Сергей Мозголин
Приглашение к счастью

Женщина – это приглашение к счастью.

Шарль Бодлер, французский поэт.

Петербургская зима 1914 года, блеснув рождественскими огнями и отзвенев музыкой бального сезона, подходила к концу. Близилось прощёное воскресенье, после которого столичный свет замирал. В благочестивом смирении, он равнодушно внимал мучительному вою заводских гудков, предвестников зарождающегося революционного хаоса.

Поздним вечером, на пустынных улицах Санкт-Петербурга хозяйничала февральская вьюга. Затихшая столица казалась безлюдной, и только рыжие отблески огней от затопленных печей, кое-где трепещущие на окнах, напоминали о том, что город наполнен жизнью.

Из подвального трактира, затерявшегося в переулках Васильевского острова, вытолкнули на снег, пропившегося в чистую бедолагу. С трудом поднявшись на ноги, он зачерпнул пятернёй пригоршню снега и растёр им лохматую голову. Сермяжная душа настойчиво требовала выпивки, во что бы то ни стало, любой ценой. В уверенности, что выпить больше не на что, он даже не сделал попытки обшарить карманы, а тупо уставился на свои, ещё почти новые, сапоги.

– Эх, пропадай, душа! – махнул он рукой в хмельном кураже, завалился на сугроб и стащил их с ног.

Утерев рожу портянками, бедолага сунул их за пазуху, и с непреклонной решимостью, снова исчез в ненасытной утробе шалмана.

Глава 1

В небольшом ухоженном особняке напротив, безуспешно пытался уснуть денщик штабс-ротмистра лейб-гвардии гусарского полка, Гончарова. Старому солдату, не давали уснуть былые раны. Намаявшись, он присел на край койки и принялся растирать старую рану на ноге, оставленную штыком самурая.

– Вот разнылась, анафема, аж сон не идёт – беззлобно проворчал ветеран, вспоминая Японскую – ловок оказался косоглазый, чтоб его … Ничего, он меня тоже помнить будет. Без руки то ему, поди, не сладко живётся.

Поднявшись с койки и бережно ступая на зудящую ногу, он приоткрыл дверь своей комнатушки. Из гостиной приятно повеяло теплом от растопленного камина и табачным дымом.

– Барину, видимо, тоже не спится – подумал он, осторожно проходя вперёд. – Уж второй день, как из полка вернётся и сразу к камину, только покуривает да приглашения разные в огонь покидывает. А прежде, только под утро и жди. Хмельной, весёлый и, непременно целковым, а то и зелёненькой одарит. Выпей мол, брат Иван, за здоровье графини Левицкой. Хорошая, видать, барышня или может быть хворает часто, не приведи Господи. Хоть бы одним глазком взглянуть на благодетельницу.

Иван осторожно заглянул в гостиную. У камина, в накинутой на плечи шинели, сидел 26-летний продолжатель древнего дворянского рода граф Леонид Георгиевич Гончаров, которого друзья предпочитали называть попросту Лео. В его облике было что-то античное, наводящее на мысль о родстве с пыльными статуями эпохи ренессанса. И только небольшие, тщательно постриженные усы, едва выходящие за края чёткой линии губ, придавали лицу оттенок современности. В целом же его внешность полностью соответствовала стандартам лейб-гвардии гусарского полка, который традиционно комплектовался хорошо сложенными шатенами.

Задумчивый взгляд тёплых светло-карих глаз молодого графа, был устремлён на причудливую игру пламени, полыхающем в камине. А подумать было о чём. Сегодня суд чести офицеров полка вынес решение, которого он ждал с нетерпением и завтра на рассвете состоится дуэль.

Два года назад, когда дочь полкового командира царско-сельских гусар, из маленькой озорной барышни превратилась в юную богиню, в столичном свете ярко засверкал новый, чистой воды бриллиант, графиня София Николаевна Левицкая. Многие были ослеплены его блеском, но остались в тени, не добившись благосклонности, а двое фаворитов этого соперничества завтра утром встанут под пистолеты – он и его друг, однокашник по Пажескому корпусу и непримиримый соперник, Владимир Раевский.

Но сейчас мысли Лео были об отце. Отставной генерал, повесивший шашку на стену после Русско-Японской войны, жил в своём родовом имении, в Псковской губернии. Оставить службу он решил после трагических событий, вызвавших тяжёлые душевные переживания – смерть старшего сына, геройски погибшего в Мукденском сражении и, последовавшая за этим, тяжёлая болезнь и кончина жены. Теперь на карту была поставлена жизнь его сына, единственного родного человека, оставшегося у него в этой жизни.

Лео бросил в огонь окурок и поднялся, чтобы написать письмо отцу.

– Тебе чего, Иван? – обратился он к застывшему в нерешительности денщику.

– Не угодно ли чего вашему сиятельству? – отозвался тот. – Подай-ка мне чаю, братец, и чарку водки. Что-то сон не идёт, а мне этой ночью обязательно выспаться надо.

– Прощения просим, ваше сиятельство, нету водочки, закончилась.

– Как это нет? Ты что, шельма, сам всю выпил?

– Как можно, ваше сиятельство? Для себя у меня спирт припасён. Ради здоровья или, скажем, аппетиту, по праздникам опять же.

– Что-то я не припомню, чтобы ты на здоровье или аппетит жаловался.

– Так потому и не жалуюсь, что полстаканчика принять завсегда полезно. Когда душа согрета её и хворям не одолеть.

– Говоришь, душу согревает?

– Истинный крест, ваше сиятельство – убеждённо крестясь, заверил Иван.

– Ладно, неси – согласился граф, садясь за письмо. Тяжёлое, тягостное чувство мешало сосредоточиться. Иван подал чай и полстакана спирта.

Лео поднёс стакан к губам, но пить передумал, решив, что будет лучше добавить спирта в чай. Так и сделал.

Нет ничего лучше для создания в доме ощущения уюта и покоя, чем разожжённый камин. Вид трепещущего огня завораживает и умиротворяет, но предаваться этому занятию накануне поединка, сомнительное удовольствие. Чем явственнее ощущение этого благодушия, тем острее и невыносимее становится мысль о том, что уже завтра и навсегда, единственным твоим уделом может стать промёрзшая тёмная яма.

Лео стоял у окна и смотрел на резвящуюся вьюгу. Ему больше не хотелось глядеть на огонь.

– Иван, если я завтра не вернусь, отправишь это письмо по адресу.

– Не извольте беспокоиться, Ваше сиятельство, будет сделано. А Вы завтра в полку заночуете?

– Где я завтра заночую одному богу известно. – уклонился от прямого ответа граф, всматриваясь в одинокий возок приближающийся по пустынной улице к его дому. Волнующее предчувствие тронуло сердце молодого офицера. Приблизившись, извозчик натянул вожжи и распаренная лошадка, мотнув заиндевевшей головой, послушно остановилась напротив парадного. Фонари осветили стройную фигуру женщины поспешно направившейся к входу, слегка склонив голову.

– Боже милостивый, София Николаевна! – прошептал Лео, не решаясь поверить в реальность происходящего.

– Иван, у нас гости. Подай одеваться, живо.

У входа несмело прозвенел колокольчик. Иван распахнул дверь и провёл в дом очаровательную молодую девушку с трогательным румянцем на хорошеньком лице. Глядя на неё, невольно приходила мысль, что Всевышний с особой любовью потрудился над её созданием.

Гостья в нерешительности остановилась в прихожей, сразу же наполнив её ароматом духов. На её одежде, в волосах и на длинных ресницах, окаймляющих выразительные светло-зелёные глаза, бисерно блестели снежинки.

Лео, одевшийся быстрее, чем застигнутый врасплох любовник, уже спешил навстречу.

– Добрый вечер, София Николаевна. Чему обязан счастьем видеть Вас у себя? – целуя руку девушки, он серьёзно опасался, что гулкие удары сердца заглушат звук её голоса.

– Здравствуйте, Леонид Георгиевич, прошу простить мне мой поздний визит, но мне необходимо поговорить с Вами.

У девушки был приятный тембр голоса и манера плавно произносить слова. Она говорила тихо, явно смущаясь своего прихода.

– Я всегда к Вашим услугам.

Он сам принял у гостьи верхнюю одежду и передал её Ивану. Немного задержавшись у зеркала, девушка прошла в гостиную и присела на край дивана.

– Чудеса! – пробормотал слегка ошалевший Иван, всё ещё держа в руках одежду гостьи – ангел небесный, не иначе.

Гостья первая прервала молчание, выдержав красноречивый взгляд офицера.

– Леонид Георгиевич, я отдаю себе отчёт в некоторой щепетильности ситуации, но пусть Вас не заботит моё позднее присутствие в Вашем доме. Я сказала маме, что останусь сегодня ночевать у тётушки.

Начало было более чем интригующим.

– София Николаевна, двери моего дома всегда открыты для Вас в любое время, которое Вы сочтёте удобным для посещения. Не хотите ли чаю?

– Нет, благодарю Вас, не беспокойтесь, Леонид Георгиевич, я пришла просить Вас простить меня.

– Помилуйте, за что же? Разве может мне прийти в голову, в чём-то упрекнуть Вас?

– Нет, нет, Леонид Георгиевич, я очень виновата перед Вами. Ведь моё легкомыслие послужило причиной вызова. Я не должна была обещать Вам третий танец подряд, зная, что это вызовет недовольство Владимира – взволнованно заговорила девушка – ведь он, накануне бала, просил моего согласия на помолвку.

– Осмелюсь спросить, что Вы ему ответили? – напрягся Лео.

– Ничего. Я просила его не торопить меня с ответом.

Лео облегчённо вздохнул.

– Вам не в чем винить себя, София Николаевна. Разве можно винить прекрасный цветок, распустившийся на краю обрыва, если кто-нибудь, потянувшись за ним, сорвется в пропасть.

Девушка ни чего не ответила, пытаясь унять сильное волнение, нахлынувшее на неё. Наконец, собравшись, она снова нарушила молчание.

– Леонид Георгиевич, я понимаю, что не должна этого делать, но всё же прошу Вас отказаться от поединка.

Лицо Лео, выражавшее до этого глубокое волнение и нежность, стало серьёзным. Он поднялся с кресла и подошёл к окну.

– Мадемуазель, Вы просите о невозможном – услышала она, после короткой паузы, его приглушённый голос.

– Почему же? Вам нужно просто помириться с Владимиром.

– Просто помириться? Если бы это было так просто.

Лео вернулся в кресло.

– Прошу меня простить, София Николаевна, но при всём уважении, я не считаю возможным обсуждать с Вами эту тему.

– Что же мне делать? – как то потерянно произнесла она – Я больше не в силах покорно ждать смерти одного из Вас. Я сойду с ума – голос девушки дрогнул, в глазах заблестели слёзы.

Лео опустился перед ней на одно колено и, взяв её тоненькую руку в свои ладони, пылко заговорил.

– Поймите же, Софи, офицер не может уклониться от поединка. Вы, дочь моего полкового командира, будете первой брезгливо отворачивать голову при встрече со мной.

Молодая графиня сделала попытку возразить, но на полуслове её голос прервался. Она закрыла лицо руками и, не в силах больше сдерживать слёзы, дала волю, достигнувшим критической массы, эмоциям.

– Я умоляю Вас, помиритесь с Владимиром! – пробивался сквозь слёзы надрывно-молитвенный голос девушки – во имя всего святого!

Сползая с диванчика, она опустилась на колени. Лео почувствовал себя самым гнусным негодяем на свете. Он бережно поднял её на ноги и нежно обнял вздрагивающие плечи.

– София Николаевна, я понимаю, что сейчас неподходящий момент для признаний, но может случиться так, что у меня больше не будет такой возможности. На свете есть только два человека, которые мне бесконечно дороги. Это мой отец и Вы. Моя жизнь принадлежит государю, душа – Богу, а сердце – Вам. Я обещаю, что Раевский останется жив.

– А Вы? А Вы, Лео? – она взглянула ему в глаза, вспорхнув влажными трепетными ресницами.

– Теперь, это уже не имеет значения – ответил он и нашёл в себе силы улыбнуться.

Слёзы ещё катились по её щекам. Молодая графиня отстранилась от него и, утирая их платочком, подошла к столу.

– Вы дороги мне оба – тихо сказала она, слегка поперхнувшись от спазма в горле.

София Николаевна взяла со стола стакан со спиртом и сделала жадный глоток, будучи в уверенности, что пьёт воду. На секунду девушка окаменела с широко распахнутыми глазами, не в силах сделать вдоха, после чего совершила ещё одну оплошность. Схватив со стола чашку с чаем, она стала судорожно запивать огонь, вспыхнувший в горле, ещё не осознавая того, что содержимое чая, тоже было щедро сдобрено спиртом.

Следует заметить, что её организм имел редкую особенность – непереносимость спиртного. Сказать, что девушка опьянела, значит не сказать ничего. Она просто упала без чувств, на руки хозяина дома.

За окном, по-прежнему, выла вьюга. Из комнаты денщика доносился здоровый храп беззаботно спящего человека. Израненное тело, согретое спиртом, больше не беспокоили старые боевые раны. В полутёмной гостиной уютно потрескивал камин, разливая по комнате рыжие всполохи огня. На диване беспечно спала молодая девушка, заботливо укрытая пуховым одеялом. Рядом сидел Лео, прислушиваясь к её ровному, лёгкому дыханию. Он, по-прежнему, держал её хрупкую ладошку в своей руке, не в силах оторвать нежного взгляда от любимой, на безмятежном лице, которой засохли ручейки слёз. Щедрая судьба подарила ей сегодня спокойный сон, оградив от тревог и волнений. Со вздохом сожаления Лео взглянул на каминные часы, отсчитывающие, может быть последние часы его жизни и, трепетно поцеловав руку Софи, поднялся. Надев всё чистое, он помолился у иконы и, подкинув в камин поленьев, разбудил Ивана.

– Вот что, братец, София Николаевна спит в гостиной, а тебе сегодня спать не придётся. Будешь охранять её сон, как полковой штандарт. Понял?

– Как не понять, Ваше сиятельство, а Вы, никак, уходите?

– Да, к сожалению. Следи за камином и любой её каприз выполнять с усердием.

– Не извольте беспокоиться, Ваше сиятельство, уважим благодетельницу.

– Как проснётся, подашь ей крепкого чаю с брусникой и извозчика к парадному. Это твоё жалованье – Лео протянул Ивану деньги. Ну, прощай, Иван, не поминай лихом, если обидел чем.

– Как можно, Ваше сиятельство? – растрогался денщик, не понимая причины такой сентиментальности.

Одевшись и вооружившись револьвером и шашкой, граф решительно шагнул в пургу.

Глава 2

Сейчас уже трудно сказать, кому пришло в голову ввести в обычай устраивать поединки на рассвете. Когда позади переживания тревожной ночи перед дуэлью, сравнимые с волнением новобранца перед боем или преступника, ожидающего казни на рассвете. И утреннее солнце, разогнав предрассветные сумерки, приветливо улыбается тебе в лицо, а весёлое щебетание птиц и беспечное порхание бабочек скрашивает, возможно, последние минуты жизни.

Утро этого дня выдалось не по-февральски солнечным. Птиц и бабочек, конечно же, не было, за то искрящийся на солнце снег живописно подчёркивал красоту бытия. Как будто по белому шёлковому покрывалу, зима, щедрой рукой, раскидала горсти сверкающих бриллиантов.

На некотором удалении от места дуэли, традиционно назначенном возле Чёрной речки, стояли два экипажа, возле которых неспешно прогуливались трое офицеров лейб-гвардии кавалергардского полка. Не смотря на то, что все они, как и положено всадникам тяжёлой кавалерии, имели массивное атлетическое сложение, один из них всё же выделялся среди товарищей, превосходя их ростом и статью. Это был инициатор конфликта, двадцатишестилетний штабс-ротмистр князь Владимир Сергеевич Раевский. Его вид невольно наводил на мысль, что господь бог, создавая этого человека высоким голубоглазым блондином, руководствовался строгим кавалергардским стандартом. Волевое лицо князя выражало решимость и нетерпение.

– Пора бы им уже появиться – нервно произнёс он, не отрывая взгляда от дороги.

– Успокойся, Владимир, у них ещё есть четверть часа – отозвался один из секундантов – а нам не стоило так спешить, прибытие на поединок не позднее, чем за пять минут до назначенного часа считается проявлением хорошего тона, тем самым демонстрируя пунктуальность и хорошие нервы.

– Я не мог допустить опоздания – упрямо ответил Раевский – оно могло быть расценено, как уклонение от дуэли.

– Меня беспокоит твоё нетерпение – включился второй секундант – От этого может дрожать рука.

– Ерунда, моя рука может дрожать только от похмелья – ответил Раевский – и завтра утром я вам это продемонстрирую, а сегодня я намерен поставить красную точку в этом затянувшемся водевиле.

– Осталось десять минут – щёлкнул крышкой часов секундант – а вот, кажется и они – объявил он, увидев приближающийся возок.

Едва извозчик натянул вожжи, из него бодро выскочили двое гусарских ротмистров и проворно зашагали к ожидавшим. Приблизившись, они сдержанно поприветствовали оппонентов. Старший по виду упредил вопрос.

– Господа, штабс-ротмистр граф Гончаров известил меня, что прибудет сюда самостоятельно. Думаю, он появится с минуты на минуту.

В подтверждение его слов на дороге показался всадник. Он скакал быстро, обдаваемый паром, вырывающимся из ноздрей распаренного коня.

– А вот и он. Однако, как же это не разумно с его стороны, скакать верхом перед дуэлью на пистолетах. Благоразумнее было бы нанять экипаж.

Приблизившись, Лео осадил коня.

– Доброе утро, господа – поприветствовал он офицеров, на его лице играла улыбка – я надеюсь, что не сильно обременил вас ожиданием и через минуту буду к вашим услугам.

Огладив коня, он подвёл его к кучерам, державшимся поодаль.

– У кого найдётся запасная попона, братцы? – поинтересовался Лео, покручивая в пальцах серебряный рубль.

– У меня есть, барин. – отозвался один из них, видимо самый хозяйственный. – Нам без неё никак, не приведи Господи лошадь-кормилицу застудить.

– Вот что, голубчик, ты укрой-ка моего коня, да поводи его, пока не остынет. А, это тебе за хлопоты – Лео подкинул ему монету.

– Будет сделано, барин, не сумлевайтесь. Обхождению с лошадьми обучены.

Не значительный, казалось бы, поступок Лео, был оценен всеми присутствующими. Не каждый способен, перед лицом смерти, думать о здоровье коня больше чем о своём собственном. Что касается Раевского, то больше всего, его бесила улыбка противника.

– Я к вашим услугам, господа – услышал он весёлый голос Лео и почувствовал неудержимую жажду крови.

– И так, господа, время приступить к делу – произнёс распорядитель дуэли – ни кто не уклонился от поединка и мы обязаны спросить, не угодно ли вам примириться?

– Нет! – гулко, как выстрел, прозвучал ответ Раевского.

В этот момент он прожигал глаза противника взглядом, от которого мог бы загореться снег.

– Да будет вам, господа – поддержали попытку примирения секунданты Раевского – Пожмите руки и поедем в «Медведь» пить шампанское.

Лео не спешил с ответом. Его карие глаза, ещё минуту назад, выражавшие ироничную беспечность, медленно помертвели, придав взгляду твёрдость и холод кирпичной стенки.

– Мы будем драться – спокойно ответил он.

Вздох сожаления вырвался у секундантов.

– Бог вам судья, господа, прошу за мной – приступил к делу распорядитель – Ротмистр, разбудите доктора.

Место для поединка было выбрано на крутом берегу, нависающем над речкой снежной стеной. По условиям дуэли противники разводились на расстояние 40 шагов и по команде секунданта имели право стрелять сразу или сблизиться, не пересекая границ барьеров, выставленных на расстоянии 20 шагов друг от друга.

– Прошу вас передать мне ваше оружие, господа.

Барьеры обозначили шашками дуэлянтов, воткнутыми в снег.

– В вашем распоряжении по одному выстрелу – закончил разговор ротмистр, возвращая им пистолеты – уверен, что этого будет довольно.

Противники заняли свои места, замерев в ожидании неизбежного. Лео, щурясь на снег, мысленно творил молитву.

– Готовы, господа? – послышался возглас распорядителя.       .

Скинутые с плеч шинели легли на снег. Противники подняли пистолеты. Раевский пристально посмотрел на Лео, алая гусарская венгерка, ярко выделяющаяся на белоснежном фоне, представляла собой идеальную мишень и раздражала, как плащ тореадора.

Призыв к ритуальному убийству прозвучал отчётливо.

– Сходитесь!

Лео не сдвинулся с места, он мысленно читал «Отче наш», в то время, как грозная фигура Раевского, быстро достигла барьера, обозначенного торчащей в снегу шашкой.

– … да святится имя Твоё, да прийдет Царствие Твоё, да будет воля Твоя…

Грянувший выстрел, на мгновение, прервал молитву, сорвав с головы алую гусарскую фуражку.

– …аки на земле, таки на небеси. – облегчённо выдохнул Лео.

Дело было за ним, теперь не грех и прогуляться. Сделав десять шагов, он подошёл к своему барьеру. Секунданты замерли в ожидании развязки. Иллюзий не было. У человека, неподвижно стоящего в двадцати шагах от хорошего стрелка, шансы не велики. Раевского же это обстоятельство, по-видимому, мало заботило. Не спеша, достав, из золотого портсигара, папиросу он закурил, всполошив своих секундантов.

– Владимир, не сходи с ума, встань боком, прикройся пистолетом – посыпались в его адрес, вполне уместные, но не имевшие воздействия, рекомендации.

– Надеюсь, Гончаров, табачный дым не станет тебе помехой для прицеливания – хладнокровно заявил Раевский, затянувшись от души.

Лео решил, что настал момент исполнить обещание, данное им Софии Николаевне. Он расстегнул на груди венгерку и достал лайковую перчатку, брошенную ему в лицо Раевским во время вызова. Швырнув её под ноги противника, он, не целясь, разрядил револьвер в перчатку, дёрнувшуюся на снегу, как убитый на повал маленький зверёк. Не взглянув на Раевского, Лео развернулся и направился к своей шинели, брошенной на снегу.

Присутствующие, ещё мгновение назад, бывшие в уверенности в том, что неизбежным итогом этого утра будут похороны, одного из противников, ощутили радостное облегчение.

– Ну и, слава богу! – удовлетворённо вздохнул распорядитель – Господа, я полагаю, поединок окончен.

Но тут раздался рёв Раевского.

– Вы ошибаетесь, ротмистр, это не конец! Гончаров, что за шутки? Ты стреляешься со мной или с моей перчаткой?

– Судя по всему, князь, у Вас тоже есть веские причины ненавидеть мою фуражку – ответил Лео, глядя на отверстие в головном уборе.

– Зарядите ему револьвер! – потребовал Раевский у ассистентов – Я не сойду с этого места, пока он не сделает свой выстрел!

– И напрасно, князь – твёрдо ответил распорядитель – условия поединка соблюдены. Каждый распорядился правом на выстрел по своему разумению.

Кавалергарды пребывали в лёгком замешательстве. Формального права, настаивать на требовании своего товарища, они не имели. Как и не имели желания подвергать его жизнь, безусловно, смертельной опасности. Тем более, что первейшей обязанностью секунданта является, сведение к минимуму степени риска своего подопечного.

– Повторяю, поединок окончен – снова провозгласил распорядитель.

– Напрасно вы затеяли этот гнусный фарс – не унимался Раевский. – Я превращу его в трагедию, достойную сцены Александринки! Благодарение богу, у нас есть шашки! – он выдернул из снега оружие и угрожающе направился к Лео. – Ты будешь стрелять, Гончаров, или я зарублю тебя, как труса.

Гусары, обнажив клинки, преградили ему дорогу. Кавалергарды, в ответ, последовали их примеру. И над заснеженной поляной зазвенели клинки офицерских драгунских шашек, образца 1881/1909 года.

Лео, рискуя быть зарубленным в горячке, бросился меж противников.

– Остановитесь, господа!

С трудом, но ему всё же удалось остановить бойню.

– Предлагаю посмотреть трагедию, обещанную нам князем Раевским – продолжил он уже спокойно, подходя к своей шашке, одиноко торчащей в снегу. Он выдернул клинок и отсалютовал им Раевскому.

– Я к Вашим услугам, князь.

У каждой трагедии должны быть свои зрители. Помимо секундантов и пожилого доктора, поминутно протирающего своё пенсне, за поединком, степенно покуривая, наблюдали извозчики.

– Глянь-ка, господа за сабельки схватились, не уймутся никак – прокомментировал один из кучеров.

– Знамо дело, не на блины к тёще приехали – продолжил тему другой, более степенный. – Не иначе, как молодуху не поделили, али ишо чаво. Тут уж без смертоубивства не обойдётся.

– Так ведь, грех то какой – снова включился первый – смазали бы по мордам друг дружке, да разошлись. И душу бы отвели и целы остались.

– Ты, брат, барские то дела на себя не примеряй. Это нашему брату много не надо, вцепиться в бороду, да разок другой в рыло сунуть, и делов то. Кровянку утри и гуляй себе дальше. А у них блажь такая, хлебом не корми, дай друг в дружке дырок наковырять. Спесь барская, понимать надо.

Он откинул окурок и продолжил.

– Был у меня случай, лет пять тому. Как то по весне, привёз я двоих на эту самую дуель, значить. И противу них, тоже двое приехали, с дохтуром. Я ишо и цигарку докурить не успел, как они все четверо и полегли. А дохтур тот, как всё это увидел, так и сам преставился, хлипкий на нутро оказался. Ох, и намучился я тогда. С тех пор, оплату завсегда наперёд беру. Это дело первейшее.

– Да, все напасти для мужика из-за баб – оживился третий извозчик. Я-то, из-за своей, дважды кровянкой умывался, да и жердиной по хребту охаживали. Как бы знать, что такую злыдню сосватаю, так бы и не затевался.

– Ишь чаво захотел – перехватил инициативу степенный. – Бабское нутро распознать. Это, брат, одному богу ведомо. А на счёт злыдни, я тебе так скажу. Ты ишо не видывал таких то, каких мне довелось, язви их в душу. Было дело чудное. Две бабы, из благородных, тоже дуель затеяли. Не иначе, как хахаля не поделили.

– Да, неужто бабы? – усомнились слушатели.

– Ей богу – перекрестился рассказчик – Сам бы не видал, так и не поверил. С виду важные, как гусыни, но лютости невозможной. Им, стаю голодных волков до смерти запугать, плёвое дело. Так вот, пальнули они, зажмурясь, по разу. Апосля чего, побросали пистоли и в волоса друг дружке вцепились, только клочья полетели. А визг и блажь стояли такие, что аж лошади напужались. Долго их унять не могли. Когда растащили, я глянул на их растрёпанные рожи и не удержался, захохотал. И, очень даже, зря. Потому, как в миг лишился зуба, бороды и рубахи. Так вот, эти курвы, меня отделали. А опосля ишо, получил раскорябаную рожу и гостинцев по первое число от своей бабы. Не поверила, анафема, что я честно пострадал. Нет, в таких делах, оплату завсегда наперёд взять, первейшее дело.

Тем временем, Раевский непрерывно атаковал, обрушив на противника натиск и мощь разъярённого вепря. Его сильные ноги вспахивали снежную целину, оставляя глубокие борозды на линии атаки. Лео мысленно поблагодарил отца, который ему, ещё мальчишке, вложил в руку лёгкую рапиру, сменившуюся позже на другие боевые клинки. Будучи легче своего противника он не так глубоко увязал в снегу, имея небольшое преимущество в скорости передвижения. Тем не менее, ему стоило большого труда отражать сокрушительные удары Раевского. Маневрируя и контратакуя, он, всё же успешно выдерживал натиск, заставляя противника, периодически, вспоминать о защите. К звону сверкающих на солнце клинков, добавился переливчатый аккомпанемент церковных колоколов, доносившийся откуда-то из-за речки.

Секунданты, с тревогой и некоторой долей восхищения наблюдали за смертельным состязанием. Как троянцы, взирающие на поединок Ахиллеса с Гектором. Созерцание разгорячённых боем противников, в распахнутых на груди мундирах и убийственным блеском в глазах, завораживало непостижимым, демоническим магнетизмом. Когда каждый удар, каждое движение примеряется на себя. И ты искренне сожалеешь о том, что этот упоительный гибельный восторг, вспенивает кровь не в твоем сердце.

Между тем, кровь уже пролилась. Венгерка Лео была рассечена у левого плеча, но кровь, сочившаяся из раны, была не заметна на алом сукне. Не смотря на это, его ответная контратака была не менее результативной, обагрив кровью лицо Раевского, хлынувшей из рассечённой брови. Тяжело дыша, князь отёр перчаткой кровь, заливающую глаз, превратив лицо в кровавую полумаску. Оставляя без внимания требования секундантов образумиться и прекратить схватку, он ринулся в стремительную атаку, играя клинком и шумно выдыхая мощные струи пара, инеем оседающего на влажных от пота волосах. Нормальному человеку вряд ли придёт в голову встать на пути взявшего разгон быка. Лео не был безумцем. Отступив к краю берега, насколько это было возможно, он резко ушёл с линии атаки, отведя в сторону мощный удар противника. Последний, не сумев погасить инерцию движения, оказался на краю отвесного берега. В следующее же мгновение шашка Лео, со свистом рассекла воздух перед лицом кавалергарда, заставив его инстинктивно отпрянуть назад. Потеряв равновесие, тело Раевского исчезло в снежной лавине, из которой неслись проклятия, способные заставить покраснеть от стыда самого дьявола. Лео, облегчённо вздохнув, и ещё не веря в благополучный исход атаки, осторожно приблизился к краю обрыва и заглянул вниз. Видимо запас сюрпризов, заготовленных для него на сегодня, ещё не был исчерпан, потому что снежный козырёк под его ногами, образовавшийся после обрушения берега, подломился и увлек его вниз, навстречу противнику. Через несколько мгновений, до слуха секундантов снова донёсся яростный звон клинков. Бой, с новой силой возобновился уже на льду, стремясь перерасти в ледовое побоище.

Лёд в середине русла, подмываемый течением, был более тонок, чем у берегов, но противников это мало заботило. Оба были уже достаточно сильно утомлены боем и понимали, что развязка близка. Лео был снова ранен. На этот раз в ногу, что существенно сковывало его движения. Он с горечью чувствовал, что долго продержаться не сможет. Силы уходили вместе с кровью. Раевский тоже понимал это, и, сделав паузу в поединке, первым нарушил молчание.

– Послушай, Лео, меня удовлетворит твоё честное слово, навсегда забыть о известной тебе особе, и более никогда не претендовать на её расположение.

– Извини, Владимир – Лео поднял шашку – Это единственное удовлетворение, какое я могу тебе дать – и, хлюпая набухшим от крови сапогом, устремился в атаку с безрассудством обречённого. Его яростный натиск сдвинул с места монументальную фигуру Раевского и заставил его отступать. Истончённый течением лёд, угрожающим треском, предупредил соперников об опасности, но им было не до пустяков. Лео остановился только тогда, когда явственно ощутил эфемерную зыбкость опоры под ногами. Отпрянув назад, он опёрся на шашку, пытаясь превозмочь жгучую боль в ноге.

– Не советую делать резких движений, Владимир – предупредил он противника, смахивая перчаткой крупный бисер пота, нависший над бровями.

Но Раевского было не удержать. Не желая давать противнику времени для передышки, тяжёлая кавалерия двинулась в сокрушительную атаку.

– Господи, благослови! – прошептал Лео и поднял шашку.

Через мгновение он увидел занесённый над собой клинок и кровавую полумаску, размытую дорожками пота, рядом с которой светился глаз, разящий холодным стальным блеском казачьей пики. Но вся эта мощь, стремительно уходила вниз, проваливаясь под лёд, не выдержавший её грозной поступи.

Смерть имеет много лиц, от омерзительно безобразных, до божественно прекрасных. Лео перекрестился, устало оперевшись на шашку. Он понимал, что мгновение назад видел одно из них. Потому, что такую атаку мало кому было дано пережить. Краткий миг размышлений был прерван появлением над водой головы Раевского. Лео упал на лёд и потянулся к кавалергарду.

– Дай руку, Владимир.

Но упрямый соперник с негодованием отверг помощь. Круша мощным торсом края полыньи, он предпринимал отчаянные попытки выбраться, умудряясь не выпустить из руки шашку. Его бледное лицо, то нависало над краем льда, то исчезало под водой. Каждая попытка могла стать последней, течение затягивало его под лёд. Лео, наконец, удалось ухватиться за рукав мундира, когда краем глаза он увидел спешащих к ним секундантов, а до слуха донёсся окрик одного из извозчиков

– Барин, вожжи ловите.

Потянув Раевского к себе, он привстал на колени, создавая упор для дальнейших усилий, но, увы, напрасных. Подломившийся под ним лёд, вновь уровнял шансы противников. Обжигающий холод перехватил дыхание. Сильная судорога парализовала мышцы и наполнившиеся водой сапоги потянули вниз.

– Всё кончено! – мелькнула в голове безвольная мысль, за мгновение до того, как железная рука Раевского ухватила его за плечо и вернула к свету.

Глава

3      

Вечером следующего дня, гусарский ротмистр Одинцов зашёл проведать своего друга, Лео.

– О, да наш герой не скучает – подумал он, увидев у парадного его особняка два автомобиля, и не ошибся.

В гостиной, оживлённо беседуя, расположились четверо военных и двое штатских. Ротмистр, поприветствовав присутствующих, прошёл в спальню хозяина дома, откуда доносилось непрерывное дамское щебетание. Лео, с замотанным горлом, лежал в постели, окружённый удушливой заботой трёх прелестниц. Он меланхолично отпивал глоточек чая из, подаваемой к губам, чашки и поочерёдно проглатывал мёд и варенье, с ложечек, подсовываемых ему с разных сторон. Идиллической картиной можно было бы восхититься, если не принимать во внимание удручённое выражение лица больного. Гримаса мученика, безропотно покорившегося судьбе, придавала ситуации комический оттенок. Присутствие Одинцова, явно не вписывалось в эту идиллию, и ему ничего не оставалось, как присоединиться к обитателям гостиной. Здесь велась непринуждённая полемика на тему того, что у лейб-гусар с кавалергардами давние счёты. Потому, как кавалергард Дантес погасил «солнце русской поэзии», убив на дуэли камер-юнкера Пушкина. Бывшего, не только большим другом гусар, но и страстно желавшего самому стать одним из них. И только отсутствие достаточного состояния, не позволило достичь желаемого. Более того, выстрел бывшего кавалергарда Мартынова, навсегда сомкнул уста ироничного и дерзкого, бывшего лейб-гусара М.Лермонтова. К счастью дискуссия продолжалась недолго. Через четверть часа, исчерпав запас душевного тепла и нежности, дамы выпорхнули из спальной, наперебой сокрушаясь о самочувствии больного. Когда Иван, наконец-то, закрыл двери за последним гостем, из спальной выглянуло раскрасневшееся лицо хозяина.

– Все ушли? – тихо прохрипел он, опасливо выглядывая из-за двери.

– Выходи, великомученик, тебе более ничего не угрожает – успокоил его Одинцов – Если только моё присутствие не обременит тебя.

Лео сделал жест, который должен был означать радость от встречи и прохрипел – Давай выпьем водки, а то от сладкого меня уже мутит.

Иван не заставил ждать, услужливо обеспечив угощение.

– Проветри спальню – приказал ему Лео. – чтобы запах духов улетучился, а то, как в парфюмерной лавке, дышать невозможно.

– Не стоит привередничать, голубчик – ответил Одинцов. – От сладкого его тошнит, от духов мутит. Между прочим, многие бы не отказались очутиться на твоём месте.

Лео не стал возраж и гвардейских казармах ать, ему было трудно говорить. В домашнем халате, опираясь на трость, он, прихрамывая, прошёлся по комнате, разминая затёкшее тело.

– Как самочувствие? – поинтересовался Одинцов.

– Благодарю, сносно. Раны зашили, горло не в счёт. В крещенское омовение морозец то и покрепче бывал.

– Это хорошо ещё, что шашки были без боевой заточки – продолжил уже Одинцов – раны были бы намного серьёзней. За то, твоё имя в столице сейчас популярней, чем ясновидца-медиума, месье Жермена.

Как же, наслышан. – отозвался Лео. Вчера ко мне в лазарет, выстроилась вереница соболезнующих и восторгающихся. И сегодня дома, целый день визиты принимаю. Докторов, только, трое наведалось.

– Есть ещё одна новость – задумчиво закурив, сообщил ротмистр – которая уже всколыхнула полк, а завтра её будут обгладывать, как голодные псы жирную кость, во всех гвардейских казармах и гостиных столицы.

– Что за новость? – насторожился Лео, прикуривая вслед за другом.

Одинцов медлил с ответом, подбирая слова.

– С Софией Николаевной случилось несчастье – наконец произнёс он.

Лео поперхнулся дымом и уставился на друга тревожным взглядом.

– Что с ней?! – натужно выдавил он из горла сорвавшийся крик и захлебнулся кашлем.

– Это стало известно перед моим приходом сюда. Её ограбили, оглушив ударом по голове. Кстати, где то здесь, неподалёку от твоего дома.

Лео вскочил с дивана и захромал по комнате. – Она жива?!

– Да.

– Кто это сделал?!

– Ещё не известно, этим сейчас занимается полиция.

– Иван, одеваться! – хрипло прорычал гусар. – Я немедленно еду к ней!

– Остынь, Лео – повысил голос Одинцов. – Сейчас она чувствует себя уже вполне сносно. Да и не пустят тебя. Допускаются только полиция и врач, напрасно потратишь время.

Лео, задумавшись, остановился у камина.

– Как это случилось?– спросил он, гневно глядя на огонь.

– Мне известно, что вечером второго дня она выехала из Царского Села в Петербург, проведать тётушку, где и намеревалась заночевать. А вчера, утром, её обнаружил на улице, лежащей без чувств, проезжавший мимо извозчик. Она не смогла назвать себя, и он доставил её в лечебницу св. Марии. Сейчас она уже дома. Генерал грозится изрубить в капусту негодяя, осмелившегося поднять руку на его дочь.

– Думаю, что ему придётся занять очередь – мрачно прохрипел Лео – это должен быть, действительно отпетый мерзавец. Какая нужда была калечить девушку, итак неспособную оказать сопротивление?

– Возможно из опасения, что она сможет узнать нападавшего.

– Похоже на то. Что стало добычей грабителя?– поинтересовался Лео.

– Насколько я осведомлён, это золотое колечко, серьги и, само собой, деньги. Она, даже не смогла объяснить, где провела ночь и почему оказалась на улице. Одинцов пристально посмотрел в глаза другу – послушай, Лео, тот факт, что её нашли неподалёку от твоего дома, уже дал пищу для предположений некоторым умам, наделённым буйной фантазией.

– Меня мало заботит этот вздор – оборвал его Лео.

– Тогда подумай о ней – продолжил настаивать ротмистр. – возможно, София Николаевна, просто, не хочет никому ни чего объяснять, ссылаясь на отсутствие памяти. И твой порыв, ещё больше распалит страсти и воображение окружающих. Тебе сейчас нужно побыстрее поправиться и дать ей возможность сделать тоже самое. А я завтра загляну к тебе снова. Надеюсь, с хорошими новостями. Ротмистр, насильно усадил друга в кресло и попрощался.

Мгновение спустя, после того, как за Одинцовым закрылась дверь, до слуха денщика донёсся, хриплый, но подозрительно ласковый голос графа.

– Ив-а-ан. Поди-ка сюда, голубчик.

«Голубчик», слегка напрягшись, поспешил на зов, нутром предчувствуя неприятности. – Расскажи-ка мне, любезный, ещё раз, как ты проводил нашу гостью, прошлым утром?

Обращение «любезный», вызвало у Ивана внутренний трепет, так как являлось верным признаком проблем.

. – Так, это … Ваше благородие, я же уже докладывал. Как только барынька проснулась, я ей и чайку горяченького, и извозчика к крылечку. Всё, как изволили приказать – залепетал Иван, опасливо поглядывая на трость, на серебряном оголовье которой нервно вздрагивали пальцы хозяина.

– Врёшь, шельмец! – надрывно захрипел Лео.

Не в силах больше сдерживать ярость, он вскочил с кресла и дубовая трость, описав в воздухе дугу, тяжело опустилась на хрустальный графинчик с водкой, окропив Ивана родным и желанным ароматом.

– Виноват, Ваше благородие, проспал – тут же признался денщик, отчётливо понимая, что человек, разбивший вдребезги штоф водки, способен убить и младенца – а, когда проснулся, барыньки уж и след простыл. Я было за ней наладился, а от неё, даже следочков на снегу не осталось. Пурга замела.

Лео, осыпав бедолагу, отборной бранью, по обыкновению, подошёл к окну, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок.

– Да, кабы я знал, Ваше сиятельство, куда Вы, той ночью, уйти изволили. Разве ж смог бы я уснуть, Господи Исусе! – Иван размашисто перекрестился – Вы же для меня и сын, и брат, и отец родной – лукаво сопел денщик, разводя Лео на сантименты – Да, раз такое дело, я более ни в жисть капли в рот не возьму. Вот те крест. Не успела его рука очертить знамение, как пришло осознание, что переборщил с клятвой. Скосив взгляд на Лео, застывшего у окна, он продолжил не прерываясь – Хоть на части меня режь, а до Пасхи Святой, ни капли. Господи, да кто же меня за язык то тянет? Мыслимо ли столько терпеть? – озадачился Иван, снова, украдкой взглянув на офицера – Неделю цельную не согрешу – снова скорректировал он срок своего обета.

Лео, не отрывал взгляда от, тускло мерцающего, фонаря над входом в убогий трактир, размещённый в подвале углового дома.

– Брось паясничать, подойди сюда – прервал он покаянные страдания Ивана. – Не знаешь ли ты, часом, каков хозяин вон того шалмана?

– Помилуйте, Ваше сиятельство, почём же мне знать? Нешто я забулдыга какой, по таким ямам шастать?

– Не юли, шельма! Мне известно, что ты туда наведываешься!

– Ну, было разок, другой, на именины.

– Тогда говори. Хозяин этого трактира принимает вещи или украшения в счёт выпивки или долга? А, может быть, и скупкой краденого грешит?

– Грешит, Ваше сиятельство, точно грешит. Это шкуродёр известный. На моих глазах одного малого, в единых исподниках, на мороз выкинул. Крест нательный и тот снял, не побрезговал.

– А когда закрывается этот вертеп?

– Да, бог с Вами, Ваше сиятельство, никогда. Или, проще говоря, когда у последнего забулдыги в карманах одна вошь на аркане останется.

– Подай одеваться и сам соберись, со мной пойдёшь – распорядился Лео.                   Несколько минут спустя, Лео, слегка прихрамывая и опираясь на трость, решительно шагал на свет мерцающего на ветру фонаря. Колючий снег дробью стучал по козырьку, надвинутой на глаза, фуражки. За ним шагал негодующий Иван.

– Мыслимое ли дело гвардейскому офицеру, в этакий-то вертеп захаживать. Дозвольте, Ваше благородие, в эскадрон телефонировать, и от этого притона только запах кислой капусты останется.

Лео не удостоил его ответом. Думая о своём, он не обратил внимания на автомобиль, притормаживающий у края дороги и на сиплый, надрывный окрик у себя за спиной. Обернувшись, он увидел Раевского. В полутьме, его мощная фигура в «николаевской» шинели с бобровым воротником, имела вид ещё более внушительный. Лицо, наискось, перечёркивала чёрная повязка, прикрывающая правый глаз и придававшая лицу свирепое выражение.

– На ловца и зверь. Постой, Гончаров, надо объясниться – простужено закашлявшись, просипел кавалергард. Его взгляд, тон и выражение лица красноречиво свидетельствовали о весьма скверном расположении духа.

– Я охотно удовлетворю твою жажду общения, но несколько позже – ответил Лео – а сейчас у меня есть дело нетерпящее отлагательства.

– К чёрту дела, Гончаров! – мучительно сдерживая бешенство, произнёс Раевский. Разве ты ещё не знаешь, что произошло с Софией Николаевной?

– Как раз, в этом и состоит моё дело. Я намерен выяснить, кем совершено нападение.

– Каким образом?

– Видишь тот фонарь?

– Да, чёрт возьми!

– Это вход в трактир в котором собирается местное отребье и, хозяин которого, как мне кажется, знает или должен знать нападавшего.

– Вот как! – из ноздрей Раевского вырвались шумные потоки пара и заклубились в морозном воздухе – тогда, это и моё дело. Рысью, вперёд!

У входа в трактир, полупьяный мужик, без усердия расчищал снег. Увидев двух офицеров, он мгновенно вытянулся перед ними «во фрунт», вытаращив стеклянные глаза и прижав лопату к бедру. Из обшарпанной двери, навстречу им, выплыл изрядно хмельной бородач и, просияв лицом, как это бывает при встрече с родным человеком, повис на шее у Раевского. Гвардеец, не расположенный к сантиментам, воткнул «родственника» головой в снег и двинулся дальше.

Уже на первых ступеньках, ведущих в недра вертепа, была ощутима его тяжёлая атмосфера, насыщенная запахами плесени, табака и кислой капусты. Откуда-то сбоку выплыл мордатый половой с тщательным пробором посреди головы, разделяющим сальные волосы. Самоуверенный вид и внушительная фигура говорили о том, что он, видимо, здесь выполнял функции блюстителя порядка.

– Чего угодно господам?

Вопрос был задан без присущего прислуге подобострастия и демонстративной готовности услужить, а выпуклые глаза смотрели холодно и настороженно.

– Позови хозяина – распорядился Лео.

Офицеры присели на лавку за одним из пустующих столов и огляделись. Зал, с убогой обстановкой, был почти пустой. Только в дальнем углу, за продолговатым столом, сидели пятеро угрюмых пьянчуг каторжанской внешности. Над их головами, под сводчатым потолком, колыхалась пелена табачного дыма. Тем временем, в зале появился хозяин заведения, больше походивший на проворовавшегося приказчика. Нацепив на одутловатую физиономию парадную улыбку, он направился к офицерам.

– Чем могу служить дорогим гостям? – спросил он, застыв в почтительной позе.

– Нас очень интересует, кто прошлым утром, совершил нападение на молодую барышню, неподалёку от твоего трактира?– взял на себя инициативу разговора Раевский.

При этих словах фальшивая улыбка исчезла с лица трактирщика, и оно приобрело надменное выражение.

– Господа изволят шутить?

– Неужели ты думаешь, коровья морда, что мы пришли сюда ради забавы? – с трудом напрягая простуженные связки, прохрипел Раевский. – Если мне вздумается здесь пошутить, то смеяться будет весь Петербург, кроме тебя. Потому, что у нищего калеки в жизни нет радости.

– Ваши угрозы, господа, совершенно напрасны – голос трактирщика стал злым, с нотками обиды – Здесь уже были полицейские чины и, только напрасно потеряли время. И вы его теряете, тоже напрасно. Я ни чем не могу быть вам полезен.

– Бог свидетель, я долго терпел – прошептал Раевский и отвесил трактирщику такой щелбан, от которого тот завалился под стол. Тотчас же, на защиту хозяина, к офицерам угрожающе метнулось мускулистое тело вышибалы, но наткнувшись на свинцовый кулак Раевского, лишилось сознания. Драка в кабаке, в классическом исполнении, не бывает локальной потому, что любой порядочный забулдыга считает своим долгом принять в ней участие. Поэтому поддержка хозяину шалмана появилась без задержки. За угловым столом, решительно и враждебно, поднялись пятеро острожников, красноречиво демонстрируя свою порядочность.

– А, вот это, напрасно, могли бы жить – просипел Раевский – Сейчас я, из этого балагана, братскую могилу сделаю.

Пока Лео спешно освобождался от шинели и шашки, он, вооружившись лавкой, смёл троих нападавших, двоих из которых, этой же скамьёй, прижал к стене. Лео, увернувшись от размашистого удара, успел свалить бородатого с картофельным носом противника, но от удара в ухо сам отлетел на руки, успевшего его подхватить денщика. Иван, до этого не встревавший в господские дела, бережно положил офицера на лавку и бросился на обидчика своего хозяина. Раевский, тем временем, опустив скамью на головы своих придавленных к стене противников, обернулся и от удара в челюсть завалился под стол. Лео был уже на ногах. Избежав сокрушительного удара бутылкой, он расплющил нос нападавшему, имеющему колоритную внешность законченного бандита. Противник устоял на ногах и, размазав по щетине хлынувшую из носа кровь, достал из-за голенища сапога финку.

– Ну вот и всё, офицерик, сегодня твои кишки собакам на ужин достанутся.

Лео успел заблокировать удар в живот и, сильным ударом в висок, заставил противника уткнуться расплющенным носом в пол. Между тем, Раевский, поднявшись на ноги, скинул шинель и, накрыв ей одного из противников, направил его головой в стенку. Потом он вышиб сознание из верзилы, душившего Лео узловатыми руками и перегаром. Довершая картину побоища, кавалергард остановился только тогда, когда в пределах досягаемости не осталось ни одного шевелящегося тела. С чувством исполненного долга он откупорил бутыль водки, стоявшую на стойке буфета и, сделав хороший глоток, захрустел солёным огурцом.

– Пойло, конечно дерьмовое, но забористое – Раевский перешагнул через бесчувственное тело и протянул бутыль, присевшему на лавку, Лео.

– Славно покуражились, прямо как на масленице, стенка на стенку – продолжил он, поправляя повязку на лице и присаживаясь за стол напротив Лео.

Лео, сделав глоток, вспомнил своего наставника в кулачном деле – Спасибо Кузьме за науку. У нас в именьи был конюх Кузьма, боец не превзойдённый. Помещик Мухин, против него, даже француза выставлял на пари. Так и тот, чуть было не отправился к своей Парижской Богоматери.

Лео, отхлебнув ещё, передал сосуд Ивану.

– Однако, нужно завершить дело. Иван, тащи сюда эту сволочь – Лео кивнул на забившегося под стол хозяина трактира.

– Ну что, коровья морда, ты всё ещё думаешь, что мы шутим? – поднялся Раевский, свирепо сверля неприкрытым глазом трясущегося трактирщика. – Отвечай, скотина! – злобно захрипел кавалергард, хлопнув его широкой ладонью по затылку.

Последний, неожиданно, закатил глаза и рухнул на пол в глубоком обмороке.

– С виду мясистый, а нутро хлипкое, как у барышни – посетовал Иван, пытаясь привести кабатчика в чувство.

– Ладно, оставь его – распорядился Лео – Сам очнётся. А пока вытолкай всех отсюда и будь у входа, чтобы ни кто нам больше не мешал.

– И водки принеси ещё – дополнил распоряжение Раевский, продолжив – Кстати, о барышне. Меня очень интересует, где Она провела прошлую ночь и как оказалась одна на улице ранним утром? Я уверен, Гончаров, что у тебя есть ответ на эту загадку.

– На чём же основана Ваша уверенность, князь?

– Брось кокетничать, граф. Для меня совершенно очевидно, что ты встречался с Ней прошлой ночью! – Раевский, выплеснувший эмоции в драке, мгновенно вспыхнул – я отлично помню твою наглую ухмылку в то утро перед дуэлью. И теперь мне стало понятно, чем она была вызвана! – Раевский схватил гусара за плечи, чуть не сорвав погоны с сюртука, и с болью захрипел – Разубеди меня в этом, Лео! Умоляю, разубеди!! И ты сделаешь меня самым счастливым человеком на свете!!!

– Хорошо, я скажу тебе правду – решился Лео, освобождаясь от рук кавалергарда – Всё равно столица наполнится слухами и сплетнями, по крайней мере, ты будешь знать, что Она чиста. А уж остальным мы заткнём глотки. В тот вечер, Она действительно была у меня. Приехала неожиданно, с одной целью, убедить меня отказаться от поединка. Моя непреклонность привела её в отчаянье, а мысль о том, что с тобой может случиться несчастье, просто сводила её с ума. Клянусь честью, Владимир, у тебя нет повода для ревности. София Николаевна покинула мой дом такой же целомудренной, какой и переступила его порог.

Раевский налил себе полстакана водки и, облегчённо вздохнув, жадно выпил. Закусив огурцом, он, тоже решился на откровенность.

– Тем вечером, до визита к тебе, Она приезжала ко мне, и с той же целью. У меня создалось впечатление, что Она очень боялась за твою жизнь. И тогда я твёрдо решил, что ты должен умереть. Но вчера на дуэли, за мгновение до выстрела, я, почему то вспомнил её влажные от слёз глаза и не смог тебя убить.

Раевский задумчиво прикурил папиросу.

– В таком случае, когда же Она ушла от тебя?

– Этого я сказать не могу – ответил Лео – Я покинул дом, когда она уснула.

–Что!!! – от негодования Раевский чуть не проглотил папиросу.

– София Николаевна была сильно взволнована – поспешил объяснить Лео – и чтобы немного успокоиться выпила спирта.

– Как это возможно? – начал опять горячиться Раевский – Её организм не переносит спиртного. Доктора запрещают выпить, даже бокал шампанского.

– Это произошло случайно. Она приняла спирт, налитый в стакан, за воду. После чего, почти мгновенно, уснула на диване в гостиной. И, как ты понимаешь, я не мог оставаться с ней ночью под одной крышей. Чтобы не скомпроментировать её, я вынужден был покинуть дом и переночевать у поручика Громова. Правда, смог уснуть, только под утро, чуть не опоздав на поединок.

В разговоре возникла непродолжительная пауза, которую прервал Раевский, слегка удивив Лео неожиданной сентиментальностью.

– Впервые я увидел Софи в нашем именьи, ещё мальчишкой. Она вместе с родителями приехала в гости на Рождество. Тогда мне показалось, что я встретил ангела. С тех пор моя жизнь немыслима без неё. Я, может быть, единственный в полку холостяк, который не волочится за юбками и над которым ни кто не осмеливается шутить по этому поводу. Ты должен знать, Лео, что я пойду до конца, и тебе не следует обольщаться, что у меня дрогнула рука прошлым утром.

Лео слушал Раевского, склонив голову в задумчивом оцепенении. Немного помедлив, он тоже заговорил, тихо и проникновенно.

– В Пажеском корпусе, ты рассказывал мне об одной прелестной барышне, в которую был влюблён уже давно. Судьбе было угодно и меня наградить этой любовью. Впервые я осознал это полгода назад, когда увидел Её в Софийском соборе. Тогда её отец, только что вступил в командование нашим полком. Она была божественно хороша, а молитвенная одухотворённость придавала её лицу особое, неповторимое очарование. Увидев её, я забыл все молитвы, и, крестясь невпопад, не мог совладать с сильным волнением, охватившим меня. Наследующий день, я увидел вас вдвоём в Екатерининском парке. Твои восторженные глаза красноречиво говорили о том, что это и есть та самая барышня, безраздельно овладевшая твоим сердцем. После этого, я долго пытался умертвить в себе дикие порывы ревности и страсти, накатывающиеся на меня мучительными приступами любовной лихорадки, пока не пришло осознание того, что эта болезнь не излечима. Впрочем, одно лекарство есть. Оно универсально для всех недугов – смерть. Я, тоже, пойду до конца.

– Ну, что же? Пойдём! – решительно отозвался Раевский, доставая из кабуры револьвер. Это был шестизарядный «Смит-Вессон», популярный сейчас в гвардии.

– Если господу богу было угодно сделать нас соперниками, то пусть он нас и рассудит.

Он разрядил барабан револьвера, оставив в нём один патрон, и, как то отрешённо, взглянул на Лео.

– Надеюсь, обойдёмся без секундантов?

Лео сразу понял намерение кавалергарда, тот собирался решить проблему кардинально и немедленно. Это означало, что отсюда должен был выйти только один из них. В русской рулетке других вариантов нет.

– Я не знаю лучшего секунданта, чем господь бог – сдержанно ответил Лео, чувствуя, как внезапно похолодело в груди.

Он достал монету и вопросительно взглянул на Раевского.

– Орёл – сделал свой выбор кавалергард.

Монета, тускло поблёскивая, закрутилась в воздухе и глухо булькнув, опустилась на дно стакана изнутри которого, хищно расправив крылья, на них смотрел державный орёл.

– Снова Ваш выстрел первый, князь – констатировал Лео.

Раевский, с потрясающим хладнокровием, опорожнил стакан и выбросил на ладонь свой жребий. Бросив монету на стол, он застегнул мундир на все пуговицы и перекрестился. С этого момента начинался отсчёт последних мгновений жизни. Придав вращательное движение барабану револьвера, он приставил пистолет к виску. В это мгновение его лицо озарилось странной, идиотской улыбкой. Он нажал на спуск, и сухой щелчок курка подарил ему шанс на жизнь. Лицо кавалергарда, снова, стало строгим, он положил револьвер на стол, передавая сопернику смертельную эстафету.

Барабан револьвера больше крутить было нельзя, расклад шансов – четыре против одного, мог бы внушить оптимизм, но не в такой ситуации.

Лео, перекрестившись, поднёс пистолет к виску. Внешне спокойный, он совершил значительное волевое усилие, чтобы заглушить в себе естественное внутреннее противодействие здорового молодого естества, которому очень не хотелось умирать. Выстрела не было и на этот раз, но оба с неумолимой неизбежностью понимали, что он прозвучит. Господь бог, видимо ещё не решил, кому из них отдать предпочтение потому, что третья и четвёртая попытки тоже не завершились выстрелом. Каждый остро чувствовал, что испытывает сидящий напротив. Очередной раз, когда боёк курка ударял не по капсюлю патрона, а в пустоту, получать в подарок жизнь длиной в сотню бешеных ударов сердца и тут же снова прощаться с ней, может только мужественный человек. И каждый отдавал должное мужеству другого. Даже приговорённых к смерти, если они оставались живы после казни, не казнили повторно, впрочем, история знает исключения. Пятерых декабристов, после первой неудачной попытки, повесили повторно, дав возможность Каховскому произнести исторические слова:– Я счастлив умереть за Россию дважды!

Раевский больше не улыбался. Побледневший от невероятного напряжения нервов, он третий раз упёрся холодной сталью в висок. Это был момент истины. Пятая попытка из шести возможных оставляла ему мизерный шанс остаться в живых, но всё-таки шанс. В следующее мгновение Ангел-хранитель раба божьего Леонида Гончарова должен был поседеть. Потому, что выстрела не было и на этот раз. И это означало только одно, Лео был обречён. Раевский, облегчённо выдохнув, положил оружие перед ним.

– Если у тебя остались незавершённые дела или есть какие ни будь пожелания, я готов выполнить всё, что в моих силах – сочувственно произнёс Владимир.

– Назови своего сына моим именем – мрачно ответил Лео, приставив револьвер к виску.

Палец лёг на влажный от пота спусковой крючок. Холодный страх, царапающий мозг, животной истерикой инстинкта самосохранения, отчаянно боролся за жизнь приговорённого тела. Лео взглянул в напряжённые глаза Раевского и, резко выбросив руку вперёд, выстрелил над его головой во внезапно появившуюся цель. За спиной Раевского раздался звук упавшего на пол тела. Изумлённый кавалергард обернулся. У него за спиной лежал один из недавних противников с багровой пробоиной на лбу. Безжизненная рука сжимала финку.

– Извини, Владимир, я не мог допустить, чтобы ты умер от подлого удара ножом в спину – глухо пояснил Лео, положив на стол разряженный револьвер.

На звук выстрела, сверху по лестнице, рискуя свернуть себе шею, летел Иван. Вбежав в зал, он замер возле трупа.

– Ваше сиятельство, никак не возможно его было в себя привести – виновато произнёс он – Я уж, грешным делом, подумал, что Вы его насмерть зашибли.

– Ступай прочь, Иван. – отослал денщика Лео. И, обращаясь к Раевскому, обречённо продолжил.

– Эта пуля была предназначена мне. Пора заканчивать экзекуцию.

Он достал свой «наган» и перекрестился. Чтобы скрыть предательское дрожание руки, от дикого напряжения воли, Лео упёрся стволом в висок и закрыл глаза. Его матовое лицо застыло, как посмертная маска.

– Остановись, Лео – услышал он, в последнее мгновение, сиплый голос Раевского, прозвучавший как райское пение. – Минуту назад мы могли погибнуть одновременно. Эта пуля предназначалась не тебе. Судьба, снова, вмешалась в наши игры со смертью. Кроме того, мы слишком увлеклись и забыли, зачем сюда пришли. Надо завершить дело.

Трактирщик, уже давно очнувшийся, но, по привычке, предпочитающий изображать обморок, был поставлен на ноги.

– Раевский наполнил до краёв стакан водкой и протянул ему. Последний, очумевший от происходящего, с жадностью выпил и, занюхав рукавом, прямо на глазах, из хитрого и настороженного негодяя, превратился в благодушного добряка.

– Дорогие вы мои! Бес-цен-ные! – душевно заговорил он. При этом, его лицо обезобразила гримаса пьяного умиления. – Да я для вас в лепёшку расшибусь, рубахи последней не пожалею-с! Честное благородное слово.

Кабатчик попытался обнять каждого по очереди, но эта попытка была жёстко пресечена.

– Только зачем же вам жизни то себя лишать? Разве ж это по-божески? Любовь, господа, это вздорная блажь. Поверьте-с, повидал-с. Честное благородное. Вон, Стёпка Бешеный – трактирщик кивнул на бездыханное тело и суетно перекрестился – вот он вчера подарил Маньке Хохлушке цацки золотые, думал, дурак, что она ему теперь ноги целовать будет. А Манька, стерва, нынче скинула их по дешёвке и хвостом вильнула. Во как!

– Кому скинула? – встрепенулся Лео.

– Да мне же и скинула. Кому же ещё? – заявил трактирщик, наливая себе ещё водки.

– Ну и, где они? – напрягся Раевский.

Трактирщик, не спеша, залил в себя ещё стакан и полез в карман.

– Где? Где? – передразнил он кавалергарда, доставая небольшой тряпичный свёрток.

Занюхав им водку, он развернул тряпицу.

– Да, вот.

У офицеров вырвался непроизвольный возглас радости. Это было то, что они искали.

– Жаль только, что не я убил эту мразь – прохрипел Раевский, кинув взгляд на труп Бешеного.

Глава 4      

Несколькими часами ранее, в лечебнице св.Марии, пришла в сознание София Николаевна. Её первые слова были проникнуты тревогой.

– Они живы?! Ради Бога, скажите, они живы?! – умоляла она расплывчатое пятно, постепенно принимающее очертания человека.

– Успокойтесь, барышня, Вам нельзя волноваться. Все живы и здоровы и Вы в безопасности – успокоил её пожилой доктор – Вы можете назвать своё имя?

– Да – преодолевая мерзкую тошноту и гул в ушах, отозвалась девушка – графиня София Николаевна Левицкая. Где я нахожусь?

– Вы, голубушка, находитесь в лечебнице, а вот, где Вы сами-то живёте, позвольте полюбопытствовать?

– Я живу в Царском Селе – тихо произнесла девушка – мой отец – командир лейб-гвардии гусарского полка. Почему я здесь?

– Вы здесь на лечении, сударыня, по причине ушиба головы – ответил пожилой доктор и распорядился – Надежда Ивановна, телефонируйте в Царское Село гусарам, голубушка.

Устало вздохнув, он снял пенсне.

– Представляю, что сейчас начнётся? Надеюсь, они не разнесут больницу?

Мудрый лекарь знал, о чём говорил. Не прошло и часа, как у больничного крыльца остановился, забрызганный снежной кашей, автомобиль. Расторопный адъютант едва успел открыть дверцу, как из салона торопливо вышел грозный и решительный генерал. Следом прибыли все офицеры полка, держа в руках пышные букеты цветов. Всё свободное пространство лечебницы мгновенно заполнилось усатыми красавцами в белоснежных гусарских ментиках. Больничный воздух, пропитанный запахом карболки, наполнило благоухание пармских фиалок, доставляемых из Парижа в специальном вагоне. Внезапное появление такого количества военных вызвало бурный ажиотаж. Гусары целовали всех, более или менее, привлекательных женщин и те убегали с пунцовыми от смущения лицами, прижимая к груди нежные букеты. Главный врач взволнованно умолял генерала, сидящего у постели дочери, остановить нашествие.

– Ваше превосходительство, прикажите своим офицерам покинуть лечебницу. Они беспокоят больных, развращают медперсонал и уже добрались до спирта. Мы не можем оказывать должное лечение больным, работа больницы парализована. Наконец, вашей дочери нужен абсолютный покой.

– Они уйдут отсюда, только вместе с ней – отрезал генерал, не отводя тёплого взгляда от дочери.

– Хорошо, забирайте – согласился доктор – только имейте ввиду, что больной необходимо квалифицированное лечение, хороший уход и покой, абсолютный покой.

– У неё будет всё, что необходимо – заверил отец и кивнул адъютанту – Труби «Отход».

В наступившей тишине, доктор устало опустился на стул.

– Надежда Ивановна, у нас спирт остался? – обратился он к медсестре.

Сообразительная женщина, кивнув, выпорхнула из кабинета.

Доктор снял запотевшее пенсне и тихо произнёс

– Слава Богу, что моя дочь вышла замуж не за военного.

Глава

5      

По прибытии на службу, Лео был сразу же вызван к полковому командиру, что само по себе означало нечто важное, поскольку генерал не станет утруждать себя пустяками.

– С утра не в духе. – дружески предупредил его перед дверью кабинета полковой адъютант.

Лео бодрым шагом вошёл в просторный кабинет и, замерев у массивного стола, отрапортовал. Моложавый генерал небрежно откинул в сторону какие то бумаги и, вопреки ожиданию, благосклонно взглянул на вошедшего.

– Рад Вас видеть в добром здравии, штабс-ротмистр. Раны не беспокоят?

– Благодарю, Ваше превосходительство, нисколько.

– А мне сказали, что Вы без трости шагу сделать не можете. Впрочем, кавалеристу не обязательно иметь грациозную походку, гораздо важней стать и резвость коня. Не, так ли?

– Так точно, Ваше превосходительство – согласился Лео.

– А вызвал я Вас, чтобы серьёзно поговорить. Дело в том, что Ваша история с поединком, равно, как и её продолжение, приобрела широкую известность. От полковых конюшен до Александровского дворца, сейчас, нет темы более популярной, чем эта. Вы стали кумиром светских салонов и дамских будуаров.

Генерал сделал паузу, ожидая реакции на своё сообщение. И она последовала.

– Я сожалею, Ваше превосходительство.

– Помилуйте, Леонид Георгиевич, разве может гусар сожалеть о том, что у него появилось изрядное количество поклонниц и, вместе с тем, большой выбор не объезженных кобылиц. Простите за солдафонство.

– Возможно, господин генерал, но я не понимаю, к чему Вы.

Блестящий командир лейб-гусар поднялся с кресла, демонстрируя статную фигуру, и подошёл, к стоящему на вытяжку офицеру.

– Я говорю о том, что эта история должна закончиться. Вы молоды, состоятельны, Вас ждёт блестящая карьера и любая столичная невеста сочтёт за счастье составить Вам пару.

– Простите, Ваше превосходительство, но я уже сделал выбор – со сдержанным вызовом ответил Лео.

– Вы говорите о моей дочери? – взгляд генерала похолодел.

– Так точно, Ваше превосходительство.

Генерал медленно развернулся и, пройдясь по кабинету, устремил свой взор на августейший облик государя, изображённого на большом портрете.

– Леонид Георгиевич – продолжил он, после небольшой паузы. – Вы должны быть хорошо осведомлены о том, что моя дочь уже почти помолвлена с князем Раевским. Они с детства связаны друг с другом нежными, трепетными узами. И Вы сами имели возможность убедиться в том, что ни пуля, ни клинок не в состоянии нарушить эту связь. Ваша внезапная страсть, уже омрачила жизнь и им, и их близким.

– Ваше превосходительство, у меня, действительно, была возможность убедиться в незыблемости чувств князя Раевского, но что касается Софии Николаевны, не всё так очевидно.

– Что Вы имеете ввиду?

– Извините мне мою дерзость, но я полагаю, что она ещё не определилась с выбором. Иногда нежная привязанность сестры к своему брату может быть выражена не менее красноречиво, чем трепетные чувства барышни к своему избраннику.

– Это не тот случай, господин штабс-ротмистр. Я хорошо знаю свою дочь и для меня несомненно то, что выбор ею сделан уже давно и ваши предположения, и притязания не имеют ни какого значения.

На шее командира, кровавым пурпуром блеснул « Владимир» с мечами.

– Вас не убеждают мои слова?

– Увы, нет, Ваше превосходительство.

На строгом, волевом лице генерала отобразилось сожаление. Он вернулся за стол и, после непродолжительной паузы, продолжил.

– Леонид Георгиевич, я надеялся, что мне удастся развеять Ваши заблуждения и убедить отказаться от своих притязаний.

– Увы, Ваше превосходительство, это выше моих сил.

– В таком случае я хочу сделать Вам предложение, которое будет разумным выходом из этой пиковой ситуации. Вы же понимаете, что двум седокам на одной лошади далеко не уехать? Вам нужно будет, на время покинуть Санкт Петербург. Это даст возможность ей спокойно разобраться в себе и, самое главное, без волнений и губительных для неё переживаний восстановить своё здоровье. Надеюсь, это в Ваших силах?

Предложение было неожиданным и логически разумным. Лео пребывал в лёгком замешательстве, чувствуя себя неуютно под испытывающим взором «византийских» глаз портретного императора. Не давая офицеру опомниться, генерал поспешил углубить западню.

– Ваше соперничество с князем неминуемо приведёт к трагедии, которая больно ударит по моей дочери. Я полагаю, Вы не будете ставить личные интересы выше здоровья любимой женщины.

– Разумеется, господин генерал – глухо ответил Лео, глубоко заглатывая наживку.

– Вот и ладно – облегчённо вздохнул командир – это слова, разумного и благородного человека. Поверьте, Леонид Георгиевич, я испытываю к Вам искреннее расположение и, если моя дочь сделает выбор в Вашу пользу, то я обещаю Вам полное содействие.

– Как долго я должен отсутствовать? – спросил Лео, надеясь на непродолжительную ссылку, не более месяца.

– До конца этого года – категорично ответил генерал – Выберите себе любой полк, за пределами столичной губернии, а я сам позабочусь о Вашем перемещении.

Лео, на несколько мгновений, потерял дар речи от такого коварства. Рука непроизвольно сжала эфес шашки, что не могло укрыться от взгляда командира.

– Леонид Георгиевич, я Вам обещаю, если до следующего Рождества помолвка князя Раевского с моей дочерью не состоится, Вы будете вправе требовать от меня возвращения в полк и рассчитывать на мою поддержку. Впрочем, в полк Вы будете возвращены в любом случае. Считайте, что ваша дуэль, за сердце моей дочери, продолжается. Только секундантами в ней будут время и расстояние.

– Мне кажется, ваше превосходительство, что в этом поединке я лишён права выстрела и потому обречён на смерть – печально ответил Лео.

– Свой выстрел, в сердце моей дочери, Вы уже сделали. Нам остаётся убедиться, достиг ли он цели.

– Ваше превосходительство, как себя чувствует София Николаевна?

– Кризис миновал, но она ещё очень слаба – ответил генерал, бросив нежный взгляд на фото дочери, стоящее на столе в искусно сделанной рамке.

– Разрешите мне навестить её перед отъездом.

– Это исключено. Все посещения строжайше запрещены врачами. Может у Вас есть другие просьбы?

– Да, Ваше превосходительство.

Генерал замер, демонстрируя исключительное внимание.

– Этот портрет.

Командир не без сожаления, нехотя протянул офицеру фото в изящной рамке.

– В каком полку Вы предпочли бы продолжить службу?

– Не имеет значения – безучастно ответил Лео, с трудом отрывая взгляд от милого образа.

– Тогда я Вас больше не задерживаю. Ждите известий.

Лео козырнул командиру и направился к двери.

– Постойте – услышал он за спиной.

Развернувшись, Лео застыл в ожидании, чувствуя, что сейчас должен прозвучать самый интригующий вопрос – почему в то злосчастное утро София Николаевна оказалась одна на улице, неподалёку от его дома?

– На несколько мгновений их напряжённые взгляды встретились.

– Надеюсь, Леонид Георгиевич, Вы понимаете, что наш договор должен остаться между нами? – наконец произнёс генерал.

– Разумеется, Ваше превосходительство.

– Ступайте с Богом.

Лео показалось, что на плече портретного государя качнулись золочёные аксельбанты.

После разговора с командиром Лео никак не мог отделаться от смешанного чувства злости, растерянности и досады, сходного с ощущением всадника, вылетевшим из седла на полном скаку. Мысль о десятимесячной разлуке с любимой удручала его. Триста дней и ночей пытки тоской, ревностью, тревогой и сомнениями. Впрочем, он готов был и набольшие лишения, лишь бы всё это было не напрасно.

Как и следовало ожидать, командир проявил расторопность и уже на третий день, собственноручно вручая Лео письменное распоряжение, он сообщил:

– Вам предписано принять эскадрон в Ахтырском гусарском полку, с производством в чин ротмистра. Полк, хоть и не гвардейский, но имеет прекрасную репутацию и славную боевые традиции. Кстати, шефом его состоит Великая княгиня Ольга Александровна. Советую нанести ей визит перед отъездом.

Генерал подошёл к офицеру и, слегка похлопав его по плечу, продолжил

– Заказывайте себе новый мундир, ротмистр, и готовьтесь к торжественному обеду в офицерском собрании. Все необходимые распоряжения я уже сделал. Не буду скрывать, что я лично намерен изрядно напиться, чего и Вам желаю.

Глава 6

Офицерское собрание – место, особо почитаемое любым офицером. Здесь славятся и передаются полковые традиции, витает корпоративный дух воинской чести, на котором, по утверждению Клаузевица, легче нарастают кристаллы воинской доблести.

Сегодня в офицерском собрании царско-сельских гусар, все, от ливрейного швейцара у парадного до полкового командира, пили за здоровье Лео. В честь виновника торжества гремел оркестр, заливался хор полковых песенников, звучали тосты и напутствия. Предварительно, Лео выполнил все ритуальные действия. Помолился у полковой иконы в Софийском соборе и получил Божье благословение, затем попрощался с боевым штандартом и своим эскадроном. Несмотря на запрет, он не удержался от попытки нанести прощальный визит Софии Николаевне, но, как и следовало ожидать, она оказалась безрезультатной. Матушка любимой, со светской непринуждённостью, категорически отказала в свидании. Этот отказ стал тягостным итогом и без того не радостных впечатлений от прощания с родным полком. Поэтому, не смотря на заразительное веселье, царящее вокруг, Лео с трудом сохранял на своём лице выражение беспечного благодушия, искренне надеясь на то, что не позднее следующего Рождества, эти стены снова вздрогнут от весёлой пирушки по случаю его возвращения. Генерал сдержал слово и изрядно напился. Хотя, внешне он и держался с безукоризненной стойкостью, но о количестве выпитого красноречиво говорили помутневшие глаза и не свойственное ему благодушие. Окинув Лео потеплевшим взглядом, он предложил ему выпить на «ты». Лихо осушив брудершафтный бокал, командир трижды расцеловал его, при этом сказав

– Теперь я могу говорить тебе «ты», а ты, можешь обращаться ко мне «Ваше сиятельство».

После каждой напутственной речи, звучавшей приговором любви и надежде, ему хотелось объяснить всем, что он покидает полк лишь на время, но джентльменское соглашение с командиром не давало ему права на это. Весёлое буйство стало затихать ближе к полуночи. Под звуки полкового марша, звучавшего специально для него, Лео выпил «стремянную» и в компании ротмистра Одинцова сел в таксомотор, ожидавший у парадного.

– Славно покутили – довольно произнёс ротмистр. – Должен тебе заметить, друг мой, что ты неприлично трезв. В Ахтырском полку вряд ли ты найдёшь такое же радушие, как и здесь.

– Ну, от чего же – отозвался Лео. – Гусар, он везде гусар.

– Нет, голубчик ты мой – возразил Одинцов – Ты для них чужой. Ты счастливчик, представитель элитной гвардейской касты избранных. Такое не прощают.

– Ерунда. Меня это мало заботит.

– И правильно – согласился ротмистр – потому, как недостаток радушия с мужской стороны будет с излишком компенсирован женским вниманием. Представляю, какой успех тебя ждёт у провинциалок.

– Меня волнует успех только у одной дамы. И, как тебе известно, она далеко не провинциалка.

– Пардон, дружище, тогда я не понимаю твоего решения. Зачем покидать столицу и гвардию, оставляя все козыри на руках у соперника?

– Извини, Алексей, не могу тебе всего сказать, но для этого есть причины.

– Тебе видней. Я думаю, ты знаешь, что делаешь. Однако же, куда мы едем?

– Я намереваюсь нанести визит одной экстравагантной даме.

– Не поздновато ли для визитов?

– Эта женщина принимает в любое время.

– Чёрт побери, Лео, ты сейчас доставил мне самое большое разочарование в жизни. Ведь глядя на тебя, я уже почти поверил в любовь.

– Можешь снова утешиться, эта женщина, не шлюха.

– Кто же она?

–Цыганка.

– Разве цыганка не может быть шлюхой?

– Эта нет. Она гадалка.

– Что за глупости, Лео? Поехали лучше выпьем, где ни будь. Ты бы меня ещё к Распутину потащил. Кстати, он обожает цыган.

– Нет, мне обязательно нужно встретиться с ней и непременно сейчас. Я стал плохо спать по ночам и надеюсь, что она развеет мои сомнения и вернёт мне сон.

– А вот это, как раз очень спорно. Ведь ты можешь получить подтверждение того, что и является причиной твоей бессонницы. Вспомни, что и Пушкин и Лермонтов, в своё время, обращались к услугам известной тогда на всю столицу гадалке Кирхгоф. Вряд ли знание своей судьбы прибавило им спокойствия.

На окраине столицы они, не без труда, нашли нужный дом. Ветхий, низенький, почти до окон засыпанный снегом, с дымящейся над крышей трубой. К нему вела узкая тропинка, протоптанная видимо ногами таких же неприкаянных душ. После настойчивых ударов, дверь лачуги, наконец, открылась и перед взором гусар, в свете трепетного огонька свечи, оказалась худая, сутулая старуха-цыганка с разбросанными по плечам седыми прядями волос. Окинув гостей цепким взглядом колючих глаз, она молча направилась в глубь жилища, на стенах которого плясали блики пламени от слегка поддымливающей печки. Офицеры, перекрестившись, последовали за ней, предусмотрительно пригнув головы.

– Что же вас привело сюда, касатики? – нещадно шепелявя от недостатка зубов, поинтересовалась хозяйка.

– Я хотел бы узнать, голубушка, что меня ожидает в будущем? – ответил Лео, преодолевая чувство необъяснимого суеверного трепета.

– Ишь ты, голубушка – довольно хмыкнула цыганка, зябко кутаясь в выцветшую шаль. – А ты, яхонтовый, тоже за этим? – взглянула она на спутника.

– Боже упаси! – закрестился ротмистр – Я просто так, за компанию.

– Тогда принеси-ка ещё дров, а то всё тепло выстудили. Там за домом в сарае возьмёшь.

И кивнув Лео, она указала на лавку возле стола.

– Садись, касатик.

Засветлив ещё две свечи, цыганка с минуту пристально смотрела в глаза Лео, у которого от её взгляда непроизвольно увлажнились глаза.

– Наверное, от дыма – подумал он, вновь ощутив необъяснимое беспокойство.

– Дай-ка мне левую руку – потребовала старуха.

Лео повиновался. Гадалка, приблизив его ладонь к пламени свечи, стала тщательно разглядывать рисунок судьбы, прицокивая языком.

– На самом деле, меня интересует только одно – тихо произнёс гусар. – Будет ли со мной Та, которую я люблю всем сердцем?

– Потерпи, касатик – приглушённо прошамкала старуха, снимая с плеч старенькую шаль.

Она разложила её на столе и трижды раскинула карты, что-то бормоча при этом себе под нос.

– Вот, что я тебе скажу, рубиновый мой – наконец-то нарушила она тишину – жить ты будешь долго и будет у тебя четыре могилы.

– А, как же она? – проявил нетерпение Лео.

– Твоя будет, касатик. Всё, ступай, спать буду.

В тишине певуче скрипнула дверь. Холодок, повеявший от дверей, колыхнул трепещущие огоньки свечей и грохот сваливаемых на пол поленьев возвестил о возвращении Одинцова. Лео достал из бумажника десятирублёвку и положил её на стол.

– Спасибо – тихо произнёс он и поднялся.

– Ну, и чего тебе накаркала эта ведьма? – услышал он нетерпеливый голос друга, ожидающего в сенях с зажжённой спичкой в руке.

– Долгую и счастливую жизнь – с иронизировал Лео выходя на свежий воздух.

За спиной послышался глухой удар, за которым последовал сдавленный стон. Одинцов, по не осторожности, проверил своей головой прочность притолоки в сенях. Охватив руками голову, он, шатаясь и матерясь, вывалился наружу.

– Поосторожней с ругательствами, Алексей – предостерёг его Лео – за ними может последовать ещё более суровое возмездие.

Старая цыганка, замерев у заиндевевшего окна, сочувственно смотрела в след удаляющемуся Лео.

– Господи! За, что же? За какие грехи, Ты уготовил ему такую участь?– почти беззвучно прошептала она, плотнее запахивая старую шаль.

Глава 7

Следующую неделю Лео провёл в имении отца. Отставной генерал радушно встретил сына и сделал всё, чтобы сгладить переживания от событий последних дней. В столицу они вернулись уже вместе. Первым делом Лео отправился в полковую шивальню, на примерку своего нового Ахтырского мундира. Портные, подстёгиваемые распоряжением генерала, в кратчайшие сроки справились с работой. Облачившись в непривычный для глаза доломан коричневого цвета и краповые чакчиры, Лео придирчиво осмотрел себя в огромном зеркале. Форма безукоризненно легла на тело. Тем не менее, чувствовался лёгкий дискомфорт от того, что левое плечо не ощущало привычной весомости гусарского ментика, атрибута гвардии исключённого из формы армейских полков.

– Подлецу – всё к лицу – иронично пошутил он – теперь можно представиться и шефу полка.

Августейшим шефом 12-го гусарского Ахтырского полка являлась младшая сестра государя, великая княгиня Ольга Александровна. Она была не только любимым, но и единственным ребёнком императора Александра третьего, имевшим статус багрянородного, т.е. рождённого от царствующего императора, от помазанника божьего. В Византии этому придавали особое значение, а в древней Греции такого ребёнка называли пурпурогенным. Не смотря на особый статус, Ольга Александровна росла и воспитывалась в дали от столицы в Гатчинском дворце, в строгой почти спартанской обстановке. Спала на жёсткой походной постели, питалась простой невзыскательной пищей, подчиняясь строгой дисциплине и жёсткому распорядку дня. В восемнадцатилетнем возрасте она была обвенчана с принцем Ольденбургским, но этот брак не принёс ей счастья. Мужа совершенно не интересовала жена, как впрочем, и другие женщины. Зато в Петербургском свете он имел репутацию заядлого игрока, легко проигрывающим за одну ночь целое состояние. Тем не менее, великая княгиня, обладая возвышенной душой, проявляющейся в глубокой православной религиозности, лично покровительствовала множеству богоугодных заведений, гимназий, различных женских курсов. Помимо этого, она оплачивала и обучение всех детей своей многочисленной, хотя и скромной по романовским меркам прислуги. Лео неоднократно имел удовольствие, на обязательных светских приёмах, лицезреть эту хрупкую изящную женщину с чистым одухотворённым лицом и светлой душой, не знающей подлости и лицемерия.

Благодаря тому, что мундир Ахтырского гусара имел исключительное право пропуска в особняк Ольги Александровны по ул. Сергиевской 46, Лео без промедления был допущен в апартаменты великой княгини, устеленной Бухарскими коврами. Во время непродолжительного ожидания он обратил внимание на большой портрет императора Александра третьего. Глядя на него, Лео с гордостью подумал о том, что этот могучий человек мог позволить себе роскошь, во время рыбалки на гатчинском озере, ответить ожидающим его послам: «Европа может подождать, когда русский царь удит рыбу». Потом его заинтересовал портрет кисти Серова, на котором была изображена трогательная девочка с распущенными волосами.

– Здесь мне одиннадцать лет – услышал он за спиной тихий голос, настолько мягкий, что не пришлось даже вздрогнуть от неожиданности.

Стремясь исправить свою оплошность, Лео вытянулся в струну и, придерживая шашку, резко развернулся. Едва затих малиновый звон его шпор, он отрапортовал

– Ваше Императорское высочество, ротмистр граф Гончаров, честь имею явиться по случаю назначения меня в 12-й гусарский Ахтырский, генерала Дениса Давыдова, Ея Императорского высочества великой княгини Ольги Александровны полк,

– Рада Вас видеть, Леонид Георгиевич – великая княгиня грациозно протянула руку для поцелуя – офицер в мундире Ахтырского полка всегда желанный гость в моём доме.

В зале бесшумно появился пожилой лакей. С подчёркнутой важностью и достоинством, он нёс, как знамя, сервированный серебряный поднос и пышные бакенбарды на лице. Наполнив бокалы шампанским, он застыл возле стола, демонстрируя полную невозмутимость и осанку английского лорда. Княгиня, едва заметным движением руки, отпустила его, одновременно приглашая гостя к столу.

– Давайте, Леонид Георгиевич, выпьем по традиции за нового Ахтырского гусара.

Лео с готовностью осушил бокал тогда, как Ольга Александровна, лишь пригубила его.

– Не сожалеете о своём решении оставить гвардию, Леонид Георгиевич?

– Гвардия стоит того, чтобы сожалеть о ней, Ваше Императорское высочество.

– Леонид Георгиевич, я осведомлена о событиях предшествующих этому и хочу заметить, что Ваши действия были безупречны.

– Благодарю Вас, Ваше Императорское высочество.

– Я не буду Вас убеждать, что Межибужье, это самое лучшее место в Империи, после столицы, но поверьте, Подолье имеет своё непередаваемое очарование и восхитительный южный колорит. Я уверена, что в скором времени, Ваша душа, наполнившись им, перестанет тосковать о столичной суете и всей блестящей мишуре ей присущей.

– Я очень рассчитываю на это, Ваше Императорское высочество. – немного слукавил Лео.

– Я уверена, Леонид Георгиевич, что Вы не будете разочарованы своим выбором – продолжила Великая княгиня – Ахтырцы имеют прекрасную боевую репутацию и славные полковые традиции. Кроме того, полк и сейчас на хорошем счету у государя. Немалая заслуга в том его командира – полковника Трингам . В скором времени у Вас будет возможность лично убедиться в несомненных достоинствах этого замечательного полкового начальника.

– Ваше Императорское Высочество, для меня довольно уже того, что полк находится под Вашим патронажем – опять слукавил Лео, отдавая должное светскому этикету.

– Я очень привязана душой к своим гусарам и смею надеяться на взаимность. К сожалению, не имею возможности часто навещать их. Последний раз, когда я пользовалась их гостеприимством, они устроили для меня охоту. И я, до сих пор помню ужас, в незнающих страха глазах этих рубак, когда я упала с лошади.

Лео с вежливым вниманием слушал рассказ шефа, в голосе которой чувствовалась теплота и нежность, незримой нитью связывающая её с далёкими подопечными кавалеристами.

– Я открою Вам секрет, Леонид Георгиевич, вчера, при встрече с государем, я просила его, чтобы Ахтырский полк принял участие в летних красно-сельских манёврах. И моя просьба была удовлетворена. Более того, он принял решение, этим летом собрать в Красном селе, кроме гвардии и другие армейские полки, шефство над которыми имеют члены императорской фамилии. Думаю, что возможность побывать в столице и показать себя во всей красе пред лицом государя, воодушевит полк и немного развеет его провинциальность.

При этих словах Лео почувствовал, как радостно затрепетало его сердце. Это означало, что через три месяца он снова вернётся в столицу. И не на несколько дней, а на всё лето. Настроившись на долгую разлуку с любимой, он даже не смел мечтать о таком подарке.

– Ваше Императорское высочество, я не сомневаюсь, что это будет воспринято, как знак высокой чести и великого доверия оказанного полку Вами и государем – ответил он, с трудом скрывая охватившее его волнение.

– Не возьмёте ли Вы на себя труд передать от меня письмо полковнику Трингам, в котором я проинформирую его о принятом решении.

– Буду рад служить, Ваше высочество.

– Когда Вы планируете отъезд?

– Завтра вечером.

– Хорошо, сегодня же письмо будет у Вас. Может быть, у Вас есть ко мне просьбы или пожелания? – поинтересовалась Ольга Александровна, озарив гусара очаровательной улыбкой.

– Никак нет, Ваше Императорское высочество – ответил Лео, сияя, как полковая труба на солнце. Он и так был безмерно осчастливлен этой прекрасной женщиной.

Великая княгиня встряхнула серебряный колокольчик, и в зале появился, всё тот же лакей-лорд с небольшим предметом в руках, обёрнутым в бархат.

– Это святой образ Ахтырской Божьей Матери – тихо произнесла Ольга Александровна, развернув материю. – Позвольте мне благословить Вас, Леонид Георгиевич?

Лео опустился на одно колено и, склонив голову, принял благословление.

– Примите её от меня на добрую память.

Лео поднялся, несказанно тронутый происходящим. Перекрестившись, он поцеловал отделанный небольшими рубинами образок.

– До встречи в Красном Селе, Леонид Георгиевич – попрощалась великая княгиня, протянув ему руку для поцелуя.

Лео, с чувством, прижался губами к благословившей его руке.

Поезд на Киев, вздрогнув, тронулся с места. Плотная осанистая фигура отца, оставшегося на перроне Николаевского вокзала, медленно поплыла назад. Долгий красноречивый взгляд и прощальный взмах руки, как последнее благословение и скупой знак любви при расставании с родным человеком. Лео оторвался от окна и, прикрыв глаза, откинулся на мягкую спинку диванчика. Он покидал бурлящую столицу, раздираемую политическими склоками, вздрагивающую от тревожных гудков бастующих предприятий, но всё-таки остающуюся державно величественной и притягательной. И это не праздная прогулка на русские сезоны в Париж и не весёлая вылазка в карнавальную Венецию. Он покидал мир титулованных и влиятельных вершителей судеб, то пространство между небом и Невой, где парят ангелы Петропавловского собора и « Александрийского столпа».

Глава 8

Один из восемнадцати гусарских полков Российской империи, доблестный 12-й Ахтырский, входил в состав 12-й кавалерийской дивизии 12-го армейского корпуса Киевского военного округа. Как и большинство полков регулярной кавалерии, он был расположен в непосредственной близости от западной границы, в местечке, имеющем звучное название Межибужье, Летичевского уезда, Подольской губернии. Именовалось так оно неспроста, поскольку располагалось на участке местности, где стыкуются две реки – Южный Буг и Бужок, что собственно и было отражено в названии. Межибужье представляло собой типичное еврейское поселение, изобилующее провинциальной иудейской экзотикой. Из восьми тысяч населения которого шесть тысяч составляли дети Израилевы. Не удивительно, что основной тон в жизнедеятельности городка задавали: – винокуренный завод Гранвольца, табачная фабрика Гельмана, пивоваренный завод Штеренгаса, кинотеатр «Иллюзион» Гервица, типография Бринда. Имелись, также, девять синагог, римско-католический костёл, ратуша, волостное правление и многочисленные торговые лавки купцов. Главной жемчужиной местечка являлась древняя крепость четырнадцатого века, грозно возвышающаяся над Бугом, где и располагалась штаб-квартира полка. Эскадроны же размещались в предместных сёлах – Ставницы и Требуховцы.

Уладив все формальности в штабе дивизии Лео выехал поездом до ст, Деражня, где его уже ждала коляска с бравым возничим из нестроевой команды полка.

– Далеко ли ехать, братец? – поинтересовался Лео.

– Да, тут не далече, ваше высокоблагородие, вёрст двадцать будет – ответил солдат укладывая дорожный багаж в коляску. – Доедем швыдко, не сумлевайтесь.

В подтверждение его слов, буланый жеребец резво покатил коляску по раскисшей от первого солнца дороге. С интересом оглядывая непривычные глазу местные пейзажи, Лео ни как не мог отделаться от мысли, что отец любимой очень кардинально решил проблему его удаления из столицы. Воображение рисовало безрадостные картины унылой жизни провинциальных военных, реалистично описанные в Купринском «Поединке», «… однообразной, как забор и серой, как сукно солдатской шинели».

– Хорошо ещё, что не на Кавказ – удручённо подумал он.

Густые сумерки уже накрыли местечко, когда коляска остановилась в расположении 3 – го эскадрона, возле небольшого глинобитного дома со светящимися окнами. Едва Лео ступил на землю, как перед ним возникли четверо офицеров эскадрона. Поблёскивая в тусклом сете окон элементами мундиров, они поочерёдно представились своему новому командиру.

– Благодарю Вас, господа – оценил Лео любезность молодых офицеров. – Буду рад, если вы составите мне компанию за ужином.

Поблагодарив за приглашение, офицеры тактично отказались, понимая, что приём гостей вряд ли входит сейчас в планы командира, не успевшего ещё отряхнуть с мундира дорожную пыль. Лео, разминая затёкшие ноги, прошелся вокруг дома, удручённо разглядывая новое жилище и небольшой спящий сад, окружающий его. Обойдя дом, он наткнулся у крыльца на бравого малого, который, лихо козырнув, доложил: «Вашего высокоблагородия денщик, гусар Мохов».

Из казармы неподалёку донёсся стройный хор голосов поющих вечернюю молитву. Лео обречённо ступил на порог своего нового «особняка» из недр которого доносился призывный аромат приготовленного ужина.

Первое утро на новой службе приветливо улыбнулось ему солнечным светом, уже набирающим силу в этих краях. Облачённый в новый парадный мундир, он направился в штаб полка, расположенный в главной местной достопримечательности – замке четырнадцатого века, величественно возвышающимся над берегом Буга. С искренним интересом он смотрел на каменные стены с угловыми башнями, помнившие звон татарских сабель и турецких ятаганов, видевшие блеск лат литовских баронов и польской шляхты, а теперь мирно дремлющих под сенью крыльев российского двуглавого орла. В центре цитадели располагалась полковая церковь. Бросалась в глаза не характерная для православного храма архитектура, говорящая о том, что долгое время он служил католическим костёлом и, лишь в последствии, был переосвящён в православие. Не зайти туда было нельзя. Лео представился полковому священнику отцу Алексию. Получив его благословение, он помолился у полковой иконы и, оставив щедрое пожертвование, покинул храм.

В приёмной полкового начальника ему не пришлось ждать. Полковой адъютант, поручик Плясов, со строгим и значительным, как у всех адъютантов выражением лица, сообщил: «Господин полковник ждёт Вас».

Командир Ахтырских гусар, полковник Николай Васильевич Трингам, обладая волевым и прямолинейным характером, имел репутацию строгого, но справедливого и до тонкостей знающего своё дело кавалерийского начальника. Чуждый проявлениям грубого солдафонства, он искренне болел душой за каждого из своих подчинённых и любую их проблему воспринимал как свою. В данном случае уместны были бы строки поручика Лермонтова:

«Полковник наш рождён был хватом, слуга царю – отец солдатам».

Лео бодрым шагом вошёл в кабинет и, щёлкнув каблуками, наполнил пространство неповторимым звоном Савельевских шпор, сделанных на заказ. Глубоко вдохнув, он уверенно отчеканил рапорт, который мысленно отшлифовывал в голове добрую сотню раз.

– Здравствуйте, ротмистр, присаживайтесь – любезно предложил командир, не отрывая от вошедшего внимательного взгляда строгих серых глаз. Так, наверное, многодетный отец изучает взглядом неродное дитя, которое ему предстоит усыновить и принять в свою дружную семью.

– Как устроились?

– Благодарю, г-н полковник, благополучно.

– Хорошо, светские церемонии оставим столице. Принимая во внимание ваши прекрасные рекомендации, тем не менее, скажу прямо, у нас есть и свои достойные офицеры, но я должен подчиниться приказу. Принимайте 3-й эскадрон.

– Г-н полковник, у меня для Вас письмо от великой княгини Ольги Александровны – Лео протянул командиру конверт.

Пока последний изучал содержимое письма, Лео имел возможность спокойно рассмотреть облик пятидесятитрёхлетнего полковника. Бросалась в глаза обширная лысина, которая в сочетании с пенсне придавала ему вид солидный и значительный. Строгое волевое лицо украшали слегка распушённые седеющие усы – непременный атрибут любого гусара.

В своё время знаменитый гусар-поэт Денис Давыдов отказался от предложения царя принять в командование конно-егерскую бригаду, объяснив отказ тем, что тогда ему пришлось бы сбрить свои усы, не положенные по артикулу егерям. Государь с пониманием отнёсся к этому весомому аргументу.

Закончив чтение, полковник снял пенсне и взглянул на Лео, сияющими от радости глазами.

– Вы привезли хорошую весть, ротмистр. Здесь сообщается, что нашему полку оказана высокая честь, принять участие в летних красно-сельских манёврах гвардии и высочайшем смотре войск пред лицом государя.

Взволнованный, он поднялся и прошёлся по кабинету. Лео, поднявшись следом, замер в почтительном ожидании.

– Вы приехали вовремя, ротмистр. Кому, как не Вам знать все тонкости проведения манёвров и смотра гвардии. Ваш опыт будет весьма кстати при подготовке полка.

– Буду рад оказаться полезным, г-н полковник.

– Ну, вот и хорошо. Не считаю возможным скрывать причину, по которой Ваш предшественник, ротмистр Сухин, был отстранён мною от должности. Ещё месяц назад его эскадрон был на хорошем счету, демонстрируя прекрасную выучку и дисциплину. Но в последнее время всё изменилось, и настолько серьёзно, что чуть было не дошло до открытого неповиновения офицеру. И, наконец, в одно прекрасное утро, эскадрон отказался ответить на приветствие своего командира. Тщательное разбирательство, по этому поводу, выявило позорное и, как я считал прежде, искоренённое во вверенном мне полку, явление – рукоприкладство.

Голос полковника, на последних фразах, прозвучал взволнованно.

– Успокаивает лишь то, что факты мордобойства были установлены только там и не расползлись повсеместно, как зараза. Вам, предстоит не просто возглавить эскадрон, а вернуть этим «сухиным детям» веру в отца-командира и стать тем примером, который вдохновит их на усердную службу государю и Отечеству.

– Приложу все усилия, г-н полковник – с некоторым воодушевлением ответил Лео.

– Я надеюсь, г-н ротмистр, что у Вас сложатся корректные отношения с сослуживцами и Вы не будете чувствовать себя чужим в их обществе – уже спокойно выразил надежду командир.

– Гусар, он везде гусар, г-н полковник. Я сделаю всё, чтобы оправдать честь носить прославленный Ахтырский мундир.

Взгляд полковника потеплел.

– Добро пожаловать в полк.

Командир протянул ему руку.

Глава 9

Новость, привезённая Лео, мгновенно распространилась по эскадронам. Как застоявшийся боевой конь, услышавший призывные звуки сигнальной трубы, полк встрепенулся и задрожал в радостном возбуждении. Ответственное событие требовало к себе серьёзного отношения. Новость полагалось обмыть, что вполне естественно для легкомысленно-романтической кавалерии.

Вечером офицерское собрание, блистающее чистотой и светом, наполнилось музыкой и звоном шпор. Лёгкое возбуждение витающее в зале, казалось, оживляло красующиеся на стенах портретные лица полководцев, государя, великой княгини Ольги Александровны и, конечно же, Д. Давыдова, почитание которого в полку было возведено до степени культа.

При появлении полкового командира оркестр мгновенно умолк и чей- то хорошо поставленный голос скомандовал: «Господа офицеры!» . В одно мгновенье в зале воцарилась оглушительная тишина, замерев, гусары приветствовали своего командира.

– Добрый вечер, господа. Прошу к столу.

Эта фраза была произнесена тоном доброго хозяина приглашающего к ужину дорогих гостей, демократично подчёркивая, что здесь он не столько командир, сколько старший товарищ, в тесном кругу единомышленников. Офицеры привычно, без суеты, заняли свои места. Предупредительный адъютант указал Лео место между командирами второго и четвёртого эскадронов. Длинный стол блистал серебряными приборами и хрусталём. Не смотря на то, что на белоснежной накрахмаленной скатерти не оставалось свободного места от изобилия блюд и напитков, искушённый взгляд Лео отметил разницу в изысканности и ассортименте по сравнению с теми столами, за которыми ему доводилось бывать прежде. Едва стихли звуки разливающегося по бокалам вина, во главе стола поднялся полковник.

– Господа! – провозгласил он зычным приятным баритоном – Сегодня у нас есть достойный повод для того, чтобы немного ослабить подпруги. Но с начала я хочу представить вам нашего нового товарища, который, как и наш прославленный герой Давыдов, сменил лейб-гвардии гусарский мундир на скромный, но не менее доблестный доломан Ахтырского гусара – полковник обратил свой взор на Лео.

– Прошу любить и жаловать командира 3-го эскадрона, ротмистра графа Гончарова.

При этих словах Лео поднялся и корректным кивком головы поприветствовал присутствующих.

– Леонид Георгиевич – продолжил полковник, прерывая лёгкий одобрительный гул голосов – прибыл в полк с радостным известием от нашего августейшего шефа великой княгини Ольги Александровны, которое сегодня же было подтверждено штабом дивизии – командир сделал паузу, обводя торжествующим взглядом присутствующих – Господа! Государь оказывает нам великую честь принять участие в летних Красносельских манёврах гвардии!

Громогласное «Ура!» сокрушительным шквалом сотрясло стены старого замка. Каждый понимал, что это неординарное событие в жизни полка, ставящее провинциальную армейскую часть в один ряд с элитой российской армии. Кроме того, многие из офицеров, не говоря уже о нижних чинах, никогда не бывали в столице и мысли молодых корнетов и поручиков уже закружили их в вальсе с обворожительными петербургскими красавицами, а седеющие ротмистры уже прикидывали в уме возможности своих кошельков, чтобы в полной мере реализовать свои мечты и шансы предоставляемые столицей.

Дружный звон бокалов дал старт безудержному застолью, одной из коренных традиций Ахтырских гусар, воспетой и благословлённой самим Денисом Давыдовым . Лео был заинтригован третьим тостом, который был выпит за здоровье французских монашек капуцинок, отдавших свои сутаны на пошив гусарских мундиров. Сидевший рядом с ним ротмистр Панаев охотно пояснил, что этот тост является традиционным для полка уже сто лет. В 1814 году, после взятия Парижа русскими войсками Ахтырский гусарский полк был расквартирован в Аррасе, неподалёку от женского монастыря капуцинок, волей судьбы носивших сутаны полкового коричневого цвета. Командовавший тогда полком Д. Давыдов, осмотрев своих гусар изрядно потрёпанных в боях и походах, нашёл их вид весьма плачевным. Исправить это положение он решил оригинально. По его приказу, на пошив новых мундиров с монастырских складов было изъято всё сукно, но его оказалось не достаточно, тогда пришлось раздеть самих монашек. Вскоре на параде в Париже полк заслужил одобрение царя, особо отметившего боевые заслуги и великолепный вид Ахтырцев.

Между тем всеобщее веселье набирало обороты. Вино, здравицы и тосты, сопровождаемые стихами и песнями, текли рекой питающей благодатную почву любви к Отечеству. Тем не менее, Лео не был оставлен без внимания. По традиции ему были преподнесены именные столовые приборы, как символ равноправного членства в офицерском собрании, и небольшой красиво оформленный томик стихов Д. Давыдова, знание которых вменялось в обязанность каждому не менее, чем положений кавалерийского устава. Постепенно Лео стал проникаться атмосферой душевного тепла, искренности и единения с этим, новым для него, провинциальным братством.

Гусар, везде гусар!

В радости и веселье время пролетает незаметно. Полночь уже давно осталась в прошлом, но никто и не помышлял о завершении застолья, в котором не было места непристойностям и хмельной развязности. Пирушка стала затихать только когда в зал, через тяжёлые портьерные шторы пробился робкий свет утренней зари. Захмелевший Лео пребывал в состоянии блаженного благодушия, робко надеясь, хотя бы на пару часов беззаботного сна.

– И это у них называется, немного ослабить подпруги – подумал он, прилагая титанические усилия, чтобы удерживать своё тело в вертикальном положении.

Через минуту Лео осознал бездну своей наивности, когда вестовые внесли в зал бездонную полковую серебряную чару до краёв наполненную шампанским. Начиная с полковника, чара пошла по кругу, бережно, как грудного младенца, передаваемая из рук в руки. Едва были допиты последние капли вина, как из-за стола поднялся на удивление бодрый командир и по его команде полковой трубач выдохнул в расцветающее зарёй небо сигнал тревоги.

Способность реалистично воспринимать окружающую действительность вернулась к Лео, когда он, в общем строю полка, во главе своего эскадрона, отвечал на приветствие командира. Это было начало полкового учения и началось оно стремительной атакой в разомкнутом строю на наступающую пехоту. О поблажках и скидках на плохое самочувствие и хмельные головы не было и речи. Истинный кавалерист, находясь в седле, презирает земное притяжение.

Глава 10

Воинский этикет обязывал вновь прибывшего офицера представиться всем равным по чину членам полкового сообщества, превосходящим же его в чине, он должен был нанести визит. В процессе этого ритуального знакомства стало очевидно одно любопытное обстоятельство. Определение «братство», обычно характеризующее сплочённость людей, здесь имело самое прямое значение, потому как духовное ядро коллектива составляли офицеры связанные кровными братскими узами. Достойным подтверждением этому является наличие в полку двух Лермонтовых, двух Елчаниновых и трёх Панаевых. С последними, у Лео сложились наиболее тёплые товарищеские отношения, несмотря на то, что все они были убеждёнными трезвенниками, и в этом вопросе составляли оппозицию сторонникам лихого гусарского пьянства, центром притяжения которых являлся ротмистр барон Зальц. Барон был признанным лидером офицерской молодёжи и имел репутацию полкового Бурцова, лихого повесы воспетого в своей лирике Денисом Давыдовым. Он об этом прекрасно знал, ревностно оберегая и поддерживая свой статус. Впрочем, не всегда уместно. Он единственный в полку манерно козырял в обиходе французской речью, очевидно полагая, что это придаёт ему оттенок светскости.

У Лео этот офицер не вызывал каких либо тёплых эмоций. Возможно, на это повлиял небольшой эпизод , произошедший сразу же после того, как он принял эскадрон. В тот вечер его новый денщик Мохов, ранее бывший в услужении у барона, допустил небольшую провинность. Лео, сделав внушение, резко поднялся со стула и приблизился к нему. В этот момент Мохов напрягся и, зажмурив глаза, слегка отклонил голову назад. Лео с негодованием понял – солдат ожидал удара.

Нужно ли говорить, что вся окружающая теперь Лео действительность была для него нова и непривычна. Сам уклад жизни местечка, тихий и размеренный, резко контрастировал с бурной суетой столицы. Люди, окружавшие его, были лишены столичного чванства, светской напыщенности и гвардейского лоска. Они жили интересами полка и до мельчайших тонкостей знали и любили кавалерийскую службу. Впрочем, провинциальная экзотика и стремительное погружение в службу, на некоторое время отвлекли его от сердечных переживаний. Новая весомая ответственность за своих гусар не давала ему права на уныние, а заботы об эскадроне не оставляли на это времени. Лео с головой окунулся в новую, неизбежную реальность – рутинную жизнь провинциального офицера, серую, как сукно солдатской шинели.

Глава 11

Пока ротмистр Гончаров со своим эскадроном месил грязь на бескрайних просторах Подолья в доме Софии Николаевны решался вопрос, мучивший, когда то, принца Гамлета. Быть или не быть? В данном случае – её помолвке с Владимиром Раевским. Итак, жених был согласен, родственники согласны, оставалось получить согласие невесты. В это время невеста, находилась в своей комнате и с грустью смотрела в окно на эскадрон лейб-гусар проезжающих на рыси мимо её дома. Уже больше месяца она не видела Лео и не имела от него известий. Грустные мысли и догадки не давали ответа на беспокоящие вопросы. Почему он уехал? Почему уехал не объяснившись и до сих пор не сделал этого письмом? Может быть, от неё скрывают правду? Но отец убедил девушку, что решение об отъезде было принято им добровольно. История с дуэлью, неожиданно для неё самой, обнажила чувства и убедила в том, что она не просто симпатизировала гусару. Это было более глубокое чувство, расцветающее в сердце подобно цветку, ещё недавно бывшему хрупким и невзрачным росточком. Девушку тяготила мысль, что Лео мог охладеть к ней. Или может быть не любил никогда? Может быть, она принимала флирт, волнующую игру взглядов, слов и прикосновений за серьёзное чувство. Оставалась надежда, что письмо, объясняющие эти загадки, последует позже, но время шло, и надежда таяла, как апрельский снег под её окнами.

Грустные мысли были прерваны приходом Раевского, бывшего частым и желанным гостем в этом доме. Так, как хозяин дома отсутствовал, встретить его вышла мать Софии Николаевны, ещё не утратившая природную женскую красоту генеральша.

– Рада Вас видеть, князь! – улыбнулась графиня, протягивая гостю руку для поцелуя.

– Елена Сергеевна, Вы – само очарование! – отвесил комплимент кавалергард, приложившись к ручке потенциальной тёщи. – Как здоровье Софии Николаевны?

– Слава Богу, благополучно, но бедняжку, всё ещё мучают ужасные мигрени. Её нельзя волновать, впрочем, к Вам, князь, это не относится. Софи всегда искренне радуется Вашему приходу. Кстати, вот и она.

Генеральша не лукавила. Девушка, просветлевшая лицом, радостно поприветствовала кавалергарда, трепетно коснувшегося губами её руки.

Некоторое время Елена Сергеевна занимала гостя светской беседой, но вскоре удалилась под благовидным предлогом, предоставив им возможность общения наедине. Поболтав немного о милых пустяках, Раевский внутренне собрался и перешёл к главному.

– Софи, дорогая! – проникновенно произнёс он, глядя в глаза девушки с нежностью и надеждой – Вы же знаете, что я давно люблю Вас, и наша многолетняя сердечная привязанность даёт мне право надеяться, что это чувство взаимно. Я прошу Вас составить моё счастье, которое я буду оберегать как святыню.

Князь разжал протянутую ладонь, на которой лежал изящный ювелирный футлярчик из василькового бархата с заключённым внутри кольцом достойным пальца королевы.

– Прошу Вас принять это кольцо в знак моей искренней любви и Вашего согласия.

Слова Раевского глубоко тронули сердце девушки и первым естественным её желанием было, бросится в его объятия, но в следующий момент она испугалась своего порыва. Владимир, без сомнения, был для неё очень близким и родным человеком, но любимым ли? С тех пор, когда рядом с ней появился Лео, она не раз задавала себе этот вопрос и не находила ответа.

Девушка, нежным прикосновением рук, сложила распростёртую ладонь князя в горсточку и, прижав её к своей груди, ответила, стремясь придать голосу больше душевного тепла и нежности.

– Владимир, дорогой мой! Ещё с ранней своей юности я не могла и мечтать о лучшем избраннике, чем Вы!

– Так в чём же дело? – нетерпеливо перебил её кавалергард – Разве что-нибудь изменилось?

– Изменилась я. Возможно, Вы услышите от меня желанный ответ, но не сейчас. Прошу Вас, не торопите меня, дайте мне время разобраться в себе! Я знаю, что ожидание и неопределённость мучительны для Вас, но поверьте, и для меня тоже!

В сжавшейся ладони Раевского жалобно хрустнул раздавленный бархатный футлярчик.

– Хорошо. Я буду ждать – глухо произнёс он – Прощайте.

Раевский поспешил удалиться, опасаясь выдать глубокое душевное волнение. Он прекрасно понимал, что,или вернее, кто являлся причиной его сегодняшнего фиаско.

В ярко освещённый зал офицерского собрания он вошёл мрачнее тучи и сразу же наткнулся на своего доброго приятеля штабс-ротмистра Щербакова.

– Что случилось, Владимир? С таким выражением лица обычно пускают себе пулю в висок – с ходу определил он внутреннее состояние товарища.

– Сандро, я в отчаянии и намерен сегодня напиться как извозчик! – мрачно произнёс кавалергард, присаживаясь к нему за стол.

– Вот, как? Полагаю, у тебя для этого есть весомые причины?

– К сожалению, есть. Сегодня у меня состоялся серьёзный разговор с Софи, и я понял, что она к Нему действительно не равнодушна.

– Это кому же так повезло? Впрочем, и так понятно. Ты имеешь в виду Гончарова?

– Конечно же его, чёрт побери! Кого же ещё?

– Она сама тебе об этом сказала?

– Она не сказала этого прямо, но это очевидно.

– Всё понятно – произнёс Щербаков, наполняя рюмки – она тебе отказала.

– И, да и нет.

– Поясни.

– Прямого отказа не было. Софи попросила не торопить её с ответом.

– Ну, тогда ещё ничего не потеряно. Разве ты не слышал о женском кокетстве?

– Не тот случай, Сандро. Она не может его забыть.

– Пустяки. Женщины также легко забывают, как и увлекаются. Гончарова нет в столице, и через пару недель ты сможешь сам убедиться в справедливости моих слов. Только не сиди, сложа руки, действуй, у тебя все козыри на руках.

– Пойми, Сандро. Я не могу выпрашивать у неё любовь, как милостыню!

– Ну, тогда последуй мудрому совету незабвенного поэта:

Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей

И тем её вернее губим средь обольстительных сетей.

– Попробуй действовать по-другому, вместо обожания – равнодушие, холодностью – замени страсть. Это заденет её гордость и вызовет недоумение. В конце концов, женское любопытство и уязвлённое самолюбие вынудят её искать причину того, что заставило охладеть к ней даже не одного, а двух её страстных обожателей. Она сама станет искать твоего внимания, сделав тебя хозяином положения.

– Я не буду оспаривать авторитет Пушкина, в сердечных делах, Сандро, но он плохо закончил. К тому же, эта игра мне не по душе. Она непредсказуема, лицемерна и может затянуться надолго, а я не могу больше ждать! Сначала я ждал её выпуска из Смольного, потом ждал, когда ей исполнится двадцать лет.

– Зачем же нужно было так затягивать дело?

– Есть причина. Видишь ли. В её семье существует странное поверье, основанное на каком-то таинственном предсказании. Девушки из её рода не должны выходить замуж не достигнув двадцатилетнего возраста. Нарушение этого правила неизбежно приведёт к несчастью. И теперь я снова должен смиренно ждать, когда Гончаров окончательно разрушит моё долгожданное счастье.

Раевский, рывком осушил рюмку и продолжил.

– Иногда я ловлю себя на мысли, что готов на любые безрассудства, лишь бы этого не допустить. Кстати! Сейчас в столичном бомонде весьма популярен, какой-то

маг-предсказатель, некто мсье Жан. Он даже был принят во дворце государем. Едем к нему.

– Брось эти глупости, Владимир, Россия-матушка всегда была раем для проходимцев, а государь доверчив и простодушен, как дитя. Ты бы ещё Распутину в ноги поклонился или на Александровскую колонну вознёсся.

– Может быть ты и прав, Санлро, только, причём здесь колонна?

– А разве ты не знаешь, что существует поверье? Если поцеловать крыло ангела-хранителя Санкт-Петербурга и при этом загадать заветное желание, то оно непременно сбудется.

– Да, да припоминаю – задумчиво произнёс кавалергард – ещё в детстве об этой легенде мне рассказывала моя матушка. Спасибо, что напомнил.

– Постой, Владимир, надеюсь, ты не воспринял мои слова в серьёз? – глядя на задумавшегося друга, обеспокоился Щербаков.

– Да, да конечно – отрешённо отозвался Раевский.

– Если мне не послышалось, ты сегодня собирался напиться, как извозчик – поспешил отвлечь друга от навязчивых мыслей штабс-ротмистр – Офицерское собрание для этого не подходящее место, лучше всего это сделать у «Данона» или в «Медведе». Поедем, я составлю тебе компанию.

– Спасибо, Сандро, горе разделённое с другом – половина горя.

– Не стоит благодарности, просто любопытно взглянуть на процесс перевоплощения кавалергарда в извозчика. Впрочем, история знает и более экзотические примеры – король-олень, халиф-аист, барышня-крестьянка, наконец.

Этой ночью в Петербурге неожиданно ударил заморозок. Около трёх часов ночи, у крыльца Нарвского пожарного депо, остановилась коляска без пассажиров. Извозчик, имевший богатырское сложение, не спеша покинул своё сиденье и настойчиво затрезвонил в дверь дежурного помещения. Через минуту он проник внутрь, без труда преодолев сопротивление заспанного дежурного. Ночной визитёр имел странный вид. Несмотря на то, что он был одет как извозчик, в нём без труда можно было опознать офицера. Главным образом по сапогам со шпорами и шашке, выставляющейся из-под кафтана. Туманный взгляд холодных голубых глаз говорил о том, что пришелец мертвецки пьян. Непонятно и удивительно было то, что он, хоть и замедленно, но довольно уверенно передвигался без посторонней помощи. Вызвав дежурного начальника, он положил перед ним сторублёвую купюру и загадочно произнёс

– У меня к Вам срочное дело, милейший.

Прожжённый брандмейстер, оценив взглядом весомость аргумента, понимающе кивнул.

Через полчаса, на пустынную Дворцовую площадь, въехал пожарный автомобиль и затих у Александровской колонны, на вершине которой, в матовом свете луны, златокрылый ангел осенял крестом спящий Санкт-Петербург. Сидящие в машине, с минуту, прислушивались к тишине и всматривались в безжизненные окна Зимнего, осиротевшего с тех пор, как Российский государь перебрался в Александровский дворец, под охрану гвардии.

– Не робей, братцы! Вперёд, с богом! – подстегнул пожарных Раевский.

Привычная работа, к тому же щедро оплаченная, была исполнена с достойным уважения профессионализмом. И огромная раздвижная лестница Гесте, уперлась в вершину «Александрийского столпа», у подножия, удивлённо взирающих на людей, крылатого творения месье Монферрана.

– Спасибо, братцы – поблагодарил кавалергард и, перекрестившись, начал восхождение.

– Умом тронулся – вполголоса предположил дородный брандмайор и, опасливо осмотревшись по сторонам, тоже перекрестился. – Господи, пронеси! – прошептал он, глядя на растворяющуюся в темноте высоты фигуру Раевского.

Впрочем, в эти дни беспокойная, одуревшая от шальных денег столица, наводнённая дельцами, разгульными купцами и аферистами, видела немало безумств, порождённых и поощряемых плебейским девизом: «Любой каприз – за ваши деньги».

Через пять минут беспокойного ожидания брандмайор решился подать голос.

– Эй, мил человек!

Не дождавшись ответа, он повторил попытку.

– Эй, поспешай, однако!

Высота хранила нервирующее безмолвие. Снизу, конечно же, нельзя было увидеть, что Раевский, приникший к ангелу, в долгом благоговейном поцелуе, уже не мог оторвать от него свои губы, крепко прихваченные заморозком.

      В это время, во внутреннем дворе Зимнего дворца, до сего момента сонного и безмолвного, проявилось настораживающее движение. Видимо часовой, некоторое время с интересом наблюдавший за происходящим, всё-таки решился побеспокоить караульного начальника. И старый прожжённый брандмайор нутром почувствовал едкий запах возможных неприятностей.

– Нет, милок, мы так не договаривались – вполголоса озвучил он свою мысль – Погоришь тут с тобой, только угли останутся. И, повысив голос, предупредил Раевского – Эй, наверху! Держись там шибче, мы вертаемся.

– Что рты то раззявили? Сымай лестницу! – прикрикнул он на своих подчинённых.

Пожарные вновь продемонстрировали завидный профессионализм и, вскоре их автомобиль исчез из вида кавалергарда, посылающего им вслед проклятия, с трудом шевеля ободранными, окровавленными губами.

Существует мнение, что безвыходных положений не бывает. Вряд ли, Раевский сейчас разделял это утверждение, потому что с высоты в двадцать саженей, не имея крыльев и помощи, благополучно спуститься было не возможно. Он с ужасом представил себе, какой скандал ожидает его с рассветом. Пьяный кавалергард – гордость и элита армии, оскверняет память героев Отечества 1812 года. Позор гвардии и посмешище столицы. По аналогии со словами императора Николая I – го, произнесёнными в день открытия Александровского монумента: « Монферран, Вы себя обессмертили!», можно было смело сказать: « Раевский, Вы себя обесчестили!».

В этот момент Владимир проснулся, к счастью, это был только сон. Он лежал на каком то диванчике, закинув обутые в сапоги ноги на подлокотник. Тяжёлые, беспокойные видения исчезли, но похмельная голова, мучительной болью, напомнила о изрядном количестве выпитого накануне. Князь с трудом заставил себя подняться, приняв сидячее положение. В полумраке комнаты, слегка разбавленном робким утренним светом, он осмотрелся. Судя по всему, это была гостиная. Тускло отливали серебром погоны мундира, висящего на спинке венского стула. Раевский встал и подошел к окну.

– Кажется, я в «Астории» – определил он по знакомому пейзажу за окном и задался вполне закономерным вопросом – Это сколько же я вчера выпил?

– Ведро, не меньше – прозвучал в голове злорадный ответ отравленного похмельем организма.

Мучимый жаждой, он взял со стола открытое шампанское и жадно приложился к горлышку. Живительный поток принёс облегчение. Осушая бутылку, Владимир замер, остановив удивлённо-встревоженный взгляд на женском полушубке, небрежно сброшенном на одно из кресел. Это означало, что вместе с ним в номере находилась женщина. С похолодевшим сердцем он распахнул дверь спальни, где в постели безмятежно спала полуобнажённая молодая девушка. Из груди кавалергарда вырвался приглушённый стон досады и сожаления. Он плотно прикрыл дверь спальни и снова присел на диванчик в гостиной, пытаясь восстановить в памяти картину недавних событий. В голове закружился пёстрый калейдоскоп лиц, мундиров, цветастых цыганских одежд и звуки разрывающих душу романсов.

– Боже милостивый, прости мне грехи мои вольные и невольные! – перекрестился Раевский в порыве нахлынувшего покаяния.

Нестерпимое чувство вины и жгучего стыда мгновенно вытеснили похмельные страдания.

– Как же я посмел допустить такую низость!? Днём просить руки любимой, а ночью проснуться в компании с первой встречной! Проклятье! Как же я мог!? – засвербел в голове банальный до пошлости вопрос.

Однако, в процессе душевного самобичевания, злосчастный вопрос, «Как же я мог?» неизбежно породил другой, ставящий под сомнение первый, « А мог ли я, вообще?»

– Вернее всего – нет! Конечно же – нет!

Утешительная мысль ненадолго подсластила горечь раскаяния, но не избавила от реальности, рассыпавшей по подушке тёмные волнистые волосы.

Душевные раны и угрызения совести заставили Раевского искать уединения. Взяв в полку десятидневный отпуск, он уехал в Покровское.

Родовое именье, находилось в тридцати верстах от столицы, в окружении прекрасного соснового бора за которым начинался густой, почти девственный лес. Первым его распоряжением управляющему, выбежавшему встречать барина, было

– Водки!

Впрочем, последующие три дня, это было, чуть ли не единственное слово, которое от него слышали. Для домочадцев начались беспокойные дни. Время от времени, усадьба вздрагивала от отборной брани, револьверной пальбы и звуков разбивающегося об стену хрусталя. Засыпать удавалось только глубокой ночью, когда бравурные военные песни сменялись унылыми романсами и аккомпанемент гитары становился более душевным и страдающим.

– Хандрит барин – сочувственно перешёптывалась прислуга – видимо не ладно, в столице-то.

Справедливости ради, надо сказать, что хандрил Раевский редко, но уж если случалось, то отдавался этому занятию целиком, вкладывая в него всю тоску и боль своей необъятной души.

На четвёртый день сумрачного отшельничества барин проявил первый интерес к окружающей действительности.

– Скажи, Филиппыч – обратился он к управляющему именьем – зверь, какой- то в лесу, сейчас имеется?

– Как ни быть, Ваше сиятельство, на то он и лес. Впрочем, здесь у нас медведь балует. Рано с зимовки поднялся, видимо потревожил кто-то или жира не нагулял, чтобы до срока дотянуть. Набедокурит, леший, и назад в лес.

– Вот, это кстати! – оживился Владимир – Что же ты мне раньше не сказал, голова садовая? Охота от хандры, первейшее лекарство.

– Что верно, то верно, Ваше сиятельство – поддержал его управляющий – всё же лучше, чем впустую палить. Я живо мужиков снаряжу в подмогу.

– Не надо – остановил его кавалергард – один пойду.

– Как же один-то, барин? Зверь суровый, голодный, опаски требует.

– Не горюй, Филипыч. Собери-ка, лучше, мне еды с собой, а к вечеру баньку готовь, да по жарче.

Сборы на охоту не заняли много времени. Проводив взглядом Раевского, управляющий облегчённо вздохнул.

– Ступай с богом, барин. Зверь для тебя сейчас самая подходящая компания. Для людей-то ты точно опасен.

Спустя полчаса на лесной дороге остановился санный возок. Бородатый возничий поправил съехавшую на брови шапку и махнул рукавицей в глубь леса.

– Вон за тем болотом, барин, и зачинай искать. А там уж, как бог даст.

Обернувшись, он потрепал по холке, сидевшего в санях крупного пса.

– Амур, кабель матёрый, с таким зверя поднять, дело не мудрёное. Только думается мне, что ушёл он уже.

– Ничего, Егорыч, от меня не уйдёт – отозвался Раевский, покидая сани. – Держи целковый за труды.

– Благодарствую, барин! Помогай Вам бог!

Весенний лес, с проблесками мартовского солнца, благотворно повлиял на Владимира, наделив его бодростью и оптимизмом. Он резво шагал за Амуром, уверенно взявшим старый подтаявший след медведя. Охотничий кураж вытеснил из головы мрачные мысли, азарт поиска, преследования, ожидания встречи с сильным и опасным противником. К тому же он, почему то, вспомнил эпизод из романа «Война и мир», когда на балу Андрей Болконский впервые увидел Наталью Ростову и загадал, что она станет его женой. Это нечаянное воспоминание зародило в голове кавалергарда наивное мистическое предубеждение, воплотившее все его переживания и неудачи в образ голодного лесного зверя. И он, подобно Болконскому, загадал, что если убьёт медведя, то Софи станет его женой. С этой минуты бурый хозяин леса был приговорён. Его жизнь стала ставкой кавалергарда в игре с капризной Фортуной.

Но охотничья удача не спешила улыбаться Раевскому. День пролетел быстро и уже клонился к закату, когда Амур на мгновение замер и рванулся вперёд, скрывшись из виду за густым ельником. Владимир напрягся и осторожно пошёл вперёд, держа карабин наготове. Не прошло и минуты, когда он услышал выстрел и жалобный визг собаки. Продвигаясь на звук, он вскоре увидел человека с ружьём, склонившегося над телом пса.

– Мать честная, никак собака! – с досадой произнёс человек и опасливо вскинул ружьё, увидев приближающегося незнакомца.

Раевский с ходу отмахнулся от направленного на него ствола и, ударом в лицо, сбил внезапного стрелка с ног. Опустившись на колени, он положил ладонь на тёплое тело пса. Амур уже не дышал. Из его груди сочилась на снег алая струйка тёплой парной крови. Кавалергард нежно погладил голову собаки, успевшей пробудить в нём дружескую привязанность, и поднялся, ощутив в душе непривычное чувство жалости и привычное чувство злости. Одним рывком он поставил убийцу на ноги и тряхнул его так, что у бедняги чуть не оторвалась голова.

– Что ты наделал, скотина безмозглая?! Такого пса загубил! Я же из тебя сейчас душу вытряхну! – зашипел Владимир, с трудом сдерживая привычное чувство.

Человек пришёл в себя и, размазав по рыжей бороде кровь, сделал попытку призвать его к благоразумию.

– Да уймись ты, леший. Без того в ушах звон стоит, как в Троицу на колокольне.

Раевский снова встряхнул его и искренне посоветовал.

– Ты лучше моли бога, душегуб, чтобы тебя самого отпевать не пришлось!

Судя по всему, совет подействовал, и мужик проявил смирение.

– Не губи, мил человек, сделай милость! Мне нынче сгинуть никак нельзя. Дома детушек трое, да баба хворая. А за пса извиняй, бес попутал. Я же его за волка принял, вот и пальнул с испугу.

В голосе человека прозвучало искреннее раскаяние и Раевский, нервно вздохнув, оттолкнул его от себя.

– Откуда ты только взялся на мою голову?

– Из Ольховки я, плотник тамошний, Сучков Иван – отозвался селянин, поднимая слетевшую с головы шапку.– Ежели тебе надобность какая будет, пособлю с дорогой душой.

Раевский отклонил предложение, взглядом подыскивая место, где лучше похоронить собаку.

– А ты сам то, кто будешь? – проявил интерес плотник – По виду, так из господ вроде?

– Не важно, Ты мне лучше скажи, медведя нынче в лесу не встречал?

– Упаси Боже! – перекрестился Сучков – А ты, никак его ищешь?

– Искал его, а нашёл тебя, лиходея – огрызнулся Раевский.

– Извиняй, мил человек, моя вина, признаю. Только как же ты теперь управишься? Без хорошего пса бурого не взять. Вертаться тебе надо. Может быть, со мной в Ольховку? Здесь недалече, вёрст пяток будет.

– Ладно, Сучков, ступай – махнул рукой Раевский – да смотри в оба, зверь, где то здесь гуляет. Не зря же меня Амур сюда вывел.

– Отчаянный ты, барин. Ну, как знаешь, Извиняй, ещё раз, бог тебе в помощь.

Оставшись один, Владимир расчистил от снега место у основания гранитного валуна и перенёс туда тело Амура. Накрыв его ветками, он стал подыскивать подходящие по размеру камни и закладывать ими могилу. Не смотря на утрату, Раевский не собирался отказываться от своих планов. Отступить, значило сдаться, спасовать, расписаться в бессилии. Поступок не мыслимый для русского кавалергарда.

– Всё правильно – подумал он – судьба внесла справедливость в этот поединок, уравняв шансы противников. Теперь всё по-честному, один на один.

Он уже закончил свою работу, когда услышал отдалённый выстрел, донёсшийся с той стороны, куда направился Сучков. Выстрел мог означать одно, селянин встретил зверя.

– Не дай тебе бог, убить моего медведя – вполголоса произнёс кавалергард, срываясь с места.

Шагая по следам плотника, он беспокоился за жизнь зверя больше, чем за охотника, и вскоре главное его опасение развеялось, заставив почувствовать угрызения совести и мерзкий озноб на вспаренной от ходьбы спине. На пожухлом снегу лежало изувеченное тело Сучкова. Окровавленная голова, неестественно загнутая, была сорвана с шейных позвонков. Раевский опасливо осмотрелся и, cняв шапку, перекрестился.

– Прими, Господи, душу раба твоего, Ивана – и уже надев шапку, добавил – а о теле и сиротах я позабочусь сам.

Когтистые следы крупного медведя были ещё различимы в наступающих сумерках. Небольшие пятна крови и ровный шаг говорили о том, что зверь ранен, но не серьёзно, и от этого, ещё более опасен. Предельно сосредоточившись, Раевский шёл по следу, пока позволяла видимость. В конце концов, он был вынужден позаботиться о ночлеге, и остановился у массивной гранитной глыбы. Устроив себе подстилку из елового лапника, он разместился на пологой вершине большого камня. Но о сне не могло быть и речи, органы чувств обострённо воспринимали малейшее проявление жизни в окружающей темноте. Постепенно, относительная безопасность позволила немного расслабить нервы, и перед глазами всплыло обезображенное тело Сучкова и вспомнились его слова: «… детушек трое, да баба хворая». Владимир ещё раз дал себе слово позаботиться о семье погибшего.

Никогда ещё он не ждал рассвета с таким нетерпением. Казалось, что время растворилось в этой неподвижной темноте. Где то далеко завыли волки. Раевский, уже давно основательно продрог и серьёзно подумывал спуститься и развести огонь. В конце концов, он решился. Понадобилось некоторое время, чтобы завалить трухлявое дерево. Порох, трут, береста, еловые шишки, сухой лапник, всё пошло в дело. Вскоре Раевский наслаждался теплом костра, сидя на подстилке из веток и оперевшись спиной о камень. Не выпуская из рук карабин, он чутко прислушивался к звукам ночного леса, борясь с дремотой настойчиво овладевающей сознанием.

Трудно сказать, сколько времени прошло, когда он открыл глаза. Ему показалось, что не более минуты. Увиденное, заставило оцепенеть. Огромный зверь, как ночной демон, появился бесшумно и стоял не более чем в пяти шагах от него, освещаемый слабыми всполохами огня. Раевский отчётливо слышал его дыхание. Шатун несколько раз втянул ноздрями воздух, принюхиваясь к запаху еды в охотничьей сумке, и алчно взглянул на него. Их взгляды встретились. Раевскому стало жутко, он явственно, всем нутром почувствовал вызов. Чтобы вскинуть карабин не могло быть и речи, зверь не даст ему шанса. Любое движение оборвёт волосок, на котором сейчас была подвешена его жизнь. Но шанс был, и чтобы избежать смерти, нужно было, в прямом смысле, просто шевельнуть пальцем. К счастью, он уже напряжённо подрагивал на спусковом крючке тульского карабина. Гулкий выстрел, внезапно прозвучавший в тишине, заставил зверя испуганно рвануться в темноту, не разбирая дороги.

Владимир мгновенно перезарядил карабин и издал вздох лошади, с которой только что сняли седло.

– Предотвращённая схватка – выигранная схватка – пришла на ум японская мудрость, услышанная, когда то от одного из ветеранов Русско-Японской войны.

К сожалению, сюжетная линия заставляет автора ненадолго прервать эпизод охоты, чтобы перенести читателя в Царское Село.

Родители Софии Николаевны, искренне надеявшиеся на скорое её воссоединение с Раевским, были глубоко разочарованы неопределённостью её ответа на предложение князя, по сути, явившимся отказом. А связать причину и следствие – отказ дочери и внезапный отъезд кавалергарда, не составило труда. На голову девушки посыпались упрёки и уговоры, как из рога изобилия. В конце концов, «бессердечная кокетка» и «неблагодарная гордячка» прониклась чувством вины и сострадания к «несчастному князю Владимиру». Понуждаемая уговорами матери и угрызениями совести, она всё же согласилась ещё раз поговорить с ним, хотя и не совсем представляя себе, как можно утешить разбитое сердце влюблённого повторным отказом. Разговор с князем, который, по мнению родителей девушки, должен был привести к желаемому для них итогу, решено было не откладывать и к полудню мама с дочкой были на пути в Покровское. Не доехав до усадьбы Раевских, каких ни будь две версты, их автомобиль вынужден был остановиться, к явному неудовольствию генеральши. Причиной задержки явился ремонт моста через небольшую речушку, пересекавшую дорогу. Трое рабочих латали провалившийся настил, не особо усердствуя и явно не спеша закончить работу. София Николаевна, давно тяготившаяся назойливыми наставлениями матушки, решительно вышла из машины.

– Мамочка, я пройдусь пешком, здесь недалеко – сказала она, направляясь по подтаявшей санной дороге, идущей через лес.

– Софи, вернись немедленно! Это может быть опасно! – потребовала Анна Александровна.

– Не беспокойтесь, мама, я знаю эту дорогу. Мы с Владимиром здесь часто прогуливались – ответила девушка, удаляясь в сопровождении своего любимца, сеттера Чарли.

Тем временем «несчастный князь Владимир» с утроенной энергией шёл по следу «ночного демона». Вскоре ему стало понятно направление выбранное зверем. Он шёл в сторону Покровского.

– Тем лучше – подумал кавалергард – будет ближе нести свежую медвежатину.

Наконец упрямый охотник понял, что близок к цели. Свежий помёт и чёткие не оплывшие следы говорили о том, что зверь, где то рядом. Этот участок леса Раевскому был знаком, впереди была лесная дорога, ведущая к его усадьбе. Предельно сосредоточившись, он стал уходить с подветренной стороны, приближаясь к дороге. Вскоре он увидел на ней молодую барышню, безуспешно пытавшуюся подозвать к себе небольшую собаку, которая вдруг стала убегать от неё, останавливаясь и поскуливая, словно умоляя вернуться назад. Спина и лоб Раевского мгновенно покрылись холодной испариной, потому что он узнал в барышне Софию Николаевну и понял, что произойдёт дальше. В тот же момент, ветви, стоявшей у края дороги раскидистой ели, дрогнули, и над девушкой нависло огромное вздыбленное тело медведя. Владимир мгновенно вскинул карабин и сбил зверя с ног, но ненадолго. Клацнув оскаленной пастью, он развернулся и, пошатываясь, пошёл на стрелка. Бледное лицо кавалергарда приобрело свирепое выражение. Он откинул в сторону карабин и, обнажив нож-медвежатник, двинулся на встречу.

– Вот и свиделись, наконец – холодно произнес Владимир – обнимемся же по-братски.

Спустя минуту, морщась от боли, он выбрался из-под пахучей облезлой туши медведя и, подняв на руки бесчувственное тело любимой, пошёл в сторону видневшегося на дороге автомобиля.

Глава 12

Как известно, время – лучший лекарь душевных недугов и пока Раевский предавался безумствам в Петербурге, венцом которых стала медвежья охота «на живца», Лео представилась прекрасная возможность проверить справедливость этого утверждения на себе. Увы! Оно не приносило облегчения. Напротив, глубокая тоска и жестокая ревность с каждым днём всё больше наполняли пылкое сердце влюблённого. Вся логика убеждения в правильности своего поступка казалась ему теперь безумным бредом, благородством глупца, добровольно отдавшим свою любимую во власть соперника. Он сходил с ума от мысли, что пока он здесь перепахивает копытами коней своего эскадрона бескрайние просторы Подолья, тот другой находится рядом с Ней. Ловит каждый её взгляд, наслаждается музыкой её голоса, пьянеет от аромата её духов. Душевные терзания усугублялись ещё и неизвестностью. Его письма к ней оставались без ответа. Письма, получаемые от отца, по понятным причинам, не могли содержать интересующую его информацию. Лишь дважды он получил ответную корреспонденцию от ротмистра Одинцова, где кроме прочего, без подробностей сообщалось, что София Николаевна благополучно оправилась от болезни. Без ответа оставались и письма, отосланные им по другим адресам. Щепетильный столичный свет и гвардия забыли о его существовании. Он стал для них чужим, далёким. Расшитый золочёными шнурами пропуск в мир богатых и влиятельных остался пылиться в гардеробе петербургского особняка. От отчаянья его спасало только одно, надежда. Надежда на то, что через пару месяцев, гарцуя во главе своего эскадрона, в сиянии сотен глаз взирающих на него, он узнает те единственные, наполняющие его сердце неповторимым трепетом и теплом.

Тягостные мысли и бессонница сделали его хмурым и не приветливым, скучным собеседником и унылым собутыльником в беззаботных гусарских застольях. Не удивительно, что некоторыми его меланхолия была истолкована превратно и приписана столичной гордыне и гвардейской исключительности. Постепенно Лео стал избегать шумных компаний, предпочитая проводить время в обществе братьев Панаевых, предаваясь ежедневным упражнениям в стрельбе, рубке и фехтовании.

Трое вышеупомянутых братьев, благодаря своим редким душевным качествам, внушали Лео искренние дружеские чувства. Эта «Святая троица» представляла собой воплощённый пример не пафосного патриотизма и военного аскетизма. Глубоко и искренне верующие, приверженцы спартанского образа жизни, они почти всё своё время посвящали службе, постоянно находясь среди рядовых гусар, искренне любивших своих командиров. Каждый из них заслуживает более близкого знакомства.

Младший из братьев: Начальник полковой учебной команды, 32-летний штабс-ротмистр Панаев Гурий Аркадьевич. Имел внешность присущую и остальным братьям. Стройное сложение тела при среднем росте, чистое открытое лицо, перечёркнутое тщательно подстриженными усами. За покладистый характер и отзывчивость полковая молодёжь называла его «дядько». Лучший наездник полка, взявший первый приз на скаковых состязаниях в Вене, трепетно относился к лошадям, считая их самыми благородными и совершенными созданиями природы. В письмах к матери он сообщал: «… мы и лошади, слава богу, здоровы.». В результате неудачного падения с коня, у Гурия Аркадьевича был повреждён слух, что существенно затрудняло общение и придавало его лицу постоянное выражение задумчивой грусти.

Средний брат: 34-летний офицер 6-го эскадрона, ротмистр Панаев Лев Аркадьевич. Его глубокая духовность проявилась в художественном таланте к написанию удивительных по красоте икон. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться Лео, обратившись к нему с просьбой написать портрет Софии Николаевны по фотографической карточке. Одной из немногочисленных ценностей в доме Льва Аркадьевича, была старая книга, перевод с французского «Советы военнаго человека сыну своему». Он восхищался ей, особенно этими строками:

« Любите военное знание больше всех других. Любите его до исступления. Если вы не думаете беспрестанно о воинских упражнениях; если не хватаетесь с жадностью за воинские книги и планы; если не целуете следа старых воинов; если не плачете при рассказах о сражениях; если не умираете от нетерпеливости быть в них и не сгораете от стыда, что в них не бывали, то сбросьте, как можно скорее мундир, который вы бесчестите.».

Старший брат: 36-летний ротмистр Панаев Борис Аркадьевич командовал 2-м эскадроном и его, без сомнения, можно было назвать самой неординарной личностью полкового сообщества. Военную службу он воспринимал, как истинное духовное служение Отечеству. Он стал офицером, как другие становятся священниками. Гусарская сабля заменила ему наперстный крест, полковой штандарт стал святыней храма воинской доблести. В начале Русско-Японской войны он один из первых отправился в действующую армию, где блестяще проявил лучшие качества русского офицера. Как и младший брат, он был одним из первых наездников в полку. Все призовые деньги, выигранные им на скачках, он отдавал на благотворительность и на улучшение быта и питания своих гусар. Ежегодно он проводил отпуск на Валааме, скрывая своё офицерское звание и неся трудные послушания при монастыре. Принимая близко к сердцу проблемы и нужды российской армии, Борис Аркадьевич поместил в «Вестнике русской конницы» свою статью под названием «Пика», в которой обосновал необходимость вернуть это грозное оружие на вооружение русской кавалерии. После чего он совершил поездку из Межибужья в Ахтырку, чтобы помолиться у чудотворной иконы Ахтырской Божьей Матери. Верхом, с пикой в руке, он преодолел расстояние в тысячу двести вёрст, чтобы доказать её не обременительность. Это подвижничество и дискуссия, возбуждённая в военных кругах, способствовали возвращению кавалерии грозного и эффективного оружия.

В лице Бориса Аркадьевича Лео нашёл доброго и понимающего друга. Однажды за вечерним чаем он открыл ему причину своей меланхолии. Внимательно выслушав своего нового товарища, мудрый ротмистр ответил

– Что Вам сказать, Леонид Георгиевич? Возможно, здесь были бы уместны слова благородного циника Атоса:

«…Ваше несчастье, д Артаньян, просто смешно. Любовь – это игра, в которой выигравшему достаётся смерть. Вам повезло, что Вы проиграли, проигрывайте всегда, вот мой совет».

Впрочем, будет не лишне напомнить Вам одну ветхозаветную историю. Однажды к царю Соломону привели двух женщин, при которых был и грудной младенец. Они просили рассудить их и решить, кто из них является его матерью? Притом, что каждая уверяла царя в своей правоте. Он приказал им взять ребёнка за руки и тянуть каждой к себе. Настоящая мать первой отказалась от своих притязаний, как только младенец закричал от боли.

Вас тоже поставили перед выбором и Вы его сделали, принеся в жертву:

« … и все тревоги милых дней,

и языка несвязный лепет,

и сердца судорожный трепет,

и смерть и жизнь при встрече с Ней !»

Это достойно уважения.

– Поверьте, Борис Аркадьевич, это очень слабое утешение – печально ответил Лео, постепенно поддаваясь воле эмоций. – я каждую минуту схожу с ума от мысли, что возможно сейчас Он делает Ей предложение, или держит Её в своих объятиях, наслаждаясь счастьем, которое мне не доступно. И повинен в этом я сам. Только безумец способен добровольно отдать свою любовь в руки соперника.

– Я понимаю Ваши переживания, Леонид Георгиевич, но Вы глубоко заблуждаетесь. Любовь нельзя ни взять, ни отдать, как рождественский подарок. Её можно только обрести, как дар Божий или утратить, перестав быть достойным этого счастья. Если она пробудилась в душе, то ничего уже не сможет произойти с ней, помимо её воли.

«Коня на водопой может привести и один человек, но даже сотня не сможет заставить его пить». Так что вряд ли Вашу барышню поведут под венец вопреки её желанию. Будьте достойны любви, друг мой. Страдайте, но не безумствуйте. Не Вы первый и, слава богу, не Вы последний.

Вскоре, впервые за много дней, Лео испытал искреннюю радость, когда в один из вечеров Лев Аркадьевич принёс ему долгожданный портрет Софии Николаевны. Художник, с особым воодушевлением отнёсся к просьбе своего нового товарища и сделал всё, чтобы оживить на холсте застывший фотографический образ. Он осторожно развернул шёлковое покрывало, и сердце Лео забилось в радостном волнении. С портрета на него, с невыразимой нежностью, смотрели трепетные глаза любимой.

– Позвольте обнять Вас, дорогой Лев Аркадьевич – растроганно произнёс Лео – В знак глубокой сердечной благодарности.

– Да, Бог с Вами, Леонид Георгиевич. Это мне нужно благодарить Вас за то душевное удовольствие, которое я испытал, работая над этим образом – ответил ротмистр, едва освободившись от объятий гусара – В её глазах и улыбке есть, то от чего теплеет душа. Поверьте, мне ещё никогда не было так трудно расставаться со своим творением.

– Охотно верю, отныне я Ваш должник и преданный друг – Лео протянул руку художнику.

– Не стоит о долгах, Леонид Георгиевич, мне уже довольно того, что я вижу искреннюю радость в Ваших глазах – ответил ротмистр, крепко пожимая протянутую ладонь. – Лучше позаботьтесь о достойной рамке для этого портрета. Рядом с ратушей есть художественная лавка-мастерская, там Вам смогут подобрать достойное обрамление.

Едва распрощавшись с другом, Лео не замедлил воспользоваться его советом. В рекомендованной им лавке-мастерской он уверенно выбрал, из ряда представленных образцов, самый изящный вариант оправы.

– Господин офицер имеет утончённый вкус – одобрил выбор хозяин лавки – но, к сожалению, в данный момент не имеется в наличии рамы нужного Вам размера. Не извольте беспокоиться, я сейчас же распоряжусь изготовить её. И если господину офицеру будет угодно оставить картину старому Кацу, то смею Вас заверить, что к утру всё уже будет исполнено в лучшем виде.

Лео на минуту задумался, не желая расставаться с портретом. Видя его замешательство, хозяин лавки поспешил развеять сомнения.

– Господин офицер думает – стоит ли доверять старому еврею свою драгоценность? Поверьте, дорогой мой, старый Кац видел много шедевров и умеет ценить то, что дорого другим.

– Хорошо – согласился Лео, проникнувшись искренностью его слов.

Этой ночью в художественной мастерской до утра горел свет, но причиной этого был не заказ Лео. Его картина уже давно была готова и в обрамлении позолоченных кружевных переплетений стояла на рабочем столе в ожидании своего хозяина. Не спалось работнику мастерской, молодому, но уже изрядно помятому жизнью художнику. Он стоял у мольберта, периодически взбадривая себя глотком дешёвого вина и надеясь, что завтра сможет позволить себе более благородный напиток. Надо было только успеть к утру выполнить заказ, который мягко говоря, не укладывался в рамки местечковой пуританской морали. Творческий замысел заказчика требовал воплотить на холсте образ развратной красотки, возбуждающей неистовую плотскую страсть. Для хорошего художника, подогретого вином, нет ничего не возможного. Но настоящий творец не работает без музы, пробуждающей вдохновение. А этой ночью у него не было недостатка во вдохновении. Муза ласково смотрела на него с портрета, опрометчиво оставленного здесь доверчивым гусарским офицером.

Жаль только, что вдохновение не могло подсказать художнику, что он играет с огнём. Причём в полном смысле этого слова.

Глава 13

Как бы медленно не тянулось время в ощущениях Лео, ожидавшего отъезда полка с нетерпением солдата, считающего дни до конца службы, но оно неизбежно приближалось к 15 мая, на этот день была назначена погрузка полка в эшелоны. А пока, жизнь в гусарском гарнизоне не замирала не на минуту. Незадолго до святой Пасхи было завершено инспектирование и смотр полка дивизионными чинами, а после пасхальной литургии возобновились еженедельные балы в офицерском собрании. Лео, отдавая должное светским приличиям, дважды осчастливил местный бомонд своим присутствием, вызвав оживлённый интерес дамского общества. Впрочем, интерес быстро сменился на разочарование, наткнувшись на учтивую невозмутимость столичного кавалера. Помимо прочего, Лео стал тяготиться назойливым вниманием ротмистра Зальца. Имея репутацию первого полкового повесы, барон, очевидно, решил найти в лице столичного гусара родственную душу, которая сможет добавить ярких красок в серые провинциальные будни. Он первый выпил с Лео на «ты» и, с воодушевлением облобызав его троекратно, выразил надежду на тёплые приятельские отношения. Но Лео не спешил оправдать ожидания полкового «Бурцова», по-прежнему, предпочитая общество «святой троицы». Впрочем, барона мало заботили чьи то предпочтения и в один из вечеров он, со свойственной ему бесцеремонностью заявился к нему домой. Прикрикнув на замешкавшегося денщика, он ввалился в комнату, где Лео был занят написанием письма отцу.

– Хандрите-с, Ваше сиятельство? – сходу определил барон, вальяжно расположившись в кресле.

– Можно и так сказать – ответил Лео, с неохотой отрываясь от своего занятия. – Чем обязан, ротмистр?

– Я за Вами, граф. Бросайте это гнусное занятие и поедем кутить. Гусару не к лицу кислая физиономия – прямо заявил Зальц, рассматривая портрет Софии Николаевны, украшавший комнату.

– Извините, ротмистр, но сегодня я не расположен к кутежам – сдержанно пояснил Лео – Вам следует поискать более подходящую компанию.

– Что за кокетство, граф? Любой корнет знает, что лучшее средство от хандры – вино, карты и женщины, а в нашей епархии, слава богу, есть красотки способные ввести в грех самого Папу Римского – продолжил настаивать барон, переведя взгляд на фотокарточку девушки, стоящую на столе в изящной рамке. – Чёрт подери! Мне кажется, что я уже видел где-то это лицо.

– Этого не может быть – внутренне напрягшись, ответил Лео – я был бы Вам очень признателен, ротмистр, если бы Вы дали мне возможность закончить письмо. Кроме того, я уже приглашён сегодня на ужин к Борису Аркадьевичу, куда и собираюсь отправиться.

– Вы это серьёзно, Гончаров?

– Более чем.

– И ты, Брут? – вздохнул барон, взглянув на Лео с упрёком римского императора – неужели и Вы дали обет воздержания, вступив в монашеский орден Панаевых?

– К чему этот сарказм, барон?

– А к тому, Ваше сиятельство, что гусар признающий выпивку только в виде святого причастия, ничего кроме сарказма у меня вызвать не может.

– Позвольте, ротмистр, нельзя же ставить в вину хорошему человеку приверженность к христианским добродетелям.

– Хороший человек должен по воскресеньям в церковном хоре псалмы петь, а не гусарским эскадроном командовать. – изрёк Зальц, поднимаясь с кресла – И всё таки, где-то я уже видел это лицо – задумчиво повторил он свою реплику, направляясь к выходу – Весёлого вечера, граф. Честь имею!

Спустя мгновенье, с улицы, до Лео донёсся его бравурный голос

– Пей, гусар! Пей, гусар! Веселись, пока не стар!

Визит барона оставил неприятный осадок на душе и лёгкое недоумение от его слов. Лео, с трудом заставил себя сосредоточиться и, завершив письмо, взглянул на часы. Пора было выходить из дома. На выходе он столкнулся с денщиком Панаева, спешившим сообщить, что ужин откладывается – потому, как их высокоблагородие шибко заняты в эскадроне.

– Придётся навестить его там – вслух подумал Лео.

Бориса Аркадьевича он нашёл на конюшне. Их высокоблагородие, в нательной рубахе с закатанными рукавами и кожаном фартуке, самолично подковывал лошадь. Несколько гусар наблюдали за работой мастера. Лео ничего не оставалось, как последовать их примеру. Закончив работу, Борис Аркадьевич сделал внушение эскадронному ковалю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.