Артём Северский
Воскресные призраки

Воскресные призраки

1

Дина позвонила в половине первого ночи.

– Думаю, того, что я делаю, мало для искупления, – сказала она.

Спросонья я не могла понять, о чём речь.

– Ты выпила?

– Нет, Ир. Я не выпила, но очень хочу. Если бы ты приехала ко мне, мы бы пили до самого утра.

Я тёрла глаз правой рукой, левой держа смартфон возле уха.

– Не поеду. Позвони Марку, если так хочешь.

Дина подумала.

– Не хочу его видеть. Он недавно ушёл. Сказал, что в постели я стала скучной и унылой.

– Что? Так и сказал?

– Да. Признался, что ему очень хочется причинить мне боль.

– Мы все причиняем друг другу боль, – отозвалась я, ощущая, как моё тело до последней клеточки восстаёт против этого невольного бодрствования. Оно устало и требовало отдыха.

У меня защипало в носу.

– Дети умирают, а мы продолжаем туда ходить, – сказала Дина.

Она попала в очередной кризис и мечется внутри него, как мышь в пустом ведре. При мысли об этом я чувствовала отвращение. Дина любила драматизировать, любила позу, требовала демонстративной жалости к себе, заставляя нас с Марком плясать под свою дудку. Марк гораздо крепче меня ― он способен поставить её на место. Я же, если хорошо надавить, в конце концов приму правила игры. Мама говорила: когда я вырасту, окружающие станут пользоваться моей мягкотелостью, потому что грех не пользоваться, когда я сама предлагаю. Понадобилось время, чтобы осознать её правоту, и помогли мне в этом Марк с Диной. И ещё дети, которым мы читали, в чьих глазах видели болезнь и смерть.

Я сидела с закрытыми глазами, ерошила волосы и слушала, как плачет Дина. Её голос пробуждал во мне тяжёлые мысли о хосписе, куда мы поедем завтра.

С той поры, как, переспав впервые с Марком, я заключила с ним договор, моя жизнь изменилась. Чужой болью я хотела уничтожить собственную. Мой любовник, наставник, гуру, если хотите, говорил, что нет лучшего лекарства, чем смотреть в лицо смерти; но только с появлением Дины я поняла, в чём именно для меня смысл быть волонтёром. Я наказывала себя. Дина призналась, что нуждается в искуплении, которое я искала не в меньшей степени.

По утрам, глядя на себя в зеркало, я всё чаще находила седые волоски на висках. И это в мои двадцать четыре. Впрочем, меня они не особенно беспокоили.

Дина плакала.

– Сейчас приеду. Обещай, что ничего не сделаешь с собой, – сказала я.

Она хлюпала носом, как маленькая девочка. Легко было представить, что Дина сидит за кухонным столом и, подогнув под табурет тощие голые ноги, склоняется над лежащим на клеёнке смартфоном.

– Обещаю привезти чего-нибудь выпить.

В моём кухонном шкафу была почти полная бутылка коньяка. Сунув её в сумку, я кое-как прихорошилась, чтобы не выглядеть совсем уж пугалом с растрёпанной головой.

Позвонил таксист, сказал, что ждёт у подъезда. Выйдя в летнюю ночь, я вдохнула удивительно безвкусного воздуха.

Машина стояла у бровки тротуара, тёмный силуэт водителя внутри был едва различим. Возможно, следовало бы проявлять больше осторожности: часто женщин насилуют и убивают именно таксисты, но такой риск привычен.

Сев на заднее сиденье, я повторила адрес Дины. Машина тронулась, и мы поехали через ночной город по пустынным дорогам, мимо злобно мигающих жёлтым светофоров.

Меня потряхивало. Мой организм начисто отвергал реальность, в которой его лишили сна. По этой причине всё окружающее казалось ненастоящим.

«Может быть, – подумала я, – это и есть сон. Где проходит граница между ним и явью?»

2

Входная дверь оказалась приоткрытой. Дина ждала меня после нашего обмена дежурными фразами через домофон.

Я вошла, привычно закрыла дверь на оба замка. Повернувшись, увидела её в дверном проёме кухни: на Дине была только старая майка и шорты ― одежда для дома. На ногах был заметен облупившийся тёмно-красный педикюр.

Получив от меня бутылку коньяка, Дина отвинтила крышку и сделала глоток. Её худое заплаканное лицо вызвало во мне сразу два противоположных желания: ударить и поцеловать.

Я подошла к ней, посмотрела в глаза: они были серыми, с красными прожилками, тусклыми, словно нечистое стекло. Я долго пыталась понять, почему Марк любит Дину больше, чем меня, но на самом деле всё просто: она отдаётся целиком, она ― стопроцентная жертва, у которой если и есть личность, то настолько слабая и прозрачная, что её можно не брать во внимание.

Я любила и ненавидела её, как любила и ненавидела Марка ― мужчину, от которого мы обе зависели. Но что по-настоящему нравилось мне в Дине ― так это её способность слушать. Подобно ребёнку, она могла прильнуть к твоему боку и замереть, впитывая каждое слово. Ну и длинные ресницы – предмет моих мечтаний.

Я спросила, чего же она хочет. Дина приникла ко мне, сказала, что не может двигаться дальше. Словно её собственная боль и та, что она принимает на себя, в какой-то момент уравновесили друг друга.

Я обняла её, вдыхая запах пота. Дина упёрлась лбом в мою грудь, и мы стояли в такой позе: то ли сёстры, то ли подруги, то ли любовницы.

Наконец я предложила пойти в комнату. Дина забралась на разложенный диван, легла с бутылкой, делая маленькие глотки.

– Завтра вы поедете одни, – сказала она.

В комнате было темно, если не считать света, проникающего из окна.

– Марку это не понравится. Мы всегда должны быть втроём.

– Ничего он не сделает.

Я отобрала у неё бутылку и отпила сама.

– У нас же договор, – когда всё начиналось, мы обещали друг другу не разрывать группу. Ещё одним условием была честность, поэтому нам пришлось рассказать друг другу все свои тёмные секреты.

Вот Дина, например, сбила на машине женщину, перебегавшую дорогу в неположенном месте; несчастная скончалась. Хотя формально вины Дины здесь не было, она всё-таки получила год условно.

Теперь, по её словам, ей наплевать. Пусть Марк злится сколько влезет, если у него нет какого-нибудь волшебного средства, чтобы заставить её продолжать. Я ничего не могла ответить, только усмехнулась в своих мыслях: наивная дурочка.

Мы пили коньяк. Меня разморило. Целиком раздевшись, я легла на вторую половину дивана, туда, где сегодня уже был Марк. Чувствовала его запах, хотя и недолго, потому что опьянела и отключилась от восприятия таких деталей.

Тёмная комната качалась передо мной, словно я плыла на лодке по водам подземной реки. Дина говорила о мальчике, который умирал от лейкемии, и его желании увидеть японскую гору Фудзи. Это было неделю назад. Наверное, он уже скончался. Я помнила его белое лицо и прозрачную кожу на лысой голове, под которой виднелась сеточка сосудов.

Я помню, что обнимала Дину. Она не любила поцелуев в губы, поэтому мне достался её впалый живот, холодный, точно у покойницы.

3

Он пришёл рано утром – позвонил в домофон. Пока я досматривала кошмар о своей матери, Дина вскочила с дивана, чтобы открыть.

Окончательно проснувшись, я увидела Марка, который сидел в кресле и глядел в стену.

– Привет.

– Привет.

Он угрюмо наблюдал, как я сажусь, спускаю ноги с дивана и морщусь от боли во всём теле. Спасибо Дине: заставила меня страдать от похмелья.

– Полчаса до выезда ― приводи себя в порядок, – сказал Марк, почесывая свои худые волосатые предплечья.

– А Дина? – спросила я.

– Тоже.

– Ясно, – значит, настоять она не смогла. Возможно, даже не помнила о том, что собиралась выдвинуть ультиматум.

У Марка был грустный, вязкий, немигающий взгляд человека, который знает больше других. Когда-то, благодаря, в частности, этому взгляду, я поняла, что позволю ему сделать с собой что угодно. Да, это неправильно, но ведь мама была права: в моей натуре – подставлять хребет.

Я кивнула. Из моей головы ещё не вышел сон: мама, раздражённая, кричала, чего-то требовала, отвешивала пощёчины, а я плакала, сидя на полу, и не могла понять ни слова. Её тарабарский язык был и остаётся символом наших с ней отношений. Мы были чужими людьми с того момента, как я, нежеланная, появилась на свет.

Марк считал, что мама не отпустит меня, пока я не выдавлю из себя боль, которую она мне причинила. А с болью бороться можно только болью ― одна из его истин.

Но дело в том, что, скорее, мне нравится быть жертвой: куклой, с которой обращаются по-свински. Дина не держит здесь пальму первенства. Глупая, она считает, что может в чём-то меня превзойти.

– Приведи себя в порядок, – повторил Марк.

Я встала, оделась и пошла в ванную умываться. Дина бренчала на кухне посудой. «Интересно, какое наказание он придумает для неё», – подумала я, забралась под душ и взяла мыло.

4

Мы завтракали быстро и молча, а потом, собрав вещи, вышли из дома и сели в машину Марка. До хосписа было ехать двадцать минут.

Я страдала от похмелья, Дина тоже: мы ничего не говорили. Марк погрузился в себя. Когда подъехали к серому трёхэтажному зданию и зарулили на стоянку, пошёл мелкий дождь. Я выпила воды, прополоскала рот, проглотила таблетку анальгина, понимая, что не готова к сегодняшнему дню. Тем не менее, широко улыбнулась Марку.

Он пошёл вперёд, мы за ним. Дина тащилась позади меня, её голова болталась, словно плохо пришитая.

Хоспис был детским. Мы приезжали сюда каждое воскресенье, чтобы читать книги умирающим детям. У родителей и медсестёр не хватало на это времени, и они не возражали против бесплатных помощников. «Терапия чтением», – говорил Марк. У него отлично получалось, лучше всех нас, и неудивительно: ведь он актёр, всю жизнь работает на озвучке. Мы же с Диной были дилетантками. Марк учил нас сценической речи, но мне всё равно казалось, что во рту моём каша. Я стыдилась звучания собственного голоса, не понимая, почему дети терпят, почему никто из них ни разу не сказал, что я читаю из рук вон плохо.

Наверное, им было не до таких мелочей. Накаченные обезболивающим, они просто слушали. Некоторые, в терминальной стадии, пребывали в буферной зоне между жизнью и смертью, и лишь в глубине их глаз едва светились огоньки понимания.

Были, разумеется, и энергичные дети: новенькие, не осознавшие пока, что им выдали билет в один конец. Хоспис они воспринимали просто как ещё одну больницу, каких было много в их маленькой жизни. Я видела, как они играют, смеются, обсуждают важные дела, словно сегодня-завтра выпишутся и поедут домой. Их механизм отрицания смерти работал идеально. Иной раз мне казалось, эта вера в самом деле поможет хотя бы кому-то из них победить болезнь, но на моей памяти такого не случалось. Я не помню ни одного ребёнка, который бы прожил здесь больше полугода, зато со мной их лица, их вопросы: дети даже на пороге смерти очень любопытны, особенно девочки. Всем жутко хотелось знать подробности жизни «тёти Иры». Обычно я врала, сочиняла истории, которых со мной никогда не происходило. И они, кажется, были гораздо интереснее маленьким мученикам, чем сказки из книг.

Мальчик, о котором говорила Дина, действительно умер. За эту неделю ушли семеро, ещё пятеро находились в критическом состоянии и не покидали отделения интенсивной терапии. Родители дежурили там круглосуточно.

Нас отвели в дневной стационар, в большую, ярко раскрашенную, игровую комнату. Марк распределил нас по комнатам: мне досталась игровая, а ему и Дине – палаты с лежачими пациентами. Я села на стул у окна, обнаружив, что моя аудитория самая маленькая и дети все новые. Они расселись на полу; у некоторых был такой вид, словно они ждали чуда.

Мы познакомились. Я отвечала на вопросы и улыбалась изо всех сил, стараясь не показать, как мне плохо. Очередная ложь про мою жизнь, сказка, сладкая конфета для маленьких людей, каждый день живущих с болью. Эти взгляды не спутать ни с чем. Наркотиков в крови каждого ребёнка здесь хватило бы, чтобы свалить с ног взрослого.

Собравшись с духом, я открыла книгу, которую мы выбрали общим голосованием, и стала читать; краем глаза замечала, как в палату заглядывали незнакомые мне родители. Они стояли и смотрели, а потом тихонько исчезали.

Первое время я не могла понять, откуда берётся столько неизлечимо больных детей. Казалось, они являются в наш мир с какой-то другой планеты, чтобы страдать. Какая сила способна привести этих маленьких людей сюда? В чём смысл?

Сейчас я отношусь к этому гораздо спокойнее, верю собственной лжи о том, что меня больше ничто не трогает.

Я ненавижу Марка за то, что он втянул меня в этот ужас.

Через полтора часа, когда арсенал книг был почти исчерпан, пришла медсестра и велела заканчивать. Режим нарушать было нельзя: кого-то ждали процедуры, кого-то – приём лекарств. Одну девочку, вдруг потерявшую сознание, унесли на руках. К такому быстро привыкаешь.

Оставшись в игровой комнате одна, я аккуратно сложила книги в сумку и вышла в коридор. Меня ждали: Дина выглядела так, словно отстояла десять раундов на боксёрском ринге, Марк горбился у стены, опустив взгляд на плитку под ногами.

Мы пошли к выходу. Заглянув в одну из палат, я заметила накрытое простынёй тело и стоящих рядом с кроватью взрослых. Я быстро отвернулась, боясь, что кто-то из них поднимет голову и поймает мой взгляд.

В фойе возле вахты мы встретили клоуна со связкой шариков и приветственно кивнули ему. Он кивнул в ответ и остался стоять перед доской с информацией, а мы вышли на улицу.

Дождь кончился, солнце светило ярко. Меня мутило. Я хотела только вернуться домой и, отгородившись от мира, залечь на дно. Дина плелась еле-еле, а когда мы оказались у машины, сказала Марку, что больше не поедет в хоспис, пускай ищет кого-то другого, с неё хватит.

– Ты не можешь так просто разорвать наш договор, – ответил он, – нельзя.

– Почему?

– Договоры заключаются не для этого.

– Плевать. С меня хватит.

Я стояла у машины, наблюдая за ними. У меня не было ни сил, ни желания принимать чью-то сторону: казалось, оба говорят разумно.

Помню девочку Симу, умершую пару месяцев назад. Всякий раз, когда я приезжала в хоспис, она дарила мне свои рисунки; я складывала их в папку. В нашу последнюю встречу Сима похвасталась, что папа собирается устроить ей день рождения, но не дожила до десятилетия трёх дней.

Ещё у меня много рисунков других детей и самых разных игрушек. На пороге смерти они отдавали мне самое дорогое, что у них было, чтобы я помнила. Не родители, а я – тётя Ира, с которой они встречались раз пять или шесть.

Открыв заднюю дверцу, я бросила на сиденье сумку, села и стала смотреть перед собой.

Марк и Дина выясняли отношения. Сколько раз повторялась эта сцена на моей памяти? Дина, несмотря на свою зависимость и слабость, напоминала тонкую гибкую ветвь. Согнутая грузом снега, она всё равно выдерживала и выпрямлялась, стряхивая его с себя. Ей было больно, но страдания не могли уничтожить её до конца. Наверное, это потому, что Дина умела говорить откровенно, чего не хватало мне, не способной выворачивать всю себя даже перед близким человеком, перед тем, от кого завишу.

– Я чувствую, что перестала двигаться, – сказала Дина. – Мой груз не уменьшается.

– В чём наша цель? – спросил Марк.

– Простить себя.

– Да. Сначала принять, потом простить. Первый шаг все мы сделали. Теперь работаем над вторым. Я предупреждал, что будет трудно, что понадобится время, Дина.

– Да. Да. Да.

– Что «да»? – его голос был раздражённым. – Сегодня ты выглядела перед этими детьми страдающей, они видели, что тебе плохо. О чём мы говорили? Ты можешь умирать сама, но, когда ты читаешь им или просто разговариваешь, ты ― самая счастливая женщина в мире. Твоя улыбка должна слепить. А ты? Пришла и села у койки мальчика, потерявшего возможность ходить, с таким лицом, будто тебе сердце ложкой вырезают.

– Прости, – всхлипнула Дина.

– Ты должна впитывать их боль, а не делиться своей!

– Прости. Вот поэтому я больше не могу сюда ездить.

Марк выглядел опустошённым. Так бывало, когда он выплёскивал наболевшее и перегорал.

Однажды он убил щенка, который надул на паркет. Помню, когда Марк это рассказывал, по его лицу текли слёзы, его трясло. Я думала, чувствуя отвращение и ледяной пот на спине: до чего же нужно дойти, чтобы сотворить подобное. Марк утверждал, что был в тот миг другим человеком. Схватив щенка за шею, он душил его, пока тот дёргался, а потом бросил мёртвое тело в стену.

«Как я могла связаться с таким мужчиной, – часто думала я, – ведь он опасен и в какой-то момент может снова потерять контроль».

Видимо, мне требовался тот, кто точно так же задушит меня, избавив от боли. Я позволила Марку распоряжаться собой, потому что казалось, что это легче, чем остаться один на один со своим грузом вины. Мы трое стали друг для друга страховкой: порвись она – рухнем в пропасть.

Я буду терпеть унижения, потому что заслужила. Марк мог бы хлестать нас до крови плётками, но он выбрал иной пусть искупления. Его пытки были куда искуснее.

«Вы будете стоять лицом к лицу со смертью, – говорил он. – Никто больше не даст вам такой терапии». Кто-то назовёт его сумасшедшим. Так, наверное, и есть. Мы все сумасшедшие.

Слушая, как Марк отчитывает и наставляет Дину, я всё больше убеждалась в том, что она права.

Что, если мы зашли в тупик? Сколько бы раз мы ни смотрели в глаза умирающим детям, ничего, в сущности, не меняется. Марк говорил о времени, но вдруг он запутался сам и запутал нас? Или делает это нарочно? Ему, мужчине, должно быть, удобно иметь в подчинении двух женщин, которые с каждым днём всё больше отучаются жить самостоятельно. Мне, откровенно говоря, было страшно от мысли, что мы расстанемся. Что даже Дина, которую я всегда считала соперницей в тайной борьбе за внимание Марка, вдруг исчезнет. И совсем невозможно допустить, чтобы её место заняла другая.

Я сунула руку в карман ветровки, вытащила маленькую фигурку лисёнка. Не сразу вспомнила, кто дал мне её: в памяти отпечаталось лицо девочки, имя же стёрлось. Я сжала лисёнка в кулаке. В подобные моменты, когда накатывал девятый вал черноты, я чувствовала, что истончаюсь, что плоть моя тает под напором сильного ветра.

Дина плакала, Марк обнимал её своими худыми руками: они снова договорились. Не думаю, что надолго.

«А может быть, я давно уже умерла и стала призраком. Мы все умерли, – подумала я и услышала голос Марка: он предлагал съездить в кафе и что-нибудь перекусить. Утирая слёзы, Дина села рядом со мной.

Внезапно – видимо, это было одно из тех редчайших прозрений, которые посещают человека, – я увидела будущее и могла точно сказать, чем закончится наша одиссея. Нас троих. Посмотрев, как Марк пристёгивает ремень безопасности и заводит машину, я ощутила дежавю, а потом перед моим взором прошли картины событий, которые ещё не настали…

В кафе мы болтали о том о сём, как самые обычные друзья.

5

Я вернулась домой и легла спать. Моё тело превратилось в камень: обрело мертвенную неподвижность. Приснился старый сон: будто я хожу и что-то ищу в пустой квартире, в которой выросла: где жила моя мама после того, как я оставила её. Чувство острой тревоги холодит кожу, меня точно погружают в ванну с ледяной водой. Наконец останавливаюсь на пороге комнаты и смотрю в сторону окна, вижу силуэт моей мамы, хорошо различимый в сумерках. Льётся матовый свет, за стеклом висит туман.

Тут я всегда просыпаюсь. В моей груди тяжесть, дыхание сбитое, словно я долго бежала. Нужно время, чтобы осознать, сон это или явь.

Я лежу на спине и смотрю в потолок, на белые призрачные разводы. Смартфон вибрирует. Звонит Дина.

– Я приеду?

– Что случилось?

– Марк избил меня. Мы долго говорили. Он думал, что убедил меня тогда, но я снова сказала ему, что ухожу. Я должна попробовать справиться сама.

Дина слабая и сломленная. Откуда у неё силы решиться на такой шаг и не отступить после того, как её жестоко наказали?

Я протёрла глаза. С другой стороны, удивляться нечему. Мне вспомнилось сегодняшнее озарение: если Дина исчезнет из моей жизни, мне будет куда хуже, чем если я разорву связь с Марком.

Выходит, мы с ней зависим друг от друга гораздо сильнее, чем мне прежде казалось.

– Так ты твёрдо решила уйти? – спросила я, чувствуя близкие слёзы.

– Прости, Ир. Решила. Я приеду? Боюсь, что Марк вернётся.

– Приезжай.

Потянулось время, я не знала, чем себя занять, очень нервничала. Воображение рисовало мне картину того, как Марк подстерегает Дину у подъезда и нападает в темноте. В нём просыпается демон, которого он, несмотря на все старания, не сумел изгнать из своего сердца. Теперь он душит Дину, как того пёсика, как я мечтала в минуты отчаяния, чтобы он душил меня до самого конца.

Но Дина добралась благополучно. Я открыла дверь, отставила её сумку с вещами в сторону и крепко обняла. Во мраке прихожей она с трудом дышала через забитый нос.

Когда я отпустила её, Дина включила в прихожей свет и стала извиняться за неудобства.

– Прости. Он… в общем, всё из-за меня…

– Нет! – закричала я, приходя в ярость. – Он не имел никакого права тебя бить!

Дина мелко дрожала. Вид у неё был ужасный: нос опух, под обоими глазами синяки, губа разбита.

Внезапно вся грязь, мешавшая мне ясно смотреть на мир, исчезла. Последний фрагмент головоломки встал на место.

– Давай умоемся, – сказала я, беря Дину за руку.

Она послушно следовала за мной в ванную комнату, где я осторожно промокала мокрым полотенцем её лицо. Если было больно, Дина вздрагивала и морщилась, не издавая ни звука. Очень хотелось знать, что именно произошло между ней и Марком, но пытать бедняжку вопросами у меня права не было.

Позже, заставив Дину принять обезболивающее, я уложила её на кровать. Она свернулась комочком под одеялом и некоторое время только всхлипывала. Мне понадобилось время, чтобы собрать нужные вещи, потом я присоединилась к ней: легла, обняла её, такую горячую, и погрузилась в сон.

Мы видели одно и то же – сработала некая телепатия. Описав место, так чётко представившееся ей во сне, Дина непонимающе качала головой.

– Я знаю, где это, – сказала я, – поедем туда.

– Зачем?

– Мы будем там одни. Марк про него не знает. Мы вдвоём.

Я боялась, что Дина откажется от моего плана, но, к счастью, ошиблась. Она не чувствовала себя в безопасности теперь, зная, что Марк где-то неподалёку.

6

Не теряя времени на завтрак, мы подхватили вещи и выбежали во двор, сели в такси. Лишь после того, как мы проехали несколько кварталов, я вздохнула свободно. Мужчина за рулём всего раз бросил внимательный взгляд на Дину и больше не проявлял интереса и вопросов не задавал. Я подумала, что он такое часто видит.

Мы добрались до станции. Дина была похожа на ребёнка: всюду шла за мной, полностью сняв с себя ответственность за происходящее. Я же следовала плану, надеясь только, что Марк не приобрёл сверхъестественного чутья и не понял, где мы. Он пытался дозвониться до Дины и меня, но мы не отвечали.

Тёплое утро перетекало в жаркий день. Подъехала наша электричка, мы сели. Дина, нацепив тёмные очки, чтобы привлекать меньше внимания, заняла место напротив меня. «Ведь она такая милая. Я могу теперь смотреть на неё совершенно по-другому. Она мой единственный близкий человек», – думала я.

Мне становилось тепло от мысли, что мы будем только вдвоём. Даже голова кружилась.

7

Через пятьдесят минут поезд остановился на нужной станции. Мы вышли на пустую платформу: на восток от неё вздымались высокие холмы, на западе темнел лес. Дина сказала, что ей тут нравится. Минут тридцать шли по тропе к озеру, где мы когда-то отдыхали с мамой: задолго до того времени, как я и она стали открыто ненавидеть друг друга. Место на базе отдыха я забронировала заранее через интернет, поэтому мы сразу заселились в номер, выходящий окнами на каменистый берег.

Сев на одну из двух кроватей, Дина уставилась на меня с ошеломлённым видом.

– А что дальше? – спросила она.

– Если ты о Марке, то к нему мы больше не вернёмся, – твёрдо сказала я. – Будет непривычно, но держись за эту мысль.

Она кивнула.

– А хоспис?

– Нет.

Знала бы она, несчастная девочка, как мне страшно было в тот момент, но уверенность моя нисколько не поколебалась. Это именно то, что я видела в своём озарении вчера. Совпадали даже детали: например, запах комнаты и свет, льющийся из окна.

Дина снова кивнула. Её руки безвольно лежали на коленях. Посмотрев на них, я почувствовала, как щемит сердце. Мы оказались на свободе, не зная, что с ней делать.

– Хочешь есть? – спросила я.

– Да.

Мы вышли из номера и закрыли дверь, спустились в столовую, которая встретила меня знакомой атмосферой. Тут почти ничего не изменилось с той поры. Кроме нас посетителей не было. Я заказала завтрак, и мы съели его до последней крошки.

– А сколько мы здесь проживём? – спросила Дина.

– Не знаю. Это важно?

– Наверное, нет.

Я поставила Дину перед фактом, что сейчас мы пойдём гулять. Мы ничего не будем делать, просто двигаться. Дина не возражала, но я видела, что она мучается, её гнетёт страх.

Когда мы вышли из столовой, она вдруг побежала вверх по лестнице. Я устремилась за ней. Дина пробовала закрыть передо мной дверь номера, но я не дала.

– Что ты делаешь?

– Надо вернуться. Иначе хуже будет. Мы нарушили договор ― так нельзя. Вернусь, пока не поздно, – тараторила Дина, хватая сумку. Я загородила выход. Её убеждённость напугала меня. «Она права, ведь права», – говорила одна моя половина. «Нет, прекрати трусить, пути назад нет», – настаивала другая.

Нам было трудно вообразить себе жизнь без Марка. Мы привыкли, что решения за нас принимает он: говорит, что правильно, а что нет. Ради нашего же блага, конечно. В какой-то миг я чуть не поддалась соблазну вернуться в нору, где пряталась и терпела унижения и боль. Я всю жизнь терплю их – это как наркотик.

Сейчас мы обе испытывали то, что называют синдромом отмены. Мы принимали власть мужчины за любовь, а его всесторонний контроль – за доброту. Когда Марк занимался с нами сексом, не спрашивая нашего согласия, мы убеждали себя, что это необходимая часть терапии. В конце концов, если долго твердить себе что-то, начинаешь верить, искать оправдание злу. Мысль о том, что происходящее с тобой не имеет смысла, ужасна, и ты гонишь её от себя, строя защитные иллюзии.

Дина села на кровать и заплакала, закрыв лицо руками.

– Мне никогда не искупить свою вину.

– Ты научишься жить с ней, – ответила я, опустившись на пол у её ног. – Я тебе помогу.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладоней и посмотрела на меня.

– А ты мне, – прибавила я.

Дина села рядом со мной. Я обняла её, крепко прижимая к себе. Я больше не хотела думать о Марке. Это было трудно, но оставалась надежда, что когда-нибудь мы с Диной излечимся от него.

– Давай жить вместе, – тихо сказала Дина. – Я одна не смогу.

– Хотела предложить то же самое.

Мы посидели ещё немного, Дина успокоилась, потом сходила умыться и сказала, что хочет гулять. Ей понравилось озеро.

Снаружи дул тёплый ветер, точно такой, каким я помню его с детства. Даже тропинки, петляющие между камней, покрытых зелёным мхом, остались теми же. Казалось мне, вот сейчас я обернусь и увижу, как мама стоит на возвышении и, приложив руку к бровям, смотрит вдаль: хочет увидеть другой берег. Я же поднимаю с земли камешки, и бегу, и швыряю их в озеро.

Дина сказала, что никогда не видела чаек так близко. Я нагнала её, посмотрела на белых птиц, носящихся над водой. Они кричали и время от времени стрелой падали вниз. Поднимаясь, держали в клювах мелкую рыбёшку, чья чешуя серебрилась на солнце.

– Красиво, – сказала Дина и, сорвавшись с места, побежала к узкой полосе озёрного пляжа.

Я снова обернулась. Конечно, мамы здесь не было. Она умерла три года назад в нашей квартире. Тогда я приехала к ней, чтобы спрятаться от мерзости, с которой больше не хотела иметь ничего общего. Мне нужно было убежище в стенах, где я выросла и всегда чувствовала себя в безопасности. Однако наше с мамой прошлое никуда не делось. Всякий раз, когда я возвращалась, она заводила привычную песню. Никогда её нотации и попытки отыскать здравый смысл не вызывали во мне ничего, кроме раздражения. Особенно, если она принималась меня жалеть – этого я на дух не переносила. Мне не нужна была её жалость, этот снисходительный страдальческий взгляд, в котором крылось всегдашнее «Я предупреждала».

Суть не в том, права она была или нет: я не могла измениться. Марк не первый, кому я позволяла обращаться с собой как с вещью. Тогда мой круг общения состоял из людей случайных, с которыми вообще не стоило иметь дела; но я, наоборот, стремилась к ним и получала удовольствие от этих ущербных отношений.

Чем сильнее мама давила, тем больше я распалялась. Всегда уверенная в собственной правоте, она не понимала моих потребностей. А я всего-то хотела немного уединения.

В конце концов мы сильно поругались. Не в силах больше сдерживать её напор, я ушла. Последнее, что помню: мама садится на стул у окна и поглаживает рукой левую сторону груди.

Договорившись с подругой, что она приютит меня на ночь, я поехала в другой конец города. Когда вернулась утром и открыла дверь своим ключом, увидела маму. Она лежала рядом со стулом. К тому моменту она была мертва уже несколько часов и стала коченеть. Телефона рядом с ней не оказалось. «Скорее всего, ― убеждала я себя позже, ― она и подумать ни о чём не успела».

Я убила собственную мать. Правда в том, что, сколько ни бери чужой боли, сколько ни наказывай себя, нельзя стереть прошлое. Быть может, однажды я превращу стыд, сожаление и чувство вины в нечто, что придаст смысл каждому будущему дню: смогу простить себя. А если не выйдет – сделаю всё, чтобы помочь Дине.

Стоя на песке, Дина пускала «блинчики». Когда я подошла к ней, она сообщила, с неприкрытым детским восторгом, что насчитала десять касаний. Она была совсем как я в тот день, когда мы с мамой приезжали сюда в последний раз.

Дина протянула мне плоский камешек. Я запустила его. Он подпрыгнул семь раз и пошёл на дно.

Белое поле

1

В утренней черноте, слыша, как похрустывает снег под ногами, пошла в коровник, там навела порядок: Клавку подоила, добавила сена, убралась. Корова ещё с телячьего возраста тут в одиночестве проживала. Когда муж у Александры умер, остальных бурёнок продала: не справиться было одной, и дело не в возрасте, а в спине: трудно с болью. Лечилась, но эффект оказался временный. На визиты в областной центр, на платную клинику денег ушло немало: диагноз, советы врачей, процедуры, лекарства. Обезболивающие помогали – нерегулярно.

Завтракала чаем с молоком и сухарями, опуская их в чашку и глядя, как светлеет. Снег из ночного, серо-чёрного становился чище. В доме – спокойствие, слышно только часы на стене. Вымыв посуду, сидела и глядела заворожённо, как бежит стрелка по циферблату.

А вскоре достала сигареты, надела куртку и вышла на скрипучее крыльцо; там поправила белый пуховый платок, застегнулась и побрела вдоль стены к скамейке под окном, где села посередине и неспеша закурила. Глядела на свой двор, на дровяницу, сарай, на ладан дышащий, на открытую калитку, за которой – ровное белое поле. За полем холмы есть. Когда-то Александра бегала туда и обратно, чувствуя себя перисто-лёгкой. Того времени больше нет. Ничего нет. А ближайшие люди за десять километров.

Курила в безветрии, щурила глаза; выглядели они мутными, водянистыми на плоском скуластом лице, но до сих пор были зоркими, пусть и безразличными. Кто смотрел в них в первый раз, думал, что пустая женщина перед ним. И угадывал. Все дни для Александры стали одинаковыми: пенсию привозили раз в месяц – событие. Походы пешком в магазин по разбитой дороге, которая летом – грязь, зимой – снег. Раз в два дня приезжает за молоком Щербинин, даёт ей деньги, переливает товар в свои особые канистры, и увозит, и где-то продаёт. Александра не интересуется.

Муж мечтал о большом хозяйстве: хотел больше коров, а потом взял и умер, вот так, не спросив её мнения. Она же, намаявшись с шестью животными за все годы, решила, что ей и одной Клавки хватит. Помрёт Клавка ― новую брать уже не будет. А иногда ощущение такое во всём теле, что корова её запросто переживёт. Сегодня ещё хорошо, лишь чуть покалывает.

Ничего больше не надо. И никого.

Курила. Ждала.

2

«Нива» подъехала минут на двадцать позже обычного. Из неё вышел Щербинин, направился к калитке. Александра сидела неподвижно, положив на колени руки и мерно выдыхая пар. Встала и пошла в сарай – он за ней. Александра открыла дверь, Щербинин вошёл, взял оба ведра, снял с них марлю, понёс к машине. Александра побрела за ним смотреть на его уверенные во всём движения: как Щербинин, этот мужик без возраста, при помощи воронки переливает молоко в свои канистры, как закрывает их крышками, закручивает плотно, ставит в багажник «Нивы», достаёт деньги. Александра шмыгнула носом, беря бумажки, спросила:

– Дак чо там, как вообще?

– Да так же. Как же ещё, – едва разборчиво ответил Щербинин.

Ну и замечательно. Александре не очень и хотелось вникать в подробности. Любопытство к чему бы то ни было она потеряла давно. Было ли оно вообще, пойми.

Передав ей вёдра, Щербинин махнул рукой, забрался в машину и уехал. Александра постояла и двинулась обратно. Шагнула в калитку, закрылась на крючок, поставила вёдра в сарай. Вернулась на скамейку у стены под окном: очень ей нравилось просто сидеть и слушать, как шумит ветер, бегущий по белому полю. Когда вьюга, сидела Александра, пока не коченела совсем, когда летний дождь, сидела, пока не становилась вся мокрая, тогда и шла домой. И если не на улице, то у окна занимала место: опершись на пухлые предплечья, смотрела вдаль, словно стремилась найти там себя саму, прежнюю, которая бежит зачем-то к холмам и обратно. Вот только зачем бежит – тут вопрос. Наверное, с молодостью наперегонки соревнуется. И без толку. Умчалась та на своих вечно молодых ногах.

Закрыв глаза, Александра увидела ярко-жёлтые одуванчики, усеивающие поле. Куда ни посмотри ― весь мир в одуванчиках.

Александра открыла глаза и уставилась на низкое серое небо.

Летела птица: быстро, ровно, словно у неё где-то куча дел.

3

Через час к воротам подъехала, раскидывая снег, большая чёрная машина. Александра вышла на крыльцо. Из машины выскочила племянница Вера, из задней дверцы вытащила пухлый магазинный пакет, подошла к калитке, открыла. Верин муж, выбравшись наружу, стал дышать, запрокидывать голову, немного погодя закурил сигарету. Вера пересекла двор, по-хозяйски осматриваясь, и кивнула Александре. Та кивнула в ответ. Племянница взошла на крыльцо, Александра посторонилась, чтобы пропустить её в дом, и та шагнула широко, топнув сапогом. Александра поплелась за ней, а когда вошла, увидела, что Вера обосновалась за кухонным столом и, сняв шапку, расстёгивает пальто: после машины жарко, в доме тоже. Лицо Веры покраснело. Указав на пакет, водружённый прямо на стол, она сказала:

– Продукты тебе вот.

Александра села на табурет в углу, Вера почесала шею. Верин муж вошёл в дом, а потом возник в дверном проёме и встал, осматриваясь, сунув руки в карманы.

– Ну, чего надумала? Надо продавать. Ну?

Александра опустила глаза, разглядывая полосатые половики. Она не собиралась продавать, а Вера настаивала. Третий раз за месяц приезжает: всё даёт время на раздумье. Александра не любила своего младшего брата ― племянница была вся в него. Её тоже не любила.

Вера опять за своё:

– Нам позарез деньги нужны. Кредит выплатить. Как раз бы вышло погасить остатки и чуть сверху. Тебе чего? Живёшь тут одна, как сова. А в городе-то лучше в сто раз. А мы не хотим брать другой кредит для погашения этого: мы что, дураки какие? Ха, – голос Веры превращался в почти неразборчивое бормотание, – у тебя спина больная, ты можешь свалиться в любой момент и не встать. Чего тогда? А там будет тебе отдельная однокомнатная, бесплатно, заметь, дарим, пенсию туда переведёшь, и никаких забот, всё под боком: магазины, аптека. Тебе семьдесят два уже ― пора за ум взяться, тёть Саш. Вижу, надумала! – Вера хохотнула, словно наконец получила нужный ответ.

Александра думала, конечно, но, чтобы надумать, как того хотела Вера, – нет, не случилось. В город ей дороги нет. Всю жизнь тут, до конца.

Покачав головой, Александра продолжала смотреть в пол. Вера злилась, обращалась к мужу: вот, мол, смотри, говорила, что не станет, упрямая. Тот молча кивал, сомкнув брови.

– Сейчас надо продавать, пока дом ещё крепкий и корова молодая. Отдельно про неё договорилась, за цену хорошую.

Раздражённая племянница хлопнула себя по коленям. Снова начала живописать прелести городской жизни с удобствами, особенно напирая на туалет и ванную. Александра прикрыла глаза: спит сидя странная пузатая старуха. Представилось ей поле: одуванчики и зелень, конечно, хороши, и приятно, когда голые ноги травинки щекочут, покалывают, но зимой, накрытое снегом, оно лучше. Словно громадный белый лист. Хочется написать на нём нечто особенное, сокровенное. Александре нравилось думать, что однажды прилетят сюда птицы, много-много, и сядут на белое поле, и по её желанию выстроятся в буквы и слова.

– В самом-то деле, соглашайся! Прямо сейчас поедем оформляться, – сказала, вырвав её из мыслей, Вера. Сидит, уставилась в упор, вся красная.

Александра подняла глаза, потом снова опустила на свои руки с переплетениями сосудов и вздувшимися суставами.

– Ну и чёрт с тобой, – Вера порывисто встала, схватила шапку и прибавила: – Торчи тут до посинения в своей берлоге!

Вышла, потеснив мужа, выскочила бегом из дома, помчалась к калитке; он за ней, всё оглядываясь на фасад. Александра сидела. Вскоре Верин муж вернулся, молча взял пакет с продуктами со стола и вышел прочь, нарочно громко топая. Только после этого их чёрная машина уехала, стих вдали шум мотора.

4

Александра взяла сигареты и вышла на воздух, села на скамейку. Курила, наслаждаясь одиночеством. Клавка дважды промычала в коровнике, точно спрашивая, когда же их перестанут беспокоить. Александра посмотрела на небо, откуда начали падать крошечные снежинки. Несколько легло на тыльную сторону её ладони. Через пару минут снег пошёл гораздо сильнее, слились в одно целое небо и земля.

Александра, чувствуя настойчивое желание двигаться, вышла из калитки и оказалась на дороге. Та тянулась вправо и влево, исчезая в пустоте, а впереди – белое поле, громадный лист без краёв.

Без лыж, конечно, трудно по такому снегу, но она всё-таки пошла: проваливалась, выдёргивала ноги, уходила всё дальше в белую пустынь; снегопад креп, густел, и вскоре дом совершенно исчез из вида.

Осталась Александра одна посреди белизны и тишины, даже ветер не решался беспокоить её. Стояла она там, где небо и земля неразрывно соединялись, и собственные мысли были ей непонятны и не имели формы, но это не страшило её и не беспокоило.

Сгоревшее письмо

1

В спальне стоял тяжёлый дух сигарет, перегара, несвежего белья. Приоткрыв дверь, Лариса увидела, что мать лежит на развороченной постели, наполовину замотавшись в старое покрывало, истрепавшееся с краёв. Волосы матери разметались, укрыв голову, но ничто не скрывало спину и одну грудь, вылезшую вбок. Мать храпела, возле её подушки лежала пустая бутылка из-под пива.

Лариса хотела войти и открыть форточку, но побоялась, что мать проснётся, поэтому осторожно прикрыла дверь и уставилась на отрывной календарь, висящий в коридоре на стенке. Сегодня понедельник, уже десятое июня – идут каникулы. Лариса потёрла лоб, ловя ускользающую мысль, и её сердце в какой-то миг дало сбой, подпрыгнув, сделав сальто и вернувшись на место. Она на цыпочках пошла в ванную, закрыла дверь, умылась; вернувшись в свою комнату, нашла чистую одежду, грязное отнесла обратно и сунула в корзину. Вечером замочит в тазу: стиральная машина сломалась три месяца назад, а новый хахаль матери ничего делать не собирается. Деньги у него есть только на «бухло и жратву», поэтому «отвали и не клянчи, коза». Лариса постоянно одёргивала себя: никаких лишних разговоров с ними, никаких контактов, если только без этого не обойтись, никаких просьб, лучше вовсе не смотреть, не замечать – но на деле не получалось игнорировать очередного «отчима» полностью. Нет-нет да и вырвется слово или вопрос. Про стиральную машину, в конце концов, – это не просто от балды. Мать пьёт и не работает, а если хахаль приносит деньги, чем и гордится, то у кого ещё спрашивать?

Лариса пыталась устроиться на подработку, но брали только на уборку территории на один-два дня по программе занятости школьников от поселковой администрации – смешные деньги. Их Лариса делила пополам: половину себе, половину в семью: покупала продукты. Оплачивать долги по коммуналке такими мизерными вбросами смысла не было. Позавчера хахаль пришёл с работы и съел в одиночку всё, что они с матерью сготовили на три дня вперёд. Как-то влезло такое нереальное для одного человека количество еды, не подавился. Лариса только сжала зубы и заперлась у себя в комнате, проплакав целый вечер. Мать орала, он орал, бились пустые бутылки, разгорелась драка, потом всё затихло. Лариса дважды за ночь выходила в туалет, пила воду, лежала на покрывале одетая, и ждала, сама не зная чего. Мерещилось, что стена дома открывается, а за ней бесконечное поле под слоем тумана. Поле, туман и потрясающая тишина.

Но всё-таки это был сон. Лариса всё ещё помнила его, когда открыла глаза, и ей стало невыносимо грустно от мысли, что она всё ещё здесь, и деваться некуда.

2

Хахаль не вернётся до вечера, мать спит ― значит, есть время позавтракать и собраться.

Лариса прошла на кухню, посмотрела на гору посуды в раковине. Открыла холодильник, взяла колбасу, хлеб и сделала два бутерброда. Подумав, добавила третий, завернула их в пищевую плёнку, чтобы взять с собой. Заварила чай из пакетика без сахара, выпила, глядя в кухонное окно, выходящее во дворик, огороженный ржавым забором из профнастила. За забором лежал разбитый тротуар, по которому шаркали невидимые прохожие.

Мать не шевелилась. Видимо, пролежит до самого вечера, а потом начнёт выть с похмелья. Ларису это не трогало. Их с матерью жизни шли, в основном, параллельно и редко когда соприкасались. Лариса не ждала понимания, участия и любви: просто знала, что однажды случится нечто страшное. Оставалось плыть по течению и ждать развязки – никакие увещевания и уговоры на мать не действовали.

Однажды, когда Лариса, выйдя из себя после очередной материной попойки, выговорила ей всё, что думает, та ударила её по лицу и сказала: «Это моя жизнь, мне нравится». Лариса запомнила ту пощечину, бросив её в копилку к множеству других: мать била, материны ухажёры не отставали, особенно, когда входили в роль папочек. Дерзкую малолетку надо учить, а лучший способ – это хорошенько приложить.

Один, чтобы не оставлять следов на Ларисином лице, высек её ремнём за двойку, а мать стояла рядом и подбадривала. Тогда Лариса убежала из дома и не появлялась два дня, пришла только когда очень сильно проголодалась. К тому времени этот хахаль ушёл, но на его место явился новый. Тот единственный из всех делал вид, что относится к «падчерице» с должным уважением. Однажды ночью он вошёл к ней в комнату, отбросил одеяло, лёг на Ларису голый и пытался сунуть в неё свой член. Лариса завизжала, скинула его на пол и, схватив одежду, убежала в лес.

Там пробыла неделю: воровала продукты из машины, которую разгружали у магазина. Боялась возвращаться, плакала, жила в самодельной землянке, каждую минуту ожидая, что лес наполнится спасателями и полицией. Наконец решила вернуться, и оказалось, что никто её и не искал. Мать была пьяная и, кажется, даже не поняла, что случилось. Лариса сказала, как есть, мать плюнула в неё, возвращаясь к бутылке. В школе попало за прогулы, опять поставили вопрос об исключении. Лариса даже не пыталась звать мать к директору, ведь та всё равно не пошла бы. И опять как-то само собой утихло, только одноклассники лыбились в её сторону, называли «бомжихой». К такому Лариса, впрочем, давно привыкла. Не бьют – и то хорошо, остальное можно как-то пережить.

Подруг у неё, понятно, не было. Последние две перешли в компанию более успешных девчонок, ведь никто не хотел связываться с «чмошницей». Правда, оставалась одна девочка, переведённая не так давно на домашнее обучение, – Лиза. Три года она промучилась со своей коляской в обычной школе, где никому не нужен был ребёнок-инвалид, и за это время они вроде бы сблизились. Теперь Лариса иногда звонила ей, но Лиза чаще бросалась отговорками, не горя желанием общаться.

Тяжко осознавать, что абсолютно всем вокруг ты в тягость. Дом – тюрьма. Школа – пыточный кабинет. Лариса мечтала, чтобы всё побыстрее закончилось. Остался год. Может, учителя дотянут её, может, удастся сдать ЕГЭ, получить аттестат. Может. Может. Куда двигаться потом, Лариса не представляла. Она бы с удовольствием осталась жить в лесу в настоящем одиночестве, не опасном – не в том, что среди людей, которым плевать.

3

Вернувшись в комнату, проверила, заряжен ли телефон, положила вещи в рюкзак, оделась и вышла из дома. Захлопнула входную дверь, пересекла двор, закрыла калитку своим ключом.

Утро встретило её облаками, свежим северным ветерком, запахом зелени. Было так хорошо, что Лариса начала улыбаться. Смотрела на солнце, прячущееся за кронами придорожных деревьев, жмурилась, шла, не глядя под ноги, словно намереваясь взлететь. Идя всё дальше и дальше, попала в тень, но та не несла угрозы, а будто нашёптывала что-то приятное, хотя и неразборчивое.

Вынув телефон, Лариса убедилась, что никто не звонил, и бросила Лизе смс: «Что делаешь? Как дела?» На ответ привычно не надеялась, однако через несколько минут та написала: «Вроде ничего. Хочешь в гости?» Лариса не то что бы хотела, но решила: «Почему бы не убить время?»

Ответив на смс подруги «Уже иду», на перекрёстке она повернула направо, а не налево как обычно, и зашагала вниз по Флотской улице. Идти надо было до самого конца – дома 22.

4

Из окна соседней пятиэтажки, двор которой Лариса пересекла по диагонали, на неё смотрела странная собака, похожая на пенсионерку. Этот взгляд сулил смерть. А вот и дом Лизы. В подъезде было темно и привычно пахло кровью, которую давным-давно пролили в большом количестве и с той поры безуспешно замывали.

Лариса поднялась на второй этаж, увидела, что дверь Лизы приоткрыта, вошла на цыпочках. Едва переступив порог квартиры, она ощутила резкую перемену окружающего, словно кто-то переключил саму жизнь с одного режима на другой.

Лариса притворила дверь. В сумрачной прихожей толком ничего не было видно.

– Эй…

Оказалось, что Лиза сидит в своей коляске прямо напротив неё.

– Ой, напугала! Привет.

– Привет. Ты так быстро пришла. Гуляла?

– Я как раз в лес отправилась.

– Круто. Ты можешь, – выдохнула Лиза, – а я вот целыми днями дома торчу. Достало.

Лариса всегда испытывала перед ней эту неловкость: за то, что может ходить, бегать, делать привычные вещи. Она замерла, подбирая ответ. Ощущение иного стало сильнее, оно было похоже на сон, где ты совершенно уверен, что бодрствуешь Разве в таких снах странности не воспринимаются нормально? Лариса вздохнула, подумав: «Не надо было приходить». Если долго жить в одиночестве, в итоге находишь в этом удовольствие, и даже обычные разговоры могут превратиться в нечто неприятное.

– Ты не говорила… – начала Лариса неожиданно для себя, – ты… почему ушла из школы? То есть, по болезни, да?

– По болезни, – кивнула Лиза, оставаясь в тени. – Мне уже недолго осталось. Вот, отучилась год на домашнем, а осенью уже не буду заниматься.

– Почему?

– Умру.

– Да?

– Точно. Зажги лампу.

Лариса потянулась к выключателю, надавила на кнопку. Тусклый жёлтый свет разогнал сумрак, и она увидела Лизу: в кресле сидел скелет, одетый в джинсы и толстовку. Жидкие волосы собраны в хвост, руки, тонкие как ветки, обтянутые пергаментом, лежат на подлокотниках. Больше всего поражали глаза с желтоватыми склерами, страшные, словно у мертвеца, и Лариса подумала: «Вдруг Лиза и правда мёртвая: заманила её к себе, чтобы убить и выпить кровь». Может, так теперь девочка и живёт, питаясь чужими жизнями и кое-как продлевая свою. Впрочем, голос Лизы был вполне уверенный и сильный, ничем не отличался от прежнего.

– Прикинь, если бы я появилась сейчас в школе! – она широко улыбнулась синюшными губами.

Лариса коротко хихикнула, испытывая одновременно стыд, жалость и ужас. Так близко к болезни и смерти она ещё не была.

– Наверное, все бы сдохли, особенно хорошо, если Харин и Сазонова.

– Ага!

– Я бы на это посмотрела. Ведь не хочется умирать, зная, что уроды продолжат жить и не вспомнят о тебе никогда. Никто не вспомнит.

Лариса, покрасневшая, переминалась с ноги на ногу. Харин и Сазонова издевались над Лизой больше всех, и, бывало, сама Лариса радовалась их изобретательности. Все хохотали и одобряли, почему же ей отставать? Хотя, сгорая от стыда всё чаще, Лариса убедила себя, что не будет больше поддерживать травлю. Попадало и ей, когда она защищала подругу. Говорили, встретились два фрика, две вонючих лесбухи.

– Может, ты не умрешь. Может, выздоровеешь. Бывает же.

– Бывает, – подтвердила Лиза. – С кем-то другим. Счастье всегда с кем-то другим, а не с тобой.

Лариса кивнула. Близкая смерть сделала Лизу до невозможности умной. От этого было ещё страшнее.

– А ты как? Мама?

– Бухает, – ответила Лариса.

– Я не могла с тобой общаться, извини. Я плохая.

Лариса не знала ответа.

– Слушай, – бросила Лиза, когда пауза слишком затянулась. Обе понимали, что прежнего не вернуть, оно мертво, что теперь надо действовать как-то по-другому. Лиза знала как. Больше никто не мог помочь ей с осуществлением Грандиозного Плана. – Отвези меня в лес. Знаю, ты там часто гуляешь, а я никогда в лесу не была, у меня его даже из окон не видно, только, вот, дурацкие тополя вокруг дома. Я хочу, прежде чем умереть, хотя бы один раз там побывать.

Ларисе такое в голову не приходило. Она даже испугалась.

– А что… твоя мама скажет?

– На работе до вечера, а мы вернёмся раньше, – глаза Лизы не то что блестели, а сверкали. Лариса приросла к месту, задрожали колени. Туча «если» росла у неё в голове: если Лиза покалечится, если на них кто-нибудь нападет, если подруга умрёт у неё на руках, просто вдохнув лесного воздуха…

Но она сказала:

– Давай сходим.

5

Лиза поехала в комнату, где лежал на кровати собранный рюкзак. Лариса не решилась спросить, что внутри: может, какие-нибудь вещи, необходимые при смертельной болезни. То, что обычным людям видеть не положено.

Открыв входную дверь, Лариса кинула собственный рюкзак на пол и подошла к коляске. Просовывая руки под тело девочки, она ощущала запах лекарств, мазей, постиранной одежды, чего-то затхлого, слегка – мочи и пота. Это не вызвало у неё отвращения, ошарашило другое: раньше Лиза была гораздо тяжелее, сейчас же казалась невесомой, как пустотелая кукла.

Подруга обхватила её тонкими руками-проволочками, уткнулась в шею, задышала тяжело, с присвистом. Лариса выпрямилась, шагнула за порог, понесла Лизу вниз, раскачиваясь на ходу. Ничего не говорили. Потея, Лариса вышла из подъезда со своей ношей и, радуясь, что никого рядом нет, усадила Лизу на скамейку. Та отдала ей ключи закрыть квартиру. Лариса взлетела на второй этаж, взяла свой рюкзак, коляску, провернула ключ в замке и поспешила назад, нелепо опасаясь, что подругу кто-нибудь украдёт.

Никто не украл. Лариса поставила коляску на асфальт, установила тормоз. Получив рюкзак, Лиза вытащила из него бейсболку, надела на голову. При свете дня подруга выглядела ещё ужаснее, её шея, казалось, была не толще запястья.

– И умереть не жалко в такой день, да? – бросила она. – Ну, погнали.

Лариса усадила её обратно в кресло и покатила прочь со двора, следуя своим старым путём, но в обратную сторону. Правда, теперь в горку. Лиза по пути вертела головой как маленький ребёнок, всё ей было интересно.

Добрались до перекрёстка: если свернуть налево, там дом Ларисы, если прямо, то дальше лес.

6

Пошли прямо. Лариса напирала на ручки кресла, не в силах отогнать мысль, что кто-то решит, что она похитительница. Постепенно перешла на бег, отчего Лиза была только в восторге. Словно в каком-то кино, она расставила руки и задрала голову, дескать, лечу. Лариса обливалась потом и смогла расслабиться только когда они оказались у проезжей части.

Машин почти не было. Перешли на ту сторону, где за серой полосой асфальта начинался лес. Двигались быстро, коляска затряслась по грунтовке, посыпанной гравием. Дорога от трассы уходила в лес, теряясь в зелёной полутени. Что там, Лариса не представляла, ведь обычно она ходила иными путями.

– Там много комаров, да? – спросила Лиза, возясь с капюшоном толстовки. Лариса надела свой, затянула шнурок под подбородком.

– Ну да. Будут жрать.

– И ладно.

Пройдя метров десять, Лариса остановилась и сказала:

– Надо сворачивать, – указала на заросли и лесное пространство за ними, – но там коляска не пройдёт.

– Неси меня, – ответила Лиза, надевая рюкзак на спину.

Подруги обменялись взглядами. Лариса, на которую уже слетались комары, кивнула, огляделась, наметила место, где можно спрятать коляску, и приступила к работе. Ссадила Лизу на траву, отнесла коляску в заросли, вернулась. Кинула свой рюкзак на землю.

– Я мёртвая, поэтому комары на меня не садятся, – хихикнула Лиза.

– Да прекрати ты. Ты живее меня будешь.

– Спорим?

– Не надо. Твоя мама тебя любит, пылинки с тебя сдувает, а вот ты бы пожила с моей.

– Пожила бы. Повеселее было бы.

– Сейчас! Дура, что ли?! – разозлилась Лариса.

– Моя мама как монашка: по струнке живёт, по струнке ходит. Никогда не матерится даже.

– Потому что она хорошая. Не алкашка, которой на тебя наплевать. Не водит домой всяких уродов.

– Она чокнутая. Факт моей близкой смерти свернул ей мозги, – покрутила Лиза пальцем у виска. Лариса посмотрела на подругу с неприязнью. Сидящая на траве, та казалась странным отвратным существом, словно раздавленная лягушка. – Она живёт этим моим смертным будущим-не-будущим. В её глазах ничего нет, кроме мышек.

– Чего?

– В её глазах только испуганные мышки мечутся. Знаешь, как это?

– Не знаю, – хотя знала, потому что видела подобное, глядя в зеркало. – Всё равно, только дура будет сравнивать. Тебя не бьют, не морят голодом. Скажи спасибо.

– Кому? – ощерилась Лиза с травы.

– Кому надо. Давай, хватай меня за шею.

Лариса, злая, подошла, повернулась спиной, присела на корточки. Руки Лизы проползли по её плечам как змеи, обвили шею. Лариса с трудом нащупала подругины тощие ноги-веточки, потянула, обхватила их, поддерживая под коленями, встала.

– Не больно?

– Нет, – дохнула несвежим дыханием Лиза. – Не тяжело?

– Нет, – а что бы изменилось, если бы она ответила «Да»?

Лариса сжала зубы. Лучше просто уйти в лес, там спокойнее. С каждым днём идея поселиться в нём и жить одной казалась привлекательнее. Только в чаще, наверное, она может избавиться от людского присутствия, вычеркнуть из жизни мать, её хахалей… и всех прочих.

7

Сначала Лариса несла свой рюкзак в руке, одновременно поддерживая правую ногу подруги, но потом Лиза взяла его к себе наверх. У границы леса было очень густо, земля изобиловала ямами, скрытыми в траве; идти приходилось осторожно, а значит, невыносимо медленно. А ещё комары. Из зарослей они вылетали тучами, и очень скоро всё лицо у Ларисы было искусано. Лиза, вооружившись веткой, стала обмахивать их обеих – полегчало.

Слыша, как подруга радуется словно шестилетка, попавшая в парк развлечений, Лариса чувствовала гнев. Почему-то именно Лиза казалась достойной того, чтобы отыграться на ней за все унижения домашней жизни. Но даже понимая, что подруга ни в чём не виновата, Лариса едва боролась с искушением причинить ей боль.

Почему, если она умирает, то это даёт ей право пороть всякую чушь? Пожила бы она с Ларисиной мамашей, как же! Надо быть полной идиоткой, чтобы такое говорить. Лариса шагала, огибая сосны и островки кустарника. Постепенно свыклась с тяжестью, приспособилась, вошла в ритм. Стало посвободнее, к тому же комаров меньше.

А Лиза без умолку трещала о всякой ерунде и смеялась, размахивая веткой. Запертая в четырёх стенах большую часть времени, она торопилась взять от этой прогулки всё, что могла. В общем, не так уж и противно Ларисе было слушать её. Лиза была отнюдь не дурой и училась всегда на пятёрки, чем давала своим ненавистникам ещё один повод для издевательств. Уродка, инвалидка, «собачья морда» утирала нос зубрилам и популярным одноклассницам. Учителя ставили её в пример другим и совершали классическую ошибку. В обществе коллективизма выделить кого-то из массы таким способом, к тому же человека физически ограниченного, значило подписывать ему приговор.

Лариса иногда думала, что болезнь Лизы не какая-то медицинская, просто злые люди выпили из неё всё здоровье, словно вампиры. И одним из вампиров была она, Лариса, пусть и недолго. Как можно загладить эту вину?

8

Лариса начала путаться в мыслях и поняла, что устала. До тайного места было далеко, поэтому она решила сделать небольшой привал. Ссадив Лизу на высокую кочку, покрытую мхом, Лариса легла на траву и раскинула руки.

Лиза сняла капюшон, заправила прядь волос за ухо.

– Ночью здесь, наверное, темнотища.

– Да, хоть глаз выколи, – отозвалась Лариса, глядя вверх, в узорный просвет между кронами сосен.

– Ты была тут ночью? – моментально прицепилась Лиза.

– Ага.

– Ничего себе! Вау! И долго?

– Однажды неделю прожила.

– Охренеть. И как, страшно?

– Ну так… Больше боялась, что найдут. Но никто не искал. В школе наорали, но маманя даже не заметила: бухая была всю неделю, а когда я вернулась, сказала, что под ванной черти и она их боится ― белочка очередная.

– Понятно, – вздохнула Лиза, отбиваясь от комаров веткой. – А мне вот часто снится, что я бегаю. Чаще всего, что я бродячая чёрная собака. Мечусь по посёлку, все на меня смотрят, завидуют, какая я быстрая и сильная. Или камнями кидаются, но в меня не попасть.

– Хорошо.

– А тебе что снится?

– Ничего мне не снится, – проворчала Лариса. – Мне бы просто ночь провести спокойно.

Лиза молчала, пробуя представить, как жить в доме, где один человек – чужой и способен сотворить с тобой всё что угодно в любой момент. Лариса никогда не посвящала подругу в детали.

– Что ты будешь делать, когда я умру?

– Зачем ты всё время говоришь про это? Живи, пока живётся.

– Не могу. Хочу знать, какой жизнь будет без меня, – продолжала спрашивать Лиза.

– А мне откуда знать?

– Я спрашиваю сейчас про твою.

– Ты задолбала, подруга!

– Да. И только начала.

– Я ничего не буду делать, когда ты умрёшь, ясно! Жить сначала один день, потом второй, потом третий.

– Не верю.

– А что ещё делать?

– Я бы придумала…

– Ага! Ну, придумай сейчас. Представь, что ты не умираешь.

Лиза покраснела от злости и замолчала. Лариса испытала удовольствие, заметив это.

– Ты не была в моей шкуре, – сказала Лиза. – Не прикалывайся надо мной.

– А ты в моей! – бросила Лариса, поднявшись. С громадным удовольствием она сейчас дала бы волю своим стремлениям и избила бы эту девочку, превратившуюся в странное существо перед ней. Страшное, чего уж скрывать. Эта бледность, запахи, тонкие конечности – если вглядеться в них под неким углом, можно увидеть настоящего монстра, сидящего посреди зелени. – Я бы хотела вот, чтобы в моём доме никогда не появлялись мужчины, чтобы мы с мамой были только одни. Мы бы сами распоряжались всем: ели что хотели и сколько хотели, пили, наши деньги были бы нашими деньгами; я бы не закрывала дверь на ночь и принимала ванну так долго, как хочу, а не выгадывая время, когда дома нет очередного её ухажёра. Любой из них может ворваться ко мне, уже пытались. – Лариса набрала воздуха в грудь. – И мама бы не пила, наверное, если бы мы жили одни. Я… Мечтаю уйти из дома навсегда. Вот чего мне хочется сильнее всего.

Лиза медленно кивнула.

– А школа?

– Не нужна мне школа! Пусть катится.

Повернувшись к подруге спиной, Лариса двинулась в заросли и скоро была далеко. Долго она не понимала, что сделала. Внутри у неё всё горело, всё казалось омерзительным: сама она, лес, её мать, школа, её слова, прозвучавшие словно обвинение. Но Лиза не виновата в её проблемах. Лиза умирает. Наверное, всё-таки надо делать какую-то скидку.

Лариса отдышалась и пошла обратно. Подруга сидела неподвижно, глядя перед собой, и не говорила ни слова весь путь до тайного убежища Ларисы. Лизу она посадила на пенёк, а сама полезла в землянку: проверить, что там делается. Никто это место до сих пор не обнаружил и не разгромил, не изгадил. Свой второй дом Лариса устроила между двумя невысокими скалами, поросшими кустами сверху и мхом с боков. Расщелина оказалась удобной, туда не проникала дождевая вода или снег. Хижина не просматривалась ни с какой стороны благодаря окружающим её зарослям. С севера даже подойти было невозможно из-за густой крапивы выше роста человека.

– Очень круто, – сказала Лиза, вытягивая шею и пробуя разглядеть вход в землянку.

Лариса перенесла девочку внутрь, зажгла фонарик. Они сидели в странном полумраке, точно древние люди, и точно так же не знали, что сказать. У каждой в запасе было слишком много слов и мыслей, не находящих применения. И каждая по-своему испытывала неловкость.

– Решено. Всё. Я уйду, – сказала Лариса, обняв колени.

Лиза вынула бутерброды из своего рюкзака.

– А куда?

– В лес. Решила! В лесу буду жить, далеко отсюда. Так далеко, как смогу уйти. И чтобы никого рядом.

Они стали есть. Потом пили воду. Было грустно, словно сейчас решалась судьба мира, и ничего хорошего впереди этот мир не ожидало.

– А если ты поранишься? И помощи не будет, – спросила Лиза, которую очень волновали эти фантазии.

– Не собираюсь я раниться, – ответила Лариса. – Не дура же я какая-нибудь. Я знаю, что лес может быть очень опасным.

– И что, до смерти будешь жить там?

– Хотела бы. Что мне здесь делать?

– А все что делают?

– Учёба, работа… А куда меня возьмут? Я не справлюсь с этим, не представляю себе такую жизнь. Когда думаю об этом, меня от страха тошнить начинает. Жить в нашей квартире с мамашей и дальше? Она будет спиваться, потом её парализует, она ляжет – мне придётся ухаживать за ней. Нет, я не смогу. Не хочу!

– А что ты в лесу будешь есть? – доедая бутерброд, спросила Лиза.

– Что угодно. Ты не беспокойся обо мне.

– Я просто. Но ведь искать будут.

– Кто?

– Ну, кто обычно ищет.

– А зачем? И что мне сделают, когда найдут? Я опять сбегу, – щёки у Ларисы покраснели. – Мне не нужны люди. Я это уже поняла.

– Жаль, я не могу с тобой, – сказала Лиза.

– Если бы ты не умирала, мы ушли бы вместе. Жили бы себе, потом состарились. Прикинь, такие две старушки посреди леса. Вокруг волки и медведи ходят, а мы их заклинаем: не подходите к нам, иначе худо будет. Они боятся и уважают нас. Люди не уважают, а они будут, – хихикнула Лариса.

– Да, здорово. А давай только молчать.

– Почему?

– У меня кружится голова от таких слов.

Лариса приняла это предложение с благодарностью и, протянув руку, сжала пальцы Лизы. Та смотрела на неё, не моргая, целую вечность.

9

Возвращаться не хотелось. Лариса взвалила подругу на спину и отправилась в обратный путь, вспоминая, что в начале их похода она даже думала, что обе они больше не появятся в посёлке и исчезнут навсегда.

До самого дома Лиза не произнесла ни слова; она погрузилась в себя настолько, что, когда Лариса внесла её в квартиру и посадила на диван в гостиной, просто упала набок и лежала. Волосы закрыли лицо.

– Я пошла, – сказала, переминаясь с ноги на ногу, Лариса, – пока.

Придвинув коляску к дивану, она спиной вперёд вышла в прихожую и притворила входную дверь.

Шла домой, строя планы побега, и теперь всё в её голове выстраивалось чётко, этап за этапом, нигде не было провалов или слабых мест. Пожалуй, нельзя сказать, что этот день прожит зря: Лиза, маленькая умирающая Лиза, сама того не зная, вдохновила её на окончательное решение.

10

Квартиру открыла своим ключом, вошла, кинула рюкзак на пол, толкнула кухонную дверь. Что-то мешало. Лариса надавила, отодвигая помеху, и только потом поняла, что это стоящая на коленях мать, удавившаяся на дверной ручке.

Лариса стояла, глядя на неё, но заметила записку на столе, покрытом изрезанной клеёнкой. В записке с ошибками и криво было написано, что во всех своих бедах мать винит её – от самого рождения до сегодняшнего дня. Лариса трижды прочла записку, сунула её в карман и пошла собираться. Взяла свои вещи, кое-что из необходимого для долгого похода, еду, которая ещё не испортилась, оставшиеся деньги.

Мать нашла соседка, которую насторожила распахнутая настежь дверь. Полиция завела дело, хотя версия насильственной смерти в итоге не подтвердилась – констатировали суицид. В то же время Ларису объявили в розыск как пропавшую. Участковый проявил прыть, опросил одноклассников и учителей, добрался до Лизы. В какой-то момент девочка стала белой, как молоко; он испугался, что своими настойчивыми расспросами доведёт ребёнка-инвалида до смерти, и быстро ретировался. Его удовлетворило объяснение, что Лиза понятия не имеет, куда могла подеваться подруга. Это была правда почти на половину.

Поиски велись тщательно. Удалось найти землянку Ларисы, дальше след вёл к трассе и обрывался: поисковая собака лишь крутилась на месте и больше ничем не могла помочь. Значит, девушка села в какую-то машину.

Местные поисковые мероприятия свернули через полторы недели, чтобы расширить на областной уровень и дальше ― на федеральный. Но полиция, зная статистику, не верила, что когда-нибудь Лариса объявится. И спустя семь лет от неё не было вестей, да и никого она больше не интересовала.

Через день после пропажи Лиза написала подруге письмо, где рассказывала обо всём, что её волновало, желала удачи, прощалась. Потом, осознав, что Лариса никогда не прочтёт его, зато может прочесть мама, которая всюду суёт свой нос, испугалась и спешно сожгла письмо в кухонной раковине.

Вонючего дыма было много. Лиза тщательно убрала пепел, вымыла раковину, проветрила, а когда пришла мама и спросила, что за запах, ответила, что не знает. Может, от соседей через вентиляцию надуло.

Наивные

1

Иногда Катя превращалась в маленького ребёнка и начинала плакать, съёжившись в комочек и закрыв ладошками лицо. Особенно часто осенью, в серые неподъёмные часы. Это разрывало мне сердце. У меня самого часто не находилось сил, и я мог застыть рядом, опуская руки и сгорая от стыда, ведь я не мог ей помочь. И себе не мог.

В конце концов я опускался на колени и обнимал Катю. От её тела шёл настолько сильный жар, что холодело само солнце.

2

Помню, тогда мне было тридцать лет. Моей Кате двадцать четыре. Большая маленькая девочка с огромными тёмными глазами. Никогда не понимал, как это у неё получается – смотреть на мир с такой невозможной, возмутительной наивностью.

Мы жили просто, довольствовались малым, не гонялись за статусом. Нам претили конфликты, и наши сердца обливались кровью, когда мы сталкивались с несправедливостью. Иной раз мы были слабыми и прятались от людей, пережидая, когда утихнет боль, а бывало, превращались во всемогущих существ, способных шагать через любые преграды.

3

Рано утром я готовил лёгкий завтрак, мы садились за старый круглый стол на нашей кухне и ели, смеялись, говорили всякое. Катя дурачилась. Её глаза превращались в трогательные узкие щёлочки, щёчки округлялись; её смех был звонким, тоненьким, словно звон хрусталя, а приподнятое настроение гарантировало нам хороший день.

Выйдя из квартиры, мы желали друг другу удачи и шли каждый на свой этаж. В нашем подъезде четыре пенсионера: Катя идёт к двум бабушкам, я – к двум дедушкам.

Первым делом спускаюсь на четвёртый, звоню. Всегда боюсь, мне в кошмарах снится, как дедушка падает и не может встать, до входной двери ему словно до луны, а я не могу открыть снаружи, потому что нет ключа. Я много раз просил его дать мне ключ, но дедушка не соглашался. Знаю, в чём причина: его дочь, которая приходит раз в две недели, говорит ему про меня всякую ерунду: считает нас с Катей жуликами. Я не люблю встречаться с этой женщиной, но, увы, сегодня именно она открывает дверь.

– Доброе утро, Ольга Сергеевна, – говорю я сквозь маску.

– Опять ты.

– Опять я.

Ольга Сергеевна недавно встала: у неё опухшее лицо, старый потёртый халат небрежно висит на плечах. Она смотрит на меня, её взгляд скользит от моего лица вниз, выискивая, за что бы зацепиться, доходит до кроссовок.

Спрашиваю:

– Вам нужны продукты?

– Нет. Я сама, – здесь она сузила глаза. – Денег, поди, хочешь? Признайся.

– Нет. Моя помощь бесплатная. У меня в нашем доме двадцать подшефных.

Ольга Сергеевна упёрлась локтем в косяк, продолжая ощупывать меня своим тяжёлым взглядом.

– Не верю я таким, как ты, добреньким.

– Я никого никогда не обманываю. Если я обещаю, то можете быть уверены…

Она прервала меня пренебрежительным взмахом руки.

– Не верю. У всякого свой интерес. Какой у тебя? Пенсионера ограбить? Что у него взять?

Эта женщина просто тратит моё время. Мне казалось, мы уже всё обсудили.

– Извините, Ольга Сергеевна, но, если вам не нужна сегодня моя помощь, я пойду.

За её плечом я увидел моего дедушку номер один. Он вышел из кухни, остановился, посмотрел в сторону открытой двери. Я поймал его взгляд.

– Ничего нам не надо. Сами разберёмся! – крикнула Ольга Сергеевна. – Посмотрите, стоит, как попрошайка. Всё рушится кругом, а он вон чем занимается! Иди отсюда, убогий.

Она собиралась меня оттолкнуть, но я вовремя отступил. Скорчив злобную мину, Ольга Сергеевна захлопнула передо мной дверь. Эхо от удара ещё долго гуляло по лестницам.

Я посмотрел на часы, медленно выдохнул и пошёл на третий этаж, где жил мой дедушка номер два. Он открыл сразу – ждал. Мы говорили минут пять, потом я забрал деньги и список покупок.

4

Прохладный апрель на улице встретил меня чистым небом и ветром, имеющим странный привкус. Так пахла пустота, лишённая людей, и я, точно космонавт на неизвестной планете, начал первую в истории прогулку.

Супермаркет находился рядом: три минуты быстрым шагом. По пути мне встречались только молчаливые люди, гуляющие с собаками. Глядя на меня, собаки неуверенно виляли хвостами. Даже их радость от того, что теперь, когда настала весна, с ними гуляют гораздо чаще, начинала уменьшаться. Собаки чувствовали, как всё вокруг меняется.

Чтобы как-то приободрить угрюмых людей, я здоровался и желал хорошего дня. Над масками мне в ответ вспыхивали маленькие солнца, но они быстро гасли, и мы шли дальше по своим делам.

В магазине меня и Катю знали давно, даже открывали ради нас отдельную кассу. Сегодня утром, впрочем, не было ни одного покупателя. Я быстро пробежался по списку, наполнил зелёную пластмассовую корзину и пошёл оплачивать.

Кассирша пыталась скрыть под маской побои и занавесить их волосами. Она поздоровалась, провела покупки и назвала сумму. Я спросил, всё ли у неё хорошо. Она ответила: «Да, конечно». Тогда я вынул из кармана бумажник, открыл, порылся в карточках. Рядом с нами не было ни души. В лабиринтах стеллажей застыла печальная пустота.

– Позвоните по этому номеру: вам расскажут, как можно получить помощь, – сказал я, протянув ей визитку.

Она машинально протянула руку, но остановила её на полпути.

– Мне жаль. Простите, – прибавил я.

Девушка взяла карточку. Мне было стыдно. Спеша уйти, я переложил покупки в пакет и выскочил из магазина.

Однако мне предстояло вернуться сюда ещё несколько раз. Почти четыре часа я бегал от дома до магазина, покупая продукты для моих дедушек. Катя, с которой я довольно часто пересекался, отважно носила пакеты наравне со мной. Мне такие походы даются тяжелее, особенно если надо бежать на верхний этаж, но она не знает усталости. Катя, Катя.

5

Мы садимся на скамейку у подъезда и молча сидим лицом к лицу с пустым двором. Держимся за руки, размышляя о хрупком равновесии, установившемся в мире. Всё, что мы знаем, застыло на краю пропасти и готово в любую минуту сорваться. Каждую минуту умирают люди. Каждую минуту кто-то теряет надежду. Каждую минуту чьи-то жизни превращаются в ничто. В нашем доме за прошлую неделю было пять самоубийств. Я занёс имена этих людей в книгу памяти, которую мы ведём с Катей уже несколько месяцев, практически с первого дня. Не знаю, пригодится ли она кому-то потом, может и нет, но мне приятно думать, что, сохраняя память об ушедших, мы бросаем вызов смерти.

Вернувшись домой, обедаем и садимся за компьютеры. Нам приходит много просьб о помощи, и мы стараемся делать всё, что в наших силах: общаемся с фондами, психологическими центрами, службами, составляем заявки, делимся контактами, сводим нуждающихся с профильными специалистами; часто сами выступаем в роли психологов, если кто-то, дошедший до края, цепляется за нас в последней надежде. Всему приходилось учиться с нуля. Поначалу было очень тяжело, но теперь мы умеем куда больше.

Катя принесла свой ноутбук в комнату, где я работал, сидя на диване. У меня затекла спина; я потёр лицо и спросил, как дела.

Катя показала мне новое письмо. Речь снова шла о деньгах. Мы как могли помогали: тратили свои сбережения, если нужно было действовать быстро или если фонд затягивал или отказывал.

Писала женщина из нашего посёлка. У неё двое маленьких детей-погодков. Муж, лишившийся работы, избивает её и сегодня утром, после очередного помутнения, грозил убить. Женщина не знает, куда он ушёл и когда вернётся. Она договорилась с центром помощи, но у неё совершенно нет денег на побег.

– Катя, мы сталкивались с обманом, – сказал я, указывая на экран ноутбука. Усталость давила на меня, хотелось лечь и уснуть мёртвым сном. – Надо проверить: встретиться, обсудить. Ты что? И сумма, посмотри, – она слишком велика.

Катя, прильнувшая было к моему боку, отпрянула.

– Она же всё объяснила! И мы знаем этот центр.

– Знаем, – пробормотал я.

Катя смотрела на меня как ребёнок.

– Чего ты ждёшь?

Мы живём, отдавая всё, словно в будущем нам уже ничего не пригодится. Точно и нет будущего.

Странно думать о таких вещах. После всех этих месяцев у нас по-прежнему нет чёткого понимания, что же дальше. Твоё «я» крепко цепляется за привычное, и это, конечно, скверно. Привычное – эгоист. Оно жестокое, самостное, оно шепчет: «Оставь и себе что-нибудь».

Когда-то были планы: мы хотели жить просто, дорожа счастьем, которое строим друг для друга. Теперь всё иначе. Мне бы поучиться у любимой женщины, как правильно смотреть на действительность, выдавить из себя этого страшного зелёного человечка, чей голос я иногда слышу в минуты, когда становится совсем плохо.

Катя сжала мою руку маленькими горячими пальцами. Потом взяла ноутбук и написала женщине на электронный адрес. Та отозвалась моментально. Имэйл – не очень хороший способ быстро обмениваться сообщениями, но иного не было. Раньше мне казалось странным, почему так много людей не пользуется более современными способами интернет-коммуникации, но я быстро понял, что такова жизнь. У замотанной женщины с двумя детьми и хозяйством при муже-абьюзере нет на это времени.

Катя спросила, можно ли связаться с ней по телефону. «Нет, – ответила женщина, – телефон муж забрал, а пароль от его компьютера я узнала случайно».

Подобных историй множество. Они случаются каждый день, а помогать мы, увы, способны единицам.

Откинув сомнения, я перевёл нужную сумму, а потом мы с Катей обсуждали, куда бы направить оставшееся. Решили, что будет лучше помогать адресно, не сбрасывая все средства в какой-либо фонд. Так у нас больше шансов держать руку на пульсе.

6

Близилась ночь. Катя ушла в спальню, я ещё немного посидел в сумерках и поработал. Очень скоро стабильный до сих пор ручеёк заказов иссякнет, и мы с Катей останемся в пустоте, как многие. Есть ли у нас план? Нет. Одно знаю: мы не перестанем помогать. Разве может быть иначе?

Я лёг на диван, чувствуя, что больше не могу сидеть, и стал погружаться в сон. Пока ещё был в сознании, вскоре ощутил Катю, которая пристраивалась рядом. Вытянув тело, она прильнула ко мне и спрятала своё лицо в моей груди. Её дыхание было раскалённым. Я подумал, что внутри моей любимой энергии больше, чем в целой вселенной.

Три года назад она потеряла маму, с которой была в самых нежных отношениях. Катя говорила о ней с таким восторгом и любовью, что я удивлялся, как такое ещё возможно в нашем мире. Её горе было огромным, но она училась жить с ним; нет, она не выстраивала стратегий, не ходила к специалисту за советом – её терапия была иного рода. Подобно ребёнку, Катя умела заглаживать и забывать травмирующий опыт, её психика демонстрировала чудеса пластичности, и я мог лишь завидовать этой Катиной способности сохранять разум в самых тяжёлых ситуациях.

Но иногда случались и срывы: боль находила лазейку, ударяя в самую уязвимую точку. Каждый раз я боялся, что уже ничего нельзя будет вернуть обратно, но нам везло.

Провалившись в сон, через какое-то время я услышал знакомый звук. Открыв глаза, резко сел, не сразу поняв, где нахожусь. В ноге отозвалась тянущая боль. Катя сидела на диване, сжавшись в комок, и плакала. Я потянулся к столику, зажёг лампу.

– Что? Что? Плохой сон? Опять?

Она подтянула колени к груди и уткнулась в них, плечи вздрагивали. Я сел рядом, обнял. Моё сердце стучало страшно, словно могло остановиться в любой момент.

– Плохой сон? – снова спросил я.

Катя сбивчиво объясняла, что устала бороться с чернотой вокруг себя. Тот светлый круг, который она отвоевала для нас, с каждым днём уменьшается, и она уже не знает, где взять силы сопротивляться.

– Однажды, закончив со всеми делами и приведя себя в порядок, я легла бы на кровать и ждала смерти. Мы с ней давние подруги. Ты знаешь.

Наша дочь Надя умерла во сне через три месяца после рождения. Мне приходилось заниматься всем, что было связано с похоронами, и те дни, вернее хаотичные воспоминания о них, я стараюсь держать от себя подальше. Катя просто лежала на кровати, отключившись от всего. Не пошла на кремацию. Когда я вернулся домой, держа в руках урну, лицо моё было чёрно-серым; помню, как посмотрел в зеркало в прихожей, не понимая, кто этот человек.

Возможно, моя смерть была куда реальнее, чем казалось. И если бы не Катя, которая протянула мне руку, сейчас я не рассказывал бы эту историю.

Помню, я стоял перед ней на коленях и плакал без слёз. Катя обнимала мою голову. Самые чёрные мои часы.

Надю похоронили рядом с мамой Кати: одна угасшая в сумраке душа рядом с другой. С той поры, хотя кому-то это и может показаться бредом, смерть превратилась в наш талисман, ангела-хранителя, подругу, которая невидимкой ходит по нашему дому, садится в кресло и долго смотрит за тем, что мы делаем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.