Константин Потапов
Никто не знает Сашу

Благодарности:

Моей жене Саше Потаповой – за первое прочтение, редактуру, поддержку и терпение моего нытья. Если бы не ты, я бы не справился.

Музыканту Алексею Вдовину – за подробное интервью про жизнь с гитарой. И песни.

Музыканту Виталию Веникееву – за подробное интервью про технические нюансы и бард-среду. (Если там какие-то фактические ляпы – это уже я напутал)

Книжному обозревателю Полине Парс – за второе прочтение и предложение моего романа, по-моему, всем известным тебе издателям и издательствам. Да, все они в итоге отказали, но твоя обратная связь о тексте и твоё желание помочь придали мне уверенности.

1. Александр Даль, автор и исполнитель, бард (?), 31, сборы

Ну вот, например, туры.

Сашу поражало, что он не может про это никому рассказать.

Что как только он начинает про это рассказывать, всё это ускользает и становится другим.

Ему казалось, всю жизнь перед ним и миром – тонкая, пыльная стенка аквариума. И как бы он в неё ни бился, как бы ни шевелил рыбьими губами – звук оттуда не доходит. Или доходит неправильно, сплошная немота.

Саше от этого было ещё обиднее. Он ведь бард – Саша это слово не любил – поэт, музыкант – и так беспомощно нем перед миром.

Он был человеком с гитарой, словом и голосом, и, казалось, должен был совершать этими инструментами тончайшие хирургические операции над миром – вычленять важное. Мимолётное. Главное. Но у Саши не получалось. Как бы он ни пел, ему казалось, поёт он про другое. Не хуже – про другое.

Вот как, например, спеть про день перед отъездом, как сегодня, когда он отправляется в долгий концертный тур после годичного перерыва? Про бесконечный сбор вещей, когда квартиру словно вытряхнули наизнанку, всё не на месте и зудит своей несобранностью, а тревога отравляет весь день. И хочется уже поскорее уехать, хотя так не хочется уезжать. И всё время кажется, что что-то забыл, хотя перепроверял по десять раз: провода, запасные струны, бельё, беруши для сна, которые опять не спасут. И даже писал списки, и вычёркивал. И всё равно всегда забудешь какую-нибудь зубную щётку. Чёртову зубную щётку, думал Саша. Так тоскливо-лень лезть на самое дно рюкзака. Хочется пустить всё на самотёк и поскорее выйти. Ноги болят ходить из комнаты в кухню. Садиться – тревожно. Вскакиваешь, проверяешь. И потом, уже в туре бранишь себя за эту чёртову зубную щётку, за тоску и растерянность перед отъездом. Такая мелочь дома – щётка – а в дороге уже катастрофа. Если бы у Саши была жена, она бы сказала – проверь зубную щётку, Саш. Ты же всегда её забываешь, Саш. Как ты будешь в туре – без зубной щётки. Но теперь у Саши не было жены. Саша был в разводе. И мог забывать зубные щётки с лёгким сердцем.

Проще всего было объяснить занятия Саши словом «бард». Но Саше оно не нравилось. Саша сразу вспоминал своего отца. Если быть честным, Саша ненавидел слово «бард». Поэтому, когда Саша объяснял, чем он занимается, он оправдывался со смущённой улыбкой: ну, я пишу авторские песни – стихи, там, музыку. Ты исполняешь их с группой? Нет, один, под гитару. Значит, ты – бард? Нет. Рокер? Нет, я играю скорее, фолк. Значит, бард? Саша устало кивал и соглашался. Стенка аквариума, думал Саша.

Саше нравилось так думать: между мной и миром – стенка аквариума. Его бывшей жене эта метафора не нравилась. Возможно, потому что Саша повторял её слишком часто. Возможно, потому что Сашина бывшая жена не любила громкие метафоры. Саш, тебе тридцать лет, говорила она. Ну какой ещё аквариум, говорила она. Но теперь Сашина жена была бывшей. И к её мнению можно было не прислушиваться. Не то чтобы Саша особенно прислушивался к её мнению до развода. Возможно, поэтому они и развелись. Но возможно, потому что между миром и мной стенка аквариума, думал Саша.

Так возможно ли спеть про это так, чтобы поняли другие? (думал Саша, собираясь в тур, в котором всё сразу пойдёт не так, о чём Саша ещё не знал).

Вот дом в день отъезда, думал Саша. Он ведь становится таким уютным. И хочется провести это воскресение перед ноутбуком – сериалом там, или Ютубом, пить чай, смотреть в окно. Но ведь если бы не было этой поездки в выходные, выходные были бы тоскливыми. Тянулись бы пусто, и у окна Саше было бы скучно. Что он, дурак что ли, сидеть весь день у окна? Он бы посмотрел сериалы там, или Ютуб. И переживал бы, что тратит время на глупости, а мог бы поехать в тур.

Но у развороченной квартиры, у забытой зубной щётки, у московских сумерек за окном, в которых уже притаился поезд, у всей этой тоски – был звук. Был голос. А Саша не мог его поймать и выразить. Шевелил рыбьими губами перед стеклом. Стенка аквариума, думал Саша. Громкая метафора, думал Саша.

Или этот мимолётный уют аэроэкспресса. Как спеть про это? Вот про этот чёрный кофе в картонном стаканчике? Треугольный сэндвич? Ведь такой отвратительный горький кофе. Но такое тепло. И от сэндвича – крошки и неспокойно в животе. Но ведь так хорошо. Едешь в аэропорт, а в рюкзаке уже прячется пустота забытой щётки, но так сладко наплевать, как будто просыпаешь первую пару. А впереди что-то грандиозное. Но всё это – лишь на 40 минут пути до аэропорта. Самолёты и поезда – про это можно было бы спеть отдельную песню. Романтика дороги, усмехался Саша. Саша ненавидел самолёты. Больше самолётов Саша ненавидел только поезда. Саша не знал, что ненавидит больше: поезда, самолёты или забытую зубную щётку. Нет. Больше всего Саша ненавидел, когда его называли бардом.

Или вот утром выходишь в незнакомом городе, и эта одинаковая площадь с Лениным перед вокзалом. И жёлтые вывески шаурмы. И раннее, почему-то всегда осеннее утро воскресенья. Потому что концерты всегда по воскресеньям или субботам. И таксисты зябко ёжатся, курят и пьют растворимый кофе из прозрачных пластиковых стаканчиков, и кажется, у них такая спокойная жизнь. И сонные голуби на проводе на удивительно равном расстоянии. А под проводом, как отражение в воде – белая полоска птичьего дерьма. А Саша стоит с гитарой посреди всего этого. Ну я и бард, думает Саша. На концерт продано 30 билетов, денег это особо не приносит, так зачем я еду? Может, ради этих таксистов и голубей, и белой полоски, рассекающей осень? Щётку ещё забыл, думает Саша.

Или вот гитара. Звук, который знаешь наощупь. Уже как часть тела. Если, конечно, можно представить себе самую непослушную и капризную часть тела. Часть тела, которая постоянно подводит и реагирует на погоду. Самую своевольную часть тела. Даже Сашин кишечник, в котором так часто неспокойно из-за треугольных сэндвичей – и то надёжней. И как про это спеть? «Моя гитара как кишечник»? Это даже для барда плохо, думает Саша.

А как любишь её, но ещё больше – ненавидишь. Ненавидишь из-за этих взглядов таксистов и проводниц. Ненавидишь, как неумную спутницу, которая сморозила глупость про гороскоп при друзьях. Как самолёты и поезда, в которых ей надо найти место. Как само слово «бард». Выдаёт его из толпы – вот, посмотрите, человек повязан с музыкой. Уж лучше б дома Ютуб смотрел, думает Саша.

Или это ощущение в туре, что ты одинок, но не можешь побыть один. Как про это спеть? В кафе, на вписке, в поезде – всегда кто-то смотрит в тебя. И ты показываешь себя немного другим. Всегда невольно кого-то играешь. Саше вообще казалось невозможным узнать другого. Как бы искренне ты ни говорил с человеком, будь то случайный попутчик или бывшая жена, с которой прожил пять лет – никогда не узнаешь его до конца. А он не узнает тебя. Как бы ты ни впускал его внутрь. Стенка аквариума, думает Саша. Какая громкая метафора, отвечает в голове голос жены.

Саше вообще иногда казалось, что всё, что он знает о другом – это тонкая линия света под дверью. А за ней – целая комната, в которую не войти. Сколько бы Саша ни пытался преодолеть этот разрыв, казалось, он не приближался к другому. И всё же – иногда, на середине последнего припева, на старенькой песенке, на которую не было надежд, вдруг – накрывает. И весь зал, и Саша, и песня – одно.

Такое было у Саши только на концертах.

(А ещё в Непале под кислотой. А ещё в Непале – на Випассане. Но Випассану Саша до конца не прошёл. А есть кислоту каждый раз невозможно, совсем же можно с ума сойти. Даже с бывшей женой у Саши такого не было). Но вот на концертах такое случалось, что он и другие – одно. Ради этого, наверное, он и ездил в туры и терпел недосып, тесноту, таксистов и безвкусные жёлтые вывески шаурмы, и забытые зубные щётки. И даже слово «бард».

Но потом говоришь с кем-нибудь после концерта – как всё было здорово, до мурашек, у меня слёзы на глазах выступили, особенно та песня, Саша, та песня – и называют совсем другую, идиоты. Которую играл совершенно на отстань и думал в этот момент, сколько зрителей в зале, и если билет стоит 400, то какая итоговая сумма, если вычесть 30% кафе, и расходы на еду, такси и дорогу, и ещё процент менеджеру Алине, и думал, что бы ещё такое этим мудакам спеть, чтобы их разморозить. А оказывается – именно эта проходная песня пробила лёд. Но иногда всё совпадает, и называют именно ту, на которой Саша и пел с блеском в глазах, и такой обворожительной дрожью в голосе, и все были – одно, и говорят после концерта вроде бы именно то, что хочется услышать. Но всё это уже не то. Как пересказывать сон – и летний взлёт качелей, и пятна солнца, и родители молодые, и такое ощущение чуда, а произнесёшь утром жене – глупость. И это – мимолётное, такое маленькое, но такое огромное, словно он подсмотрел в эту слепящую щель под дверью – важнее остального. И получалось, что красивые руки таксиста или взгляд официантки, или ямочки на щеках проводницы, или Сашина песня, даже не сама песня, а припев, бридж, даже не целиком, а то, как изгибается голос в этом месте – и есть человек, самое красивое и великое в нём, а всё остальное – лишь приложение… Ну ты и бард, думает Саша голосом бывшей жены.

Поэтому Саше казалось, что раз никто никогда не может узнать его – даже несмотря на песни – то и он не может узнать другого. И может, вообще никто никого не может узнать. Может, между всеми эта стенка аквариума. И чтобы хоть как-то её преодолеть, Саша часто, смотря в человека, или думая о нём, поселял его в своей голове. Вёл с ним диалог, показывал ему свою жизнь из своих глаз, даже говорил за него и смотрел его глазами на себя. При этом Саша понимал, что это всё выдумки, никто о нём так много не думает, все больше одержимы собой, чем другими. Но Саша продолжал поселять других людей в себе.

Но про свой развод – Саша не знал, как спеть. Если петь про это напрямую, называть по имени, как человека – всё сразу распадается, становится до одури плоским. Как в полутьме, чтобы разглядеть деталь, надо смотреть чуть в сторону. Но если смотреть чуть в сторону и петь, скажем, не про развод, а про тусклый свет в прихожей, и горечь спазмалгона после ссоры, и гулкий подъезд, и то, как он сбежал в Индию от жены – не факт, что его поймут. Тем более, если спеть это бывшей жене, подумал Саша. Некоторых людей из головы не выселить, подумал Саша. Да и как спеть про это специально. Это должно прийти и спеться само. Как месячные, подумал Саша. Песни Саши были витиеваты и далеки от реальности, песни его были надуманные, надрывные. Он чувствовал это. Хотя было у него несколько удач, было несколько моментов, когда, казалось, он поймал. Но это были песни юности, были они сделаны по-старому, как делают русский рок, или бардовскую тоску, а так Саша не хотел.

Так вот, например, тур. Про что в нём спеть, чтобы другой понял – это тур?

Про плацкартные вагоны? Коричневые старые, синие новые? Про ржавую карусель поездов и вокзалов, на которую он запрыгивал который год? Жирные поручни? Духоту, запах носков, бич-пакетов, семечек, перегар, курево, курицу, огурцы, яйца, духоту. Вечную мякоть беруш в ухе, шапку, стянутую на лицо. Короткие полки, где задевали за ноги. Так себе песня.

Про безрадостные, словно скопированные и вставленные поля? Одинаковые столбы, с взлетающе-падающим проводом? Так уже пели.

Про ночную дорогу и разорванный сон? Как поезд трогается рывком, разгоняется, тормозит, стоит часами на безымянном полустанке, фонарь слепит в окно? Путейщики остервенело стучат по колёсам, тут, там. А проводница ломает лёд в туалете, льёт кручёную струю из грелки, отводит деловитое лицо от пара?

Конечно, он мог спеть про них. С украинским говором, уральским говором, волжским говором. Лет сорок пять, усталое лицо, хвостик бледно-рыжих волос. Задорный голос, тоскливый, добрый взгляд. Просьба купить лотерею, не бросать бумагу в редких биотуалетах. Тысячи усталых женщин неслись с ним от города к городу.

И, естественно, он не мог спеть про вонь аммиака или жёлтые подтёки под ободком. Или отсутствие бумаги – ну что это будет за песня? Дорожный блюз про туалеты? Про сальный железный сосок в кране? Про издевательскую надпись на зеркале «Возможно, на тебя смотрит миллионер»? Саша, конечно, бард, но не настолько.

Он лежал, как всегда, не мог уснуть, смотрел в потолок, проваливался в сон и понимал, что не может про это спеть.

Положения выключателей путались друг в друге, сменялись квартиры, но оставался неизменным отпечаток – слева, и иногда спросонья он слышал её дыхание, ровное, родное дыхание жены, которое медленно оборачивалось в ложь кондиционера, шум поезда, храп попутчика. Поэтому, наверное, он почти не спел новых песен: ни «Прощение», ни «Монаха», ни «Рикшу», ни «Обезьян Хампи», ни «Она». Они были написаны в Индии и Непале. Там, куда он сбежал от неё. Стыдно петь такое.

И потому он не спел им про индийскую какофонию гудков, криков, оранжевую землю, вонь и благовония. Гул вентилятора над головой. Огонёк джоинта в пальцах. Про то, как индийцы покачивают головой, когда не хотят соглашаться, но соглашаются.

Про бледно-жёлтые улицы, выцветшие как старая сигаретная пачка на балконе. Про паломников, идущих по кругу, медные барабаны. Про ашрам. Про Випасану.

Про то, как в середине практики, он забрался так глубоко в себя и понял, что натворил, сорвался и решил ей написать. Он думал, что впервые за месяцы, открыв страницу ВК, увидит от жены задохнувшийся поток сообщений. Но ничего не увидел. Кроме ещё непрочитанного «ты где?», датированного днём, когда они поссорились в последний раз.

Самое странное, что Саша теперь с трудом вспоминал её лицо. Оно ещё не стерлось – прошло-то всего полгода – но всплывало из памяти смутно, собиралось как пазл. Тут пропадёт деталька, тут соврёт мелкая черта.

Саша вспоминал, как они однажды курили на холодном январском балконе, когда у них всё ещё было хорошо и до развода было далеко, курили свою вечную одну на двоих и смотрели на окна дома напротив в постновогоднем нигде. И разговорились про это желание узнать другого. Про то, как в детстве все ходили и заглядывали в окна, и видели люстры и верхушки шкафов, и только по ним предполагали – кто там. И тогда Саша впервые признался жене про эту стенку аквариума, которая была перед ним всю жизнь. И она его совершенно не поняла. Какая громкая метафора, Саша, сказала она. Они спорили с женой, как обычно – сначала по-доброму и на равных, потом – со злым азартом, на грани ссоры. Что другого нельзя познать никак – ни документальным кино, которым занималась она, Ксюша, ни песней на концерте. Они не сходились где-то в самой глубине, и не хотели этого признавать. Может, это и было первым шагом к разводу – они не сходились уже тогда. Они так и не договорились там на балконе, просто замяли разговор – мол, холодно, и обнялись, и пошли пить чай, молчаливые, чтобы не задеть другого, в меру разговорчивые, чтобы не показать обиду напускной вежливостью.

А теперь он ехал в поезде и думал – так можно ли узнать другого или нет, можно ли спеть про это, ехал и смотрел в зеркало с надписью – «Возможно, на тебя смотрит миллионер», и видел себя – в туалете поезда, торгового центра, у ряда писсуаров, под которыми геометрически одинаковые лужицы – где добавлял свою скупую каплю в каждом городе, – в витрине провинциального городка посреди ярко-жёлтой рекламы, в тусклом зеркале гримёрки: уже тридцать один, гитара за спиной, рюкзак, старое пальто, щетина, следы недосыпа и пустых залов, недолеченный зуб, вот он я. Я. Я, Александр Даль. Возможно, на тебя смотрит миллионер.

Чёрным вечером в стекле антикафе в Ростове-на-Дону – микрофонная стойка, гитара, барный стул, пою поверх голов для 30, 40 человек, прикрыл глаза, чтобы не видеть себя в отражении – акустический концерт, один на один с залом. Тур, сделанный в спешке, зрителей мало. Но если петь, чуть прикрыв глаза, если смотреть чуть в сторону, то человечка в отражении даже не видно.

Саша пел, закрывал глаза, и пытался вспомнить её лицо. Но видел перед собой стенку аквариума.

2. Макс. Сологитарист, 31 год, Москва, в баре – монолог Глебу

Саши Даля не существует.

Для меня Саши Даля не существует. Я не знаю, кто это, чувак. Всё. Точка. Ни слова о нём больше. Нет, чувак. Не надо тебе с ним встречаться…

Я не дам ему никаких админок от группы ВК. И ты не давай! Чтобы он приглашал на свои концерты? После всего, что было? Знаешь, чего он хочет? Знаешь? Бабла, чувак. Он хочет ба-бла. Да чё нет-то? Деньги кончились в Непале, вот он… Я не понимаю, почему ты так легко реагируешь на его возвращение? Он нас всех кинул тогда через хуй! А как это назвать? За две недели до тура фронтмен группы сбегает в другую страну. И что – что развод? Глебыч, ну он не маленький уже. У кого-то развод, у кого-то свадьба. Диман тогда мать перед концертом хоронил. Шоу маст го он, блядь. И, прости меня, он Ксюше уже тогда изменял. Мутил с Малой, с которой и сбежал. А я – знаю! Девушка, пиво повторите, пожалуйста. На Сашу-то? Ещё как похоже!

Глебыч. Я был там и всё видел.

Когда они окончательно разосрались с Ксю, он поехал к Малой. Якобы, за травой. Ну. Закурился опять. Завис у неё. Возвращаться к Ксю не хотел. К нам не пошёл. И потом раз – и вся эта история. В Индию! А ты же знаешь, как он всё долго решает. Я был у него за день до отъезда. Алина наша же тогда всё организовала, по городам всех нашла, площадки там, встречи ВК. Билеты покупать начали! И тут он Алине выдал – отменяем всё. Пиво-то будешь ещё? Пост? Да бог с ним с постом. Давай отолью? Скажешь, когда… ага.

Приезжаю я тогда к Малой. А он – вхлам. Видок такой, короче. Я ему говорю. Чё ты нас кидаешь? Чё ты кидаешь-то? Людей подводишь. Парни все хотели давно. Я по-хорошему. Честно, Глеб! Ну куда мы без него? … Группа «Зёрна» – это Александр Даль, а мы на подпевках, так всегда было. Кто петь-то будет? Саша говорю, не еби мозг. Не еби мозг, говорю, Саша. Но тут слово за слово, членом по столу, короче. Я сам не заметил, как мы уже… орём друг на друга. И тут он выдаёт. Что лучше бы он акустику сделал. Один.

Бля. Мы столько вложили в этот альбом… Мы столько денег потратили на запись. К чёрту деньги. Мы вымучивали альбом год. Это мой основной проект был. А тут он раз – акустику.

Конечно – он нормально зарабатывал на акустических турах. Он играет один, залы собирает, деньги все ему, слава ему. А тут ехать с электричеством. Мы никогда с турами даже в ноль не выходили. Потому что билеты, еда, вписки – на всех. Мы не собирали столько, чтобы отбить тур. Ты работаешь. Диман преподаёт, Лёня. Я на студии…А он один зал собрал – и живёт месяц. В тур съездил – полгода. Не на пятерых делить. Вот он всё взвесил полгода назад – и решил слиться. Всё. Его для меня не существует. Пойдём покурим. Ну я покурю, ты постоишь.

И я же всегда шёл на компромисс. Он хотел назвать «Электричное» – сделали. Он сказал – не хочу документалку про нас выкладывать – окей. Это, мол, ваши с Ксю тёрки, она снимала. Да и фильм тот ни при чём. Он так Ксю хотел задеть напоследок. Перед разводом сделать побольнее.

Мы с ним соревновались?

Да! Я хотел внимания. А чего хотят, когда на сцену идут? Ради чего всё? Вот ты. Вот толпа. Ты как бы трахаешь толпу, образно говоря. И когда он один с гитаркой – всё ему. А когда рок делаем, всё – всем. Но когда рок, трахаешь сильнее, типа. Разве нет, Глеб? Холодно сегодня.

Я понял, что он вернётся, когда его пост увидел. Они там переписывались постами с Ксюшей. Ну это заметно было – она запостила его песенку, потом он запостил. Они как бы так общались по ходу. И тут он в очередной раз так написал, что я понял, что он вернётся. Я ж обрадовался, честно. Я первым написал ему. Я зла даже не держал. Я сразу сказал – давай делать. Новый тур. Развод, все дела, закурился – понятно. Исчез на полгода. Но давай возродим. Группу. «Зёрна». Он сказал, подумает. А потом объявил тур с акустикой. Он всегда так – ничего не говорит, а потом делает по-своему. Всё. Не хочу об этом. Пойдём. Холодно.

Девушка, посчитайте, пожалуйста. Картой, да.

Короче. Я к нему пришёл вчера. Он сейчас снимает на Щёлковской однушку. Я травы принёс. А он же теперь это. Йог. Не пьёт, не курит. Я хотел по-человечески. Объяснить. Что он не прав. Что всех обломал. И как бы логично – поехать вместе. Не с акустикой. Он – мол, подумает. Я говорю, скажи, как есть. Чё сиськи мять. Чего думать. И знаешь, что сказал? Что хочет один двигаться. А «Зёрна»? Тринадцать лет группе на секундочку. А он сказал, что всегда хотел по-другому делать. И сейчас у него новые песни. И он пока с группой хотел бы всё приостановить. Ха! То есть, полгода назад он как бы не приостановил, когда уехал…. И что я ему всегда только мешал. Мешал, Глебыч! Я делал все аранжировки, я, блядь, всё записывал, я всё сводил, и я же – мешал! Ну я психанул. Сказал ему, что он ахуел. Что он там в своей Азии совсем ёбнулся. Сказал, что он и тогда всех кинул, и сейчас не извинился. Траву эту ему в ведро выбросил. Хотел уйти, хлопнуть дверью. Так у него замок заедает. Он мне открывал ещё три минуты…

И если б он у меня сразу напрямую админку попросил – вообще не вопрос. Так нет. Он как всегда – через других.

Саши Даля – не существует. Ни слова о нём больше. Давай я картой, а ты мне кинешь. Есть на чай? Давай полтос. Видел, кстати, видео его с новой песней? Мне вообще не зашло. Напевы эти восточные… И знаешь, что обидно? Алина согласилась ему помогать. Вот уверен, у них что-то было. Ещё когда он женат был. Ни слова о нём больше.

3. Алина. Менеджер, 29 лет, Москва, в офисе, сама себе.

О-хо-хо-хо, Алина-Алина. Вернулся. Так, Лёня что там? Даже не прочитал. Лёня, привет, ты не мог бы, пожалуйста, дать мне админку группы «Зёрна», но Лёня не онлайн. Эх, Алина-Алина. Я же ему говорила, что нельзя делать тур вот так, второпях, опять. Что мы никого не соберём, тем более, после отмен полгода назад. Но это же Саша. Ему надо сейчас. У него нет денег. Только ты мне можешь помочь, Алина. Ты же меня всегда выручала. Мы же так сработались. Ага. Как мне приглашать на его концерты, без админки от его же группы?

Лёня ответил. Нет админки. Ага. Так я тебе и поверила. Тебе если сказали нельзя, ты никогда не сделаешь. Всё по правилам. Смотри какой. Смотрит с аватарки. С осуждающим взглядом в камеру. Напишем Глебычу. Можно, конечно, напрямую Максу. Но он запретил. Строго-настрого. О-хо-хо, Алина. Зачем ты вообще с ним связалась?

Помогала друзьям, одной инди-группе. Клерки играли по пятницам в рок-музыкантов. Концерт в «Точке», невразумительная солянка, полупьяный зал. Толпа у бара, хохот, дым, тогда ещё можно было курить в заведениях, вся одежда наутро воняла табачной гарью, стук стеклянных кружек, вопли, гомон, никто не слушает артистов, и ты – совсем девочка, больше ошарашенная, чем рассерженная. Друзья кое-как отыграли – с растерянными лицами, тёмный зал толкал локтями, наседал, дышал перегаром, грязные волосы, кожаные куртки, два раза отключался свет, второй раз – когда он вышел и запел. Не помню какую, хоть убей, конечно, помню, «К тебе», ты так красива вдалеке, да-да-да, и зал стих, и из темноты, без микрофона – не голос, а такой скрученный нерв, взлетал на высоких нотах куда-то, пронзал тьму, и только в притихшей толпе покачивались экраны первых айфонов, поле синих цветов на ветру. На последнем аккорде свет включился, аплодисменты…

Ты сразу увидела, кто – он, сразу пала, пронзённая этим блядским голосом, прекрасным голосом, и плевать, что жанр не близок, и уже тогда был неактуален, но искренность, которая пересиливала всё. В гримёрке подошла, не зная, как выразить, попросить автограф или фото или что, и вдруг выпалила, не ищет ли он менеджера. Он сказал нет, и я ушла и забыла, конечно, не забыла, и только спустя три года обратился к ней сам, лучше уж просто автограф попросила, Алина.

Да уж. Алину тогда не волновало, что да как, перспективность группы, ЦА, позиционирование, референсы, таргетинг, охват, переходы. Быть поближе к костру, к шаманству, что он разжигал из гитары, стойки, запрокинутой головы, закрытых глаз… Ну держи, дорогая. Вот он вернулся. В разводе. Ищи ему теперь админку этой грёбанной группы. Рада, Алина? Рада? Ладно-ладно, рада, что себя обманывать. Он ещё загорелый, подтянутый. Разведённый. Ой, да не рада я ни хрена. Я только всё это выкорчевала, забыла, пеплом присыпала. И так хорошо было. Без этих якобы-встреч-по-альбому.

Ты, конечно, сначала подумала – он хочет денег. Сголодался там в Непале, эта дура Малая кинула, сидит без гроша, а кушать надо. И курить. Хотя вроде бросил. Клялся, что бросил.

Но он не про деньги. Он после концертов раньше даже не пересчитывал – просто совал пачку потных сторублёвок в карман. Я ошалела, когда узнала, как его по всем городам обманывают. Это я его потом приучила. А может, жена. А может, я. Алин? Ладно-ладно.

Глебыч. Ответил. Глебушек. Ты всегда был самым адекватным. Надеюсь, ты со своим православием не двинулся совсем кукухой. И. Барабанная др-р-р-рооо.

Так. Макс не разрешил.

Вот сука, Макс. Ну, подожди.

Как бы тебе получше написать. Давай не в окне, Алина, а то видит, как набираешь-стираешь. Открой вот заметочку. Милый Глеб, не соизволите ли вы дать нам админку, забив на предписания вашего великого и ужасного соло-гитариста Макса, который всё равно вам ничего не сделает. Глебыч, конечно, милый и добрый, но не такой порядочный как Лёня. Рука на бедро за кулисами в «Еноте», хотя уже был женатый. Не помнит, наверное, но есть же такой абстрактный мужской страх. Вот у Саши этого страха полно. Потому с ним ничего никогда, даже руки…

Глеб. Я знаю про конфликт Саши и Макса. Но это их дела. Я тебя прошу. Мы же всегда были хорошими друзьями. Если помнишь;)

Как это по-блядски. Копировать, и команд-в. Энтер. Ждём.

Смайлик.

Алина, Максим будет против, бла-бла-бла. Сука. Глеб. Мог же помочь. Не понимаю вас. Что вы перед Максом все стелетесь.

Ладно, я всё понимаю, спасибо, очень признательна, что откликнулся, Глеб. И смайлик давай.

Я ведь подумала, он хочет вернуться к жене, я видела его пост в этом челлендже про прошлое – он запостил «их» песню. «Последнюю». Блюзовую, разбитную, где он жил у океана, ловил акул, а потом пришла она, и всё в его мире перевернула, а акулы приплыли мстить, и пришлось расстаться с ней, чтобы спасти её от разъярённых стай. Песня совершенно невозможная, дикая, такую играют на концертах за три до финала, подбрасывают в самое пекло – разорвать толпу на куски. А в ответ был пост от Ксю – его же тоскливую «Не успел». Якобы для всех, но на самом деле – ему. И эта подпись, хлёсткая, но такая подростковая: «пусть прошлое останется в прошлом;)» Вот тебе и челлендж.

И тогда он выложил этот пост с «Пройти». Это был такой неловкий пост – надо вернуться, чтобы обрести себя, и прочая полуэзотерическая чушь, но это было так искренне, и многие лайкнули, и я лайкнула, и все лайкнули, даже Макс. Все, кроме неё.

…он тогда полгода назад позвонил мне, уже перед самолётом в Индию. Просил прощение за запоротый тур, за мою работу впустую, говорил про развод, что просто не может оставаться в Москве. Почти плакал. От моих неискренних – да-да, Алина, неискренних – призывов помириться с женой – отмахивался. Он даже предлагал какие-то деньги за потраченное время. Естественно, отказалась. Я сказала, жалко, что так получается. Я не держала зла на него. Так я сказала. Хотя я была очень зла, очень зла на него, конечно, не за запоротый тур, который мы с таким трудом строили, хотя и на это тоже. И не на то, что он исчез на несколько дней, как малолетний придурок. Я была зла, что он выбрал её, Риту, Малую, с грязными дредами на прокуренной башке. Я понимаю – Ксю. Но это? Вот, что было обидно.

А теперь написал, что хотел бы сделать тур снова, и был бы счастлив, если я соглашусь, а если не соглашусь, он всё поймёт, и конечно же, я, дура, согласилась. Он признался, что написал только мне, даже родителям не писал. Останавливался на две ночи, спал на полу, искал новую съёмную квартиру, просил прощения.

Сказал, что будут новые, совершенно другие. Одну даже показал. Включил видео, ушёл на кухню. Она была неплохая. Она не была похожа ни на одну другую. Так и называлась – «Она». Про то, что любовь во всём. В ней было много повторений, она была как мантра. Да, он сильно ударился в эту свою эзотерику, там, в Азии. В йогу, Випассану, что там ещё. Я даже испугалась, что он сошёл с ума.

Я просила выложить это видео, но он сказал, что оставит до релиза мини-альбома. Записал – в долг у Сержа на домашней студии, за одну сессию. Но не дал послушать даже демо.

Надо писать Максу.

Что-то у них там случилось перед отъездом. Саша никогда ничего не говорит. Как обычно. Вида не покажет, хотя по нему всё видно. Интересно, как он был с женой? Мы работали с ним два года, а он ни разу не сблизился.

Был удачный концерт в Москве, он весь сиял и обнял меня, ещё мокрый после сцены, и поздравил, и поблагодарил за отличную работу, мы сделали это вместе, Алина…

И когда сильно поссорился с женой. Мы тогда почти поцеловались. Почти. Ты выдумаешь. Почти. Я видела его глаза, я могла бы сама, но женат, и я ждала, и всегда ждала и выдумывала отговорки, что это потому что женат, хотя какая разница, если ждала, если готова была принять этот поцелуй, солёную мглу, хватит. Пиши Максу. Вдох-выдох, давай.

Онлайн. Ох. Это лучше, чем ждать. Так. Так! Бери свои отманикюренные пальцы (не из-за его приезда, ага), и пиши.

Макс, привет. Я знаю, вы с Сашей не общаетесь. Это ваши дела. Но мне очень нужна админка. Для меня это важно. Ты можешь её дать?

Прочитал. Пишет.

Алина, привет, админку я не дам, потому что Саша подвёл нас с альбомом и туром тогда. Для меня ЭТО было важно.

Блядь.

Как же мне делать тебе тур, Саша?

4. Александр Даль, по пути в Ростов-на-Дону

Поезд был старый, а вагон полный. С ним ехало пять подростков, лет двадцать. Заняли всё купе, трое в основном, двое на боковых. Длинные, громкие, несуразные. Очки, майки с принтами. «Юность». Логотип рэпера Гиперболойда. Несмешные шутки. Шорох упаковок, крошки чипсов, соцветья прыщей. Лёня, Диман, Глебыч, Макс. Мы слушали другое, юзали другие словечки, но вот так же забивались в плацик – в тесноте инструментов, всех раздражали, думал он. Хотели показать, что всё нипочём, а потому выглядели так же придурковато и трогательно. А поезд ехал медленно, как сейчас, в раскачку, начало рубить…

– Парни, можно потише?

– Да мы тихо.

Включили на колонке «Мордор» Гиперболойда и гоняли трек за треком, по несколько раз, перематывая на любимые моменты.

Они с Алиной делали всё в спешке и слишком поздно, и потому он не успел взять дешёвые авиабилеты в первый город, в Ростов. Даже верхние в купе стоили дорого. Пришлось в плацкарт. Санкт-Петербург – Анапа. Сутки до Ростова.

Но теперь всё легче, думал он. По вагону плыли солнечные квадраты, выхватывая и отпуская лица, и это была дорога. Солнце заливало вагон совершенно бесстыдно, и пятна света искали лица так по-детски искренне, беззастенчиво – а какой ты? А ты? И теперь всё было легче. Просто ощущения, думал он. Приходят и уходят. Приходят и уходят. Приходят и… проснулся от резкой остановки. Кто-то задел по ноге. Голова потяжелела, облипла. Он вышел на перрон, подышал. Вокруг ржавые фермы ЛЭП, весна в пятнах снега.

В вагоне тот, что в майке Гиперболойда, глянув на чехол, спросил:

– Вы музыкант?

– Попросили передать.

И поезд тронулся. А они снова включили и читали вместе с надрывным голосом с колонки, шелестели губами.

– Тёма билеты взял. В Олимпийский.

– Минус три ка. Гипер не соберёт.

– Гипер? Изи.

– У него ж тур. Пятьдесят городов.

Подростки вырубились в десять, но он долго не мог уснуть. Вспоминал первые концерты. Полный зал, советское ДК в родном Поволжске, Глеб, Лёня, Диман.

Макс. Ладно. Всё просто ощущения.

Он ведь так психанул. Швырнул эту траву в меня, а нет, в ведро, да. «Я – тебе мешал?!» И ведь не объяснишь ему, какой он сложный, и бескомпромиссный, и всегда выставляет себя жертвой. С Максом всегда было сложно, но качает вагон, и плывут столбы, и мы выходим на полный за…

Очнулся утром. Поезд нехотя подкатывался к Ростову. Потянулись пригороды, мутное солнце в хаосе жестяных кровель и снег сошёл, и вот-вот хлынет: фасады, лепнина, южные говорки…

Ирка стала сразу. Как доехал? Как спал? А будут ли новые песни? А почему не приехал в тот раз? А расскажи про Индию? А про Непал? Классное видео. И песня ничё. А почему уехал? А что с альбомом? Теперь однушку снимаешь, да? А почём? Не дослушивав, задавала следующий. Светка – молчала. Ирка – нервничала. Ирка всегда была болтливой. Брюнетка. Южная, фигуристая. С симпатичным злым лицом. Надутые губы. Говорила категорично, но без уверенности. Пыталась попасть. Он помнил, как она раздражала в тот раз. Теперь всё было сквозь. Сели в Светкину машину, двинули от вокзала к Ирке.

Ирка говорила про поэтов, которые выступали до. Перечисляла как бывших. Гарлянский понравился. Тёма – слишком сладкий. Но собрал больше. Это Светка. Мне сложные и брутальные интереснее. Это Ирка. И когда постарше, сказала Ирка. Это уж точно, сказала Светка.

– А сколько Гарлянский собрал?

– Сорок где-то.

– Тридцать один, Ир.

– Ну, тридцать один. Какая разница? Что ты пугаешь артиста, Свет.

Она хотела попасть. Он улыбался. Вот про что надо петь.

У Ирки узкая однушка. Свежий ремонт. Зелёные стены, светлая мебель. Сходил в душ. Помыл голову Иркиным шампунем, будто примерил её запах. Вытерся выцветшим полотенцем. Светка – рыжая, тату на запястье, молчаливая, худая – делала завтрак. Ирка не умолкала. Явно нервничала, и хотела перелить это в него. Сказала, что послушала песни. Ей понравились. Некоторые. Перечислила. Вот эта и вот та. И вот та ещё. Хорошие песни. Ей понравились. А как ты их пишешь? Сначала слова? Или мелодия? Откуда берёшь идеи? А что вдохновляет? А муза? Да что ты лыбишься, Свет. У нас особенный артист. Поспать? Пойдём, я постелила на кушетке. Знаешь, кто здесь уже спал? Она перечислила всех, кто здесь уже спал. Но если хочешь, могу постелить тебе на моей. В качестве исключения.

Красивое широкое лицо, надутые губки. Светка мыла посуду на кухне и что-то напевала. «Последнюю». Он улыбнулся.

– Посплю тут. Спасибо.

– Хорошо. Будем на кухне. Зови. Если, что.

Пару часов он ворочался. Вырубился только на полчаса.

Когда ехали на площадку, Светка названивала звукачу Косте. Костя долго не брал трубку. Светка боялась, что набухался и не приедет на чек. Голос Кости в трубке был неприветливый. Светка спрашивала, ты где. Ирка закатывала глаза. Костя не купил батарейки для микрофона. Светка спорила, кто должен купить. Ирка цокала. Светка сказала, что ладно, купит сама. Попросила не опаздывать, Костя уже отключился. Ирка сказала, что им надо расстаться. Светка сказала, что просто Костя непростой человек. Ирка сказала, что он мудак. Светка сказала, что он помогает за бесплатно. Они развернулись и поехали в супермаркет за батарейками. Всю дорогу они препирались о том, мудак ли Костя или непростой человек. И почему он всё делает как одолжение, Свет. Но это и есть одолжение, Ир. Но он же уже согласился помочь, Свет. Но он делает за бесплатно, Ир. Но он трахает тебе мозг, Свет. Ладно, Ир. И мне, Свет. И артисту, Свет. Ладно, Ир! Светка поймала мой взгляд в зеркале, сказала, что всё хорошо, время есть, Ирка подхватила, да-да, всё хорошо, развернулась, похлопала по колену. Укачивало. Наконец-то доехали. Светка предложила пойти в супермаркет вместе. Сказал, я посижу здесь. Ирка хотела остаться, но Светка сказала, что не пойдёт одна. Ирка закатила глаза, но вышла. Светка оставила музыку. Гиперболоид. Дотянулся, выключил, отвалился на спинку.

Тишина. Ватная тишина салона.

В машине было полно хлама, пакетов из Макдака, упаковки от влажных салфеток, щётки. На остановке чернел огромный баннер. Ястребиный профиль, вздёрнутый надменный нос. «Диктатум». Тур по 65 городам. Я закрыл глаза. Стенка аквариума. Это как двери в подъезде – есть внутренние и есть внешние. У кого-то крепче внутренние, у кого-то внешние. У меня с внутренними всё плохо. Поэтому я всегда стараюсь держать внешние на замке. Все думают, что я закрытый. Как же прекрасно сидеть вот так. Сидеть бы так весь день.

Потом приехали на площадку, но внутрь не пустили – там шла «Мафия». Должна была закончиться, но задержалась на полчаса. Ждали в крохотном холле. Ирка и Светка успокаивали, он настраивал гитару. Начали подходить. Несколько девушек. Женщина. Дёргали дверь, Светка и Ирка всё объясняли. Не поднимал глаз от ладов. Впустили. Костя опаздывал.

Маленькая кофейня с мебелью из Икеи, с простенькими афишами и флаерами, с крохотным пространством для сцены. Даже без подиума. Барный стул, столик под пульт. Алина пересылала фото. На фотках всё было не так тесно и нелепо. Всё время забываю – не доверять фото, подумал он. Оставалось сорок минут. Светка нервничала, Ирка не умолкала. Светка попросила не шуметь, Ирка обиделась и ушла курить. Подтягивались первые. Садились подальше от сцены. Одна девушка – тревожное жёлтое платье, выжидающий взгляд – пришла с цветами. Лилии. Он старался не смотреть. Он был не в голосе. Точнее, голос был где-то глубоко, надо было распеться, вытащить его. Гримёрки не было. Переоделся в концертные джинсы и рубашку в туалете. Глянул на себя в зеркало. Саша Даль. «Возможно, на тебя смотрит миллионер». Кто-то дёргал ручку. В унитазе плавала одинокая пористая фекалия. Побрезговал смывать, но всё-таки нажал, снова всплыла. Вышел. За дверью у раковины – жёлтое платье. Буркнул «Здрасьте», прошмыгнул к сцене. Девушка зашла в туалет.

Зрителей человек десять, отметил Саша. Бариста включил погромче, арэнби из нулевых. Костя молча разматывал провода, длинный, плечистый, с хмурым лицом. Он не смотрел на Сашу. Он делал всё медленно. Саша поздоровался, он хмыкнул в ответ. От него пахло. Осталось двадцать минут. Саша спросил, когда мы сможем чекнуться. Костя промолчал. Светка переспросила. Костя ответил, что когда-когда, надо всё подключить, тогда и чекнемся. Саша спросил, будет ли моник на сцене. Монитор для артиста, чтобы слышать себя. Костя ухмыльнулся и сказал, что знает, что такое моник, и что на такое помещение и одной колонки достаточно. Саша сказал, что мы договаривались на две. Костя сказал, что он ни с кем не договаривался. Светка спросила, почему он не привёз всё, что просили. Она же пересылала ему райдер. Райдер, усмехнулся Костя. Райдер! Костя и так делает бесплатно. Костя и так приехал в свой выходной. Костя привёз аппарат. Саша был рад, что музыка играет громко. Подошла пара. Девушка с длинным каре и чокером села у бара, ещё одна пара, ещё девушка…

На чеке Костя пустил всё в один моник и повернул его наполовину к сцене, наполовину к зрителям. Звук был сухой. Провод в гитаре потрескивал. Костя говорил, что с проводом всё в порядке, это проблема с гитарой. Саша помнил, что с гитарой всё было нормально. Саша просил Костю прибавить высоких и средних. Костя покачивал головой. Костя, прибавь, пожалуйста, высоких и средних. Дай ревёрб на голос. Костя качал головой. Костя? Костя выворачивал ручку в край, всё заводилось. А можно не так сильно? Костя убирал всё в ноль. Подошли ещё зрители. Саша старался их не пересчитывать. Человек десять-пятнадцать. Многих Саша узнавал в лицо. Звук не летал. Костя усмехнулся. Саша кое-как нашёл баланс, где можно было петь.

За окном начинались сумерки. В зале было человек двадцать. В отражении окна виделся человечек с гитарой. Вот он я. На барном стуле, посреди кофейни. Заканчивает чек, оставляет гитару, цепляется ногой за провод, треск в колонке, глупо улыбается, идёт в зал, но не знает, куда деться. У девушки в зале с айфона доносятся «Паруса» – выкладывает сториз с чека – спел припев и куплет. Всё пошло не так с самого начала, подумал он. Всё началось, когда она выложила «Паруса».

Вот про что надо спеть. Про то, когда негде спрятаться. Уже некоторые подходят, просят сфотографироваться, он говорит – после концерта, широко улыбаясь, и сбегает на улицу, мёрзнет там, возвращается, занимает самый дальний столик в углу, но всё равно – на виду. Смотрит в стол. Организаторши предлагают задержать ещё на десять минут, тем более, фотограф опаздывает. Но уже задержали на пятнадцать, Ир. Но вдруг придёт кто-то ещё, Свет. Ты уверена, Ир. Да, Свет. И приходят – целая компания, человек пять. Они просто хотят посидеть. Они просто хотят попить кофе. Узнав про концерт, застывают, переглядываются, спрашивают, что за песни, а он как идиот стоит рядом. И эта дура Ирка протягивает руку – вот наш артист, бард, останьтесь, послушайте. И мне хочется встать и выйти, и смотреть на себя со стороны. Смотреть это как кино про барда-неудачника, будто я ни при чём, я такой же зритель. Вот сидит бард. Сидит и сидит. Вам интересно? Давайте посмотрим. Что дальше. Как он выпутается. Но они слышат слово «Бард», перемигиваются, спрашивают, когда закончится, молчат, пока дылда в пальто не скажет, может, пойдём, и уходят, и все видят это, и тут Светка подходит ко мне и просит начинать. И я начал.

5. Костя. Звукорежиссёр, 30 лет, Ростов-на-Дону, в маршрутке

Охреневший, вообще. Звук говорит, плохой. Не летает говорит. Пздц. Да что значит, не летает. Гусь московский. Бард, блядь. Звук не ворона, чтоб летать. Не знаю я, что это – летает. Артист. Выдумал ещё. По-человечески говори. Я таких вещей не понимаю. Летает-не летает. Ну, конечно, не летает. Тут акустика – всё панелями обшито. Не будет он летать. Как он будет летать-то? Я же не дурак, я понимаю, что такое – звук не летает. Это же кофейня! Кто будет в кофейне выступать? Какой идиот? С гитарой и песнями! Зачем он кофейню выбрал? Ещё тащить всё это – кейсы, пульт, кабло, моники. Два моника надо, говорит. Ха-ха. Два, ага.

Говорит, голос погромче. Я сначала просто потянулся, обычно срабатывает. Делаешь вид, а они уже довольные головой машут, да, так лучше. А, этот, профессионал, блядь. Гусь. Не унимается, прибавь голос. То добавь высоких, то убери, то низких, то средних, мне вот оно надо вставать, всё равно – кофейня, звук летать не будет, тут что с моником, что без – всё одинаково. Лепс что ли, Шевчук? Не летает ему. Пальто ещё такое пидорское.

Ладно б, он петь умел, манера такая, на надломе, ввысь куда-то летит. «Ах, как поёт Александр Даль». Да как он поёт. Неумело, епты. Ненавижу таких. Гонора как у звезды. А у самого 8 тысяч подписчиков в группе, ну или сколько там, не помню, вот мне ещё, запоминать сколько у него подписчиков, восемь тысяч семьсот шестьдесят четыре подписчика у него, откуда у их группы столько, вот у нашей группы, еле доползло до полутора тысяч, а он – играет фолк-рок какой-то. Гусь.

Мы играем настоящий индастриал, а не эти три аккорда, ну да, у нас жёстко иногда, ну бывает, что каша, и не выстроено нихрена, да и пишемся на коленке, да, бывает говённый у нас звук, странно, что мы вообще полторы тысячи набрали, говнорокеры, неудачники, зачем мы вообще этим занимаемся, можно же просто ездить с гитаркой и тремя сраными аккордами, и собирать по кофейням двадцать человек, сраных двадцать человек пришло, так-то, гусь московский, потому что мы другое делаем, мы делаем настоящий и мощный индастриал, жёсткий, да, у нас пока полтора косаря, но мы делаем концептуально, мы вообще ёбанные гении, просто этого никто ещё не понимает, мы классно играем, да хер знает, что мы там играем, но народу нравилось, Светке нравилось, когда мы вместе были, зря я ей так мозг выносил, у нас что ни разговор о моём творчестве, то скандал был. Я ей говорю – ну у меня плохие песни. Плохие песни, некрутые, говорю. Я неталантлив. Неталантлив. Талантлив, но не так, как надо всем. Массам. Ну понятно, что я хочу, чтобы она сказала. Тёлке тем более должно быть понятно. Скажи – ты талантлив. И дело с концом.

А она говорит, ты талантлив. Талантлив ты.

На отъебись как будто.

Нужна мне твоя жалость. Сука. Ну и завожусь сразу – чё ты меня жалеешь. Довёл её. Не рассчитал. Вечно я края не вижу. Если бухать – так бухать. Всё по-настоящему должному быть. По-честному. Светка-то, вся так и извелась, на него глядя. Надо было к ней подойти после концерта. Трубку не берёт.

Это всё он. Говно своё сентиментальное пел. Нытьё на три аккорда. Только чтобы баб цеплять. Скукота. То-то Светка извздыхалась. Особенно на той, в конце, ну во второй половине, где там иди, что ли, там храня все, эти, как их в груди, раны что ли, и типа иди вперёд, несмотря ни на что, банальная такая песня, и аккорды там простенькие аэм дэ эм, простецкая песня вообще, иди, мол, потому что тебе так предназначено – идти, и типа выбора даже нет, ну да, это прям как у нас с нашей группой и индастриалом, мы же по-другому не умеем, я только так и умею, я края не вижу обычно, если любить, так любить, и со Светкой так, иду и всё, зацепила меня эта песня, прям за нутро, сука, гусь московский, этими двумя аккордами, текстом этим, не знаю как сказать, зацепил, сука такая, хороший же парень, я сразу подправил ему там по средним, по высоким, чтобы там летало всё нормально, ну насколько можно в этой кофейне, зачем его сюда притащили, ему стадион надо такой песней пронзать, ох и зацепил он меня.

6. Машенька. Поклонница. 24 года, Ростов-на-Дону, после концерта

Какую выбрать, так всё здорово прошло, так глубоко, так тонко, вот на этой он смазанный, и неловко улыбается, натянуто. Но зато я получилась, нужной стороной и улыбка. Но он смазан, и улыбка не очень искренняя. Хотя в нём столько искренности и света, он как бы весь светится искренностью, он как бы излучает искренность и свет, свет и искренность идут из него в каждой песне из самой его глубины. А на этой он не такой искренний; улыбка не светится; я просто попросила сделать фото, потому он так улыбнулся, но света нет. Надо другую, где он светится как на концерте.

Он завладел залом постепенно, постепенно присвоил его, он постепенно сделал зал своим; он пел и пел; и к концу зал был его. Он как бы наполнил зал светом, наполнил собой; и на секунду – всего на секунду – мне показалось, что мы стали им. Потому мне надо выбрать вторую, где он весь светится искренней улыбкой из самой своей глубины, правда, я не получилась – складка под подбородком, и нос большой, но он же пел так правильно и светло; я была там, в его песнях, потому неважно, какая я получилась, если получился он, если я получилась в песнях, я – получилась; правда, он не узнал меня, когда давал автограф.

Я подходила к нему в прошлый раз, два года назад, и в позапрошлый, и когда он приехал первый раз; и один раз ходила в Москве; он меня сначала не узнавал, но постепенно начал, и даже запомнил моё имя. Он улыбался мне и говорил, привет, Машенька, потому что за раз до этого назвал меня не Машей, а Мариной, но потом всегда говорил, привет, Машенька, не-Марина, ты опять сфотографироваться хочешь, и всегда шутил, что по этим селфи можно будет проследить, как он стареет, а я шутила, что когда он станет известным, я продам его автографы за миллион, но в этот раз он меня не узнал. Он спросил, кому подписать, раньше он спрашивал только в шутку, ну как бы разыгрывал меня, как будто опять не знает, если не считать первых раз, когда спрашивал это всерьёз, когда действительно не знал – кому, но потом он знал; а сейчас спросил, рассеяно, всерьёз, неужели он опять забыл моё имя; Машенька; не-Марина; после всего, что между нами было. Между нами ничего не было, несколько селфи и автографов, но было столько света в его песнях, я была ими, я жила в его песнях, и раз он не помнил моё имя, я выберу первое фото, где я получилась хорошо, а он немного размазан и натянуто улыбается, без своего поразительного света.

Сходила на концерт любимого Александра, да-да, любимого, хотя любимого звучит как-то слишком громко, ладно, любимого артиста; или певца; или музыканта; или поэта; или барда, он не любит, когда его называют бардом, я это помню, хотя он не помнил, как меня зовут; не-Марина; напишу просто – светлого человека. В нём столько света, он пел как-то без надлома, особенно в начале, но надлом был где-то внутри, где свет; это таилось где-то в нём, свет и надлом, в самой его глубине; и, не знаю, как сказать, но его свет и надлом как бы лечили надлом других. Поэтому я выберу другую, где я получилась похуже, но он весь светится, и чтобы передать его свет, я подчеркну его фильтрами; и сглажу нос и складку; да бог бы с ней, я получилась в его песнях, и это главное.

Да, сегодня вначале его надлом был где-то в глубине. Он стал каким-то сдержанным, он пел как-то в себе, в общем, я не чувствовала его в первой части; я не чувствовала ничего, может, дело во мне, но мне казалось, что ничего не происходит, ничего, и потом новые песни. Так здорово, что он спел новые песни, его новые песни были прекрасны, это был новый уровень, но я ничего не чувствовала в новых песнях, ничего, как будто он пытается угнаться за модой, а хочется старого, где надлом; но может, я много прошу, может, я чего-то не поняла в новых песнях, всё-таки я возьму первое фото, где он размазан и неискренен, но я хороша. Я напишу: поэт, музыкант и бард, Александр Даль, спасибо за свет и искренность, дари его нам почаще, пожалуйста. И парочку хэштегов #искренность #свет. Вот так.

Вот он приобнял меня, как обычно, ничего такого, а я – его, ничего такого, он положил мне руку на талию; в этом не было ничего такого, на талию и чуть ниже; нет-нет, ничего такого; ничего, но всё же что-то такое; немного на грани; на грани такого и не такого, хотя я сама к нему прижималась, всё то же старое пальто. Я всегда так делаю; ничего такого; просто ощутить свет и тепло, но он положил руку; на мою талию; и потом ещё он так в посмотрел на меня; точнее, на моё тело; точнее, прямо на; грудь; а когда я сказала – спасибо, он сказал, что для таких красивых девушек ничего не жалко, наверное, я удалю хэштеги, я удалю весь текст, да, я удалю вообще фото, я оставлю только фото автографа, без этих двусмысленных нас с рукой на границе такого и не такого. Это даже не было ниже приличного, его рука; и сколько у него таких, неужели надо помнить имя каждой не-Марины; и неужели он не может пофлиртовать с одной из таких, он же человек, тем более, теперь, в разводе. Не было же ничего такого, нет, просто он пел нам песни, опять забыл моё имя, и положил руку, может, случайно, даже не ниже; я ещё подшучу над ним – опять забыл моё имя, мы ещё посмеёмся над этим, он ещё приедет и подарит свет, с первой и до последней песни, он чудо, я просто так и напишу. Свет. И выложу, где я хуже, а он – светится, не надо никаких фильтров и хэштегов – свет.

7. Саша Даль, Ростов-на-Дону. Концерт

Я не спел им про кофе-машины. Эти ебучие кофе-машины. Эти ебучие выступления в кофейнях. Звукачи, которые бесплатно. Плохая организация и неудобные площадки. Отсутствие денег и зрителей для хорошей организации. Песни, которые не привлекают достаточно зрителей. Вот что надо было спеть. Но вместо этого я пел те самые песни.

Я не спел им про фотографов. Просил же Ирку и Светку без фотографов. Нет, им нужен фотоотчёт. Сорок одинаковых фото Александра Даля с гитарой, открытым ртом, прикрытыми глазами. Как будто таких нет в инете. Нет, обязательно надо именно здесь, в Ростове-на-Дону, на фоне плаката с их логотипом, чтобы выложить в группу. Плевать, что зеркалка клацает и не даёт сделать танец, и поперёк хрупких линий – фотограф, и рвёт всё к чертям. Я не спел им, что это была охота. И она получилась. Я поймал их. Поймал.

Да, охота. Я стал танцевать перед ними, я вязал как сеть, заманивал, начал с «Колосьев». Старая, сплетённая из бабушкиных напевов. Звук не летал, трескался, спалённая засухой рожь. Но пел, плёл сеть, танцевал в поле, и все кинулись за ним, провалились. Всё кафе. Это ещё ничего не значит – первую всегда внимательно, вникают в чужака. Но чувствовал – затянул их. Раскидывал зёрнышки, и шли за мной. Танец! Но в середине песне пилой по горлу:

В-ж-ж-ж-ж-ух!

Полноватый бариста виновато улыбнулся. Кофе-машина.

Он мог сделать вид, что ничего не происходит. Или поменять танец. Но он был на середине песни. Он бы показал – его можно сбить. Поменять танец надо было после песни. Но он не знал, как поменять. Ещё два куплета и припева. Он пел как ни в чём не бывало. Будто ничего не развалилось. Он не сбился. Просто ощущения, думал он. И сразу после песни, пока они смущённо хлопали, нагнулся к микрофону:

– Можно чуть громче гитару и голос. Общий мастер. – он мог сказать это Косте вполголоса, вбок. Но боялся, что Костя может назло выкрутить до свиста. И Костя сделал как надо. Неохотно – но сделал. Саша сказал, сейчас будет новая. И запел «Говорю Ом». Эта была лёгкая, где герой на все проблемы говорил «Ом». Сочинил её недавно, речитатив в куплете с рефреном «Говорю Ом», и протянутое «Ауум» в припеве. Хотел развеселить, заплести в это даже кофе-машину, чтобы поверили – они все заодно, им всё нипочём.

Южная публика, обычно готовая отдать сразу, сидела молча. Прямо поперёк – фотограф, самоуверенный парень. Саша нервничал, пел, закрыв глаза. Попытался продавить, отдавая больше, но все взрывные «б», «п», резко отдавались в колонку, пугали. Ударился ртом о микрофон. Отпрянули. Жидкие аплодисменты. Тишина. Вот такая новая. А можно чуть меньше общий мастер? Убавил. Стал тянуть их внутрь. Стал тянуть на себя, запел новую «Море», запел тише, чтобы фотограф и первые из перешёптывающихся наткнулись сами на себя, смокли. Фотограф отодвинулся в сторону, но продолжал щёлкать. Замолчали. Бариста – в телефон. Девушка с длинным каре за баром – смотрит внимательно, украшение на шее. Пара – внимательно. Они все – внимательно. Он – ещё пару тихих, он – тихо, чтобы попасть, но звук и фотограф, не давали увести в глубину леса. Кружево натянулось и беззвучно лопнуло. Паутина меж веток. Не цепляло. Вот-вот потеряет их. Звук угловатый, сухой, сложно забрать таким. Начинает заново, последняя попытка. Затягивает старую «Плач», чтобы знакомый мотив повёл, вот-вот он поймает, поёт «Не успел», «Малыша», «Перрон», «Рыб» – старых, но медленных, плетёт невесомое кружево, тянет легко-легко, забирает их, видишь, человечек в чёрном окне почти забирает их, он забирает, они уже не дышат, они его, они почти его, я почти их забрал…

В-ж-ж-ж-ж-ух.

Кофе-машина. Всё разлетелось на части. Растерянно моргают. Мимо.

Он допел, и поглядел в сэт-лист под ногой. Белый листок с колонкой названий, со следом ботинка. Половина отлетела. Новые ни к месту, старых тихих нет. Тогда он спел самую популярную «Дождись», хотя она ему надоела. Чуть оживились, кто-то притоптывал ножкой, просто передышка. Он потратил главный хит на это, мог бы добить их этой в глубине леса, но сегодня спустил её в паузу. Спел им «Океаны», но новая, уже спетая «Море» была похожа, проиграли обе. Думал уйти на перерыв, но вспомнил, что нет гримёрки. Обязательно подойдут, попросят сфоткаться, думал он. И после не будет шанса их заплести. Всё распадётся, не начавшись. И придётся петь старые надрывные. Но он может сказать в перерыве про кофе-машину. И попросит идиотского фотографа не щёлкать… Он глянул в зал. Постоял секунду на краю. И тронул вперёд. Без антракта. Начал плести кружево из немногих оставшихся тихих, хотя обычно делал вторую часть бодрой. Начал с «Сада», с трогательной, посвящённой отцу. Она должна была быть эпилогом. Но сегодня всё по-другому. Начал плести заново.

И уже на середине понял – они устали. Осталось сорок минут, но у них нет сил пройти. Они не пойдут. Свернут с тропы на проплешину, развалятся среди мха и корней и пошлют его к черту.

И тогда он сдался. Повёл их знакомой тропинкой. Он спел им про Че Гевару, он спел им «К тебе», он спел им «Волчка». Он спел им «Южную», «Корабли», «Последнюю», «Деньги», «Вставай», и конечно же, «Паруса». Пел им на надрыве, чесал по струнам, и они потихоньку оживлялись, хотели этого. Вот чего они хотели. Вот чего. Кофе-машина надрывалась, фотограф заклацал, вот чего. А Саша не пел – перекрикивал, переламывал общий шум, наперекор, как они любили. Вот таким он им нравился. На надрыве. Преодолевая. Вот таким они любили, блядь, вот чего они хотели. Он старательно изображал. Изображал сам себя, бился в стенку аквариума. И когда опять увидел себя в зеркале окна, когда понял, что всё – не фильм про барда-неудачника, «внутри Александра Даля», что он – он, он испугался. То самое удушье: маленький зал в провинции, песни в никуда, не случившаяся слава, упущенная жизнь… И он дал им. Он дал им «Пройти». Дал как в первый раз. Дал до мурашек. Пронзил. Дал. Вот чего. Застыли. Ошарашенные дети посреди леса. Охота удалась. Концерт случился. Он спел что-то ещё, он даже не помнил. Неважно. Одна случилась – случился концерт. Вот чего. Дал.

Они подходили, благодарили и снова видели в нём того, кем не был. Талантливого, скромного, не скажет плохого слова, смолчит, никогда не будет звездой, что трахает поклонниц в гримёрке прежде, чем выйти в рёв стадиона, смеётесь? Это же Саша Даль, наш Саша Даль, с добрым лицом, он всегда будет романтичным пай-мальчиком с залами на 30 человек. Он должен вот так улыбаться и так отвечать в ВК, и так писать песни. Крошечная армия восхищённых девочек, женщин с редким вкраплением вдумчивых мужчин – любила его и платила за билеты. Они не должны сказать: испортился, повёлся, зазнался, не такой, как ожидали. Ему было тесно. Она сама, сама прижалась неожиданно крупной грудью, свободный свитер, делала селфи, и тогда он положил руку ниже. Чуть ниже. Чуть-чуть ниже. А когда покраснела и сказала, спасибо, спрятала взгляд, он, уже злясь, выдавил очевидную сальность: для таких красавиц ничего не жалко, и вдруг узнал в девочке Машу…

Ирка и Светка повели в кафе. Он хотел отмолчаться, но было некуда деться. Они были уверены, что концерт прошёл замечательно. Они думали, что причастны. Думали, что это из-за них. Вообще не отдупляли, что он случился вопреки им, они ничего не знали про охоту, да и как изъяснить – дети, лес, кружево. Он хотел отмолчаться как обычно, но их было двое, Светка – добрый полицейский, а Ирка – злой, и они хотели залезть. Через стенку аквариума, с ногами – в воду. И он бы выдержал перекрёстный допрос, где одна нахвалила, а другая намекала, что чего-то не хватило, правды и честности. Не привыкать, думал он и просто следил за дыханием, за ощущениями. Раньше бы выкурил пару сигарет, выпил пиво, но теперь он даже мяса не ел. Теперь всё легче, думал он. И он бы сдержался.

Но когда он смолчал, кивнул на вопрос, всё ли прошло хорошо, они стали красоваться. Мол, как много они сделали, мол, андеграунд собирает мало, ведь в их городе и двадцать пять человек – достижение, Та же песня, идентичная до слов и интонаций – понимаешь, просто … – любой пункт тура – сложный город, люди зажрались, вообще не вытащить из дома. Зато теперь у него есть хорошие фото, и зря не хотел кофейню, было уютно, и вроде звук был неплох. И тогда он не выдержал.

Он сказал, что фотограф ему мешал.

Он хотел сказать про отвратительный звук и Костю, и про то, что мало рассылали встречу. Это было видно по количеству приглашений, и он сам слал сообщения в личку по всем своим ростовским. А они сделали очень мало. И что за вычетом их процента, билетов, еды, такси он заработал смехотворные копейки, уже ушёл в минус.

Но лица обеих так изменились, когда он сказал про фотографа.

Ирка сказала, что настоящему артисту фотограф не помешает, что эти фото ему нужны так же, как и им, он пополнил своё портфолио. Так и сказала. А Светка, чуть не плача, сказала, что нужно отчитываться перед подписчиками, выложить что-то во встречу, пусть он войдёт в их положение. И фотограф, очень хороший, работал бесплатно. Он замолчал, извинился.

Написала Алина: «Как прошло?»

«Ну, норм. 25) Кофе-машина немного мешала».

«Ну. Я говорила, надо было позже.»

«Я помню.»

«Это первый город. На другие будет больше времени.»

Он написал «Ага», думал, что написать ещё, чтобы не отправлять одно слово. Алина набирала и исчезала карандашиком в мессенджере:

«Правда там непонятки в Поволжске с площадкой.»

«Что за непонятки?»

«Да решаю. Расскажу позже. А что кофе-машина?»

«Ну шумела. И фотограф. Не знаю, зачем. Я вроде говорил, что не нужно этих фотографов, Алин. Кофейня совсем маленькая»

Пауза.

«Ну мы не могли найти ничего лучше, ты помнишь. Никто не соглашался. Фотографа они настаивали, ты же согласился вроде? Что сделает пару фото».

«Пару – да. Ладно.»

Набрала что-то, стёрла.

Он думал написать ещё про фотографа, но тогда написал бы про всё, не хотел её расстраивать. Не может же он написать про охоту и детей в лесу.

«Так что там в Поволжске?»

«Саш, ну у нас не было ничего в Ростове другого. Либо это, либо ничего. Ты недоволен?»

Вдохнул, выдохнул. Просто ощущения.

«Ладно. Всё норм. А что с Поволжском?»

Ответила:

«Напишу позже. Решаем».

Саша собирал в родном Поволжске в лучшие дни около трёхсот человек. Не один, с «Зёрнами». Но и один не умещался в маленькие залы. А «Реку» на тысячу не тянул. Иногда приходилось давать по два концерта в переполненных барах. Ремизов почти договорился с ДК Волжский. На триста мест. Самое то, думал он.

А Ирка уже говорила, что важна честность и надрыв, надо сгорать на сцене, и ей этого в Саше не хватило, вот в Гиперболойде это есть, настоящий гений, кстати, а ему нравится рэпер Гиперболойд, слушал его последний альбом, что Саша думает про его последний альбом, а может, Саша выпьет с ними пива? И когда Саша сказал, что не пьёт уже четыре месяца, равнодушен к Гиперболойду, и не хочет больше надрыва, а хочет спокойствия, Ирка надулась. Сказала, что вся эта медитация для слабаков, и если бы Саша жил и пел честно, с надрывом, то и людей пришло бы больше, давно был бы звездой. Светка сказала, что просто Саша устал, но концерт случился несмотря на это. И может, был не самый хороший звук, и немного мешала кофе-машина, но всё получилось общими усилиями. Они вместе сделали это. Они все большие молодцы. Саша сдержался. Не хотел спорить. Если будет спорить, разойдётся и потом не уснёт. Они хотели присвоить охоту. Ничего про охоту не знали, сами были жертвами, но хотели присвоить. Делали вид, что всё из-за них. У него не было желания ругаться, он избегал конфликтов. Бесполезно. Он неизвестен, билеты дешёвые, люди делали его концерты на собственном энтузиазме, зарабатывая ещё меньше, чем он. Он дорожил каждым контактом. Потому он замолчал и уткнулся в телефон. Никто не виноват. Только я, подумал он.

Светка напевала «Паруса». Ирка подхватила. Он посмотрел на них, заставил себя улыбнуться.

Всё началось, когда Ксюша, его бывшая жена, запостила «Паруса». Он когда-то соврал, что посвятил песню ей. Он посвятил её Катеньке перед самым расставанием, четыре года назад. Он с Катенькой и расстался, чтобы быть с Ксюшей. Точнее, расставание созрело давно, так яблоко, гниёт, но висит на ветке. Он никогда не говорил, что «Паруса» посвящены Катеньке, но Ксюша догадывалась и всегда подкалывала, что он передарил ей песню. Саша вспомнил это, как Ксюха смеялась – передарил песню – и улыбнулся себе, теперь уже искренне. И Светка почувствовала это, и рассмеялась – подумала, Саша смеётся над их нелепым конфликтом. И Ирка улыбнулась – пусть самодовольно, но улыбнулась, и Саша улыбнулась открыто и ей, глядя в глаза, и вдруг почувствовал, как велика жизнь, и как он мал. Он так переживал из-за этого концерта, первого концерта после перерыва, и было так досадно, что мало людей, и концерт чуть не прошёл мимо, но ведь случилась одна песня, и всё это уже неважно. Ну – 25 человек, ну – одна песня, но ведь уже ночь в окнах кафе, и такой вкусный мятный чай, и кафе – остров света в темноте, и струятся огни и машины, и Ростов-на-Дону. А скоро ему в поезд, и если в своём городе вечерний поезд отравляет день и вползает с сумерками, то в чужом городе, как сейчас, поезд, наоборот, уносил из этого города, пусть в чужой, но следующий, поезд напоминал – тур движется, жизнь движется, и в конце концов он окажется дома. Не в переходе с гитарой, не в плацкарте, а в своей, пусть съёмной, но своей квартире в Москве. Да даже, если в переходе – жизнь огромна. И если поезд его сейчас уносит, значит, концерт прошёл. Пусть не так, как хотел Саша, но прошёл. Всё позади. Можно выдохнуть.

Ирка и Светка хотели проводить его на вокзал, но он отказался. Он сел в такси, пристроил гитару, и таксист молча тронул, и ночь струилась в окнах, и играл какой-то неплохой джаз, и было легко, он отчалил от острова света, где в жёлтой витрине сидели Ирка и Све…

8. Светка и Ирка. Организаторы, 25 и 24 года, Ростов-на-Дону, в столовой

– Он не выложился.

– Выложился

– Не выложился. Не было огня.

– Ир, хватит.

– Не горели глаза у него.

– Тебе пива взять?

– Холодные и пустые. Как говно.

– Почему говно? Нормальные глаза. Карие.

– Говно.

– У тебя вот тоже – карие.

– Свет!

– Просто народу мало было.

– Для артиста это должно быть неважно. Ты должна понимать, Свет.

– Артисту важен зал, ты должна понимать, Ир.

– В нём нет надрыва.

– Какого такого надрыва?

– В Маяковском был надрыв. В Есенине. В Гиперболойде надрыв. А в нём нет надрыва. Без надрыва не настоящее.

– Нормально в нём надрыва.

– Если в жизни всё спокойно, если человек в Индию ездит, медитирует, это не надрыв. Артист должен быть как Иисус. Злость должна быть.

– Иисус вроде говорил, возлюби…

– Он не возлюбил, Свет.

– Возлюбил, Ир.

– Я не почувствовала, что он меня возлюбил.

– А-а…

– Что?

– Ничего.

– Что.

– Ир, если бы мы собрали людей, была бы отдача. И был бы тебе надрыв. И всё бы ты почувствовала. Он не очень известный, но…

– Даже если я одна в зале – он должен выложиться. Я ничего не почувствовала.

– Ну а я почувствовала.

– Я заметила.

– Что ты заметила, Ир?

– Зрители остались недовольны, Свет. Вот что я заметила.

– Может мы его замучили. Своими вопросами, знаешь. Ну, насели, знаешь.

– Я не наседала! Я общалась, как со всеми. Это ему всё не так. Кофейня не подходит! Сначала не отвечает неделю, а в последний момент – не подходит. Все там выступали.

– Ну в конце он спел с надрывом.

– Это была лучшая песня за вечер. Лучшая. Он бы весь концерт так спел, Свет.

– Мы не собрали ему зрителей, Ир. Я им довольна.

– Я заметила.

– Что ты заметила?

– Я заметила, как ты им довольна

– И что же ты заметила?

– Я заметила, как ты перед ним расстилалась.

– Расстилалась?

– «Саш, а ты выспался. Саш, а как тебе звук, Саш, а может чаю. Саш, а может то. Саш, а может сё. Ой, Ир, не мешай Саше!»

– Ира. Это нормально – заботиться об артисте. Чтобы ему было нормально. Я разделяю личное и профессиональное, Ир. Мне концерт важен. А не как ты с ним…

– А как я с ним?

– Так

– Как?

– Что ты к нему пристала?

– Где я пристала-то?

– Надрыв, Иисус! Человек с дороги, а ты – Иисус…

– Поэт должен жить надрывом!

– Он – бард, Ир.

– Вот именно! Подустал? Нам насрать! Мало людей? Звук плохой? Всё должно идти в надрыв! Каждый концерт – как последний. Он должен после концерта не сидеть с кислым ебалом, и хуесосить чужих кумиров, и даже пива с нами не выпить. Он должен гореть! А он с кислым ебалом приехал, с кислым ебалом выступил, и с кислым ебалом уехал. Ты пальто его видела? Тыщ двадцать. Зажрался просто, Свет.

– Ты так завелась, потому что он с нами не выпил, Ир?

– Да мне это вообще неважно было. Мне это важно не было. Мне важно, когда ведут себя нормально.... Нормально – значит, нормально, Свет! А не как надутые снобы. Ой посмотрите, я не хочу выпить с организаторами, ой, фотограф мешал, ой, мне не нравится Гиперболоид. Да он просто завидует, что тот Олимпийский собирает, а этот кислый хуй никого не может собрать. Ой, я весь такой непонятый, даже не выпью с организаторами. Да, мне важно! Важно, чтобы со мной выпили после концерта!

– Как только такое происходит, ты начинаешь.

– Какое?

– Ты знаешь.

– Какое?

– Ты знаешь.

– Иди в жопу, Свет

– Ир, хватит.

– А что такого? Это просто игра, это, может быть, всё не всерьёз.

– Ир.

– Да даже если и всерьёз? Можно же быть благодарным за всё, что мы сделали? А не сидеть в айфоне. А улыбнуться и выпить. Ну и пофлиртовать. Хотя бы в ответ.

– «Сел в поезд». Написал.

– Класс. Просто класс.

– Сказал, спасибо за всё.

– Даже не в общий чат.

– Написать что-нибудь от тебя?

– Обойдётся. Урод. И ебало кислое.

9. Саша Даль. Белолипецк

Вагон был новый, наполовину пустой. Наверху напротив молчаливая женщина лет сорока, внизу совсем молодой парень. Нити наушников, лицо освещено айфоном. Полка под Сашей была пуста. Никто не храпел, не стонал во сне, не слушал музыку. Поезд ехал долго, с остановками в железно-дорожном нигде, но в новом вагоне было свежо, он катился плавно, вверх-вниз, никто не против закрыть окно цельной шторой, как её тут, попробуйте вверх-вниз, он спал, вверх-вниз, и сквозь сон и беруши слышал, как поезд останавливался, как иногда стучали по колёсам путейщики, как звенела ложечка в стакане в глубине вагона, но всё было на удивление таким плавным и простым, вверх-вниз, что он проснулся поздно днём, всего за час до вокзала, свежим, медленным и полным сил. Парень и женщина вышли где-то раньше, и скользили квадраты окон по синим полкам, мужики пили чай в соседнем отсеке. Очереди в туалет не было, он заранее сдал бельё, выпил воды, помедитировал минут двадцать, вдох-выдох, вверх-вниз. Поезд плыл до вокзала то идеальное время, чтобы сделать всё не спеша и не утомиться с дороги.

На маленьком вокзале Белолипецка его встречали местные таксисты, он виновато улыбнулся, проскользнул мимо, нашёл дешёвый вариант в «Убере». Такси до клуба стоило копейки, городок был маленький, а у него ещё было время в запасе. Открывалась ранняя южная весна, улицы были грязноватыми и простыми, из проталин показывался мусор и зелёная трава. Пели птицы, солнце сверкало, а воздух был звонким, зримым, как в детстве, и он пошёл пешком.

Он будто падал в запахи, в крыши, в блестящие провода с нотными росчерками грачей. А внутри росли и поднимались города и песни, счастье. Строчки балконов рифмовались схожестью скарба – остовы велосипедов, санки, перекрестия лыж. Всё напоминало родной Поволжск и было таким маленьким и уютным.

Встречная девушка улыбнулась ему – просто, но с каким-то обещанием, и в этом была близость и доброта, и голубой март, и что-то огромное, и девушка уже была позади, а это огромное осталось, и Саша вновь почувствовал, что жизнь больше него, и больше его дела. Концерты, гитара, зрители – всё это было таким мелким, а жизнь вдруг раскрылась, на несколько мгновений, во всю ширь, показала грандиозное лицо и весенние крыши, и сырой воздух, и солнце. И неважно, чем ты занимаешься, когда жизнь – такая огромная, при этом жизнь и есть – улыбка девушки, песня в наушниках, жизнь только в этом и есть, а остальное: концерты, работа, необходимость есть, дышать, ходить в туалет, что-то делать – просто рамка к голубому марту, к улыбке …

Его несла волна, и ему надо было это сохранить. Надо было оставить всё для концерта, он не мог отдаться в это, чтобы не истратить себя. Он постоянно сдерживал поводья внутри, притормаживал свою подпрыгивающую походку, гитару, что била по заду, он тихонько и с любовью осаживал себя, как нетерпеливую лошадь. Надо было сохранить это, несмотря на улицу, которая уходила в голубую даль, в светлое обещание, несмотря на улыбки встречных, на музыку в наушниках. Он шёл и дышал, глубоко, плавно, и дошёл до клуба на сорок минут раньше.

Алина молчала. Обычно спрашивала, как добрался. Зря он вчера так. Решил написать сам:

«Привет. Я доехал, всё ок. Сейчас пойду на площадку. »

Получила. Не прочитала.

Саша подумал написать Роману из Чернозёмска, где должен был быть следующий концерт. Но Роман отвечал неохотно – они вообще еле договорились проводить Сашин концерт в модном «Платонове», где Роман был администратором. Для этого даже пришлось писать Гришаковскому – местному барду, с которым Саша был шапочно знаком. Саша не хотел ещё одного не отвеченного сообщения в это утро. Ему было так хорошо, и казалось, что впереди что-то будет, и он хотел ещё продлить эту иллюзию. Поэтому Саша написал Полли.

«Привет) как дела? Медленно, но верно приближаюсь к Туле) Как билеты?»

Полли ответила сразу:

«Привет! Ура) продаются потихоньку»

«Потихоньку – это сколько?)»

«Саш, ну что за настойчивость)) Всё у нас будет хорошо!»

«30 хотя бы есть?» – спроси он.

«Есть!»

«А 40?»

«Саш. Я и так волнуюсь!»

«Ладно, в Ростове и 40 не было) Так что не волнуйся»

«40 мы тебе точно соберём. Как выступил?»

«Ну. Было сложно. После долгого перерыва. Но смог зацепить – на последних песнях»

«Уверена, ты всегда можешь зацепить. Жду приезда)»

Саша написал:

«И я жду) Встречи с тобой;)» и завис с большим пальцем над кнопкой «Отправить»

Саша познакомился с Полли несколько лет назад – она приглашала его в Тулу на местный фестиваль, который сама и организовывала. Фестиваль шёл один вечер и проходил в полуподвальном баре. В программе были малоизвестные барды, поэты, зрителей было человек 50 и всё это скорее напоминало междусобойчик, собранный ради общей попойки, а не для людей в зале. Точнее, и для них, потому что половина зрителей была друзьями выступающих. Саша не кидался в общее алкогольное веселье, и наблюдал его со стороны. У них тогда было всё хорошо с Ксюшей, Саша и не думал ей изменять. Полли тоже была формально замужняя, хотя её муж, местный поэт и математик, уже давно не жил с ней. Саша постоянно ловил на себе тоскливо-нежные взгляды. Когда Полли звала его на фестиваль, она пару раз упомянула, что ей хочется, чтобы приехал именно он. Полли была высокой брюнеткой, с крупными, но приятными чертами лица, миндалевидными глазами, в которых была то ли претензия, то ли желание, а скорее – всё вместе. Саша понимал, что кроме одной-двух ночей у них ничего не случится, и на её предложение остаться с ночёвкой вежливо отказался. Саша сбежал на неудобной ночной электричке, в Москву. Он помнил, как Полли вызвалась его провожать, и у электрички задержала объятия чуть дольше официально-дружеских.

Потом Саша долго не ездил в Тулу, Полли исправно поздравляла его с днём рождения, в конце неизменно желая творческих успехов и любви, то сходилась с мужем, то расходилась, и Саша особо о ней не думал. Но теперь он был в разводе, и Тула была последним городом первой недели перед отдыхом в Москве, и он вдруг подумал о Полли всерьёз. Он один, Полли тоже, и всё это может быть достойным финалом первой недели. Достойным того смутного, нежного и большого, что виднелось ему сейчас вдалеке.

Саша стёр смайлы и отправил:

«И я жду встречи с тобой»

Полли прочитала, взмахнула карандашиком в окне чата, написала:

«Удачи тебе на твоих концертах :*»

Саша улыбнулся, выдохнул и зашёл в переписку с Алиной.

Алина прочитала. Но не ответила.

Саша заглянул в столовую напротив клуба. Плитка на полу, несколько столиков, синеватые лампы, длинная железная витрина с заветренными салатами тянулась к кассе. Посетителей не было. Саша взял пюре без мяса, чашку слабого чая. Кофе брать не стал – нервный взлёт через полчаса обернётся апатией. Он пытался сохранить лёгкость, но все понемногу тонуло в тяжёлой пище, запахах кухни, неуместно-громкой музыке – я хочу от тебя дочку, и точка, и точка. Весна медленно проседала, сдувалась. День торопливо стремился к закату, небо обложило серым. Саше пил чай, глядя в окно. Проехал пустой школьный автобус, увёз тишину на 50 мест. Тускнела выключенная вывеска напротив.

«GentelClub».

Телефон молчал. На Сашу наваливалась тревога. Обычно он знал, что её надо просто переждать, как отходняк от травы или похмелье.

Так всегда случалось в туре, если приезжать в маленький город с утра и видеть, как старится день, стягивается в тревожную точку концерта. Провинция. Жёлтые пятна рекламы. Плакаты угасших звёзд эстрады. Сверхновые рэперы. Две волны, а он где-то между, в слабой доле. Серая пыль на дне маршруток. Хриплое радио. Отвратительные объявления между песнями – не знаешь где сантехнику взять? звони семь пять семь пять семь пять – повторяя это всегда по два раза. Груды мусора во дворах, где брошенная маршрутка прячется за гаражами, как сбежавшая с уроков школьница с сигареткой. Нелепые названия кафе, пыльный хлам на балконах. И местные растерянные мужики смотрят вслед – москалю залётному, пидору московскому, в пальтишке, с гитарой. Не понимают, хлопают зенками, что ещё за гусь. И бессмысленные пробки – утром в одну сторону, вечером в другую, проще оставаться на одном месте. Москва была иллюзией движения. Он сбежал в неё когда-то от удушья сумерек, телевизоров, квартирок, где с каждой кухни несёт борщом, «уральскими пельменями», новостями, галкиным. В такие вечера он ещё в Поволжске чувствовал себя бездомным. А теперь он приезжал из Москвы в другие одинаковые городки и ощущал себя сиротой вдвойне. Одноклассник как-то пытался убедить его – от такого удушья спасают дети. Ох, вся лента уже была в детях, детей от него хотели все, дети в глазах поклонниц – от него? – дети в вопросах матери и монологах отца – когда? – о детях говорила сестра, осторожно, дети, кричал оранжевый квадрат на стекле автобуса, но ему дети казались бегством. Каждый просто выталкивал тоску вперёд, передавал удушье по наследству. И если бы он решился, он бы просто заменил свою тоску на страх за детей, замазал бы тоску любовью. Но тоска бы осталась. И все эти его мысли вкупе с гитарой и концертами казались ему со стороны подростковым и наивным протестом. Он нейтрально мычал на вопросы о детях, на заявление, что дети – главное, хотя по сути дети были такими же людьми. Не лучше, не хуже, просто ещё не выросли.

А после концерта, даже неудачного, удушье расходилось, исчезало, как было вчера вечером. А город резко сужался и становился уютным как перчатка по размеру. Даже если концерт прошёл плохо и людей было мало, и спел он плохо, он всё-таки мастерил из себя, гитары, микрофона, голоса что-то, отдавал тоску. И вот уже можно выпить чашку чая в ожидании электрички, и во всём теле приятная усталость, и плохая музыка не кажется уж такой плохой. Мелодия же неплохая и переход тут такой и вот нестыдная метафора в припеве. А главное, можно жить, и улыбаться официантке, и трястись в последнем вагоне электрички домой, и верить – всё впереди. Он затыкал тоску аккордом, припевом, куплетом, заревом концерта. Как удалённый зуб – ваткой. И на день зияющая сумерками дыра отступала.

Он долго стучал в запертую дверь, пока ему не открыл охранник. Равнодушное лицо, насмешливый взгляд двоечника. От него пахло перегаром. Саше пришлось объяснять, зачем он пришёл, что он сегодня даёт здесь концерт, что он артист, охранник хлопал красноватыми глазами, кому-то звонил, а потом позвал Сашу в темноту:

– Тока закрой там. А мне говорят, бард, на. Я думал, старпёр какой-то. А ты вроде нормальный пацан. Пиво будешь?

– Не, я не пью.

– Ну точно бард.

Это был бывший стриптиз-клуб, переделанный в караоке. На тёмно-синих стенах с огромными цветами зияли озёрами зеркала, а в них жили блестящие шесты, столы, нелепый человечек с гитарой в пальто, плечистые кресла. Сладко пахло застарелым кальянным дымом. Бар высился цветным стеклом, словно церковный витраж, ровно напротив неё. Она была только маленьким прямоугольным островком высотой в десять сантиметров, она только изображала клавиатуру пианино: десяток крупных черно-белых клавиш, ребёнок великана забыл погремушку. Интересно, сколько их танцевало на ней. И сколько из них дотянуло до привата. Плохо припудренные прыщики от бритья по линии бикини, тощие задницы, брошенный техникум. В клубе было тихо, темно. Саша привалился на диван, даже не распутывая гитары и рюкзака. Вот он я, тёмное пятно посреди роскоши. Удвоенная неуместность.

Изначально Алина искала какое-то место в Белолипецке, потому что в Чернозёмске всегда было плохо со зрителями. Надо было добивать ещё одним городом. Алина смогла найти только площадку в местном бард-клубе. Владельцы – барды-супруги, преподаватели в местном институте – хотели устроить вечер-солянку, где авторы старшего поколения встречаются на одной сцене с молодыми. Они предложили название «Возьмёмся за руки, друзья…». В программе – местные поэты, барды, наследники заозёрной школы и Саша. Они готовы были оплатить дорогу, проживание, показать достопримечательности, вписать к престарелому поэту – ученику самого Жукова. И даже заплатить каких-то денег, если они соберут зрителей. А зрители у них были, судя по фотоотчётам – сплошь мужчины в потёртых вельветовых пиджаках, постаревшие музы с пронзительным взглядом, и сами пииты – седобородые, лысеющие, пузатые, простатит, алкоголизм, одышка. Вспоминались вечера, куда отец брал его в детстве. Тесные кухни или костры в лесу, где собирались, пили и пели. И папа пел, и подмигивал маленькому сыну, и всё крутилось в табачным дыму, дыму костра. И те же унылые песни по кругу, до оскомины. Но вдруг случалась какая-то особенная, заедала в голове на несколько недель, ходил с ней, напевал под нос, постепенно меняя мелодию, слова. А отец говорил: «Да не так! Не так же!».

Саша не хотел бард-клуба. Алина в последний момент нашла «GentelClub». Новый арт-директор Серёжа искал, чем заполнять дни, и сам откликнулся на пост о поиске площадки. Он предложил им восемьдесят процентов, когда большинство площадок отдавали артисту семьдесят.

Охранник сказал, что Серёжа опаздывает, тогда Саша попросился в гримёрку, охранник сказал, что не может пустить туда без разрешения арт-директора. Подошёл бармен, они громко обсуждали с охранником вчерашнюю драку в баре, косясь в сторону Саши. Саша ещё раз спросил про гримёрку, бармен – паренёк с недовольным лицом в красноватых пятнах – то ли с перепоя, то ли аллергия – неохотно набрал Серёже. Сашу наконец-то впустили в каморку у бара, и он заперся в тёмном кубе, где также был бильярдный стол в отставке с разорванным сукном в треугольных ожогах и вскинутый утюг с пятном ржавчины.

Он сидел в темноте в полулотосе с прямой спиной, следя за дыханием, водил лучом внимания по телу. Он почти расправился с этой тревогой, и вдруг темнота гримёрки осветилась голубым. Свет айфона, Алина:

«Привет, хорошо. Я пока на работе»

«Слушай, вчера всё было более-менее. Не лучшая площадка, но я понимаю, что другой не было»

Он хотел написать «Прости, я был резок», но Алина прислала:

«В Поволжске проблема. Администрация узнала, что мы берём деньги за билеты. Оказывается, Ремизов не сказал. Короче, они говорят – отменяйте»

«Блин»

Чёртов Ремизов, подумал Саша. Всегда он так. Где-нибудь да накосячит.

«Там тётка заведующая противная. И она взъелась, что Ремизов без её ведома сделал платный вход. Теперь ни в какую»

«Ох. А сколько уже продано»

«Шестьдесят. Отменять не вариант. Я решаю»

«Перенести?»

«Куда? Там нет ничего, а Реку мы не потянем по аренде. 50 к. Ремизова тереблю. Не думай про это. Думай пока про концерт»

«Легко сказать. Когда такие новости.»

«Ну извини.»

Звукач должен был прийти за два часа до концерта, но уже опаздывал на час. Саша хотел отчекаться сам, но, конечно, его не пустили к пульту, хотя у него были свои провода, и он знал, как выставить себе базовые настройки. Потом ввалился парень лет двадцати пяти, двинулся шальной походкой в пультовую, Саше потащился за ним. Парень был замедленный и явно обкуренный. Под шапкой прятались дреды, под очками – выпуклые глаза-льдинки, которые то бегали, то зависали в одной точке. Явно привык просыпаться в полдень, подумал Саша, соскребать смол с бутылок. Он двигался словно под водой, понимал Сашины фразы со второго раза, но протянул кабели, усадил его на барном стуле на чёрной клавише, соль бемоль. Охранник и бармен лыбились и наблюдали: один стоял за барной стойкой, другой – перед, облокотившись:

– Милая моя…

– …солнышко лесное, а-ха-ха-ха!

Звукач настраивал звук, не выключив фоновую музыку.

– А можно фон убрать?

– А это с бара приходит.

– Мужики, а можно выключить музыку?

– Можно…

– …но не нужно, а-ха-ха!

Они окончательно превратились в хихикающих школьников, последняя парта, жвачка в волосы, жёваная бумага.

– Слушайте, мешает. Мы договаривались с Серёжей…

– Да ща выключим, не кипишуй.

Музыку выключили. Звукач попросил поиграть. Саша заиграл «Дождись». Парочка за баром зашлась беззвучным смехом. Звукач попросил что-нибудь погромче. Саша тронул струны, перебирая варианты, а потом дал погромче. Он запел «Паруса». Он запел так, будто не было клуба, запел, вспоминая. Они застыли. В «Парусах» не было припева – вся песня была как сплошной припев, размашистое лезвие. Бармен замолчал сразу, охранник ещё тянул его за рукав, как сынок мамку, а потом сбежал курить, хлопнул дверью.

Всё началось, когда она запостила «Паруса».

Когда он проходил Випассану в Непале, и они уже были разведены. После того, как он так глупо сбежал четыре месяца назад. Она выложила «Паруса».

– Отлично, слушай. Тебе в мониторе норм?

Подошедший бармен благодарил и спрашивал, где найти песни. Пока они достраивали звук до звонких летящих нитей, которые так любил Саша, начали подходить первые зрители. Бармен сказал, что арт-директор не может приехать, Саша помедитировал в гримёрке. И начался концерт.

10. Жанна. Белолипецк, 26 лет, караоке «Джентел Клаб», с подругой

Ты прикинь! Он остался. Витёк мой. Ну слушать этого приезжего. С гитарой. Вообще. Лизка, я в шоке. Вообще. Да в смысле, начинаю? В смысле, из-за херни? Витьку кто дороже, я или этот охламон с гитарой? Мы вообще пришли в наше караоке попеть! Это тут этот чёрт залётный нарисовался со своим концертом. Испортил мне мой вечер с Витьком! Лиза, ты же видела!

Короче. Приехали с Витьком сюда. Караоке, чё-как, попеть, лясим-трясим. Лепса поорать. Пришли. А тут это чудо. Завывает. Ну это же невозможно. Всё такое, ны-ны-ны, ны-ны-ны, мрачняк какой-то, у меня этого в жизни полно, у меня праздник сегодня, я не хочу этого слушать, зачем во мне это шевелить. Ну, я к официанту, говорю, чё за херня, это надолго, а он говорит, концерт на полтора часа с антрактом, только начался. Ну ёп твою мать! Почему в мой выходной – такая херня? Почему он в другой день не приехал? Клуши его эти, штук двадцать. Звезда, ага. Костра только не хватает. Ты пальто его видела? А-ха-ха-ха!

Ну тут ты. Рассказала мне про этого. Который к тебе подкатил: «Послюнявь немного»! А-ха-ха-ха! Ой, Лизка, хорош, уже устала смеяться. Я и там ржала. Мешала, видите ли, его клушам. А зачем они в караоке припёрлись? Я потому, может, и ржала, что скучно. Скучно мне, Лизка. Не люблю я, когда скучно. Я зачем сюда пришла? Ради вот этих ны-ны-ны? А это чудо ещё рот свой открыло. Это песня для особых гостей, ну ты слышала. И «Мурку» начинает. Мы чё, зэки что ли? Я понимаю, у меня, там, дядя сидел… Ну ты видела, как я на Витька зыркнула.

Ну а чё, Лиз? Твою бабу унижают тут со сцены при всех. А ты молчать будешь? Вот я ему и зыркнула. Я, знаешь ли, не из этих. Я – зыркнула. Ты если мужик – иди скажи, чё как. Разъясни, как общаться. Ты же знаешь Витька. Помнишь Костёр с челюстью ходил? А охранника в «Ельне»? Кровищи! Я думала, Витю закроют тогда. Ну и сейчас думаю, всё. Щас песни попоём нормально. И я спою с ним и «Угнала», и Лепса, и отдохнём по-человечески. Ты же видела, Витёк как мой взгляд увидел, сразу встал. Сразу. Я не из этих. Я зыркнула.

Это же для меня тоже проверка. Постоит он за бабу свою или стерпит. Если ему типа важно, если, типа, не равнодушен, он сразу втащит, или на словах опустит, ну мне, типа, важно – я ему кто – нет никто и звать никак, или я ему, там, дорога, ну отношения у нас.

Ну и ты видела. Он к нему подошёл, сказал что-то. Я тоже подумала – щас тот ответит, он же не может перед всеми своими клушами просто обосраться. Думаю, щас ответит, чтобы типа лицо не потерять. И сразу выхватит от Вити. По лицу, ага. Потеряет лицо, а-ха-ха-ха! Слетит ебало нахуй! А-ха-ха-ха! Ой, Лизка, ржачная ты… «Послюняв его», а-ха-ха-ха! Если бы не ты, вечер был бы потерян. И я тебя, подруга…

Ну и ты видела. Он заиграл. Эти свои трынди-хуинди! Я думала, Витя щас со сцены его скинет, охранники напряглись.

А Витя встал. И стоит. Не дышит. Слушает. Слушает. Не «Угнала» нашу, не Лепса, а эту дерьмо заунывное. А тот там распекается перед ним. И так и эдак надрачивает моему Витьку. И всё про тёлок. Ты такая, я тебе дал всё, паруса-хуиса, ну ты слышала. Всё. Витёк слушает. Наверняка, про свою шмару думает… Да не параною я!

Я его вчера запалила, он в смартфоне свою курицу бывшую, Марусю эту, смотрел, страницу её. Я так и знала. Что Витёк тоскует о ней, блядь. Меня аж затрясло. Но я виду-то не подала. Я его знаю, так только хуже будет. Я решила сюда сводить его. У нас тут – всё было. Ещё до того, как переименовали – мы сюда сколько раз. Ну романти́к, песни там. Ну и хотелось поугарать, да, ну, понимаешь, чтобы наше вспомнить, как бы повторить, да. Приём такой, типа, психологический.

А тут этот… Я к нему встала, ну ты видела, и такая на глазах у этих клуш. Ну ты видела. И он мне знаешь, что сказал.

Подожди, говорит. Дай, говорит, послушать. Душевно. Душевно, блядь! В смысле – душевно? Я говорю, Вить, ты чё. Вить, ты чё. Я говорю, Вить. Ты чё. Ты за кого вообще. За женщину свою, типа, или за этого мудака. Я специально громко так, чтобы все слышали. А он как огрызнётся – сядь, говорит. Я прихуела. Я просто в ахуе, Лиз. Я ахуела. Я просто приняла форму члена, как говорит мамаша твоя. Этот чмошник всё испортил.

Понимаешь, я, хер знает, как, но он специально такие песни спел, он в нём всё это разбередил. Да в смысле, гоню? В смысле, Лиз?! Он остался слушать его! Ты меня извини, я такие вещи жопой чую. Я этому гитаристу расцарапала бы харю. Лиз-а-а-а. Ну, что не реви? Я же его это. Салфетку дай. Да, и такую, и влажную. Спасибо, давай ещё возьмём. Ещё по одному. Ещё по одному давай.

11. Саша Даль. Концерт в Белолипецке, «Джентел Клаб»

…она была полноватая плечистая брюнетка, с правильным, но широким лицом мартышки, с большой, но плоской задницей. Грубоватая, хохочущая, с дырой алого рта, в обтягивающем красном платье, которое выставляло в выгодном свете только мощные ноги. С ней была подруга – полнее, шире, с коротким высветленным ёжиком. Она постоянно шептала плечистой мартышке какие-то шутки, а та хохотала, нагло, громко. Она хохотала в самых тихих и неожиданных местах, и песни развалились на шум. В зале было человек тридцать, но эти четверо были здесь по ошибке. По-настоящему Сашу беспокоили два парня за тем же столиком. Скалящийся дылда в олимпийке, вылитый Картошка из «На игле», он сидел прямо и недоумённо оглядывался по сторонам. А второй навалился на стол массивным телом, обтянутый рубашкой цветом стального сейфа.

У него была толстая шея, бритая голова с легендарной чёлкой, узкая полоска лба, белёсые брови налезали на маленькие, совсем неглупые глазки. И что-то в них зарождалось – мрачное, нехорошее, и шрам на верхней губе. А ещё он держал плечистую брюнетку за руку, точнее, она ловила его руку, тянула за красную шею, он отвечал неохотно.

Сашины зрительницы, до этого разбросанные по лабиринту столиков и тёмных углов, стали подтаскивать стулья поближе. Всем помогал худой паренёк, поблёскивал очками в полутьме. Пареньку было лет двадцать, да хоть все тридцать, он явно не мог противопоставить Быку и Картошке ничего, кроме коротких яростных взглядов, всё шептал тонкими губами, когда не видели, двигал хрупким кадыком. Ещё был тучный мужчина лет шестидесяти, с чёрно-седой бородой и путаницей волос на прямой пробор, точно у дьякона. Он вообще не замечал компанию за столиком, или делал вид, что не замечал. Дьякон старался помочь девушкам со стульями, но паренёк отбивался размашистыми жестами – мужчина хромал, опираясь на чёрную трость. Они постепенно выложили полукруг из стульев у сцены. А Саша замыкал его голосом, что спотыкался из-за хохота брюнетки, кальяна, хмыканья Картошки и утробных кряканий Быка. Про Быка было непонятно, доволен он происходящим или раздражён, или вообще кряканья эти носили чисто физиологический характер. Но что-то в нём зрело. Охранник и бармен посматривали на происходящее и оживлялись на звуках хохота. Рядом с ними за баром сидела девушка, чокер на шее, то ли официантка, то ли зрительница, не разглядеть.

Дешёвая шлюха.

Он был для них танцором, он исполнял танго, дешёвая шлюха. Сначала он пытался просто танцевать, будто продавал только танец. Он спел несколько новых, за столом смеялись, песни гибли. Он танцевал, а танго гибло. Каждое па, каждая песня, дешёвая шлюха.

Тогда он спел «Южную». Ёжик передразнила мотив неожиданно точно, ошиблась в третьей ноте. Брюнетка засмеялась. Повисла тишина. Он спел «Че Гевару». Брюнетка крикнула «А вот ничо была». Он спел им «Пса». Посреди бриджа брюнетка громко сказала: «Бля, какая тоска». Все – очкастый, дьякон, девушки – зааплодировали, стараясь заглушить Брюнетку. Брюнетка с подругой тоже захлопали. Его поклонницы захлопали громче. Мартышка оглушительно свистнула, заложив мизинцы в широкий рот. Несколько девушек оглянулись.

– Ой смотри, бошками вертят, что мешаем вам?! – это Брюнетка, в пьяном пылу.

– Вообще-то да, – нервная девушка в первом ряду. Привыкла так говорить родителям, хлопнув дверью.

– Ты смотри чё, Лиз! Возникает. – Брюнетка.

– А давай тоже споём, Жан? Мы ж попеть пришли? – Ёжик.

И они затянули «Рюмку водки». Ещё не в полный голос. Бармен и официантка заулыбались. Картошка хихикал, подталкивая Быка. Бык крякнул, явно удовлетворённо. Охранник с интересом причмокнул губами и сложил руки на груди, поглядывая на Быка. А у Саши кончилась песня.

Они смотрели на него. У него оставалось половина сэт-листа. Он опять решил не делать антракт. Он не знал, как сходить со сцены. Нельзя было не заметить, подождать, пока само перегорит. Не сработает. Шлюха.

– Что ж, песня для наших особо громких гостей! – И он затянул «Мурку», на ходу подбирая в памяти аккорды и смутные слова. За столом смолкли. Зрительницы заулыбались, заулыбался парень в очках. А вот мужчина с тростью смотрел на Сашу внимательно, без улыбки. Так же, как охранник смотрел на Быка. Плечистая Жанна что-то оскорблённо воскликнула и тоже стала ловить взгляд Быка. Ежик-Лиза смотрела на Быка. На него очень хотелось посмотреть и Саше, но он уставился в зелень бутылок на третьей полке бара. А Бык смотрел перед собой. Слушал, что шепчет ему на ухо ухмыляющийся Картошка. Песня кончалась, как шаткая перила под ногами. Идёт бычок, качается… Саша уже пожалел.

Взвизгнул отодвинутый стул. Бык встал. Охранник оттолкнулся от стенки, но пока остался у бара. Девушка за баром – синяя джинсовка, длинное каре, чокер на шее, точёные скулы – хмуро смотрела на Быка. Бык пошёл к сцене.

Подойдя, он пальцем показал Саше наклониться. Саша помешкал и наклонился. Не отводя глаз. Не выпуская гитару из рук. Ожидая апперкота, что сбросит его с барного стула на черно-белые клавиши. Финальный аккорд на потеху публике.

– Парниш. Давай повеселей чё-нить, а? – он секунду смотрел Саше в глаза. Саша не отводил взгляд. – А то ебало расшибу. – Бык пожав плечами-сейфом, развернулся и пошёл к столу. Медленно, перекатываясь.

И тогда Саша затянул «Паруса».

12. Витёк. Белолипецк, 26 лет, караоке «Джентел Клаб»

Ну пацан с гитарой да. Попал. Вот всё, что у меня про Марусю – во всё попал.

Маруся сама. Вынесла мне. Я с пацанами хочу. Сиди дома. Я с пацанами хочу. Спецом меня задеть. Вынесла. Лады. Вот и всё. Потому – всё. Лады. С Жанной – так. Со школы. Оторванная. Отбитая. Я с пацанами хочу. Свадьбу, семью – не. Не вариант. Потому с Жанной. С Жанной – так.

А Маруся. Я вижу. Я вижу всё. По вэка. По инсте. Видно. Написал. Ответила. Малыша, говорит. Внутри всё – так. Малыша. Малыша – это серьёзно. Свадьба – не. Платья. Ведущий. Банкет. А малыша – другое. Я с пацанами хочу.

Жанна – так. Сама липнет. Неймётся. Жанна – так. Хабалистая. Жанна. Она – такая. Я спрашиваю, ты бы хотела от меня типа малыша. Она говорит, ты ёбнулся. Она говорит, какой малыш. Она говорит, мне лет-то. Ладно-ладно. Лады, говорю. Проехали, говорю. Пошутил, говорю.

Караоке – это Жанна. «Угнала». Лепса. Думает, размякну, вспомню. А тут парниша. Пальто у него, конечно. Поёт и поёт. Скучное что-то. Девки какие-то. Нездешние. Приличные все. На измене. В таком-то месте. Ну поёт и поёт. Грузит. Я и так гружённый. И так. Жанна с Лизкой. Ржут. В голосину. Мешают парню. А кто его просил в караоке? Жанна хохочет. Громче, чем он в микрофон. Оглядываются уже. Пацан не выдерживает. Для особо громких гостей, говорит. Песня, говорит. И «Мурку». Типа мы зеки. Я юмор заценил, ага. Хороший юмор. За такой и можно выхватить. «Мурку», ага. Для особо громких, говорит. Я тебе щас спою.

Не до него. Вообще, не до него. Маруся, блядь. Дура, ты Маруся. Вынесла мне тогда весь ум. Кто просил-то. Так что не до него. Хоть «Мурку», хоть «Централ». Повезло, считай. И так гружёный. И так.

А Жанна краснеет. Сидит красная. Вся злая и красная. Взгляд ловит. Не смотрю. Знаю, что. Знаю. Жанна – так. Хабалистая. Я с пацанами хочу. Потому – Жанна. Жанна – так. А Жанна – красная. Ногой под столом сучит. Тыкает. Ну посмотрел. Ну? Смотрит. Типа, оскорбилась. Принцесса. Перед пацанами неудобно. Знает, сука. На что давить. Бабы всегда знают. Малыша типа. Ох, Маруся.

Лады. Подойду. Парниша сам ввязался. Парнише-то стрёмно. Но тоска напрягает. И «Мурку» – это он спутал. Спутал ты, парниша. Я ему тихонько говорю. Повеселей, говорю. Дружище, давай повеселей, говорю. Без тоски твоей, говорю. И так тошно, говорю. Иначе, говорю, ебало расшибу. Смотрит. Не. Я вижу. Такой он. Тёпленький. Смотри-не смотри. Я вижу. Отвёл взгляд. Непростой взгляд. Но – отвёл.

И тут он как затягивает. Как затягивает. Как с языка. Про типа малыша. Про Марусю. Про все. Как я всё для неё. Всё отдал бы. Жанна – так. Марусе – отдал бы. Я ей всё отдал, Марусе, а она со мной так. Зачем она так со мной, когда я ей всё отдал. А он тянет это из меня – я отдал тебе всё, а я понимаю, что я – не отдал. Я не сделал нихуя для Маруси-то. Что всё, что я сделал для Маруси – нихуя. Всё, что я сделал для Маруси – всё хуйня, хуйня из-под ногтей, надо больше, больше для неё сделать, это же Маруся, а он из меня это прям и тянет, а больше я и не умею, я и так всё отдал, а он сука тянет и тянет и юность свою разбитную Марусе отдал неоглядную он тянет и стеклянный уют рюмочек он тянет а она готова от меня типа малыша хотя я и не сделал нихуя хоть и отдал ей всё и всё это так внутри и шевелится тянет понимаешь вот как в детстве мне отец Высоцкого включал и я стоял и у меня мурашки и все зимы и бухачи и как мы любились с Марусей и он тянет и я вот-вот кончусь как отец угорел по пьяни а он тянет не переставая как будто идёшь один в новогоднее утро почти протрезвевший и ветер с реки и в квартире тихо и все спят и зима и пустой перрон и поезд едет и в окнах город из которого навсегда хотя я никогда из города навсегда но он тянул я прям тогда а он пел и пел и я так и застыл так и застыл как будто до сих пор там стою и слушаю…

13. Саша Даль. Бык.

Он хотел сегодня спеть им новые, но теперь было всё равно. Перед ним был бык. И быка надо было заколоть. Заманить и заколоть. И Саша затянул – я отдал тебе всё. И бык замер. На полпути к столику. Огромные плечи поднялись со вздохом и медленно опустились. Бык развернулся. Он стоял и слушал. Песня была и мулетой, и шпагой. И Саша вонзал её – строку за строкой – в кирпичное сердце быка, под восхищёнными взглядами зрительниц.

Саша попал. Саша всё правильно считал в его глазках. Мрачное, нехорошое, беспомощное. Теперь надо вести по этой тропинке. Без права на промах. Каждая должна попадать. И попадала. «Паруса» он слушал вообще, как надо – не дыша. И пока он не выдохнул, Саша, даже не дав ему прохлопаться, ударил шальной блюзовой «Последней». Как ладонью – наотмашь. Голова Быка откинулась. Тело быка вздрогнуло. Спохватившись, изогнулся набок, в карман – за телефоном. Наивный. Хочет поймать чудо. Зафиксировать свою гибель. Брюнетка уже летела к нему.

– Витя! Что за хуйня?! – Увесистое мартышечье лицо переломлено обидой.

– Дай послушать

– Вить. Ты чё. Ты за женщину свою, или за этого мудака?!

– Дай послушать. Душевно…

Развернулась и, стуча каблуками, ушла в соседний зал. Ёжик потянулась за ней. Картошка в недоумении оглядывался.

…он нащупал в Быке этот нерв и предельно бил в него. После «Последней» он, конечно, спел «К тебе». Эту порывистую, юную, с надеждой. Бык опустил телефон, снимая пол. Бык стоял как надо, ноги квадратом, всё по Хемингуэю. И сразу после надежды Саша резко ушёл в сторону, взмахнул грифом, красной подкладкой и заиграл ему «Дурачка». С лирики в русскую тоску. Это был самый опасный манёвр, где он мог его потерять, просчитаться. Но Саша всегда хорошо чувствовал другого, свои песни в другом, несмотря на стенку аквариума между ним и миром. Он знал, кому какая зайдёт. Поворот удался. От «Дурачка» у Быка перехватило дыхание. Шпага вошла быку аккурат промеж тугих лопаток. Всё. Всё. Это не было концертом. Это больше не было танго дешёвой шлюхи – коррида, танго для одного, приватный танец, что угодно. Его зрительницы больше не были с ним. Они наблюдали со стороны, выключились. Переживали, как справится их герой.

В один момент он чуть не сбился. Показалось, что среди зрительниц сидит Ксюша. Он знал, что это невозможно. Такое иногда бывает. Видишь в зале тех, кого нет. Саша прикрыл глаза. Он пел и пел, не для них, для быка. Лишь к концу концерта они стали потихоньку проваливаться в его спираль. В его танго. Но всех захватить он так и не смог. Дешёвая шлюха.

Он закончил, быстро встал, с треском оторвал гитару от провода и…

– Парниш, слушай, ну прям. Спасибо. От души.

– Пожалуйста.

– Слушай, а есть диски.

– Четыреста рублей.

– А там есть это, про отдал?

– Есть.

– А подпишешь Марусе? – беспомощные, поверженные глазки. С теплом, с испугом.

Саша смотрел, не отрываясь. Урод. Саша не выдержал. Улыбнулся в ответ. Молнией чиркнул по диску, кивнул подходящим поклонницам, мол, пять минут и сбежал в гримёрку, чтобы не выслушивать, как в Сашином геройстве они убеждали бы больше себя, чем его. Он просидел, запершись тридцать минут, ожидая пока все разойдутся, не отзываясь на стук. Он чуть не опоздал на поезд. Забрал у бармена мятую не пересчитанную стопку, пошёл к выходу. Когда пересекал зал, битком заполненный новой публикой, увидел танцующую у стены Брюнетку. Она была пьяная в дым, мотала головой. Я хочу от тебя дочку! И точка! И точка!

Алина ответил только в вагоне:

«Ну как?»

«Не очень . Была пьяная компания в зале , немного мешала»

«Бля. А по людям? Держись!»

«Почти сорок вроде. »

«Ясно. А сильно шумели»

«Ну. Достаточно.»

«Блин. Прости.»

«Да ты тут ни при чём»

«Ох. Что ж у нас за тур-то такой»

«Может, надо было соглашаться на бардов и их клуб»

«Ну это нафталин, сам знаешь. Мы же не хотим с этим ассоциироваться. А что шумели? »

«Да, пьяные. Лезли поперёк. Пели, бля) Ну я их немного усмирил, один даже диск купил. »

«Ну. Видишь. Не всё так плохо. Находишь новую публику)))»

«Что с Поволжском?»

«Решаю, Саш! Ремизов вроде пытается договориться с этой мымрой.»

«А Река 50к? Это прям точно?»

«В Реке Гиперболойд в тот день. И там вместимость 1000. Уже солдаут. Надеюсь, он нам не оттянет публику. Протупили мы с ним. Но у него по всей России тур, он повсюду. И да, 50 к. Мы не потянем.»

«Ясно»

«Не переживай. Скоро выйдут новые песни. И будет больше аудитории»

«Ну, может»

«Настраивайся на завтра. Жаль, предпродажи нет, но судя по активности, должно быть больше, чем обычно. Сильно больше. Я рассчитываю человек на семьдесят. И будет у нас новый большой город».

«Ладно. Спасибо тебе»

В коротком переезде из Белолипецка в Чернозёмск поезд летел нервно, взбрыками, проводница оказалось сердитой тёткой, соседи – мертвецки пьяными вахтовиками. Он полтора часа ворочался, не в силах уснуть под храп, что извивался в воздухе корявой веткой. А когда дремал, постоянно просыпался от рывков и тряски, злого стука по колёсам, фонарей. За сорок минут до приезда, когда он спал самым нежным сном, проводница схватила его за колено и начала трясти – сдавайте бельё, подъезжаем, слышите?! Он не проспал и четырёх часов, и с поезда сразу поехал на утреннее интервью.

Вместо главного вокзала поезд приходил на пригородную станцию – часто составы проходили Чернозёмск по касательной. Саша ехал в такси через предрассветный мост, рассекающий вытянутое озеро, что рассекало город. За окном медленно выплывали очертания многоэтажек, хрущёвок, силуэты заводов. Среднероссийский, отчасти южный город, от юга взявший панибратство, от средней полосы – безнадёжность. Тоскливое место ссылки и рождения самых непонятых литераторов. В этом полуторамиллионике Саша не мог собрать и тридцати человек, а все его коллеги собирали здесь залы под сотню – настоящий успех для малоизвестных музыкантов. Они искренне удивлялись Саше – это же Чернозёмск! Такая атмосфера, такие люди! Мимо в бледном свете проносились всё те же цветные островки остановок с афишами эстрадных певцов и рэперов. Улицы были пусты, только проплыл на повороте толстый мужик – мелькнул, навсегда застрял в памяти: сплёвывая семечку в ореол ошмёток на асфальте

В этот раз у них получилось договориться с главной арт-площадкой города «Платоновым», знакомый местный бард дал свою группу под рассылку, и вроде от самого «Платонова» рассылки тоже были. Кроме того, сегодня будет эфир на радио, пусть и день в день, пусть утром. Было много звонков от зрителей, но «Платонов» не захотел делать предпродажу билетов – менеджер Антон с их со стороны вообще отвечал неохотно, в его паузах и молчании чувствовалось, что Сашино творчество ему неприятно. «Платонов» был модным книжным магазином, по совместительству кофейней с двумя концертными залами. Там обитала публика, что могла полюбить Сашины песни: 25–30 лет, с высшим образованием, преимущественно женщины. С тягой к новому, с тоской по прошлому. Нет, он, конечно, мог двигаться в сторону бард-клубов, гитарных слётов и прочее. Но это было словно догонять поезд, который катится на излёте по тупиковому пути.

– Радио шо ль? – молодой таксист с шапкой на затылок, впервые заговорил, когда они подъехали к воротам.

– Не знаю. Наверное.

– Ты не местный шо ль? С Москвы?

– С Поволжска. Оплата по карте.

…она сидела напротив, в маленькой студии, обшитой белыми решетчатыми панелями, как и он – в наушниках, и держа у рта чёрную голову микрофона, изогнутую цаплю, она произносила ей в ухо неудобные вопросы, смотрела ему прямо в глаза. Высокая, худая, с печальной неземной красотой, казалось, к ней не подступиться. Скуластое лицо француженки, птичий взгляд, ямочка на подбородке, вьющиеся волосы, узкие запястья – она была невесомой. К таким боятся подойти, они слишком красивы для похоти, нелогично одиноки. Кажется, такие видят некую изнанку мира, тонкие причинно-следственные связи. Саша смотрел на неё и чувствовал её хрупкость, невесомость, и то, как она смотрела в него. И ему казалось, что она видит в нём того, кем он никогда не был, какую-то его лучшую версию. И даже то, чего он сам в себе не видит, или не хочет видеть. И такое видение всегда раздражало Сашу – в его аквариум словно вламывались без спросу. Но с ней было по-другому. То ли она смотрела в Сашу мягко, а то ли дело было в её красоте – красивым всегда присваивают то, что им не принадлежит – но с ней Саше было не больно от того, что она заглядывает в него так глубоко. Саша догадывался, что и она тоже устала от того, как её видят другие. Что она всю жизнь пробивается сквозь свою невесомую красоту, сквозь птичий взгляд, узкие запястья, вьющиеся волосы, скуластое французское лицо, и даже – сквозь ямочку на подбородке. Как Саша – сквозь стенку аквариума. Её всегда видят вот такой – невесомой, печально-красивой, и надо оправдывать эту красоту и печаль, и может, она так устала от этой невесомости на плечах. И потому-то, наверное, Саша прощал ей её взгляд – он понимал, что она такая же, и понимал, что она понимает, что он понимает это. Он даже подумал о ней, как о параллельной жизни – он бы мог быть с ней, было в них что-то схожее. Но все эти параллельные мечты перечёркивала обручальная полоска на её безымянном. Саша просто смотрел и отвечал на неудобные вопросы.

14. Юлия-Ю. Радиоведущая, 30 лет, Чернозёмск, в радиостудии

Доброе лицо, красивые руки. Кожа помнит солнце Индии, волосы – пыль Непала. Высокий. Настолько загорелый, насколько неразговорчивый. Вешает пальто в отпечатках городов в шкаф, садится, смотрит по-птичьи, проверяет микрофон по просьбе звукорежиссёра: раз-два, раз-два, оттаивает, улыбается, и уже готов выбрать: чай или кофе?

Чай – чёрный, пряный, это пахнет индийской плантацией, чай – это пение и голоса, это племя, не знающее цифр, но говорящее с птицами. Чай это двенадцать способов заварки, в зависимости от дня недели и фазы луны. Чай – абажур лампы, ход часов, скрип паркета, всхлипы поездов на дне чашки, выключатель на ощупь. Чай – это дом, пусть и за час до тревожного стука в дверь, чай – кухни, комнаты, коридор прямиком в детство, лестница в память.

Кофе – пальцы старухи собирают красные ягоды, тёмные зёрна, это пахнет: барные стойки от Москвы до Нью-Йорка, свитера с горлом, заломленная страница с датой собственной смерти. Чашка падает в Чикаго, чтобы разлететься на куски в Питере. Кофе – это горечь, сердце тьмы, таксисты курят на мосту, кофе – это бледное утро, украденные сны, чёрная гуща в форме женского глаза – смотрит со дна в очередном городе в лицо одиночки.

Выбирает кофе.

Мысли о нём заплетаются в венец, пока я смотрю на него. Я бы хотела их записать, но они живут только здесь. Как гербарий в старой книге. Живут, сжатые между страниц. Вытащишь – развалятся.

Улыбается кротко. Приехал заранее. Не под стать другим. Разбитным, что горят от пьянки к похмелью, от стакана да к песне, а просыпаются с новым цветом глаз каждое утро. Он не такой. Он подключает, подправляет плывущую третью, ориентируясь на скорость ветра с востока. Он споёт всего три, бережёт голос перед концертом, так пахнет тридцать один. Взгляд ясен, спокоен, а там – изгиб Ганга, синеватые горы, пение монахов, а там – улицы Катманду, будто спутанные волосы любовниц, жёлтые города, а там – горы мусора, тление тел, благовоний, а там…. сигнал – тридцать секунд – надевает наушники, пододвигается к микрофону, тридцать секунд мы смотрим: он улыбаясь, я почти – нет, не знает, что я вижу в нём, здесь в студии…

«… утро, наши радиослушатели и это программа «Бодрое утро»! Сегодня у нас в студии гость многогранный и интересный: автор и исполнитель, музыкант в жанре авторской песни, и, знаю, он сам просил его так не называть – бард – потому – не-бард, Александр Даль. Саш, банальный вопрос, но многие слушатели могут сегодня впервые узнать о тебе. Расскажи, пожалуйста, как ты стал музыкантом и почему такое категорическое отношение к слову…»

Глядит в весну за окном, читает по облакам.

«… Поволжске, ну, откуда я родом, там проходили разные популярные фестивали бардовские, ну и вообще это течение было сильным. И там прошла моя юность, и как-то …»

Так пахнет междуречье, легендарная излучина, где заблудилось лето и ржавые баржи. Куда не выйдешь – придёшь к воде, речные ведьмы ловят утопших сетями седых волос и вот – первая жёлтая лодка.

«… А расскажи про свою первую? Какой и откуда…»

«…брал у отца. Тайком, он тоже был бардом, точнее, он как раз и был бардом, ну, в классическом смысле. Хранил свою в шкафу, и вот когда он уходил в институт…»

Мальчик, шкаф, Нарния. Первая. Открывать гитару как познавать женщину, так пахнет полынь меж пальцев. Выход из комнаты – в реку. Шесть ступеней. Тронешь первую – зальёт по щиколотку. Вторую – по колено. Он прыгает в лодку с берега.

«…и вот по-настоящему первую, мою – подарила мать. И я перестал брать инструмент в долг у отца, вот…»

Гитару в долг у отца – это голос в долг у отца. С каждой сыгранной сыном песней отец старел на день, а когда отец сам на ней играл – обращал свою старость на день назад. Сын с отцом стали сообщающимися сосудами. Делились морщинами через музыку.

«…тем более, он был немного против моего творчества какого-то, он хотел, чтобы я занялся физикой».

«Вечный конфликт физиков и?..»

«… нарушал законы авторской песни, своё придумывал, перекладывал песни из его тетрадки на какие-то другие…»

Перепел Слово его. Откровение от жёлтых страниц и графлённой тетради. Библия от июля и гула моторных лодок. Изгнание Адама. Из райского сада – сюда, в городки, где по вторникам дождь.

«… ну и вот тут мне мама и подарила. Это была болгарская, знаете, ну музыканты меня…»

Гитару в дар, как гетеру – в подарок. Привели, послушную за руку. Издать шесть вздохов. От мальчика к мужу. Пальцы в медные волосы, тысячу раз воспетыми до, и извлекает первый стон – до…

«…чтобы не быть голословным, Александр, самое время исполнить для наших…»

«… достаточно старую, но мне она всё равно…»

В один миг изменился и звук, и воздух, и он. Из мужчины лет тридцати, простых рук, обыкновенного рта, поношенной одежды сложилась портовая улица, блеск мостовых, трамвай, уходящий прямо в море. Цветные двери в обшарпанных стенах, сигары в сморщенных лапах, стулья, шляпы, Командор. Дотянуться русской строкой до подвального бара, где пьют особенный ром – с каждым глотком забываешь родной язык, чтобы запеть на испанском. Так пьют и всё больше проваливаются в чужую речь.

– Как идёт, Саш? Всё комфортно? По звуку?

– Да-да! Можно чуть больше гитары мне… Да, вот так, спасибо.

– Давай после рекламы поговорим про группу «Зёрна»?

– Ну. Давай.

– Как бы предысторию? Тридцать секунд, поняла. Тридцать секунд, Саш.

Мелькнул телефоном, но я успела увидеть заставку с индийской рекой, перешёл на страницу девушки, закрытый для него профиль.

«…продолжаем, и сегодня у нас в гостях музыкант, поэт, автор и исполнитель, и, между прочим, солист группы «Зёрна», Александр Даль. Кстати, про группу…»

«…никто не умел совершенно. Кроме Лёни – он ходил в музыкалку. А пацаны все хотели на барабанах, но только у Димы был доступ к репбазе, потому он и …»

Играли в помещении буфета. Крупы, сахар, чехлы инструментов. Отсюда вздымалась квадратная спираль лестницы. Число ступеней менялось от погоды – в дождь сто двадцать два, в снег – того меньше. Лестница шла от полуподвальных танцзалов с одинокой балеткой, на подоконнике, уберёшь сегодня – возникает назавтра, забытая лодка – через кабинеты с разваленным пианино, что помнило учеников по пальцам – вверх, вдоль гулких площадок лестницы, где курили и крошили пепел мимо банок старые балерины, что натирались на ночь тальком, отодвигая смерть, шаркали в зал, где стайки в белых платьях, и раз-два-три, и раз-два-три – дальше, вверх, ступеньки подходили к последнему этажу, где под шифером, в перекрёстке проводов и птиц, у слухового окна – студия. Взошедшие зерна из недр.

«…сейчас с группой «Зёрна»? Должен был быть новый альбом …»

«… идёт, как планируется. Бывают разногласия. Да. И знаешь…»

«…щекотливая тема. Может быть тогда ещё..»

Когда он запел эту, похолодало. По всему городу из динамиков потянуло декабрём. Это была такая, что сбивала месячные, путала дни недели. От неё веяло бессонницей и у женщин ныло в груди. Такую передают в четыре утра по всем радиостанциям, но по частям – где-то припев, где-то куплет. Услышавший её целиком, седеет на полголовы. Он стал ниже ростом на два сантиметра, припев согнул его пополам, он стал собой.

«…Саш, у меня не то, что мурашки, у меня ком в…»

«…очень приятно, спасибо. Да. Такая, старая…»

«…уйти на рекламу, но после обязательно»

– Всё нормально?

– Да, всё хорошо

– Точно?

– Да-да. Всё отлично

– Десять секунд. Саш, телефон.

– Ага, прости.

«…ты недавно был в Непале и Индии. Расскажи об этой поездке и как она…»

«… скорее, потому что запутался. Было много вопросов».

«Каких, например?»

«… пафосно как-то сказать. Мне всё хотелось, чтобы как-то приняли меня что ли, и может это было, ну, важнее музыки, что ли. А не должно быть меня много в музыке. Просто ловишь волну»

«А что волну вызывает? Есть же это понятие музы?»

«Ну. Наверное»

Листы простыней без номеров путаются друг в друге. Может быть – эта: светлая, хохочущая, такая ледяная, и за льдом – тайна, из которой пить и пить. Но вода горька, ледяна и не сулит счастья пьющему, только сведённые зубы. Каждый поцелуй – строка, иней на губах. Напишешь с такой песню – умрёшь сорок раз.

Или – та: надменная, тёмная, прячет себя в ракушке обиды. В её роду обиду передают по наследству вместе с длиной ресниц. С обидой рождаются, с ней умирают, живут раздвоенные, кладут обиду в гроб. А потому такой невозможно посвятить стих или песню. Песни про неё ей не принадлежат, она никогда до них не дотянется. Только во снах, где от обиды – свободна.

Или та, угловатая, худая, с искусанными губами, лампочки с ней перегорают в два раза быстрее, и он был на такой женат, да нет, давай не будем про ту, давай больше ни слова – про ту, а давай просто собирать строчки из сладких деталек да горьких следов. Помада, резинка для волос. След в истории браузера. Дописывающий названия её любимых сериалов после развода, так пахнет тоска. Всё складываются в геометрию строчек, нот, аккордов, и река входит в комнату, вырисовывается в тумане излучина припева, а это половина песни, сердцевина песни, но на куплете река замирает. И надо снова трястись, искать, взгляд, улыбку, завлекать кого-то – на ночь, на пару лет. А всё ради двух, трёх, десяти хороших песен, цена которым – утренний эфир, где он сидит напротив.

«… знаю, у тебя планируются новые песни, может, презентуешь какую-то, специально для…»

«…конечно, они как раз и написаны в моём путешествии в…»

И он запел про Неё, но не про неё, а вообще – про Неё, про любую, запел, но по-другому. От этой захотелось пить, от такой цветы надо будет поливать заново. Он привёз из Непала засуху, а ещё даже не знает про это.

«… Спасибо тебе огромное, Саша! И кстати, давай ещё раз напомним, где тебя сегодня можно услышать вживую?»

«В пространстве «Платонов», будет акустический концерт. Можно приобрести билет прямо на входе, мест должно хватить всем… Приходите»

«Спасибо, это был наш гость, автор и…»

Я провожаю его из студии в весну. Я бы хотела рассказать о нём так, как думала сейчас. Но мысли не перевести, и воздух после него ещё долго остаётся немым.

15. Саша Даль. В Платонов

Индия. Непал. Практика.

Он думал, так будет всегда. Тело точно течёт сквозь коврик, с кончиков пальцев до затылка. Три раза «Аум» и «Шанти». И вся боль уходила, он думал, так будет всегда. Он удивлялся, как можно жить тем, кем он жил. Гнаться за какой-то славой, переживать. С каждым выдохом его становится всё меньше. И когда учитель спросил, пойдёт ли он на ближайшую Випассану, он согласился. Он хотел растворить это. Он хотел вытащить это. Но когда он вытащил это, он не смог с этим совладать. Он не знал, что это будет так сильно. На пятый день Випассаны его накрыло с головой. Он тогда заметил, что не делает паузу после выдоха. Сразу после выдоха делает вдох. Из-за этого в и без того ноющей спине завязывается неприятный узелок. Он направил острый луч внимания туда, чтобы подцепить и выковырять этот узел словно глазок из картошки. И когда он понял, что дело в дыхании и стал специально делать паузу после выдоха, мышца постепенно расслабилась. Узелок стал разваливаться. И тогда его накрыло с головой. Вечером он нарушил правила и тайком залез в ВК на телефоне, который забыл сдать. От неё не было сообщений.

Теперь на студии он говорил так неловко. Про музу, про группу, про себя. Он слышал себя в наушниках – вместе с ранними таксистами и водителями маршруток, что не переключают только потому, что тут надо повернуть, руки заняты.

На пятый день он не выдержал. Он написал всем. Но он не решился написать ей. Он попытался продолжить Випассану, но теперь постоянно думал о своих сообщениях, о возможных ответах. Он вёл бесконечные споры со всеми в голове. Он нарушал правила и каждый вечер заходил в интернет. В ВК ему ответили все. Диман ответил коротко, Лёня, конечно, был недовольнее. Самым подробным и чутким оказался Глебыч. Алина интересовалась, когда он уже вернётся, есть ли у него деньги. Он был благодарен всем. Макс прочитал, но не ответил. Ей он не стал писать.

Он не хотел писать никаких публичных извинений. Это было бы по-детски, напоказ. Он никогда не умел общаться с публикой.

Он пытался принять это, согласно правилам практики. Это всего лишь ощущения. Стыд, обида – всего лишь ощущения. Надо просто отслеживать их, не реагируя. Но он уже не мог нормально медитировать.

В конце пятого дня Випасанны он опять зашёл в ВК. Он пообещал себе ничего не постить, не листать ленту – прочитать ответы и убрать телефон до конца практики. Но опять зашёл к ней. И увидел пост с «Парусами». И подпись «было». Она запостила это в день, когда он написал всем.

«было». Ничего больше. Он смотрел и не верил. А потом, не понимая, что делает, потянулся к силуэту сердца и нажал. Синее заполнилось красным. На следующий день она удалила пост.

Тогда всё и началось. Тогда он и запостил «Последнюю». Прервал Випассану и уехал из ашрама. Он решил поехать в новый тур. Конечно, он не рассказал всё это на радио. Он нёс какую-то чушь про творчество и принятие.

Он спросил у Юли, где в Чернозёмске можно посидеть – у него не было вписки. Идти в «Платонов» к Антону он не хотел. Туда мог зайти кто-то из зрителей. Мне надо всего пару часов, сказал он. А потом он поедет к организатору на квартиру. Просто тот ещё спит, сказал он. Она подсказала ему торговый центр. Это было недалеко.

– Саш, точно всё в порядке?

– Да-да! Не беспокойся. Погуляю, посмотрю город.

Небо затянуло, начинался мелкий снег. Он решил прогуляться пешком, чтобы убить полчаса. Старенькое пальто не очень подходило для такой погоды. Он замёрз, когда добрался до ТЦ. Половина магазинов и кафе были закрыты, Саше искал что-то подешевле, на фудкорте работал только Макдоналдс. Он взял чай и сел за столик. Гитару в чехле и рюкзак положил на соседние стулья. По коридорам бродил охранник, поблёскивая залысиной, зевая. Стол был липкий, с одинокой чёрточкой картошки фри. В желтоватой плитке пола отражались размазанные лампы. Саша открыл пакетик и опустил его в стакан с кипятком. В воде поползли тёмные волокна. Саша приподнял и опустил пакетик. Вода потемнела. Саша открыл две синие бумажные трубочки с сахаром и высыпал одну за другой. Саша размешал сахар пластиковой ложкой и стал медленно пить чай. Чай был терпкий и сладкий.

Саша пробыл в торговом центре пять часов. Он успел найти самое дешёвое кафе и пообедать в нём, он почистил зубы в туалете, выучил кабинки, где была бумага, зарядил телефон, полистал ленту, сходил на самый дешёвый сеанс в кино – документалку про телескоп Хаббл, которая длилась всего тридцать минут, чего он не заметил на билете. Теперь он сидел на последнем этаже в холле кинотеатра, посреди мягких диванов и стальных столиков. На столик Саша положил рюкзак, гитару пристроил рядом. Саша ответил Алине, что всё хорошо, он гуляет по городу. По ТЦ шлялись подростки, хрипло смеясь и перекрикиваясь. Сашу начало клонить в сон. Он выпадал из гула ТЦ в белый шум, в пение Непальских монахов, но вокруг постоянно ходил охранник и с подозрением посматривал на Сашу. Ему приходилось закрываться капюшоном и дремать незаметно, сидя почти прямо. Было неприятно весь день в обуви, и Саша тихонько скинул ботинки. Одну ногу он поставил на них сверху, а другую подложил под себя на диване. Нижняя всё время мёрзла, а верхняя затекала. Саша менял их раз в десять минут, пока охранник не видит. Если бы охранник увидел, что Саша разулся или спит, он бы подошёл к Саше. Саша беспокоился, что у него пахнет от носков. Он проваливался и выпадал. Он проспал всего минут десять. В какой-то момент Саша заметил, что охранника нигде не видно. Он решил устроиться поудобнее. Когда он двигал гитару, краем глаза увидел, что охранник стоит у него за спиной метрах в десяти. Он смотрел на Сашу. Саша обулся, спустился по эскалатору и вышел на улицу. До чека было ещё пару часов, но Саша решил дойти до «Платонова» пешком.

Прямо у ТЦ, в Сашу, пересекающего парковку, врезалось СМС. Карман вздрогнул, отяжелел на сообщение. Полли:

«Вы с Алиной любите отчётность – так что держи – сколько проданных билетов)»

Далее следовало её селфи с листом А4, на котором было крупно выведено «43». Полли была накрашенная, с распущенными после душа волосами, с улыбающимся взглядом в камеру. Она была в футболке, держала листок перед собой. И прямо из-под нижней грани листка, совсем чуть-чуть, еле заметно, острой кнопкой на белой ткани проступал сосок. Интересно, сколько дублей она сделала, подумал Саша и улыбнулся.

«Спасибо, очень наглядно;»

«Я старалась… Кстати, ты вроде хотел на ночной электричке, но они неудобные… в 2 часа уходят. Дома, ты будешь в 4 утра)»

«Ну да, неудобно».

«Я могу тебя вписать. И уедешь утром. Выспаться успеешь. И может, чего еще).»

Сигнал машины рявкнул над ухом, Саша чуть не выронил телефон в лужу на «зебре». Ошалело оглянулся, отпрыгнул, поправил гитару, рюкзак, чёрт

Саша посмотрел в телефон. А ведь всё будет, Саш, подумал он. Оно тебе надо? Полли, вечер, Тула… Потом ведь только разочарование и пустота. И стыд. И ведь не отвяжешься после.

«Я подумаю)»– быстро собрал он из клавиш и отправил.

«Подумай;)»

Саша спрятал зудящий айфон подальше в путаницу карманов, чтобы поскорее забыть – в каком, запахнулся, и через полквартала нырнул от всей этой переписки в «Пятёрочку». Побродив среди грязно-белой плитки и цветных рядов, Саша взял себе питьевой йогурт на обед – больше бы он съесть перед концертом всё равно не смог. На кассе продавщица за 50 смотрела на него назойливо-нежным взглядом, по-матерински улыбалась его гитаре.

И тут Сашу опять накрыло это, почти позабытое чувство. Когда всё это началось, спросил себя он. С модных одноклассниц, в чьих глазах я выглядел чудаком с гитарой. Нет, думал он, это такое смущение вообще, постыдное смущение перед нормой, и постыдное за то, что как бы предаю свой путь. А ещё, думал он, это смущение перед неким безликим, но вездесущими внутренним наблюдателем. Вот она, ничего не понимая в моих песнях, смотрит в меня, пытается вникнуть с осторожной улыбкой, уложить меня в свои категории: шансон, бард, поп, рок – а этот самый я, думал Саша, пытается ей и объяснить, и угодить одновременно, смущаясь сам себя… и разве вся эта история в глазах вездесущего наблюдателя, то есть, меня – не смешна, не комична? Ох, думал он, так было в столовой Саратове, в хостеле Липецке, с вахтёршей Самаре, продавщицей в Воронеже.

Ох, уж эти провинциальные женщины, отцветшие зря – перезрелые бутоны продавщиц в роспечатях и универмагах, проводницы, уборщицы, в юности мечтавшие о красивой жизни, не нашедшие себе мужа, или нашедшие мужа безалаберного, как бракованный пылесос, потому что мужчин в России меньше, бери, что дают. А ведь эти перезрелые женщины, эти жалкие интеллигентные женщины на кухнях, эти бывшие участницы бардовских движений, что осели в квартирках, заваленных хламом, дай бог, нашли утешение в детях и внуках – моя аудитория, но как бы в будущем, думал он. Это всё те же юные, цветущие девочки, для которых я горю, девочки с глазами страждущими, пьющими меня, хватающие взглядом каждое движение моих рук, девочки, приходящие на мои концерты как на праздник, разодетые, со вкусом или без, накрашенные, с причёсками, со сладким маревом духов – для него, для друг друга, вечное соревнование – все они перезреют и сморщатся в работниц Ашана, бухгалтерш, в растянутые лифчики и засаленные халаты. Он же не может жениться на всех, он даже трахнуть всех не может. Он может для них только гореть на концертах, для этих вечных русских женщин, неприкаянных русских женщин, которые составляют две трети его залов. Саша опять вспомнил про Полли. К чёрту, подумал он, буду дома к четырём утра, на неудобной электричке. Саша выпил йогурт на улице, стёр молочную каплю с губ и двинул к «Платонову».

16. Антон Ромбовский. Менеджер площадки «Платонов», культуртрегер, 27 лет, Чернозёмск, дома

– Ты дома? А что смотришь? Ого. Должно быть прикольно, на «Гидре» очень хвалили. Да-да, там про меньшинства, актуальная тема. Как себя чувствуешь? Горло ещё болит? Я купил тебе всё по списку. Да, та аптека была закрыта, пришлось в соседний квартал идти… Да ничего! Лишь бы ты поскорее выздоровела. Вот этот спрей должен помочь.

Да нормально! Слушай, я устал безумно, но вообще хорошо прошло. Отличный концерт. Солдаут! Первый раз у нас – и солдаут! Все на таких эмоциях расходились. Говорили, привозите таких ребят почаще.

Ох, любимая, я так долго делал этот концерт! Никто не верил в это.

Тебе чай сделать с мёдом? Да, я представляю, милая! Ну потерпи пару дней, и скоро выздоровеешь. Слушай, ну давай, что-нибудь приготовим вместе? Хочешь пирог? М? Сырники? Давай! Я, кстати, видел на «Афише» прекрасный рецепт.

Короче, я говорю, никто не верил, что получится собрать людей на такое! Да, это не самый актуальный звук. Да, этот жанр катастрофически немоден. Такой культурный атавизм.

Но сейчас же есть некоторая ностальгия на прошлое, на девяностые, и Виладж писали про это. Мне кажется, именно такие исполнители и могут перевернуть представления об этом жанре. Может, даже возродить его! Громко сказано, конечно, но в русский рэп три года назад, знаешь, тоже никто не верил. Просто нужны свои герои, новаторы. Нет, милая! Давай без корицы – надо по рецепту. Я понимаю, что ты любишь её, но, если бы нужна была корица, на «Афише» бы так и написали – добавьте корицу. Они лучше знают.

Так вот, я хотел, чтобы всё прошло идеально. Просто если ты не супер-известный артист, туры – это всегда мучение. Да даже для известных артистов – туры это сложно, постоянный стресс, но там хотя бы есть какой-то комфорт: гостиница, самолёты. А тут ты всё делаешь сам, едешь чуть ли не в плацкартах, вписываешься непонятно где! И я хотел сделать в этот раз всё по-другому, ну чтобы человек приехав, понял, что он кому-то нужен, что его музыка нужна, просто, чтобы элементарно – выспался. Что за творог? «Красная цена»? Милая, но мы же договаривались! Давай покупать нормальные продукты! Пусть такое бомжи на вокзале едят. Я собаке своей «Красную цену» не дам. Посмотри, там в холодильнике должен быть нормальный…

А ведь никто не верил, что всё пройдёт хорошо. Сначала я не мог Ольшанскую убедить, что нам нужно привозить таких артистов. Она всё говорила, это устарело, это неактуально… И я её прекрасно понимаю. Я соглашался, и кивал, но ведь мы собрали! Чего мне стоило её уломать. Она переживает за репутацию – что про нас напишут, какой будет имидж в городе, скоро будет московский фестиваль, важно, чтобы всё было ок. Но всё-таки, это же не какой-то говнарский рок. И местами очень актуальное звучание. Да, все пугается такого, но надо смотреть в будущее и иногда отходить от общего сценария, импровизировать. Может, через год про таких артистов будут говорить все. Нужно наладить контакты уже сейчас. И она поверила мне. Тяжело, еле-еле, но я её уговорил… Нет, милая! Если больше, всё слипнется. Будет каша-малаша, а не сырники. Ты же не хочешь кашу-малашу? Ты же сырники хочешь?

И я так хотел, чтобы всё звучало огонь. Чтобы звук был шикарным. Дорогая, звук это вообще одна из важнейших составляющих на концерте. Без хорошего звука концерт может просто не случится. Тем более, в таком жанре нужен звук высшего качества… Ну ты помнишь, какая запара была с этими проводами! У нас не оказалась такого пульта – как по райдеру. Но если артист говорит – такой – надо такой! Пришлось ехать к Семёну на студию. Я привёз пульт, а проводов таких нет. И вот вчера – срочно мотался в аренду, а у них только на складе, а это на другом берегу…. Я потратил 600 рублей за такси! И ещё тысячу на аренду, а Ольшанская сказала – не компенсирует без товарного чека…

Ладно, я не стал с ней спорить, потратил из своих. А вчера – всплыли эти поэты со своим литклубом. «Словесное дно». Контркультурщики, ага. Типа они занимали зал раньше. Но на них же придёт три калеки! Нет, это актуальное современное искусство, верлибры и ф-письмо, мы демократическая площадка, мы открыты всем, и переживаем за молодых поэтов, и поддерживаем современную литературу, но не в субботний же вечер! Соберитесь, во вторник, какая разница, если вход 150 рублей, и придёт полтора человека. Они хотели в Малый зал, а он был занят.... Пришлось их отменять, и ругаться с ними, и они уже написали про меня в ВК гневные стихи. Я, правда, сначала не понял, что это – стихи…

Короче, так переживаешь, а потом концерт мелькает – раз и всё. А про тебя в итоге пишут такие посты. Которые ещё к тому же – современная поэзия… Отомстили мне верлибром и ф-письмом.

Подожди, у тебя же все пальцы в муке, милая! Ой, это срочно надо в сториз, ты просто повар…

И ведь всё для них! Привозишь в город таких исполнителей. Тратишь свои деньги, спишь по пять часов. И пожалуйста – все аплодируют артистам, все довольны, а организатор всегда за кадром, и не может расслабиться до последнего. Столько делаешь, а проносится в секунду! Ладно, такова моя доля. Чего ни сделаешь, чтобы привезти группу «Нервные». И концерт они дали шикарный!

Косяк? А!.. Ты представляешь, этот московский бард хотел отменить концерт. Ну Саша Даль этот. Нет, не Саша Даль из «Фруктов», та – девушка. А это Александр Даль из группы «Зёрна». Хотя фрукт – ещё тот. Короче, он приехал, чекнулся и сказал, что отменяет. Сказал, что не может играть. Типа, ему не нравится, что в соседнем зале «Нервные», представляешь? Просто из-за того, что рядом идёт концерт более популярных исполнителей – он отменяет свой. Такая вот поза! Звезда, ага. Творец. «Они мешают мне работать!» Причём, он знал заранее, что они там будут. Видимо, не мог спокойно реагировать, что на них столько пришло – закатил мне истерику.

Я его вообще изначально не хотел. Просто за него попросил наш местный бард Гришаковский, а он – друг Ольшанской, ну понимаешь. Приходиться идти на уступки и лавировать. Ну я согласился привезти этого Даля… Причём, переговоры-то вёл не он, а его менеджерка. А я как раз из-за него этих поэтов не пустил в Малый зал! И я понимаю, что, если мы его отменяем, меня Ольшанская просто сожрёт. Я говорю ему – выйдите тогда к зрителям и скажите сами, что отменяете свой концерт. И как ты думаешь, что он сделал? Ну! Отказался выходить! Это он в своих песнях такой герой. Любовь, романтика, звёзды-шмозды. Токсичная мускулинность

Слушай, не знаю, там была такая очередь на «Нервных», что непонятно, сколько на него пришло. Человек десять может? Не переживай – никто не знает Сашу Даля. Надо было объединить его с этими поэтами дебильными. В одном же стиле…

Короче, я ему сказал – либо вы делаете сейчас концерт, либо больше никогда к нам не приедете. Мы внесём вас во все чёрные списки. И что думаешь, он сделал? Ну!

По радио? Утром? Его песни? Такой криндж, да?

Ксения? Его жена? А! Бывшая, точно. Да! Это она? Прикольно! Она же сделала тот крутой док-фильм про рэпера Гипера. Да, и клип классный ему сняла! Она теперь в «Гидре» работает, кстати. Не удивительно, что они развелись. Кстати, он же запретил публиковать фильм про него, точно! Ну, там такая была история, что жена, Ксения эта, сняла про него и его группу фильм документальный. Он сам попросил. А ему не понравилось, и он запретил ей публиковать. Уж не знаю, из-за чего развелись, но это было перед разводом. В любом случае, если человек хочет отменять концерт в последнюю секунду, это о чём-то, да говорит. Но даже это не испортило крутого концерта «Нервных». А вот и сырнички наши. Слушай, милая – это достойно инстаграмма.

17. Саша Даль. Платонов

В «Платонов» он пришёл заранее, за полтора часа. В светлом лабиринте из книжных полок, залов, светильников из «Икеи», диванов, цветных подушек Саша долго не мог найти Антона. Официантка (продавщица/менеджер?) говорила по телефону. Сказав Саше «Секунду», она просто улыбалась и кивала голосу в трубке ещё минуты две. За её спиной деловой пухляш копался в ящике с проводами – джек на джек, джек на два тюльпана, несколько xlr. Пухляш был в голубой рубашке и модных кроссовках. Официантка закончила и заговорила с пухляшом – тот даже не глядел на Сашу – и, когда он наконец ушёл, она вопросительно посмотрела на него.

– Мне нужен Антон Ромбовский. Я у вас выступаю сегодня.

– Пройдите в Большой зал.

Саша заблудился по дороге, вынужден был вернуться и переспросить, где Большой зал, а когда нашёл его, оказалось, что деловой пухляш и есть Антон. В Большом зале чекалась группа «Нервные». У них уже была какая-то известность, про них писала «Афиша», это были улыбчивые парни в тату, с бритыми висками, а в центре – томная вокалистка. Антон вертелся вокруг них. Саша пошёл к нему, на ходу подхватывая пояс из пальто, рюкзака, гитары. Всё путалось и сползало.

– Здравствуйте, я у вас сегодня выступаю.

– Здравствуйте?

– Саша Даль. Я выступаю у вас.

– Ребят, а вот тут вам нормально монитор? Дилэя? Конечно, сейчас.

– Антон?

– Да-да. Что вы?..

– Выступаю.

– Лёх! Ну прибавь ребятам дилэя!

– Саша Даль. Бард.

– Комфортно вам?.. Что?..

– Бард, я…

– Бард?

– Бард.

– А. Бард. Вам в Малый зал.

– А это где?

Антон посмотрел на него и вдруг так быстро двинулся к выходу, что Саша сначала не понял, что надо идти следом. Саша сорвался с места, подхватывая ворох вещей, поспешил по коридорам. Стены рябили яркими пятнами картин в стиле поп-арт, Саша ронял то шапку, то пальто, оступался, путался в рукавах, боясь потерять голубую рубашку из вида. Малый зал оказалось вытянутой подводной лодкой с двумя стеклянными зашторенными стенами в неожиданной близости с Большим залом – они сделали полукруг по коридорам.

Антон указал на аппарат, кинул перед ним провода:

– Подключитесь сам? – Саша положил вещи.

– А звукач? – Но Антона уже не было.

Саша стал подключаться. Он старался не торопиться. Он следил за дыханием, за руками. Он подсел к пульту, чтобы разобраться в каналах, и вдруг услышал сбивку барабанщика. Саша замер. Ещё одна. Саша посмотрел на дверь. Дверь была закрыта. Барабанщик зарядил бодрый ритм, с оттяжкой. Кто-то что-то глухо сказал в микрофон, и барабанщик стал размеренно бить в бочку. Бум. Бум. Бум. Бум. Саша попробовал попеть в микрофон, перебрал струны. Бочка по громкости была почти такой же, как его голос и гитара. Саша прибавил мастер, общую громкость. Колонка засвистела, поймав собственный звук. Кто-то раздражённо постучал в зашторенное стекло, мелькнул женским кулачком. Саша убрал мастер. Барабаны гремели. Саша пошёл обратно.

Антона в зале не было. Татуированный басист широко улыбался Саше.

– Ребят, а у вас во сколько начало?

– В девятнадцать вроде. Но билетов уже нет, если вы… А ты же Саша Даль? Слушай, классный последний альбом…

Саша искал Антона 15 минут по всему Платонову, менеджер (официантка/продавщица?) сказала, что у него важная встреча. Важная встреча виднелась в окне – Антон курил на улице самокрутку и говорил по телефону. Он смеялся и размахивал рукой. Саша вышел как был, в майке:

– Антон, простите, у нас проблема.

– …просто мясо, чувак! Оч надеюсь, что придут от «Афиши»… погодь. … что?

– Антон, у меня проблема.

– Я ща не могу… Короче, приходи, в Большом зале, через час…

– Там звук от группы мне всё перекрывает. Антон?

– Блин, прости, перезвоню тут… Да. Что вам нужно?

– Звук от группы очень громкий. Он мне всё перекрывает.

Антон смотрел на него как на какое-то неуместное животное. Тоскливо выдохнул:

– Пойдёмте.

И они вновь понеслись по коридору – голубая рубашка среди цветных пятен, Саша сзади, стараясь сдерживать дыхание: «Сейчас всё разрешится, разрешится». У зала собиралась очередь на «Нервных», какая-то девушка переспрашивала у кассирши: «То есть, Даль в соседнем?». У Малого зала тоже выстраивалась небольшая группка, женщина в возрасте, дочка, синяя джинсовка, какая-то пара, Саша и Антон проскочили сквозь.

Антон, деловито пыхтя, попытался прибавить общий мастер, но дёргал не ту ручку. Саша устало показал ему правильную. Антон прибавил – всё завелось, засвистело. Антон отдёрнул руку и посмотрел на Сашу:

– Слушайте, Алексей…

– Александр.

– Ну вы же знали. Что «Нервные» будут в соседнем зале.

– Я про это первый раз слышу.

– Вы с кем договаривались? У вас же вроде менеджерка есть, Алёна?

– Алина.

– Ну вот Алёна же…

– Не она договаривалась, а я. С Гришаковским, так как вы не отвечали…

– Правильно! Он же тоже этот. Бард. А я ему сказал, в соседнем зале…

– Мне никто ничего…

– Послушайте, ну это уже не моя проблема. Ваш друг, вы с ним договаривались…

– Не друг, я написал ему, потому что вы не отвечали в…

– Мы свою работу сделали. Пригласили по своим группам, пост в Инстаграмме сделали. Должно прийти много людей. Мы собрали вам аудиторию. Теперь вы свою работу делайте.

– Да как тут выступать? Вы слышите?

К барабанам прибавились гитары, вокалистка. Можно было разобрать отдельные строчки.

– Алексей, ну вы же знали. Что в соседнем зале будут выступать «Нервные».

Саша смотрел на пульт. На гитару и подключённые провода.

– Давайте перенесём? На пару часов? Я сам выйду и скажу зрителям, что по техническим причинам концерт переносится на полтора часа. Или сколько у них сэт?

– Через два часа тут мастер-класс по ведению Инстаграмма. А потом мы закрываемся.

Саша смотрел на гитару, провода, пульт.

– Я не буду играть. Я не могу.

Антон изучал его мятую футболку.

– Простите, но тогда я вынужден взять с вас неустойку.

– Слушайте, это я вообще-то должен…

Антон уже кому-то звонил. Саша быстро набирал сообщение Алине.

– Леночка, есть предпродажа по Далю? А! Оплата на входе?

Антон пошёл к двери, остановился.

– Ну что я могу сказать – нет так нет. Очень печально. Мы выполнили всё со своей стороны. Объявите тогда, что не будете играть сегодня.

– Нет, я не буду объявлять, идите и скажите, что произошло на самом…

Антон уже вышел.

18. Элина Аристарховна, библиотекарь, 53 года, Каховка (Черноземская обл.) в маршрутке

Ох, на что, на что мне всё это, зачем, господи, боги мои, гнев Ахилесса, двадцать два несчастья, почему, зачем? Какой гад этот Александр Даль, моя дочь так любила его песни, а он, мы ехали на его концерт из такого далека, а он, какая, простите, сволочь, какой мудак, нет, не надо таких слов, никто таких слов не достоин, такие слова неэтично, такие слова неприлично, простите меня за такие слова, просто недостойный её любви, бессовестный, легкомысленный дурак, ни стыда ни совести, безответственный, неумный, сволочь, подлец, подонок, мерзавец, дрянь, ой нет-нет, простите меня за такие слова, прошу прощения, он просто ошибся, сошедший с тропы, заблудшая душа, нищий духом, ранящий в своей слепоте, ох, как же он её, равнодушие страшнее всего, идиот, мудак, мразь, господи, простите меня за такие слова, нет, нет, он просто такой человек, он не виноват, да почему не виноват, он виноват по всем статьям, а судьи кто, имею ли я право?

А почему нет? Почему я не отменяла наш поэтический, куда пришло всего четыре человека, почему я работаю в глуши, почему я содержу пыльный бастион книг, преданья старины, я же делаю это, для кого я ехала туда, всё для неё, и это ужасное заведение, вычурное, аляпистое, неприличное – для неё, и потратила на билет – для неё, а он, в своём пошлом пальто, он сделал это. Я для неё взяла и подошла, и сказала, взяла и подошла, взяла и сказала, для своей дочери, что так любит его песни, а он сделал это.

Она была ошеломлена. Она была так расстроена. Она побледнела, о боги, бледные ланиты, как побледнела, и губа задрожала, как в детстве, дитя сама в толпе детей, но удержалась и никто не заметил, кроме меня, но я-то знаю, сволочь, преступник, мужлан, ублюдок, выблядок, блядь… ой-ой-ой, не надо так, никто этого не слышал, жутко неприлично, фу, нельзя, в конце концов, не эстетично, не литературно.

Никогда мне не нравились его песни. Это ни Пушкин, ни Лермонтов, ни даже, простите, Окуджава, господи, всё это было бы смешно, когда бы не было так, нет, что-то есть, что-то есть, но я никогда не понимала мою девочку, её увлечённость. Зачем, когда есть великие вершины, солнце наше, лучшее учение, нет, я не понимаю это поколение, вы друзья как ни садитесь, нет, это всё не то, да ещё и выступление в таком месте, здравствуй, племя молодое. Откровенные платья девушек, и причёски гостей, почему у всех лысые виски, и такая яркая помада, и узкие джинсы, срамота, и эти картины на стенах, а главное, книжный магазин и кофейня, носящие имя пусть странного, но достойного Платонова, как это – книги в одном ряду с кофе? просто праздник, их же можно изгваздать, посадить пятно, замарать, дымящийся куб совести, книги и пирожные в одном ряду, как будто книги – еда, величайшее из чудес, как будто книги – едят, всё как-то напоказ, как на сцене, и негде сесть, если стеснён в финансах… Не надо было ехать в такое место, но она так хотела, и тут вышел этот молодой человек в голубой рубашке, совсем юноша, и всё сказал, пренеприятнейшее известие.

И я не смогла сдержать возмущения, моя дочь так расстроилась, я спросила, почему, что случилось, и молодой человек сказал, что он отказывается играть из-за группы в соседнем зале, да, слышно было, как они настраивают свои чудовищные инструменты, и это было уже чудовищно громко, и она побледнела, но в её глазах ещё была надежда, и ради той надежды я спросила, а он разве не знал про группу? И молодой человек сказал: он знал. И удалился, вышел вон и растворился.

И мы стояли там, две растерянные, униженные и оскорблённые, лишние люди посреди огромной очереди на чудовищную музыкальную группу, бритые виски, знакомые всё лица, мы стояли там, мать и дочь, мы не знали, что делать, и тогда я решила, решилась. Ради неё. А он. Наглец, бесстыдник. Какое хамство, хам, хамло, трепло, брехло, преступник, нарушитель, и подколодная змея, гадюка, врун, и лжец, и лгун, и трус жестокосердный, равнодушный, он просто отказал, он сволочь, хватит, хватит, нет, не надо.

С самого начало всё как-то пошло не так, о, ледяная, сырая, прокуренная маршрутка. Как же мне было стыдно перед ней за нашу бедность, за жидкую грязь под ногами, она же выбрала свой лучший наряд, это платье, немного откровенное, но ладно, быть можно дельным человеком, сегодня же был такой день, такой её день, а вокруг грязь, а мы выглядели так хорошо, слишком хорошо для этой маршрутки, мне было так стыдно за нашу бедность и нищету, и я так глупо поругалась с водителем из-за его громкой пошлой музыки, блатной песни, а ещё он курил в маршрутке и разговаривал по телефону за рулём, о, зачем он так мне нахамил, и его совершенно не волновало, что у нас такой день, его не задела моя фраза про ударение в слове «звонит», как мы препирались всю дорогу, он всё грозился нас высадить, невежи судят точно так, и за остановку до заведения «Платонов» остановил маршрутку и сказал, что не поедет дальше, пока мы не выйдем, и мы вышли – я гордая, молчащая, но такая отчаянная внутри, над седой равниной моря, она – молчащая мне в укор, молчащая в меня.

И пришлось идти пешком, с корабля на бал, до заведения «Платонов», книги и кофе, какой ужас, а мы выглядели так плохо, так смешно для этого большого города, даже её платье под пальто, особенно – её платье, а она всё стремилась идти чуть впереди меня, словно она не со мной, старой кошёлкой да книжным червём… И она сама спрашивала дорогу, вырывалась вперёд, закатывала глаза, когда мама умничала, когда мама пыталась как-то подбодрить, пошутить, подметить пороки города, о, как же я была нелепа, нелепая мать, клуша, деревенщина в центре города со своей деревенской дочерью, над кем смеётесь, о, стыд, позор, мы прошли через весь центр под насмешливые взгляды прохожих, окон, витрин, иностранных машин, высмеянные всеми, незамеченные никем.

И потом огромная очередь, в которой мы отстояли зря, так как она была не на него, негде сесть, юноша, с учёным видом знатока сказал нам – ничего не будет, он отказывается играть, и мы ждали его, и он вышел. О, зачем, я подошла к нему. Просила же не для себя. Для дочки. Она же по нему с ума сходила. Ох, мерзавец.

Как же она ждала этого дня. Всё ещё год назад началось, нашла в сети Интернет. Слушала с таким упоеньем и подпевала, шевелила губами, и выглядела такой нелепой и счастливой. Она давала послушать мне. Да, он отдавал дань традиции, да в нём звучали народные мотивы, рождённый ползать, как известно, но всё-таки, неплохой слог и неожиданные рифмы, правда, иногда нецензурная брань, нецензурную брань нельзя, это нецензурно – брань, и вставлять в песню с библейской цитатой такое слово! Я просто хотела уберечь её. И когда я пожурила её за это бездумное увлечение, указала на неуместность некоторых оборотов, и тем более, недопустимость поехать так далеко на его концерт, пусть сильнее грянет буря, ларчик просто открывался, ты никуда не поедешь одна, как она кричала, хлопнула дверь, разлетелась тарелка, всё смешалось в доме, мы не разговаривали несколько дней. Ах, она запиралась в комнате, сложный возраст, и слушала эти песни, будто он ей – отец, а не я ей – мать. Ох, как мы отдалились, девочка моя. Она больше не улыбалась мне, чем меньше женщину мы любим. И когда она уже смирилась, и больше при мне его не слушала, но слушала тайком, и о поездке больше не заикалась, тогда я и купила ей билеты. Ведь юность – время сладкое и сложное. Она – всё, что у меня есть.

О, в какой радости прошли сборы, мы же ещё не знали ни про грядущую ссору в маршрутке, ни про будущий позор в городе, ни про очередь, ни про юношу, о, мы нашли бы силы пережить это – она бы – его песнями, я бы – её счастьем, мы бы сидели с ней рядышком в темноте, бок о боком, мать и дочь, но он отказал. Он вышел из зала, уже одетый, в новомодном пальто, я подошла, дочь была где-то поодаль, но я ощущала её своей жёсткой тощей спиной, спиной кошёлки, книжного червя, и тут я попросила, никогда ничего не просите. И он отказал. В такой день. Сука. Простите, не надо таких слов. Извините, прошу прощения, я более не буду, я сожалею и раскаиваюсь, я приношу извинения, такого больше не повторится, сука. Все мужчины такие, вы знали про группу – нет, не знал – но юноша нам только что сказал иное – нет, я не знал про группу. Лжец, лгун, бесстыдник. Он отнял её у меня, отнял ещё раз, хотя она сидит рядом со мной в маршрутке, но уже отнятая, и скучно и грустно, он отнял её лишь одним отказом, скупой рыцарь, на глазах у неё, у всех, втоптал в пыль, а счастье было так возможно:

– Можно сделать совместное фото?

– Нет.

– Позвольте, но просто одно фото. Некоторые ехали на ваш концерт из другого…

– Я не в состоянии сейчас.

Так он сказал и удалился.

Как же я ему благодарна. Как признательна. Один Господь знает, как я ему благодарна. Храни его. Луч света в тёмном царстве. Я благодарна, я преисполнена благодарности, пусть ему воздастся сполна, пусть всё в его жизни будет хорошо, спасибо, пусть ангелы хранят, пусть он будет самым знаменитым певцом в стране, спасибо, пусть его стихи передают из уста в уста, пусть песни его поют в библиотеках, на кухнях, в переходах и подворотнях, в академических залах и ДК, пусть стихи его выходят многотысячными тиражами, глаголом жечь, свежо предание, пусть стадион будет петь и вторить ему, с чувством, с толком, с расстановкой, господи, сердце моё разрывается от благодарности к нему, пусть он встанет в один ряд со всеми классиками русской литературы, пусть его преподают в школе, о, возвышающий обман, пусть Высоцкий, Окуджава, Городницкий померкнут перед ним, я так признательна ему, я так признательна, ведь на обратном пути, в трясущейся оцепеневшей маршрутке, по дороге домой сквозь сумерки, слякоть и раннюю весну, шансон и курево, она, зажатая в неудобные кресла рядом, без взгляда в мою сторону взяла и крепко-крепко сжала мою ладонь.

19. Саша Даль. Подводная лодка

Потом Алина долго ругалась по телефону с Антоном, а в Большом зале начался концерт, а он сидел в подводной лодке, уткнув лицо в ладони. Веки жгло от недосыпа.

Саша вдруг вспомнил, как в прошлом туре ссорился в Калуге с администраторами анти-кафе из-за денег – он насчитал в зале 50 человек, а денег ему дали только за 40, и он, наученный Алиной пересчитывать выручку сразу, стал сначала вежливо, а потом всё больше распаляясь, ругаться из-за каких-то четырёх тысяч. Деньги ему отдали, но с таким видом, будто он их выпросил. Потом Саша вспомнил, как на одном из первых концертов они делили деньги с организаторшей Ритой – он выступал с акустикой после рок-группы, часть зрителей осталось на него, но после концерта ему принесли внезапно толстую пачку. И они, радостные, уже делили эти деньги с Ритой – 70 на 30 – и он переспрашивал, это точно всё нам? – но тут подошёл охранник клуба, и сказал, что вышло недоразумение, и им отдали выручку с обоих концертов. И они, краснея и суетясь, стали отсчитывать деньги назад. А потом он вспомнил, как несколько лет назад выступал в Перми, и строгая арт-директор выгнала всех случайных посетителей из зала за полчаса, а потом на сам концерт пришло меньше людей, чем было до этого. А в антракте завалились какие-то бритоголовые парни и громко спрашивали на весь клуб – а это нытьё долго будет?

Ему уже тридцать один, подумал он. Если бы концерт не отменился, здесь было бы от силы тридцать человек. Он ничего другого не умеет – только петь и играть. Он не лучший голос. Он самоучка, ему не хватает опоры, он часто поёт на связках. Его голос с возрастом проседает, и он уже не может взять некоторые из нот в своих же песнях, перестраивает мелодию. Он не лучший поэт, его тексты слишком песенные для стихов. Ему постоянно говорят, что не воспринимают его тексты в отрыве от него. А его стихи слишком сложны для хитов и даже для бардов. «Песня – это диалог со зрителем. На доступном языке!». Он всегда выбирает простые аккорды, он повторяется. Он вне, застыл в джетлаге меж часовых поясов, а рядом шумела группа «Нервные», а где-то ждали и расходились его 30 зрителей. Саша сидел, уткнув руки в лицо. Бешенство прошло, осталось опустошение. И немного облегчения. Ему не надо сегодня играть. Он хотел пнуть гитару. Он представил, что его увидел отец. А потом Ксюша.

– Сука! – прошипел он. Он хотел остаться здесь. Свить гнездо, спать на составленных стульях, ходить в местный сортир, питаться остатками пирожных и липкими глотками со дна чашек, стать местной достопримечательностью, городским сумасшедшим, но не выходить. Он двадцать минут просидел в одной позе.

Вспыхнул телефон.

Полли.

«Привет, ты решил с электричкой? С ночёвкой остаёшься?;)»

Саша погасил экран и опять закрыл глаза.

Когда он кое-как слепил свои пожитки – пальто, гитару, провода, рюкзак – в некое подобие себя предыдущего, – и вышел в зал, к нему порывисто двинулась женщина. Прямая как палка, худая, красивая, одетая старомодно и стильно, со скорбной скобкой вокруг губ, она подошла к нему, резкая, испуганная, злая:

– Простите, Александр?

– Да.

– Почему вы отменили концерт?

– Вы слышите? Я не могу в таких условиях… Накладка.

– А разве вы не знали? Про другой концерт?

– Не знал.

– Но молодой человек сказал, что вы знали.

– Я не знал.

Он поджала губы – рот в двойных скобках, горечь в квадрате. За её спиной стояла пунцовая дочь, смотрела в сторону. Юная версия матери, уходящее отражение.

– Простите, Александр. Можно тогда хотя бы сделать совместное фото?

– Нет.

– Позвольте, но просто одно фото. Некоторые ехали на ваш концерт из …

– Нет. Нет. Я не в состоянии сейчас.

Он сбежал на вокзал. Он бежал и задыхался. Вдоль перронов, эскалаторов, турникетов, бесконечных вагонов с надписью «Смертельно» на баках внизу… Бежать, прочь, прочь…

Позвонила Алина:

– Привет. Ну короче, там вышло недопонимание. Этот урод Ромбовский уже сбрасывать начал, но я его допекла. Чтобы он выслал скрины сообщений, что ему писал Гришаковский. А ты сделаешь скрины со своей переписки. Мы сделаем пост…

– Подожди.

– Саш, мы сделаем пост, где объяснимся перед зрителями – почему так произошло. Что мы не причём, что виноваты Гришаковский и «Платонов»

– Алин.

– …понимаю, отношений портить с ними не хочется и это негатив в постах, но Ромбовский с нами точно работать больше не захочет, а Гришаковский нам нет никто и звать никак, а негатива больше будет…

– Алин!

– Нам надо отработать эту ситуацию, Саш! Я хотела с него неустойку, но у нас…

– Я не буду ничего публиковать. Не надо всех этих скандалов. Ты знаешь, я этого не люблю. Мне сейчас вообще не до этого.

– Саш. У нас сорвали первый крутой концерт в Чернозёмске! Потому что два этих …

– Да я не помню, что я им писал! Что мне там кто отвечал, понимаешь?

Алина дышала в трубку. Саша вытянулся в ниточку на твёрдом сидении в зале ожидания.

«Поезд «Краснодар – Санкт-Петербург» прибыл на первый путь. Нумерация вагонов с головы состава. Стоянка поезда…»

– То есть, ты не помнишь, что тебе писал Гришаковский… А ты можешь посмотреть переписку?

– Алин, я даже не хочу. Не судьба мне значит выступать в… «Платонове».

– Саш! Мы столько сил потратили на этот концерт! Я потратила!

– Алин, не кричи на меня, пожалуйста!

Молодой полицейский у туалета оглянулся на Сашу. Алина молчала.

– Прости. Это я виновата. Я должна была вести все переписки, и с Гришаковским. Ладно… Саш. Скажи… А там никак нельзя было спеть? Ну чтобы не отменять?

– Ты издеваешься?! Я своего голоса там не слышал, Алина! Я…

– Не кричи.

Полицейский с претензией уставился на Сашу.

– Прости.

– Саш. Ты понимаешь, что мы в ближайшее время вряд ли выступим в Чернозёмске. Какая у нас репутация. Мы потеряли город только что.

– Я понимаю. Прости. Там нельзя было сыграть вообще.

Молчание.

– Слушай, мне на поезд надо. Я очень устал. Не могу сейчас.

– Ладно.

Он повесил трубку.

Минуту смотрел в ряд сидений впереди. Опять – вокзал, поезда, гитара. И ничего. Была впереди какая-то радость, что-то голубое, весеннее, как огромный март между домами…

Полли, вспомнил он и усмехнулся.

Открыл телефон. Вновь зашёл на страницу бывшей жены. Перелистнул несколько фото. Можно просто ей написать, подумал Саша. Саша открыл раздел сообщений. Увидел переписку с Полли. Вспомнил Непал, Индию. Вспомнил последнюю ссору с Ксюшей перед отъездом.

Хватит, подумал он и ткнул в переписку с Полли.

«Привет, ты решил с электричкой? С ночёвкой остаёшься?;)»

«Привет! Останусь, да» – отправил он.

20. Ксения, режиссёр документального кино, 29 лет, Москва, список 1

Ксюша. Ксю. Ксюшечка. Ксюха. Ксюшенька. Ксения Сергеевна, Ксентий, Ксенофоб. Ксерокс. И даже Ксеноморф. Ксению – к себе. Я познал Ксен. Ксюшку в ушко. Ксюшка-хрюшка. Ксюшечка-плюшечка. Самая-самая Ксюша. Ксюша лучшая из всех. Ксюха-Ксюха, в писе сухо. Ксюха-Ксюха, мокрая писюха. Ксюша, сладкая писюша, Ксюха-писюха.

Ксюша.

Ксю, Ксюха – это если с друзьями. С его друзьями. С пивом и сигаретами на кухне. С песнями до утра. С хохотом. С ледяным балконом и двумя парами тапок на всех.

Ксюшечка – утром. Ксюшечка – с похмелья. Ксюшечка, дай пожалуйста. Ксюшечка, прости, пожалуйста. Ксюшечка, можно мы. Ксюшечка, я просто хотел. Ксюшечка. Любимая. Милая. Ксюшечка.

Ксюшенька – в сообщениях и чатах. Ксюшенька с иронией. Ксюшенька – когда надо что-то объяснить с умным лицом. Ксюшенька – когда не надо объяснять. Ксюшенька, когда надо поддержать, поднять с самого дна. Ксюшенька – за секунду до ссоры. Небольшой ссоры. Ксюшенька!

Ксения Сергеевна – игриво. Ксения Сергеевна – строго. Ксения Сергеевна – иронично. Если Ксения Сергеевна позволит. Если Ксения Сергеевна соблаговолит. Ксения Сергеевна – с кроткой улыбкой. Лучиками вокруг глаз. Ксения Сергеевна с восхищением. С придыханием. Как-то снизу-верх. С интонацией советских фильмов. С лёгкой завистью её первым успехам. С лёгкой.

Ксентий, Ксенофоб и даже Ксеноморф – это всё в обычные дни, вечера, завтраки. Когда комнаты сияют от солнца. Когда сумерки. В шутку. Смеясь. Смешным голосом. С делано-серьёзным лицом. С озорными глазами. Чтобы потом расхохотаться. Как мальчишка. Ксению – к себе – притягивая к себе. Ксюшку-в-ушко – обнимая сзади на кухне у раковины. Ксюшка-хрюшка – поддразнивая, по-доброму, когда прячешься под одеяло. Ксюшечка-плюшечка – когда под одеялом находит. Самая-самая Ксюша – зарываясь носом в шею, так что щекотно и сладко. Ксюха-Ксюха – мокрая писюха – сразу после, по пути в душ, со звонким хлопком по заднице, от которого не хочется уворачиваться. Раскинувшись на кровати, а я у него на груди ничком – я познал Ксен.

Ксюха! По-отцовски, пытаясь скрыть раздражение. За минуту до ссоры. Крупной ссоры.

Ксюшечка-кошечка. Киса, Малыш, Китя, Киса, Котечка, но чаще – Китя.

Китя – когда что-то надо. Китя! А принеси, пожалуйста. Китя. Можно тебя попросить не. Китя, а послушай, пожалуйста, вот эту.

Малыш. Пупсиндрий. Кто мой пупсиндрий? Рыба. Рыбуля.

Рулетик. Пирожок. Кто мой рулетик – когда лежишь утром, замотанная в одеяла-простыни, а он ложится сверху.

Ксю-ксюндрий, Ксюк. Ксю-сю-сю-сю – всё это в утреннем отливе, в нежности, споря, кому готовить завтрак. Ксюша.

Ксюш, хватит. Ксюш, прекрати, пожалуйста. Ксюша, перестань. Ксюш-я-устал. Ксюш-я-больше-не-могу. Сама знаешь. Не хочу. Не хочу говорить. Ксюш, зачем это. Ксюш, зачем.

Ксю-юш! Протянуто, с волжским изгибом в голосе, как бы напевая. Из соседней комнаты. Попросить чаю, или показать два перехода в новой песне и спросить – какой лучше, или внезапно – подсказать какое-то простое решение для фильма, и вновь уйти в себя с тихой улыбкой.

Ксю-ша… нежное протягивая на самом сладком пике, за секунду до того, как.

Сука. Шлюха. Грязная шлюшка. С хлопком по заднице до красных пятен. Быстро, сильно и резко, что всё плывёт и кружится после. Прихватив за шею. Шлюха, грязная шлюха – с доброй улыбкой, глядя в самую меня, я на нём, он во.

Ксюша. Ксюш. Отрывисто и закрыто, за секунду до крупной ссоры.

До самой крупной ссоры.

Тварь. Сука. Блядь.

Ксюша. Ксюша.

21. Малая (Рита) посетительница шейка, 26 лет, Арамболь, Индия

Это ощущается где-то внизу живота. Я ощущаю его где-то внизу живота. Вот здесь, на уровне грязноватого столика, здесь, на открытой веранде, здесь, на берегу океана. Официант, тикка-масала. Через час надо будет заказать чай, чтобы они не поглядывали. Я ощущаю его. Когда скручиваю себе джоинт, в тысячах километрах. В самом низу живота. Мы теперь вместе.

Я не могу ему написать. Чтобы он узнал, что мы теперь вместе. Я не могу написать. Он добавил меня в блэклист.

Может, мне теперь и не стоит курить джоинт. Он бы не одобрил. Чтобы я курила джоинт в таком состоянии. Он любил мои джоинты. У меня они всегда получались ровнее. Он так и не научился делать ровные джоинты. Он бы не одобрил этого джоинта.

Лучше, конечно, покурить из бонга. Травы у меня мало. На джоинт уходит много травы. Лучше покурить из бонга. Это экономичнее. Он бы не одобрил этого джоинта. Он бы и бонга не одобрил. Пусть это будет джоинт в честь него. Джоинт, который он бы не одобрил.

Он далеко, а я выкурю джоинт без него. Но теперь у нас есть общее. Оно во мне. Это ведь такое счастье, такое огромное щемящее счастье, что мы породнились здесь, внизу живота. Он ещё этого не знает. Я бы ему сообщила. Да только он добавил меня в блэклист.

Это даже смешно. Что я не могу сообщить, что у нас теперь с ним такое счастье.

Кто-то подумает, что это странное счастье. Что это совсем не счастье. Что это – несчастье. Но он бы понял. Мы вообще хорошо понимали друг друга. Но я не могу ему написать. Это даже смешно.

Он тогда играл на летнем этнофестивале. Он тогда заворожил толпу. А его никто не понял. Может быть, его почувствовали. Но его никто не понял. Он сотворил с залом чудо, и спустился со сцены потерянный, недовольный. Ему было мало чуда. Он хотел, чтобы его поняли. Никто его не понял. Я заметила, как это его мучает. Он пел, закрыв глаза, они подпевали, они были с ним. Они думали, что были с ним. Это было так смешно, так жутко. Он пел один, хотя все пели с ним. Как бы они ни пели с ним, пусть даже громче него, он пел один. И он пел про это – про то, что всегда пел один. Никто его не понял. Это было смешно. И жутко. Он всегда был один. Но теперь мы вместе. Несмотря на то, что я у него в блэклисте.

Его жена его вскрыла, но вскрыть не значит – понять. Вскрыть – это понять без любви. Он уезжал от неё в долгие туры. Он уходил от неё в песни. Он уходил от неё ко мне, уходил в траву. Ещё до того, как мы стали вместе. Он рассказывал, как просил её помочь. А она сняла фильм, где вскрыла его. Она выставила его нелепым. Её испортила Москва. Я помню, как он говорил мне. Москва стала между ними. Так бывает. Москва стала важнее, чем он. Поэтому она пожертвовала им ради Москвы. Ради хорошего фильма про него. Он такого не заслужил.

Теперь нас роднит это. Когда долго делаешь это, не предохраняясь, вас может породнить. Нас породнило. Он ещё не знает. Если бы я могла, я бы ему сообщила. Но я у него в блэклисте. Я написала его матери, я написала его менеджеру, написала всем его друзьям, что мне нужно связаться с ним. Мне никто не ответил. Не могут простить мне, что я единственная, кто оказалась с ним рядом, когда ему было плохо. Не могут простить мне, что, когда он ушёл от группы, ушёл от жены, ушёл от друзей, менеджера и семьи, он не ушёл в никуда. Не стал бомжом в переходе, говнарём в электричке, офисным клерком, самоубийцей. Он стал со мной. Он породнился со мной. Никто мне этого не простил. Никто мне не ответил на сообщения. Даже его менеджер Алина. Даже его мать. Единственная, кому я не написала – ей. Бывшей жене. Ксюше. Но она ненавидит меня сильнее всех. Он ушёл от неё ко мне. Он сбежал со мной в Индию – от неё. Я не хочу ей писать. Она будет вне себя от ярости, если она узнает, что мы породнились. Она будет счастлива нашей беде. Нашему маленькому общему несчастью. Для неё такое счастье – беда. Она снимает про человека в беде. Это её профессия.

Я была с ним жестока. Я поступила неправильно. Я бросила его одного в чужой стране, я взяла его деньги. Я у него в блэклисте.

Мы лежали плечо к плечу, курили в потолок московской квартиры, индийской комнаты, а он говорил мне про плацкартные вагоны и про прокуренные такси, и как просыпаешься от резкого толчка поезда и город, и надо петь, для ста человек, для пятидесяти человек, для двадцати человек, здравствуйте, меня зовут Саша Даль, я исполню для вас свои, а потом вокзал, и вечная гитара за плечом, и прокуренные такси, и глупые вопросы, на которые он всегда говорил, везу другу, он не любил рассказывать о себе, играть, петь, он стеснялся своего голоса, своих стихов, он раздавал это маленьким залам по двадцать человек, вонючим вокзалам, ночным плацкартам, где засыпаешь под утро, и снова просыпаешься одним толчком, чек, раз-два, раз-два-три, снова петь, и так раз-два-три, четыре, пять городов подряд, поспав часов двадцать за неделю. Он рассказал мне такое, чего никому не рассказывал. Он рассказал мне про родителей. Он рассказал мне про него. Что они не разговаривали с ним несколько лет. Он никому не рассказывал. Он доверял мне. Мы породнились. Так это странно. Мы уже породнились. У нас есть счастье. А он не знает.

Он добавил меня в блэклист. Когда не равнодушны, не добавляют. Когда делаешь такое долго с разными мужчинами без презерватива, такое происходит. Со мной произошло. Тот индийский врач всё показывал мне на бумажку, по-индийски крутил головой, булькал на английском, тыкал кофейным пальцем в результаты, ЭйчАйВи. Я не сразу на слух нагуглила. Как переводятся на русский эти три страшные буквы. Которые объяснили мою кровь на дёснах. Ознобы по ночам. Незаживающие ранки. Странно, что такое называют положительным результатом. Положительным статусом. Три буквы.

HIV.

The human immunodeficiency viruses

Врач говорил, ещё можно успеть, если принимать лекарства, можно прожить, как и другие люди. Я не хочу. Мы породнились. Это, как если бы я была беременна от него. Но я не беременна. Всё оказалось по-другому. Мы породнились по-другому. Мы породнились, а он не знает. Что и у него может быть положительный результат. Положительный статус. Я у него в блэклисте. Интересно, он будет любить меня сильнее? Когда узнает. Что носит в себе три буквы. Что мы породнились. Что у нас маленькое счастье. Он может навсегда оставить меня в блэклисте.

Остальных предупредила. Анонимная почта. Те – двое – сами виноваты. Но он не виноват, что мы породнились. Мы так любили друг друга. Так часто и долго, и иногда без. Нет шансов. Это теперь отделяет нас от других. Это знак. Нам надо быть вместе. У него нет выхода.

22. Саша. Тула

В поезде от Чернозёмска до Тулы, в девятичасовом переезде, в котором он мог бы наконец выспаться, ему достался старый вагон. Место в жёлтом брюхе, в самой середине. Как только вошёл, он почувствовал духоту. У него уже пульсировали виски, но от неё заболели сильнее. Запахи грязных носков, заваренных бич-пакетов, семечек, перегара, курева, курицы, огурцов, яиц, человеческого дыхания. Громко играло внутреннее радио из разбитых колонок – Белые розы, белые розы, без-защитны шипы. Вот что надо было спеть.

Саша закрыл глаза и попытался вспомнить лицо Полли. Шею Полли. Ноги Полли. Он перебирал её в голове как чётки, успокаивая себя – скоро он будет в Туле, скоро он даст последний концерт в первой части тура. А потом – Полли. Неизвестно как, неизвестно каким образом, но он знал точно – Полли. Его попутчицами оказались две располневшие женщины в возрасте, в блеклых халатах и огромный мужчина в полосатой майке, непонятно как влезший на верхнюю полку напротив. Мужик тяжело дышал и сипел, кит на берегу. Женщины говорили, не торопясь, не останавливаясь, ни о чём, лишь бы заполнить паузу, и паузы были мучительнее реплик, а реплики мучительнее пауз. Ну я села-села, ну вагон старый, да, ну ничего, вот женщина приличная со мной едет, мужчина, парень молодой, потом как кто готовит, сажает, кто чем болеет, когда умер муж, за кого вышла дочь, какие ужасные чиновники, но хороший президент, да, доеду, напишу, напишу, говорю, алло, не ловит, пейзаж за окном, бесконечные товарные вагоны, при манёврах не толкать, пьеса, поставленная в каждом провинциальном театре, те же лица на афишах – Киркоров, Басков, Носков. Они доставали еду, щёлкали семечками, прямо на столике, складывая их на газету, с насекомым треском, алло, алло, слышишь, влажноватые кучки. Бельё ещё даже не принесли.

– Так, тут у нас паспорта, пожалуйста. У вас электронка? Ой, а вы музыкант? Жа-алко, а то сыграли нам бы что-нить. В продаже чай, кофе, минеральная водичка, соки, шоколад, ничего не желаете? А нам план надо выполнять! Стаканчик? Вот шоколадку у меня купите – дам стаканчик! Туалеты у нас био, бумагу не бросайте, один уже засорился, сломаете второй, будете терпеть до самой Москвы! В тамбурах не курим, курим на станции, а то штраф. Ну или лотерейку купите у меня, тогда посмотрим.

Ему хотелось по-большому. В единственном работающем туалете, переделанным в био из обычного, прямо на опущенном ободке застыли чьи-то размазанные нечистоты. Бумаги не было, на креплении болталась пустая картонная втулка. Он, конечно, мог попросить бумагу у проводницы, но вспомнил нескончаемую бойкую речь, купите шоколадку… Саша пошёл в соседний вагон, оскальзываясь в ледяной межвагоной тьме. Мрачный мужик в тельняшке у туалета зыркнул на Сашу:

– Очередь – и неопределённо кивнул через плечо, в темноту.

Саша вернулся на своё место и попытался уснуть. Он опять представлял лицо Полли. Оно то и дело расплывалось перед внутреннем взором, покрывалось помехами, мешалось, и сменялось на лицо бывшей жены. Но чаще почему-то – на лицо Риты. Рита была ошибкой, глупостью, сумасшедшая травакурка и растаманка, оставила его в Индии без гроша, бог с ней. Саша больше на это не поведётся. Саша сделает с Полли всё тепло, по-дружески и легко. Никаких серьёзных связей. Он ей так и скажет. А может, не скажет? Саша не знал. Толстый мужчина храпел.

Саша спал мало. Проводница подняла всех за час.

Когда Саша вывалился на перрон, виски у него тянуло той особой болью, что могла пройти внезапно и плавно в середине дня, а могла литься до самого вечера. Как струйка из крана. У Саши был спазмалгон, спасительная горечь, но он решил доехать до Полли, привести себя в порядок, и, если голова не пройдёт – выпить таблетку. Саша вспомнил слова непальского учителя. Это просто ощущение. Интенсивное, грубое, но ощущение. Оно не будет длиться вечно. Оно появится, пробудет какое-то время и исчезнет.

– Такси-такси, куда надо, парень? Недорого. – Саша протискивался через толпу обступающих водил, смотря под ноги.

Отойдя от вокзала в серый квадрат площади, Саша заказал самое дешёвое через Рутакси. Он стоял у всех на виду, ему хотелось в туалет, он чувствовал себя по-идиотски с гитарой, в пальто, в Туле… Ну ты и бард, Саша. Можно, конечно, сходить в туалет на вокзале, но знаем мы эти туалеты на вокзале, кровавые сопли на дверях, жёлтый зёв унитаза с чужим дерьмом, моча сотен посетителей на ободке.

– Парень, куда едем? Дёшево по городу.

– Спасибо, не надо.

Саша шагнул в сторону. Таксист пожал плечами, усмехнулся то ли Сашиному пальто, то ли гитаре, сплюнул, ушёл в развалку. Саша мёрз. Прошло двадцать минут – машина на карте то приближалась, то отдалялась, комета в геометрии улиц. В животе что-то гулко перевернулось и стало полегче. Голова пульсировала. Саша захотел отменить заказ, но машина двинулась в его сторону. Саша прождал ещё пятнадцать минут. И ещё минуту. И ещё. Приложение зависло. Саша перезашёл и увидел, что водитель сам отменил заказ. Саша вызвал второе через Яндекс. Сзади у вокзала пили кофе и хохотали таксисты. Второе такси приехало быстро. Это был разбитый «Рено Логан», некогда синий, но настолько заросший серой грязью, что цвет почти не угадывался. В машине раздавалась прилипчивая песенка, что золотцем упала с неба звезда, что, не загадала, нет, ну как всегда, Саша против обыкновения бросил гитару на заднее, заваленное какими-то тряпками, сам сел вперёд, рюкзак положил на колени. Он всегда по возможности садился вперёд. Его сильно укачивало сзади, особенно утром, после поезда, или сразу после концерта, или непосредственно до, когда всего потрясывает от тревоги. А таксисты воспринимали это как сигнал к разговору.

– Здрасьте.

– Здарово.

В машине пахло носками и застарелым потом, пот отдавал то ли шаурмой, то ли беляшами. С раздолбанной панели смотрели святые. Водитель был маленьким мужичком лет сорока, с короткой стрижкой. Он пучил глаза-клёпки, и криво ухмылялся. Голос его был хрипловатый, торопливый, чуть громче, чем нужно, приподнятый над собой.

– Куришь? Я закурю – он скорее уведомил, чем спросил. Закурил какую-то дешёвую дрянь. Голова заболела сильнее.

– С Москвы? Музыкант? Да не пристёгивайся! – водитель крутил баранку и с искреннем любопытством поглядывал на Сашу. Саша никак не мог воткнуть ремень в раздолбанное крепление.

– С Поволжска. – Вот про что надо было спеть. Про таксистов.

– Ого. Как занесло тебя! Так музыкант?

– Не, другу попросили передать. – Саша заметил, что как обычно зачем-то говорит бодрящимся советским голосом, комсомолец из фильма. Да-да, надо спеть про таксистов и их виды. Написать такую же мерзкую блатняковую песню про нелёгкую жизнь таксиста. На вот такие аккорды, да с дешёвыми синтезаторами.

– …музыканты народ счастливый. Написал хит и живёшь годами. Так ведь? Ты вот какую музыку любишь?

– Да я не особо музыку… – Или заложить в эту блатняцкую песню иронию, чтобы такие вот водилы думали, что это блатняк для них, но на самом деле, это блатняк про них. Прямо проранжировать этих таксистов по видам и куплетам.

– …с гитарой и не любишь? А я вот люблю, да. В музыке главное, знаешь, что? Душа, да? Тебя как зовут?

– Андрей. – Не буду говорить ему, как зовут. Лучше сцеплю зубы покрепче, чтобы не так укачивало, не так бурлило в животе и не так болела голова от едких табачных нитей. И окошко приоткрою, впущу сырую улицу, гудки и буду себе тихонько дышать, и думать, как меня встретит Полли, как я дам сегодня последний концерт, а потом мы приедем к ней…

– Ты чего распахнул-то? Давай печку прибавлю! А знаешь, музыки нормальной же почти не стало. Чтобы с душой. Вот у тебя друг какую музыку играет? Ты ему передай, чтобы играл что-нить душевное. Для народа, да? Для простых людей! – Ох какая вонь от его печки. И жар – сухой, вонючий – прямо в лицо, и чем я шире окно, тем сильнее он печку, громче музыку, не затыкается, снова закуривает и говорит, говорит, лишь бы не блевануть прямо здесь, не обосраться, хотя кажется, этому «Рено» ничего не страшно, сколько там по навигатору, ой нет, лучше на дорогу, разбитый асфальт, призрак разметки…

– Ты чего побледнел-то, а? Может, закрыть? Закрой-закрой, простудишься. И я, не дай боже. Это ты музыкант, а мне крутить ещё всю ночь, да? – – Да уж, ты в своём деле можешь быть не первым и за это никто не осудит, не спросит: «таксист?! Ого. Странно, вы меня никогда не подвозили, а как вы начали подвозить, а про что вы подвозите? Нет у тебя такой зависимости от мнения своих клиентов, даже если они тебе влепят одну звезду, ты переживёшь, хотя, кто я такой, чтобы судить тебя, что я про тебя знаю… А что я знаю про таксистов? Таксисты бывают нескольких видов. Если так, широко брать. Есть вот такие классические. Мужички-шансощики. Уже вымирающий вид, их вытесняет рэпом и Ютубом в эти городки, куда и меня выдавливает со своими песенками. Убитые дешёвые иномарки, пропахшие носками, потом и шаурмой, шансончик, разговоры, с неизменным финалом, что русская душа загадочна, а Путин, конечно, мужик. В таких машинах укачивает сильно, но скорее, от вони, от курева, глупого разговора, прямо как сейчас.

Есть молодые парни на тонированных заниженных «Приорах». Неразговорчивы, салон сильно чище, но до одури воняет синтетическим ароматизатором, радио-рекорд или энерджи или кальян-рэп. Мощнейшая акустика, от баса трясутся печёнки, а корпус гитары жалобно вибрирует. Неразговорчивые, лихие, то ли обчерченные «васьком», то ли просто дурные, водят опасно. В таких машинах укачивает сильно, но доезжают они быстрее, всегда молчат, переписываются по телефону, чаще смотрят в экран, чем на дорогу.

И самый ужасный тип – таксисты-рокеры. Те же дешёвые иномарки, в меру ухоженные, не прокаченные и не убитые. Водят мужчины от двадцати пяти до сорока, лица светлые, взгляды честные и прямые, но уже с обидой, слушают «Наше радио», конечно, изредка «Максимум», если есть в их городе. Завидев Сашину гитару, начинают неизменный ненавистный разговор, что музыка, мол, нынче не та, что измельчало всё, где новый Цой, Высоцкий, да Шевчук на худой конец. Всё не то. Вот раньше-то было. Вот Кинчев. А сейчас что? Сплошной рэп. А настоящего русского рока больше нет. Какое-то тупое поколение выросло. Хотя вот я слушал «Горгород», вот это интересный альбом… Да, эти самые отвратительные, хотя они-то и ближе всего к моей публике, и от этого только стыднее. Есть ещё всякие узбеки, киргизы, таджики, казахи, не разберёшь. Молчаливы, вежливы, плохо говорят по-русски, слушают что-то нейтральное, и с такими бы катиться сквозь ночь или вот такое мутное утро, когда тошнит и хочется в туалет. И всем им Саша всегда говорил, что гитару попросили передать, а сам он не имеет никакого отношения к музыке, словно передавал эту гитару из города в город, словно она никак не найдёт себе хозяина, мифического друга, который наконец, расчехлит её и сыграет на ней… что?

– …поэтому, Путин, конечно, мужик, я считаю. Ведь как это, у Пушкина – умом Россию не понять, да? Вот такую песню я бы послушал. Ну сюда вроде, да? А поставь балл хороший, по-братски?

Когда Саша вышел из машины, потрясывало и шатало. Желание по-большому отступило куда-то вглубь и вверх, но тошнило невыносимо. Будто вся грязь хотела вырваться другим путём. Он постоял, стараясь следить за дыханием, приходя в себя. Когда дома перестали плыть, замерли, он вспомнил адрес, подъезд, квартиру, этаж, написал Полли, что подходит и двинулся в её сторону.

Она встречала его с широкой улыбкой, приготовила кофе и завтрак, что-то шутила и смеялась хриплым голосом, и предлагала сигаретку. Она говорила, что по продажам у нас всё хорошо, уже есть 50 билетов, и ещё много звонков, человек 80 наберётся, она всем своим звонила, высылала в личку, и её муж помог с рассылками. Она была сама приветливость, но Саше было так плохо, что первые 20 минут он на неё вообще почти не глядел, был хмур и неразговорчив. Она озадаченно замолчала, стушевалась. Он почувствовал, что она вот-вот обидится. Он сказал, что неважно себя чувствует, что ему надо в душ, привести себя в порядок. Иди-иди, конечно, – сказала то ли с надеждой, то ли со злостью.

Санузел у Полли, слава богу, был совмещённый. Саша включил душ на полную, проверил, что бумаги полно и наконец-то уселся. Он не мог больше ни о чём думать, кроме как об этом, и это началось – рывками, толчками, спазмом, расслаблением, спазмом, расслаблением и снова спазмом, и он напряжённо поворачивался, распятый на керамической дуге, чтобы и не булькнуть сильно, и не запачкать, а сам уже взглядом искал рукоять ёршика, весь мокрый от напряжения, с пульсом в висках, почти счастливый…

…потом долго стоял под душем, словно пытаясь отмыть себя от вонючего поезда, липкой духоты, разговоров попутчиц, табачного дыма, навязчивой проводницы, водителя, сального салона такси, шансона, тошноты, головной боли. Но виски колотились вовсю, и он решился на таблетку. Он вышел из душа, в чистом:

– Ты прости, что такой хмурый, мне просто надо таблетку и полежать. Я сейчас.

Следующие 20 минут он лежал на широком диване в зале, совмещённом с кухней, ожидая, пока подействует спазмалгон, а Полли молчала, сидя за кухонным столом, где-то севернее его пульсирующей головы. Только отблеск смартфона менялся на лице, и Саша подумал, что всё-таки обидел её. Сейчас я с ней поговорю, сейчас я полежу пять минуточек в Шавасане, от пальцев ног и до макушки, какие кремовые обои, сейчас я выдохну и поговорю, медуза люстры, тёмные шторы, я поговорю. Надо просто дышать и ждать, и тогда пройдёт. Просто ощущение…

В бок ткнулось СМС. Открыл глаза, нашарил твёрдый прямоугольник. Алина. «У Полли на вписке, всё хорошо». Немного подумал. «Прости за вчера. Ты молодец, много сделала, но там реально нельзя было выступить».

«Ладно. Давай делать дальше. Ремизов вроде договаривается с этой тёткой. Попробуем провести концерт как городское мероприятие».

«Хорошо. Спасибо, Алин»

Полли всё также: ногти в стразах клацают о бесконечную ленту. Накрасилась и уложила волосы, хотя ещё ранее утро. И при этом не работает, вспомнил Саша. И с мужем у них вроде всё, никак не разведутся, хотя давно не вместе… Он тихонько разглядывал её. Почти 30, брюнетка с чёрными прямыми волосами, с крупными выразительными чертами лица – такой алый рот, прямой нос, высокий лоб и скулы. Красивая. Глаза-миндалинки. Прямой, чуть удивлённый взгляд. В джинсах и футболке, руки забиты тату, следы рокерской юности. Высокая, крупная, рано родила, ещё в форме, даже не надела лифчика под майку, как бы невзначай. В разговоре обходит свой не-развод формальными фразами, очерчивает слепую зону отношений с бывшим, сверх-пустоту Эридана. Явно ещё спят, но уже параллельны, соревнуются в равнодушии. Полли неуловимо напоминала одну его бывшую, Катеньку, хотя Катенька как раз была всегда неразговорчивой, из неё слова нельзя было вытянуть, а Полина – болтушка, но что-то в болтовне Полли и молчании Катеньки было незаметно общее. Полли была из тех, что как-то вывихнуты из себя, из своего «я», а потому говорят не останавливаясь, боясь допустить паузу, словно в ней смогут прочувствовать свой непоправимый вывих, своё не-здесь. Катенька в своём молчании была к себе на шаг ближе, но её молчание не гарантировало, что внутри у неё не льётся такой же монолог – бесконечно, не прекращаясь. Саша никогда не мог проникнуть в Катеньку, она не впускала его. Это была та тайна, в которую он влюбился и та тайна, из-за которой ушёл. Сейчас, когда Полли молчала, она очень напоминала Катеньку, та тоже любила подолгу обижаться и никогда не признавать обиду. Ещё она напоминала Саше Малую, Риту, травакурку, с которой он сбежал в Индию – может, тем же шальным взглядом на жизнь. Но Рита была совсем сумасшедшая и осталась где-то в Индии, и слава богу в прошлом, и их больше ничего не связывает. А Полли делает Саше концерт, здесь, прямо сейчас. И есть эта надежда. Да, обиделась, подумал Саша и пожалел, что был таким неприветливым. Голову отпустило. Таблетка подействовала. Он вздохнул, встал с постели и сел за кухонный стол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.