Марина Рюмина
Дед

Дед

Зима. Мороз. Мелкий снег нехотя припорашивает уснувшую землю. Две женщины идут по параллельным дорожкам, время от времени сворачивают к приглянувшемуся холмику, то и дело, натыкаясь на свои же следы. Листва с деревьев давно облетела, и местность просматривается как белый лист, но они все же не находят то, что ищут.

– Двести тридцать пятая, двести тридцать шестая, а тут уже двести сорок три. А двести тридцать восьмой нет.

– Да говорю тебе, мы не там ищем. Он совсем в другом месте.

Но та, что помоложе, упрямо сдвигает брови:

– Здесь все двухсотые номера, мы просто проглядели. Вон, смотри, еще одна похожая.

Женщина кидается в сторону аж к третьему ряду и уже оттуда упавшим голосом восклицает:

– Нет, опять не то.

– Что ж ты упертая какая! – откликается та, что постарше, – Мы уже здесь третий круг нарезаем, а ты все не веришь, что я права. Говорю тебе, пошли туда, пока совсем не замерзли.

– Ладно, веди, – наконец сдается первая.

Они вышли на центральную аллею и двинулись по ней, никуда не сворачивая.

– Сейчас аллея повернет, и мы его увидим.

– Кажется, я уже вижу!

И та, что помоложе, поскрипывая сапогами, побежала к цели.

Серебристая звезда, серебристое надгробье. Краска почти не потрескалась. Столик, лавочка. Табличка с надписью: «Безруков Иосиф Тимофеевич 1913 – 1986». Да, ни к чему и табличка. Вот он, смотрит на них с фотографии. Орлиный нос, худые щеки, чуть отвисшая нижняя губа.

– Ну, здравствуй, дедушка!

* * *

Август. Слякоть. Сапоги чвакают по жиже проселочных дорог. И эта нудная морось. Скатка и винтовка оттягивают плечи, и их перестаешь чувствовать. Нет вообще ничего, одна усталость. Скорей бы привал. Или, хотя бы свернуть в лес. Там многолетняя листва покрыла почву, и ноги не так вязнут. Но, ориентироваться в лесу труднее, поэтому, где возможно, идут по дорогам.

Впереди село. Сворачивают в лес. Трех человек высылают к селу, узнать, нет ли немцев.

Вынужденный привал – маленькая радость. Садятся на скатки, пеньки, стволы упавших деревьев, достают фляги, переговариваются в полголоса.

– Если фрицев нет, заночуем как баре, на кроватях.

– Баньку бы для нас истопили!

– А после баньки – к какой-нибудь вдовушке под бочок.

– Ну, ты, Коська, размечтался! Все бабы на селе в очередь выстроились и ждут, когда это к ним вояка Константин пожалует.

– А что. Ты не смотри, что я с виду неказистый. Бабы меня любят!

– Это за что же, если не секрет? Хотел бы я посмотреть, какая старушонка на тебя глаз положит.

– Да мало ли, кто глаз положит! Главное, на кого я посмотрю.

– Ну, и на кого ты посмотришь? Кто посдобнее, или помоложе?

– Нет. Я не так выбирать стану.

– Ну и как же?

– Сначала разрешу себя в баньке искупать. Потом пусть бельишко чистое дадут. А уж как кормить меня станут, буду оценивать, чье блюдо самое вкусное. И скажу я той барышне: «Сударыня, есть у меня дружок, Степаном зовут, он за такой вот пирожок любое желание выполнить может. Ему с таких пирожков все нипочем становится. Хочешь – дров наколет, хочешь – забор починит. И, вообще, если хочешь, лучше его не найти!» Вот и ты, Степаха, у меня пристроенный будешь. А я стану им рассказывать, как мы фрицев проучить решили.

– То-то мы от проученных и драпаем!

– А это хитрость такая военная. Это мы их в тылы за собой заманиваем. А немец, как охотник за зайцем, за нами погонится, да от своих и оторвется. А мы их в такое вот село заведем, и окажутся они в окружении баб наших. И скажут наши бабоньки: «Так вот кто причина, что мужиков наших в армию забрали!» И давай их бить-колотить! Кто кипятком поливает, кто капустой тухлой закидывает. Фрицы – ноги в руки и бежать! И до самой Германии. А ту, которая лучше всех управляется, я и выберу.

Бойцы смеются. Но веселье недолгое. Возвращается разведка, сообщает, что и в этом селе немцы. Дальше идут лесом.

– Слышь, Коська, – спрашивает Степан, – как же они сюда пройти сумели? Когда же мы к своим пробьемся? Тихо кругом. Куда фронт-то подевался?

– Как прошли, говоришь? Нечисть они. На метлах пролетели.

Автоматная очередь разрезала тишину. Все-таки, наткнулись на немцев. Отстреливались недолго – нечем.

– Стафайтесь. Ви окружены!

Загнали в кузов грузовика. Отвезли в лагерь. Ночевали под крышей, на соломе.

– Костян, что делать будем? – дернул за руку Степан, когда в бараке попритихло.

– Что делать? Бежать. Мы с тобой из финской мясорубки домой возвратились не для того, чтобы фрицы нас как ягнят повязали. Приглядимся, где у них слабина и деру.

Лес шелестит желтеющей листвой. Воздух прохладен и свеж. Скоро встанет солнце, и они пойдут ему навстречу. На восток, все время на восток. Где-нибудь там все равно будет фронт. Рано или поздно они доберутся до своих. Наконец, небо посветлело. Теперь можно идти. Идут молча все четверо – Степан, Константин, Сергей и Александр. Сашка совсем молодой, кажется, студент. Прислушиваются к тишине. Послышался шум. Встали, затаились. Шум приближается, нарастает. Превращается в голоса. Речь не наша, немецкая – говорят, как лают. Солдаты прочесывают лес. Спрятаться негде, бежать некуда.

Фрицы выстроили пленных. Четверо беглецов стоят напротив.

– Фот, смотрите, что быфает с теми, кто пыстро бегает, – говорит очкастый офицер, обращаясь к притихшему лагерю.

Потом поворачивается к четверке и произносит:

– Много полсали, испачкались в грязи. Сейчас мы устроим фам душ.

Командует:

– Растется! Шнель, шнель!

Беглецы раздеваются.

– Зайти ф реку!

Идут.

– Глупше, глупше.

Вода по пояс, по грудь, по плечи.

– Стоять! Так стоять бутете сутки, – офицер разворачивается, уходит.

Три автоматчика расположились на берегу, на случай, если кто вздумает уплыть.

– Вот гады! Лучше б расстреляли сразу, – цедит сквозь зубы Сергей.

– Сколько по науке может продержаться человек при такой температуре? – спрашивает Степан.

– Не дождутся, – отвечает Константин, – Пусть они по науке живут, а мы институтов не кончали. Ты лучше вот о чем подумай. Вот ежели бы они нас на воздухе нагишом поставили, ночью мы бы, как пить дать, простыли. А здесь мы как в термосе. Что днем, что ночью, вода одну температуру держит. Главное, к ней привыкнуть. Они думают, мы тут подохнем. А мы, Степаха, с тобой еще до Берлина дойдем. Финны нас своим огнем минометным жгли – не сожгли. В огне мы, стало быть, не горим. Ну и в воде не потонем!

Стемнело. В лагере прозвучал отбой. Пулеметчики сменились в третий раз. Два прожектора освещали головы стоящих в воде беглецов. Тела онемели, перестали что-либо чувствовать.

– Вы, мужики, как хотите, – клацая зубами выговорил Санька, – А я сейчас ныряю, и на тот берег.

– Не горячись, дурашка, – ответил Серега, – Мы у них в свете прожекторов как на ладони. Пристрелят.

– А, все равно подыхать.

Голова студента скрылась под водой. Метра через три Санька всплыл, вдохнул воздух и опять нырнул.

Автоматчики на берегу всполошились, забегали. Несколько очередей, короткий вскрик, и голова студента вновь ушла под воду. На этот раз навсегда.

– Эх, черт! Ну, что же ты, дурашка! – по щекам Сергея катились слезы.

– Знаете, а может так и лучше, – сказал Степан, – Он хоть что-то попытался сделать. А мы тут просто так подохнем.

– Я, если подохну, – как-то мечтательно заговорил Константин, – То сразу Богу счет предъявлю. Я не крал, не чревоугодничал, стрелял только на войне, а это дело святое. Стало быть, имею право на исполнение желаний. А так как я мало что в жизни получал из того, что желалось, то просить буду для всех. Вот ты, Серега, что в этой жизни хочешь?

– Я, – слезы перестали катиться по его щекам, – Я все время хотел в Москве побывать, в Мавзолей сходить, Ленина увидеть. И в Ленинграде.

– Ну, так я Богу и скажу: «Хочу, мол, чтобы Серега, пока всю страну не объездит, тут, у нас в раю, не появлялся». А ты, Степаха, чего хочешь? Степан, ты что молчишь? Степа!

Степан приподнял веки, чуть слышно произнес:

– Я, брат, раньше тебя Бога увижу, – и стал медленно оседать.

– Степа, не надо, не умирай! Ты не можешь нас бросить! Степка-а-а!

Над горизонтом поднимается солнце. Очкастый офицер подходит к реке. Двое из четверых русских дожили до рассвета.

– Выходить на берег, – командует немец.

Константин выходит. Натягивает мокрую одежду. Тщетно пытается согреться. Заходит в барак. Кто-то протягивает ему флягу. Делает глоток, другой, третий. Жидкость обжигает, приятным теплом разливается по жилам. Проваливается в небытие. Кто-то толкает его в бок, тормошит за плечи:

– Коська, вставай. Да подымайся же. Опоздаем на построение.

Возвращаются в барак. Доходит до соломы и снова проваливается. Кажется, его лихорадит.

* * *

Веселое солнце играет со мной в прятки. Оно то прячется в листве деревьев, то выглядывает из-за нее озорным лучом. Я ловлю солнечных зайчиков маленьким зеркальцем.

– Пру-у-у, – дед натягивает вожжи и снимает меня с телеги. Ставит на поляну в огромную траву.

В траве своя жизнь. Вот, сверкнув голубыми крылышками, прыгает кузнечик. Какая-то букашка смешно сучит лапками, пробираясь в цветок клевера. А какие красивые бабочки! А цветы! С листа шалфея снимаю божью коровку и зажимаю в руке.

– Деда, угадай, что у меня в кулачке?

Дед изображает сосредоточенное раздумье.

– Наверное, ты нашла изумруд, который белка обронила?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.