня отчет пожарных. Дом подожгли, облив бензином. Но мало того, еще и дверь приперли. Это получается, убийство у нас. Труп отвезли в район, там вскрытие делать будут. Тогда, может, еще что и выяснится. В общем, хлопот добавится. – Он вдруг, будто опомнившись, посмотрел на нас с тревогой. – Только вы того, не болтайте в деревне. А то и так слухов уж сколько. Вся деревня гудом гудит.

Надежда с готовностью закивала головой. А я, в задумчивости разглядывая чаинки в своей кружке, спросила.

– Петь, а ты мне про Генку расскажи.

Подруга в недоумении уставилась на меня, а участковый ухмыльнулся.

– Ты, Варвара, никак самостоятельное следствие затеяла? – Глаза его слегка прищурились, и он стал походить на огромного рыжего и хитрого кота.

Я замахала на него руками.

– Да, Бог с тобой! Какое расследование?! Я вон, с понедельника на работу выхожу в леспромхоз. Мне не до расследований будет. Да и не мое это дело, убийства расследовать. Так, просто спрашиваю. Личность какая-то непонятная этот Геннадий. Так ты знаешь про него чего?

Петька еще побуравил меня проницательным взглядом. Но вид я имела самый что ни на есть невинный. И он заговорил. Чувствовалось, что он и сам думал об этом Геннадии. Потому что стал говорить, как по писанному. Значит, проявил интерес раньше.

Глава 8

– Эта история интересная, – задумчиво проговорил Петр.

А мы с Надеждой навострили уши, приготовились слушать.

– Лет эдак двадцать, а может, чуть и побольше, появился в нашей деревне мужик с двумя сыновьями. Кто, откуда – неизвестно. Говорил, что откуда-то с востока. Документы у него были в порядке. Плотником он был отменный. Но устроился он на мебельной фабрике сторожем, а плотничал на дому. Генке тогда лет двадцать было, а брат его Славка помладше года на четыре. Отца звали Анатолий Чужих. Мать у них была из карагасов и к тому времени уже умерла. Причину не знаю, не спрашивайте. Фамилия ему соответствовала. Нелюдимый был. Мне старый участковый рассказывал, что странным он был. Иногда пропадал в тайге по несколько дней, говорил, на охоту ходил. А возвращался без добычи. Семен Иванович, участковый тогдашний, даже подозревал, не золото ли он моет втихаря. Здесь же старых приисков, которые стихийные, еще до революции, много вниз по реке было. Но сколько он его выслеживал, так и не сумел выследить. Сыновья ему под стать были. Генка в армию не служил, говорил, плоскостопие у него. Он сразу на сплав ушел работать. А младший Славка после восьмого класса уехал в город, в техникум какой-то поступил. Домой вернулся только лет пять назад. Где он все это время болтался, никто не знает. Сам говорил, что электриком на Севере работал. Сюда, как вернулся, пошел по стопам старшего брата на лесосплав. А отец их года три тому назад в тайге сгинул. Так его и не нашли. И стал я замечать, что Генка тоже в тайгу повадился, как и его отец до этого. У него же между сплавами дня три-четыре выходных бывало. Так он сразу в тайгу. На охоту, говорит, хожу. А с добычей я его ни разу не видел. Но предъявить мне ему нечего. Каждый волен своим свободным временем распоряжаться, как хочет.

Только вот что интересно: он вчера должен был быть на смене, с буксиром за лесом идти в верховье. Только бригадир говорит, отпросился он, ногу, говорит, топором поранил, дрова, мол, дома рубил. И Славка должен был дома быть, его смена только завтра. А никто их не видел ни до, ни после пожара. Вот и думай, что хочешь. И вообще, не нравится мне эта семейка, – он оглядел нас хмурым взглядом. – Только вы, это, девки, помните, что обещали. Ни слова никому. Я вам, можно сказать, служебную тайну раскрываю. Меня за это начальство по головке не погладит, да и для дела это вредно.

Мы отчаянно закивали головами, аж ветер в ушах засвистел, что мы, мол, могила! А Надька принялась рассуждать вслух.

– Так это что ж тогда получается? Это ты думаешь, что Генка с брательником могли свой дом сами поджечь?!

Петр замахал на нее руками.

– Ничего я не думаю. Мою думалку к делу не пришьешь. Тут факты нужны. А фактов-то и нету. Да и с чего ему свой дом-то жечь? Ну, подумаешь, с женой они ссорились. Делов-то! Да у нас в деревне в каждом втором доме не мужик бабу, так баба мужика поколачивает. Что ж теперь, всю деревню из-за этого спалить? Нет, девки, в этом деле разобраться надо. Только вот с какого конца браться, ума не приложу. Надо экспертизы из района дождаться. Может, что еще прояснится.

Я сидела и сосредоточенно глядела в чашку с остывшим чаем. Когда Петр заговорил про семью Геннадия, у меня в голове как щелкнуло что-то. Мысли весенними зайцами заскакали, заметались в мозгу. Но ни одну за хвост поймать так и не удавалось. Надо время, все как следует обдумать, осознать. Может, с дедом посоветоваться? Ну, уж нет! Сразу на меня начнет ворчать, что я не в свое дело лезу. А может, тогда с Венькой? Раньше-то у нас друг от друга секретов не было. Нет. Я пока к этому не готова. Надо самой все обмозговать как следует, а уж потом и советоваться.

А ребята заметили мою углубленную задумчивость. Петька насторожился, да и Надюха вон уже с подозрением смотрит. Я попыталась переключиться на реальность. Выдавила из себя улыбку и вдруг задала вопрос, которого никак не хотела задавать. Как оно у меня выскочило? Просто чудеса какие-то!

– Петь, а ты про то давнее дело с Татьяниной сестрой Натальей что-нибудь слышал?

Волошин сосредоточенно наморщил лоб.

– Это с той, которая тогда утопла, что ли? Ну, которую вы с Венькой нашли? Так что ли?

Я скромненько кивнула головой, мол, с ней, сердешной.

– А это-то тут при чем? Сколько лет-то уж прошло? Какое это отношение имеет к нынешнему пожару? Или ты чего надумала? – удивление его было настолько явным, что я аж плюнула про себя в досаде на собственную несдержанность. Я бы даже сказала, неразумность.

А Надька уже вкрадчиво так шептала мне на ухо.

– Варька, ты коли знаешь чего, так скажи, не таись от друзей-то…

Я в досаде отмахнулась от нее.

– Да, ничего я не знаю! Не больше вашего, по крайней мере! Так, чего-то в голову вдруг пришло. Сама не знаю, с какого такого перепугу!

Но Петьку мне убедить не удалось. Он хмуро глянул сначала на Надежду, потом перевел проницательный взгляд на меня. Но говорить ничего не стал. Только кивнул каким-то своим мыслям. Вздохнул и как-то быстро постарался свернуть наши посиделки.

– Ладно, девки. Давайте расходиться. У меня еще работы куча. Бумажек вон сколько заполнять. Коли чего узнаете, так вы не стесняйтесь, приходите. Мне сейчас любая помощь пригодится. – Мы встали, загремев стульями.

Чувствовалось, что Надежда осталась недовольна, что нас так быстро выпроваживали. И попыталась предпринять некоторые шаги, чтобы еще остаться.

– Петь, – пропела она излишне ласково. – А давай я чашки тебе помою. А то как-то нехорошо. Чай попили, да грязные чашки за собой оставили.

Волошин только рукой от нее отмахнулся, раскладывая кучу бумаг у себя на столе.

– Не надо. Я сам потом помою. Не велика работа. – И углубился в изучение каких-то документов, больше не обращая на нас внимания.

Но когда я покидала кабинет, заметила его пытливый взгляд, брошенный мне вслед. Вот же, дернул меня черт за язык про ту историю вспомнить!

Надежда шла рядом со мной и недовольно бурчала.

– Нет, ты посмотри, какой деловой, а!! Мы с ним по-дружески, можно сказать, всю подноготную… Да что там, подноготную, можно сказать, душу всю открыли!! А он, документы у него, работы, вишь ты, много!!!

Я усмехнулась.

– Ну, ты, Надежда, даешь!! Эк, хватила!! Какую такую ты ему душу открыла? А то, что рассказали, что видели, так это наш гражданский долг, помочь следствию.

От моих слов она как-то скисла.

– Слышь, Варюха, может, пойдем, граммов по пятьдесят? Ну, за это, как его… Во, за дачу показаний, а?

Я хмуро посмотрела на нее.

– Сама не буду, и тебе не советую! Завязывай ты с этим делом. А то, знаешь, говорят, женский алкоголизм хуже, чем у мужиков. Не хватало мне тебя еще от зеленого змия спасать! Да и домой мне надо. На той неделе на работу выхожу. Пока время есть, деду по хозяйству помочь надо бы. А у тебя, вон, клиенты уже под дверями топчутся. Так что, давай, вперед. К трудовым подвигам. Увидимся! – и я махнула ей рукой на прощание и поспешила в сторону дома, стараясь не замечать горького разочарования на ее лице.

Я так глубоко задумалась, что сгоревший дом проскочила как-то незаметно. Даже устойчивый горький запах гари не заставил меня отвлечься от своих дум. Я недоумевала. В голове был какой-то вихрь, или скорее, это было похоже на детскую карусель, такую, с разноцветными лошадками. Образы крутились в голове, никак не желая сойтись в одну понятную мне картину. Каким-то шестым, а может и седьмым чувством, я ощущала, что все это как-то между собой связано. Только вот как, в ум не шло. И я тут вспомнила, что мне в детстве говорила моя бабушка: «Не можешь найти решение, не торопись. Остановись. Присядь. Отдохни. Оглядись как следует. Глядишь, оно само и придет». Я решительно тряхнула головой. Надо пока все это отпустить. Дел и так хватает. Вон, у меня скоро работа начнется. Да и не обманула я Надьку. Деду надо помочь, пока есть время.

К дому я подходила уже почти успокоившись. Нет, мысли-то все еще пробегали туда-сюда время от времени. Но я поздравила себя с тем, что уже могла ими управлять.

Посередине дорожки, ведущей от калитки к дому, разлегся Жулька. Завидев меня, он только приподнял голову и вяло вильнул хвостом. От мастерской деда не доносилось ни звука. Значит, он должен быть в доме.

Я заскочила на крыльцо и нарочито бодрым голосом заорала:

– Деда!!! Ты где есть? Я на работу устроилась!!

Дед сидел в моей спальне и смотрел в одну точку. Вид он имел при этом… Я испуганно замерла на пороге комнаты.

– Деда, ты чего? Что случилось?

Он поднял на меня глаза, полные муки и затаенной боли. Я его таким давно не видела. Пожалуй, только в детстве, когда умерла бабушка. У меня все сжалось внутри в комок. Вихрем проскочила мысль, что мы с дедом остались одни на всем свете. Нет у нас никаких близких, кроме нас двоих, кого бы мы боялись потерять. Дед тяжело вздохнул и ткнул пальцем куда-то на прикроватную тумбочку.

– Откуда ЭТО у тебя?

Я проследила взглядом за его пальцем. На старом полированном дереве поблескивала небесной лазурью голубая бусина на кожаном шнурке, которую мне на пожаре всунула в руку баба Феша, сумасшедшая деревенская колдунья.

Глава 9

Я от недоумения похлопала на деда глазами.

– Деда, а чего ты так расстроился? Мне её баба Феша на пожаре в руки сунула и сказала что-то невразумительное. Я и не помню даже толком её слов. – Слегка слукавила я.

Дед сидел и недоверчиво глядел на меня. Ох, грехи мои тяжкие! Знал он меня, как облупленную! С самого детства знал. Никогда у меня не получалось соврать ему. Он, как будто, чувствовал моё враньё. Но сейчас я решила твёрдо стоять на своём. Мол, ничего не знаю, ничего не ведаю. Я не я, и хата не моя. Ничего более похожего на мои чувства из народной мудрости в тот момент я больше припомнить не смогла.

Дед ещё поглядел на меня немного, выискивая в моём лице что-то, понятное ему одному. Потом тяжело вздохнул и уронил руки себе на колени, сразу как-то съёжившись. И я только сейчас увидела, как он сдал за эти последние годы. Острая жалость тугим комком встала в горле. Я опустилась перед ним на колени, стараясь заглянуть ему в глаза.

– Деда, ты чего? Что тут такого, в этой бусине? Ты её уже видел раньше? Что-то знаешь об ЭТОМ?

Дед посмотрел на меня с какой-то неведомой мне мукой в глазах. Кряхтя, поднялся со стула.

– Пойдём-ка, внуча, ужинать. Ты сегодня целый день где-то носишься. Голодная, поди…

Я очень хорошо знала своего деда. Настаивать на немедленном ответе или задавать новые вопросы сейчас было бесполезно. Дед характер имел твёрдый, как кремень. Если уж молчит, то с него клещами ничего не вытянешь. Но сейчас был совсем другой случай. Я понимала, что ему нужно время, чтобы обдумать ответ. Поэтому покорно поплелась с ним в большую комнату, заменявшую нам и столовую, и гостиную, и кухню.

Он, было, принялся сам накрывать на стол. Но руки у него дрожали. Когда он пару раз уронил ложки, а потом едва не разбил тарелку, я чуть ли не силой усадила его за стол и взялась сама хлопотать.

В нашей семье был такой негласный закон: за столом, во время еды, мы не говорили ни о каких делах и не обсуждали никакие проблемы. И сейчас дед не собирался нарушать это правило. Он сосредоточенно смотрел в свою тарелку и неторопливо жевал. Но, как бы он ни старался сделать вид, что всё нормально и ничего не произошло, я-то отлично видела. Кусок не лез ему в горло. У меня как-то тоже с аппетитом разладилось. Но я усердно махала ложкой, изредка поглядывая на деда.

Наконец, этот фарс под названием «семейный ужин» был окончен. Дед положил ложку в пустую тарелку. Я вскочила и засуетилась, убирая грязную посуду и накрывая стол для чая. За чаем говорить дозволялось. Поэтому, налив ему полную кружку горячего, крепкого, ароматного чая, я уселась напротив и уставилась на него преданными глазами. Дед покряхтел немного, посопел, испытывая моё терпение, которого и так уже не осталось. Прокашлялся пару раз. Глянул на меня из-под лохматых бровей. К этому времени я чуть ли не плясала на стуле, как будто сидела на еже. Под его строгим взглядом я замерла, перестав елозить, и стала дышать через раз, боясь пропустить хоть одно слово.

– Эта бусина принадлежала твоему отцу. – Сказал он без особых вступлений.

Я, конечно, знала, что с открытым ртом сидеть за столом не принято. Но услышанное мною не оставляло мне шансов соблюсти все правила приличия. Я открыла рот и во все глаза уставилась на деда. А он, будто не замечая моего ошарашенного вида, спокойно продолжил.

– Эту бусину, давно, очень давно, перед самым уходом его в армию, подарила ему одна шаманка. Он тайгу любил. Не просто любил. Он её знал. Уходил с ружьём на несколько дней. У него всегда в кармане были коробок спичек и другой коробок с солью. Всё остальное он сам мог добыть. Травам я его ещё в детстве обучил. С такими знаниями в тайге не пропадёшь. Однажды он ушёл, видно, особенно далеко. Должен был через три дня вернуться. Прошло уже четыре, а потом и пять дней, а его всё не было. Бабка твоя всполошилась. Собиралась уже в леспромхоз бежать, чтобы, значит, людей подымать Мстислава искать. Насилу я её тогда остановил. Знал я, чуял, живой он. На седьмой день явился. Маленько помятый, ухо порванное, рука перебинтованная. А так, живехонький и здоровехонький. А на шее вот эта бусина висела. Я-то к нему с разговорами цепляться не стал. Не принято у нас выспрашивать было. Если захочет, сам расскажет. Он день ходит – молчит, другой – молчит. Ну и я, понятное дело, тоже молчу. А потом, видно, невмоготу ему стало, поделиться нужно было. Пришёл ко мне в мастерскую, да и рассказал, что с ним случилось. Без подробностей. Так, в общих чертах. Забрел он далеко. Услышал рев медведя. Выскочил на поляну, а там медведь человека дерёт. Вот Мстислав и вступился, спас молодого парнишку. А мальчишка был из племени тофоларов. Раньше их карагасами звали. Маленькое племя. Они по тайге небольшими улусами жили. Держались от цивилизации и больших поселений подальше. Парнишка сам-то идти не мог. Медведь его сильно порвал. Вот и пришлось Мстиславу тащить его на себе к их шаманке. Вот та шаманка и подарила отцу твоему, в награду за спасённого парнишку, эту бусину. – Дед замолчал.

Я видела, как тяжело ему давались эти воспоминания. А для меня это было небывалым открытием. Потому что раньше мне про отца почти ничего и не рассказывали. Я сидела, слушала деда, затаив дыхание. А перед глазами вставали могучие кедры и ели, под пологом которых было темно и сумрачно даже в солнечный день. Молодой парень борется один на один с медведем. Рев разъярённого от ран огромного зверя стоял в моих ушах.

Я вздрогнула, как будто проснулась от прикосновения деда Матвея. В глазах тревога и боль. Я выдохнула и с удивлением огляделась, как будто впервые увидела свой дом. Дед сокрушённо покачал головой. Я схватила со стола кружку с остывшим чаем и принялась большими глотками жадно пить. Отдышавшись немного, обратилась к деду.

– Деда, а что дальше-то было?

Он всё ещё с тревогой в глазах продолжал смотреть на меня.

– А что было? Да ничего не было. Эту бусину через много лет углядела на его груди местная знахарка, Федосия. Стала приставать к отцу твоему. Дай, да дай. Мол, эта бусина силу имеет лечебную, а ей, мол, она нужнее, потому как она людей лечит. Ну и выпросила, в конце концов. Отец-то твой не очень в такие штуки верил. Бусина, да бусина. А, видать, с этой бусиной он судьбу-то свою и отдал. – Дед уронил голову на руки.

Из-под его пальцев на стол упало несколько капель. А я перепугалась насмерть. За всю жизнь ни разу не видела, чтобы мой дед плакал. Я раньше вообще думала, что он плакать не умеет. Мне так хотелось кинуться к нему и обнять его. Угу… И вместе разрыдаться. Только этого нам сейчас и не доставало.

Я тихо положила ему руку на колено и едва слышно прошептала.

– Деда, ты прости меня, дуру.

Ему хватило этого времени, чтобы взять себя в руки. Подняв на меня глаза, спросил.

– Тебя-то за что прощать?

Я замялась, не сумев сформировать свои мысли, разлетающиеся легкими воробушками.

– За то, что растревожила твою память. За бусину эту проклятущую!

Дед посмотрел на меня серьёзно и заговорил совсем другим голосом. Собранным, жёстким, каким всегда разговаривал, когда хотел поставить точку в споре. Скорее, даже не точку. Он говорил, как гвозди заколачивал. И его гвоздь был всегда последним в любом разговоре. После этого никому даже в голову не приходило ему возражать.

– Слушай меня, Варвара. Коли Федосия тебе сама ЭТО отдала, значит, так тому и быть. Надень и носи её. Нам неведомо, что судьба впереди приготовила. Здесь тебе не город с его безликой суетой. Здесь каждая травинка несёт свою память и свою энергию. Не пренебрегай знаками, которые тебе посланы. И запомни: во всём есть свой смысл и значение. Ничего не бывает просто так. И если мы пока этого не видим, это не значит, что этого нет. – Он меня похлопал по руке.

Я негнущимися деревяными пальцами взяла кожаный шнурок и надела бусину на шею. Потом села рядом с дедом и проговорила:

– Деда, я на работу устроилась в леспромхоз. Мастером на лесозаготовку пока взяли. А там видно будет. В понедельник на работу выхожу.

Он крякнул, повернулся ко мне и ворчливо спросил.

– А попроще-то никакой работенки не было? Самое бабское дело по лесу с мужиками бегать. В конторе-то разве не было какой другой должности?

Я сморщила нос.

– Ты же знаешь, не люблю я в конторе сидеть, бумажки с места на место перекладывать. А потом, мне сейчас в лесу самое место. Подальше от всяких пересудов, да сплетен. А к лесу я привычная, сам меня учил. Так что всё хорошо будет, не волнуйся. – И я, обняв его, чмокнула в щеку. – Пойдём, прогуляемся по берегу. Гляди, какой вечер хороший.

Дед посмотрел на меня с сомнением, но со скамьи поднялся, что-то бурча себе под нос по поводу, что «вот, наградил Бог внучкой». Я только улыбнулась, глядя на старого ворчуна.

Вечер уже плавно перетекал в ночь. Звёзды сияли ярко и холодно. Из-за острова, разделяющего основное русло с Русалочьей Заводью, слышался шум реки. От воды тянуло сыростью и прохладой, напоминающей, что осень уже не за горами. Я зябко передернула плечами, про себя пожалев, что не потрудилась накинуть кофту. Дед шёл рядом со мной и глядел на реку, как будто пытаясь что-то там разглядеть. Молчание стало угнетать. Чтобы нарушить его, я задала деду вопрос.

– Скажи, а почему эта заводь называется Русалочьей?

Он посмотрел на меня с усмешкой.

– Я же тебе в детстве рассказывал. Забыла, что ль?

– Нет, не забыла. Только, ведь это всё сказки. Русалок не бывает.

Дед, всё ещё задумчиво смотрящий на реку, удивлённо вскинул брови.

– А ты откуда знаешь?

Я было раскрыла рот, чтобы ответить. Но он не дал мне, продолжив говорить.

– Мы живём в этом мире и думаем, что всё про него знаем. И ещё, что хуже, мы думаем, что мы сами по себе, а мир сам по себе. А это всё не так. Мы часть этого мира, как и он часть нас самих. Думать по-другому – глупо и вредно. А про заводь всё обычно на самом деле. Давным-давно жили в этих краях парень с девушкой. Любили друг друга. А девушку купец заезжий приметил. Задумал он взять её в жёны. Парня велел своим подручным убить, а девицу похитить. Тогда девушка прибежала к Реке, упала на колени и стала у неё защиты просить. Поднялась Мать-Река и затопила всю округу. И сгинул купец в этой разгневанной стихии. А девушка стала русалкой. И летними ночами выходила она на берег и искала своего возлюбленного среди парней. Вот и прозвали эту заводь Русалочьей.

Рассказ его отвлёк от тяжёлых дум, и я была этому несказанно рада. Потому что, не понятно почему, но чувствовала себя в чём-то виноватой. Наконец, он заметил, что я обхватила себя руками, пытаясь согреться.

– Пойдём-ка, внуча, домой. Я гляжу, ты вон замёрзла совсем. – Он скинул с себя пиджак и, несмотря на мои протесты, накинул его мне на плечи.

Мы вернулись домой. Но я не пошла сразу в свою комнату. Всё равно сна не было ни в одном глазу. Взяла шаль и вышла на крыльцо. Ночь уже царствовала вовсю, разговаривая и перешептываясь с тополями и со старой яблоней голосами цикад и ночных птиц, делясь с деревьями своими тайнами. А тополя чуть слышно шелестели удивлённо листвой, внимая Великой Сказочнице. Я сидела, наслаждаясь ночью, слушала реку и думала об отце, которого почти не помнила. Душу заполняла какая-то щемящая тоска. То ли по ушедшему детству, то ли в предчувствии чего-то неведомого и, потому, пугающего.

Глава 10

На следующее утро я проснулась только с одной мыслью. Надо найти эту самую бабу Фешу-Федосию и расспросить ее как следует про эту бусину и про слова, что она мне сказала. Не давали они мне покоя.

Через час я уже шагала к магазину с решительностью кавалерийской атаки. Надежда наверняка знает, где живет знахарка. По раннему времени в магазине никого не было. Надька сидела за прилавком и рассматривала с интересом какой-то довольно потрепанный журнал. Завидев меня, она радостно встрепенулась и стала мне под нос совать глянцевые страницы.

– Вот, полюбуйся! Мода у них такая! Да разве ж такое платье на меня налезет? Это ж добрая половина тела неприкрытой останется! – В голосе слышалось неподдельное возмущение современной модой.

Я, было, хотела отмахнуться от помятых разноцветных страничек. Но Надежда, с упорством, достойным лучшего применения, продолжала мне тыкать в нос затрепанные листы журнала. Волей-неволей мне пришлось посмотреть на то, что так возмутило подругу. На картинке была изображена длинноногая худющая девица, замотанная в кусок блестящей ткани. Я была вынуждена согласиться с Надькой, что большая половина того, что у приличной женщины должно было быть прикрыто, у девицы выставлялось на всеобщее обозрение. Я мысленно представила Надьку в этаком наряде и чуть не расхохоталась в голос. Да, картина рисовалась весьма забавная. Данного количества ткани Надьке не хватило бы, чтобы обернуть даже одну ногу.

Подруга ждала, что я разделю с ней ее негодование. Я не стала рушить ее надежд и сокрушенно закачала головой, пряча улыбку. Но от бдительного Надькиного взора моя радость не укрылась.

– Ну и чего ты лыбишься?! Тьфу ты!! Ведь срам один!! И как такое только печатают, прости Господи?! – И она грозно посмотрела на меня, как будто я была редактором этого журнала.

– Так не смотри. Кто ж тебя заставляет? – Попыталась я стереть улыбку со своего лица. – Вон, «Работницу» читай или журнал «Здоровье». Там о правильном питании много пишут. А тебе это полезно будет.

Вот это я зря сказала. Надька кинула журнал на прилавок и, прищурив один глаз, пошла на меня в атаку.

– Ты что же хочешь сказать?! Что я неправильно питаюсь, что ли? Нет, ты говори, говори, коли уж начала!!

Я замахала на нее руками в притворном испуге.

– Что ты?! Что ты?! Я же этого не сказала! Правильно ты питаешься, правильно… Только уж очень много!!! – Тут мы уже обе не выдержали и принялись смеяться.

Когда Надежда смеялась, на это стоило посмотреть. Все ее могучее тело принималось колыхаться, как волны в шторм, а голос напоминал дальние раскаты грома в начале весны. Но ее это ничуть не смущало, как, впрочем, и меня тоже. Отсмеявшись, Надежда уставилась на меня.

– Ты чего в такую рань пришла? За хлебцем или еще чего надо? Так, хлеб еще из пекарни не привезли. Обождать придется.

Я помотала головой.

– Да нет. Зашла спросить. Ты знаешь, где знахарка, баба Феша живет?

Надюха сразу как-то насторожилась и принялась меня буравить своим взглядом. Вид я приняла совершенно невинный. Стояла и смотрела на нее абсолютно честным взглядом.

– А зачем тебе баба Феша? Она же того… Не в себе она.

Я, про себя попросив прощения у деда, принялась вдохновенно врать.

– Да дед, понимаешь, руку поранил в своей мастерской. Рана долго не заживает. Вот я и хотела у бабы Феши мазь какую взять или примочку какую.

Подозрение все еще не уходило из глаз подруги.

– Так может, лучше в аптеку? Или вон, к фельдшерице нашей?

– Не-е-е… Ты же знаешь моего деда. Не любит он всякие больницы. Так знаешь или нет? Или мне у кого другого спросить? – Сурово глянула я на Надьку.

Это было прямым вызовом на грани оскорбления. Лучше бы я ей прямо в лицо плюнула, чем сказала, что она чего-то в деревне не знает. Посопев немного обиженно, она принялась мне растолковывать, как мне найти дом бабы Феши.

Чуть не кланяясь земно и рассыпаясь в благодарностях, а по пути еще восхваляя ее знания местности, я наконец-то покинула магазин. И, с облегчением выдохнув, направилась по указанному маршруту.

Домик знахарки стоял почти у самого леса. Я про себя хмыкнула, только курьих ножек ему не хватало для полного сходства со сказкой. Маленький, вросший в землю чуть не до самых окон, он был обшит тесом и покрашен голубой краской. Когда-то хозяйка с любовью и не без мастерства выводила на его голубых стенах цветочные узоры. Теперь они облупились и поблекли, давно не обновляемые умелой и любящей рукой, смотрелись как-то жалко, по-сиротски. Как, впрочем, и весь домишко. Старая черемуха, с торчащими старыми сухими ветками, все еще боролась за жизнь. И один ее бок, обращенный на улицу, все еще зеленел листвой и был усыпан черными мелкими ягодами, что привлекало к себе множество мелких птичек. Они составляли разноголосый радостный хор, а старая черемуха снисходительно качала ветвями и поскрипывала старым стволом, внося в этот хор свои минорные ноты.

Калитка была распахнута, и я прошла по тропинке, вымощенной старыми досками, к дому. Постояла несколько секунд у двери, собираясь с духом, а потом громко постучала. Ответа не последовало, и я приоткрыла осторожно скрипучую дверь. В сенях было темно и прохладно. Сквозь маленькое окошечко пробивался зеленый свет. Солнце с трудом преодолевало преграду из плотной зеленой листвы старого древа. Я прошла и осторожно потянула на себя ручку другой двери, ведущей в дом. Дверь, сколоченная из тяжелых досок и оббитая старыми ватниками, открылась, и я шагнула через высокий порог.

Комната была обычной для деревенского дома. Русская печь, домотканые половички на дощатом полу и тяжелый стол из струганного дерева. По краям лавки. Над печью висели пучки разных трав. Все, как и положено в домике деревенского знахаря. В красном углу висела маленькая иконка с белыми шторками по краям и маленькой лампадкой. Хозяйка сидела в углу под иконой и перебирала травы, разложенные на столе перед ней. Мое появление ее, казалось, ничуть не удивило. Она кинула быстрый взгляд на меня и опять опустила голову к своим травам. Старческие пальцы быстро перебирали листочки, раскладывая их по разным кучкам. Я стояла у порога, переминаясь с ноги на ногу. Потом, будто бы опомнившись, тихо поздоровалась. Баба Феша, не глядя на меня, проворчала.

– Ну, чего встала? Проходи, садись. В ногах правды нет.

Я нерешительно сделала несколько шагов и присела на край лавки. Молчание затягивалось, нарушаемое тиканьем ходиков на стене да гомоном птичьей братии за окном. Я мучительно подбирала слова, не зная, с чего начать разговор. Вся моя решимость, с которой я сюда шла, куда-то испарилась. Наконец, я собралась с мыслями и только открыла рот, чтобы задать свой вопрос, как бабулька решительным жестом отодвинула травы, посмотрела на меня пристально, отчего у меня слова замерли на губах.

– Я ждала тебя. Думала, гадала, когда придешь. А ты вот она, явилась. Чего спросить хотела? Спрашивай. Только не жди, что я тебе многое расскажу.

Почему-то дрожащими руками я достала из-за ворота рубахи бирюзовую бусину. Прямо глядя в глаза старухи, я спросила.

– Что это? И что значили ваши слова тогда, на пожаре?

Она хмуро посмотрела на меня.

– Это, – она ткнула пальцем в бусину, – это твое. Потому и отдала. А про какие такие слова спрашиваешь, в толк не возьму. – И она снова уткнулась в кучу трав, разложенную на столе.

Ну уж, дудки!! Так просто я не уйду! Я решительно вдохнула воздуха в груди и уже готовилась открыть рот, когда бабка заговорила приглушенным голосом, вроде как сама с собой. Я навострила уши, прислушиваясь к ее словам.

– Ждет он… А бусина – ключ. А без ключа оленя не найти. А без оленя духи не пропустят, тайны не откроют. А кому тайну откроют, того и к себе заберут. Мало им… Голодные они. Давно ждут. Только он сумеет их голод утолить. Вот и ждет он, и духи ждут… – Она бормотала то тише, то вновь поднимая голос, чуть не до крика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.