# Никому не нужные люди

Татьяна Авлошенко

Что объединило и привело в Серый отряд жизнерадостную целительницу, вежливого бородача скаегета и мрачного, нелюдимого оборотня? Почему они выбрали службу по контракту, зная, что в случае неудачи никто не оплачет их гибель и тем более не будет за них мстить? Только ли одиночество, сознание, что они никому не нужны? И правда ли наёмник неизменно грязен, зол, груб и матерится через слово? Или за внешним обликом всё же скрываются люди? Очень даже нужные друг другу люди!

Дизайнер обложки Анюта Соколова


© Татьяна Авлошенко, 2025

© Анюта Соколова, дизайн обложки, 2025


ISBN 978-5-0056-0666-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## Никому не нужные люди

Ты сорвешься в холодную полночи тьму,

Или яркий слепящий полуденный свет.

Ты покинешь свой дом, словно узник тюрьму,

И в сплетенье дорог затеряется след.


Будешь стаптывать душу, сбивать сапоги,

И коней, и друзей не жалея менять.

Будешь клятвы давать, забывать про долги,

И чего-то по свету безумно искать.


Станет пристальней взгляд, станет крепче рука.

Беспечален, отважен, свободен и лих,

Ты не будешь ни богу, ни черту слуга,

Потому что навек разуверишься в них.


В теплом доме, в степи, в церкви и в кабаке

Прав лишь ты и твой верный булатный клинок.

Но увидишь сквозь тьму огонек вдалеке —

На окошке своем кто-то свечку зажег.


Кто-то ждет. Не тебя. Почему в горле ком

И к глазам подступает шальная вода?

Вспомнишь милый, родной, но покинутый дом

И поймешь, что уже не вернешься туда.


Дождь. В Кардисе идет дождь. С утра небо обиженно супилось, но пыталось сдержаться. Когда мы выдвигались, начало накрапывать. Мокрида демонстративно раскрыла жуткий розовый зонтик с цветочками, и я спросил, за что она так жестоко мстит небесам. А сейчас идет хороший полноценный дождь. Упругие струи бьют по груди, плечам, сомкнутым векам.

– Солевейг! Вставай немедленно! Если отгребешь воспаление легких, сдам в больничку, сама лечить не буду!

Придется подниматься. Мокрида как говорит, так и делает. Нашариваю в густой траве отброшенный меч. Подтягиваю к себе, втыкаю в землю. Переворачиваюсь. Опираясь на клинок, поднимаюсь сначала на колени, потом на ноги.

Мокрида стоит рядом, укрываясь от дождя все тем же чудовищным зонтом. В свободной руке держит сахарного петушка на палочке. Любит она их. Причем не сосет, как все приличные люди, и даже не лижет, а грызет. Смотреть страшно. При этом зубы у целительницы на зависть здоровые и красивые.

– Трэк живой?

– Что ему сделается? Пошел прибавку к гонорару выбивать, за особый риск. В контракте это есть. А вы красиво летели, лягухами.

Еще бы не летели, если сразу за вскрытой дверью нас поджидал умело скрученный воздушный заряд. Шли бы впереди стражники со всеми своими кирасами, шлемами и щитами, их бы раскидало да еще и посекло заклятыми на связь с железом острыми дисками. Где голова, где ноги. А так первыми сунулись мы безо всяких доспехов и практически без оружия. Разрядили ловушку, получив только мощный воздушный пинок. Но скаегета о наковальню не пришибешь, а я… Мы всегда знаем, что прописано в контракте. И вправе отказаться.

Оглядываюсь. Городская стража споро и без нежностей закидывает в фургон нашу «добычу» – беспатентных алхимиков. Те вопят, бурно возмущаются. Можно было б и пожалеть бедолаг, но те, кто ставит на входе воздушную мину с хорошим зарядом намагниченной картечи, явно не пряники выпекает.

Мокрида прижала подбородком ручку зонтика к плечу и вытащила из кармана еще один леденец. Обычный, в шуршащей прозрачной обертке. Протянула мне.

– Спасибо.

– Руки, ноги на месте? – лениво поинтересовалась целительница, хотя явно уже сама всё поняла. – Тогда пойдем к Трэкулу. Надоело ждать, что-то сегодня он долго копается.

Трэк и глава гильдии алхимиков стоят друг напротив друга и яростно спорят. Внешне они похожи: оба приземистые, с виду в ширину столько же, сколько в высоту. Только скаегет коренастый, а гильдеец толстый.

– Этот пункт в договоре явно лишний! Размер гонорара завышен! Не велик труд для оборотня идти по следу!

Абсолютно не велик. Всего-то нюхать всякую дрянь, на ходу менять обличия по ситуации, ломиться в дверь, за которой неизвестно кто и что находится. Всё потому, как городская стража твердо заявила, что разыскивать беспатентных в ее обязанности не входит. Вот если они в результате своей противозаконной деятельности взорвут что-нибудь в городе, тогда да, доблестные вояки, находящиеся на государственной службе, придут и преступников повяжут. За шум и недостойное поведение в общественном месте, например. А до тех пор пусть господа гильдейские сами с конкурентами разбираются. Нанимают кого-то, кто будет собирать доказательства свершенных злодеяний, отыскивать логово, проникать внутрь, взяв возможную ловушку на себя и тем самым разрядив ее. С риском для жизни, конечно. Вы же наемники. Никому не нужные люди.

Подхожу, встаю так, чтобы алхимик меня видел.

– Да, – улыбаюсь как можно дружелюбнее и шире, чтобы видны были клыки. – Оборотни способны на многое. Жаль, людям, обычным людям, никогда не понять, какое это наслаждение – гнать жертву. Особенно в полнолуние, – когти с руки, которой вежливо изымаю у гильдейца бумагу с текстом договора, я тоже убирать не стал.

Брехня всё это, никого мы никуда не гоним. Мне вообще труднее прожить без фруктов и шоколада, чем без мяса. И фазы луны на нас никак особо не действуют. Круглый светящийся блин, таращящийся в окно, просто мешает спать. Но устоявшееся мнение не перешибешь. Видя, как перекосило алхимика, я принюхиваюсь, улыбаюсь еще шире, мечтательно, и возвращаю ему документ.

– Не вижу здесь ошибок.

Теперь работодателя дожмут Трэк и Мокрида. Скаегеты знают счет деньгам, а наша целительница по первому образованию юрист.

Отхожу в сторону. Стоя с мечом в опущенной руке, я запрокидываю лицо под дождь.


Мы наемники. Никому не нужные люди. Прежде из нашей троицы человеками с полным правом могли именоваться только Мокрида и Трэкул, но лет пятьдесят назад король Адельстан, которому надоело разбираться, кто из его поданных гном, кто эльф, кто полукровка, и куда отнести обращенных, вроде оборотней, издал указ: всем, кто соблюдает законы государства Сиргарен, отныне считаться и именоваться людьми. Народ, особенно малые расы, восприняли это спокойно, только эльфы возмутились такой уравниловкой, чуть не подняли мятеж и потребовали независимости. На что коронованный самодур, сладко улыбаясь, ответил: «А и пусть катятся! Кому они нужны со своими патиссонами». Оказался прав. Фрукты-овощи у эльфов вкусные, но чтобы сколотить самостоятельное жизнеспособное государство, этого оказалось мало. В результате чуть не половина населения Тенистых рощ начала под разными предлогами постоянно отираться в метрополии. Король выждал годик, а потом по его специальному указу всех свободолюбивых и гордых в двадцать четыре часа переловили и выставили восвояси. И границу закрыли.

Эльфы взвыли и запросились обратно. Адельстан милостиво согласился принять Тенистые рощи в королевство на правах вольного баронства, но с принесением вассальной клятвы. Сидят теперь эльфы у себя дома, дуются. Только патиссонами торговать всё равно приезжают. К себе никого не пускают, да никто и не рвется.

Другая могучая раса, гномы, приняли новый указ вполне спокойно. Они уже давно не затворяются в своих подземельях, а весьма активно подвизаются на поверхности. При этом идут не только в мастеровые и финансисты. В армии их полно, весь сержантско-прапорщицкий состав из гномья. Даже на флот нанимаются, у деда, рассказывают, на корабле боцман-коротышка был. Порядок поддерживал железный.

А такие, как я, и вовсе вздохнули с облегчением. Раньше к оборотням относились хуже, чем к бродячим псам, а теперь всё, равноправные члены общества. Тем более что мы появляемся на свет в нормальных человеческих семьях. То, что оборотнем становится укушенный метаморфом – бред. Того, кто это придумал, самого, похоже, покусали. Муха као-као, вызывающая слабоумие, не иначе. Оборотничество – судьба и игра крови. Прабабушка с маминой стороны, не вытерпев головной боли, выпила, будучи беременной, успокаивающее зелье. Дедушка с папиной трижды падал с лошади, и всякий раз получал сотрясение мозга. Не смотря на это, и они сами, и их потомки прожили нормальную здоровую жизнь, и лишь у одного ребенка случился сбой, однажды в его колыбели обнаружили голубоглазого волчонка. Ничего страшного в этом нет, при правильном воспитании и уходе оборотень растет и развивается как любой нормальный ребенок. Спонтанная смена облика происходит только в догоршковом младенчестве, потом контролю учатся, так же, как письму, чтению и счету. Я знаю метаморфов, которые в сознательном возрасте ни разу не примеряли шкуру зверя, а также тех, кто добровольно надолго, а то и навсегда уходил в лес волком, чтобы быть ближе к природе. В общем, сейчас никакой дискриминации. В наемники меня привело не оборотничество.

Публика в серых отрядах подбирается на редкость разношерстная. Ограничением приема служат только возраст, физические кондиции и законопослушность. Чистоту биографии претендента проверяют тщательнее, чем при приеме на службу в королевский дворец. Да, еще женщин в положении не берут, и кормящих матерей тоже, но это состояние временное.

Объединяет наемников одно: вне службы мы никому не нужны. Сироты, изгои, отчаявшиеся неудачники, убежденные одиночки. В случае нашей гибели никто не станет ни оплакивать, ни мстить за нас. Серые отряды берутся за дела, от которых отказываются прочие, где легче лишиться своей буйной головы, чем заработать монету. Хотя платят выжившим более чем щедро.

На такой вот веселой прогулке, первой в своей жизни, я и познакомился с Трэкулом сыном Стензальта.

Честно говоря, я не должен был вернуться из этого похода. Когда сидишь в болоте с перебитой в двух местах ногой, а на хвосте у отряда висят ищейки сопредельного, но не дружественного государства, шансы на спасение не то что стремятся к нулю, а просто уходят в основательный минус. Даже обернувшись волком, я бы на трех лапах далеко не ушел. Догнали бы.

Если спасение одного ставит под удар весь отряд и выполнение задания, тот, кому не повезло, остается прикрывать отход остальных. Это не закон, и даже не правило, а просто веление чести бойца. Если контракт не будет выполнен, все погибшие отдали жизни зря. Когда мы уходили на задание, нас было больше.

Соратники оставили мне лук и воткнули в кочку с десяток стрел, но все понимали, что оружие мне вряд ли понадобится. Пиявицы, начавшие потихоньку подбираться к аппетитной жертве, успели бы раньше, чем погоня. Я уже собирался скинуться волком, чтобы твари хотя бы подавились шерстью, когда ко мне подошел молчаливый средних лет скаегет из нашего отряда.

У наемников не принято прощаться. Что говорить тому, кому осталось на этом свете всего ничего времени? Всякое слово утешения, а уж тем более благодарности будет лишним. Все мы знаем, на что идем, и делаем это сознательно. А что до последней просьбы… У нас не бывает незавершенных дел и ждать вестей о нас некому.

Бородач почесал в затылке, заткнул свое оружие за пояс, пригнулся и вдруг, хэкнув, взвалил меня на плечо.

Что было дальше, помню плохо. От боли и начинающегося жара потерял сознание. Только осталось в памяти, как в минуты просветления мелькали перед глазами голенища сапог мерно шагающего скаегета. Смазанные от сырости дегтем.

Через несколько дней я очнулся в богом забытом городке, как выяснилось позже, в доме местного хирурга. Сперва подумал, что подступает предсмертный бред: вместо трясины и мшистых кочек – подушки, чистые простыни, пахнущие ромашкой. Но примерно через секунду после того, как я открыл глаза, радостный вопль дебелой девицы, сидящей у моей постели, дал понять, что вечный покой мне пока обрести не удалось.

Прибежал какой-то тип, судя по козлиной бородке и рыжим пальцам – лекарь. Легко отделаться не удастся.

Словоохотливая служанка после рассказала, что в одну прекрасную лунную ночь они с господином были разбужены диким стуком в дверь. Лупили так, что, казалось, сейчас сама стена дома рухнет. Прокравшись в прихожую, хозяин и работница немного послушали, подумали и решили самую малость приоткрыть дверь, выглянуть и тут же захлопнуть.

Не получилось. В щель мигом просунулся внушительных размеров походный сапог, а за ним вслед всклокоченная борода. Скаегет! Ночью, близ болот, где жителей каменистых пустошей с роду не водилось. Это мог быть только наемник.

По представлению мирных граждан боец серых отрядов неизменно грязен, зол, груб и матерится через слово. К пришлому скаегету относился только первый пункт. Бородач был весь заляпан тиной и неприятного вида темными пятнами. Что до всего остального… Он вежливо помог хозяевам открыть дверь пошире, вошел, огляделся, уверенно протопал в кабинет, аккуратно свалил на стол молодого парня, не то мертвого, не то без сознания, и невероятно культурным голосом попросил хозяина «посмотреть, что там с мальчишкой».

Доктор был хирургом, к тому же порядком разозленным внеурочной побудкой. Наскоро осмотрев пациента, он предложил для быстроты и простоты дела ампутировать поврежденную конечность. Скаегет философски вздохнул и положил ладонь на рукоять секиры.


В общем, лечили меня долго и муторно, потом пришлось столько же промучиться с костылями, но руки-ноги-лапы у меня в полном комплекте, что в человеческом облике, что в зверином. Правая передняя иногда подводит, но это другая история.

Скаегет, звали его, как выяснилось, Трэкул сын Стензальта, появлялся еще дважды. Первый раз, когда я пришел в себя, – служанка лекаря поведала, что прежде бородатого из дома чуть ли не выгонять приходилось, – а второй через несколько дней. Принес причитающуюся мне часть гонорара, сообщил, что отряд счастливо ушел от погони, а городок этот уже наша территория, куда иноземцы соваться не смеют. Потом удалился и вернулся с повозкой, на коей и отвез меня домой, прямиком в лапы к дядюшке.

Поправившись, я отыскал Трэкула, чтобы поблагодарить за жизнь. Застал весьма примечательную картину: скаегета пытались убить. Пришлось вмешаться. В результате, драпали мы вместе, а потом несколько дней отсиживались у знакомой Трэка, которая то вдохновенно орала на бородача на тему «Во что ты втянул ребенка», то пыталась закормить меня наваристым скаегетским щорбом. Искреннее спасибо госпоже Пандауре, но ее гостеприимное жилище мы покинули почти что с радостью.

После выяснили, что денег ни у кого из нас нет, и отправились в Кардис в штаб серых отрядов, разузнать, нет ли какой работенки.

Работенка была, и срочная, но вот незадача: отрядом может считаться группа, состоящее не менее чем из трех человек, а на примете у вербовщика не было сейчас ни одной команды, к которой мы могли бы присоединиться. Только на скамейке у стены сидела одинокая дамочка, азартно грызущая леденец на палочке. Так мы познакомились с Мокридой.

Обычно серые отряды набираются для каждого нового дела отдельно. Можно, если встретил былого соратника, позвать его с собой, всяко лучше, когда заранее знаешь, на что человек способен. Но в большинстве случаев в штаб наемников являются одиночки. А мы подряжаемся всегда втроем. Мокрида отвечает за целительство, разведку и юридическую сторону составления контракта. Трэк машет секирой, обустраивает в походах наш быт и торгуется с работодателями. У меня меч, лук и святая обязанность перед заключением контракта перекопать гору книг и других документов, легенд, замшелых мифов, народных баллад и площадных частушек, дабы выяснить, не пользуется ли интересующее заказчика место или артефакт дурной славой в веках.

Обычно мы отлично справляемся со всем.

Так привыкли друг к другу в походах, что и между ними умудряемся общаться. В среде наемников вовсе случай небывалый. Но как-то так получается. То Трэк раздобудет новый рецепт, испечет хлебушек и позовет попробовать. То Мокрида посетит выставку или театральную премьеру и жаждет поделиться впечатлениями. То мне придет новый сюжет и срочно нужен дружеский совет, обсуждение и здоровая критика, или же в лавке оружейника попадется на глаза меч, на который мне в жизни не заработать, но рассказать о таком чуде хочется.

Трепа про нас в серых отрядах хватает. Иногда приходится днями ошиваться при штабе, подкарауливая выгодное дельце или ожидая, пока в отряд наберется нужное количество людей. Чем еще заниматься, как не обмениваться новостями и не перемывать косточки ближним? Говорят и уважительно, и явно злобствуя. Сначала я переживал, что придуманные про нас гадости будут задевать Мокриду, но потом понял, что целительница может ответить любому, причем так, что сочувствовать надо тем, кто попал на острый язычок этой язвы. Что не мешает нам с Трэком бить морду всякому, кто посмеет вякнуть по адресу соратницы что-нибудь непотребное.

Так или иначе, но живем мы если не прекрасно, то вполне сносно. Главное, что живем.


Терпеть не могу свое полное имя. Хорошо, что используют его не часто. Попробуй в бою орать «Солевейг!», короткое и четкое «Сольв!» гораздо лучше. А те, кто объединяются в отряд на одно дело и не хотят утруждать себя запоминанием имен соратников, вовсе обходятся простым «Эй, Волк!». Полным прозванием, за исключением всяких официальных случаев, меня кличут Трэк и Мокрида, да родной дядя, не к ночи будь помянут.

Да, дядюшка… Родной брат моего безвременно почившего отца. Адмирал моря-окияна. А в отставку ему пришлось подать как раз из-за меня. Когда маменька… А, как говорит всё тот же дядя, тысяча морских чертей по левому борту, не хочу вспоминать.

И чего ж это родственнику от меня нужно, что аж письмо написать удосужился? Чтобы я одумался, покаялся и вернулся под отчий кров? Дядя сам прекрасно управляется с тем, что осталось от Туманного Озера. Я-то зачем ему нужен?

Нет, не поеду. Что я там буду делать? Объяснять старому дурню, что вовсе не из-за него ушел? И что руку тогда… Всё! Решил же – не вспоминаю!

«Солевейг! – вот так сразу, ни „любезный мой племянник“, ни другого ласкового родственного слова. Узнаю дядю. – Жду твоего приезда 15-го числа сего месяца. В Туманном Озере происходят дела, требующие особого вмешательства. Пригласи кого-нибудь из своих достаточно надежных сослуживцев». И как в официальных документах – колючая сжатая роспись.

Да, не любит дядюшка лишних слов. Была б его воля, общался б с людьми исключительно командами. Чего у них там в именье могло случиться, что срочно понадобились услуги наемников? С соседями война? Утки с их стороны переплыли озеро и захватили наш берег? Как я буду кого-то вербовать, если понятия не имею, в чем состоит грядущая компания? Наш отряд подрядить? Копия контракта с нанимателем остается в штабе наемников. Если узнают, что Сольв Лусебрун нанялся к собственному дяде, до конца жизни не оправдаюсь. Могу, конечно, поработать задаром, по-родственному, но контракт заключается всеми членами отряда, с указанием имен, а с какой стати Трэк и Мокрида будут заниматься благотворительностью? Скаегету нужны деньги. Он не жадный, не алчный, как многие представители его племени, он не любит монеты, они ему просто нужны. С каждого вознаграждения отсылает куда-то некую сумму. Мы с Мокридой как-то раз попытались смухлевать при дележе гонорара, подсунуть сыну Стензальта долю побольше. Но кто и когда мог обжулить скаегета?

Целительница наша также не ест золотой ложкой с бриллиантового блюда черную икру.

Поразмышляв обо всем этом еще немного, я окончательно испортил себе настроение, взял лук и стрелы и отправился на ближайший пустырь.

Мое оружие меч-кацбальгер. Мне нравится, как его рукоять ложится в ладонь, нравится двигаться, ощущая, как работают мышцы, сливаясь с клинком в едином танце. В эти минуты даже пространство вокруг становится другим.

А еще оружие дает чувство защищенности.

Но когда нужно успокоиться и собраться с мыслями, я берусь за лук и стрелы.

Выстрел требует сосредоточенности. Попробуй просто одновременно удержать в руках напряженное тело лука, рвущуюся из пальцев тетиву, ходящую ходуном стрелу, если мысли и чувства вытворяют черт знает что. Спокойствие, даже отрешенность. Руки не должны дрожать, быть чрезмерно напряжены, но и слабость недопустима. Взгляд скользит вдоль древка стрелы, дальше, связывает мишень и наконечник воедино. Для выстрела есть один-единственный правильный миг, пусть даже со стороны кажется, что опытный лучник мечет стрелы одну за другой. Поторопишься – не сможешь хорошо прицелиться, помедлишь, и острие уйдет в сторону. Поймав это мгновение, отпускаешь тетиву. И вместе с летящей стрелой всё, что тебя мучило и беспокоило. Лети и не возвращайся.

Я уже заметил: в хорошем настроении сразу начинаю стрелять довольно метко, при душевном раздрае чуть не десяток стрел отправляется по разные стороны мишени. Но, чем больше успокаиваюсь, тем лучше результат, тем ближе к нарисованному красным кругу и друг к другу втыкаются наконечники.

Я никогда не представляю себе на стрельбище что и уж тем более кого-либо на месте нарисованных на щите колец. То же с мечом. В фехтовании меня привлекает строгая красота и продуманность оружия, мастерство соревнований и дружеских поединков. Я продаю свою жизнь, но не люблю убивать, ненавижу кровь и боль. Но, если уж взял в руки творение оружейников, хотя бы ради защиты, этого не избежать.

Иногда мне кажется, что также, как я, думают многие люди. Наш мир постоянно меняется, появляются новые вещи, иногда полностью вытесняющие старые, а мечи и луки как были в ходу пятьсот лет назад, так и остались. Если кто и придумывал штуку, с помощью которой можно зараз положить больше народу, изобретению этому хода не давали. Так в свое время мир ужаснулся смертоносности и подлости арбалетов, признал их жестоким оружием и полностью отказался. А сейчас, когда воинское дело всё больше становится занятием для избранных, совершенствоваться в изобретении для уничтожения себе подобных людям вовсе нет нужды.

– А, это я правильно пришел.

Есть такое старое выражение: «выскочил, как скаегет из погреба». Трэк появился очень похоже.

– Хорошо стреляешь, – одобрил сын Стензальта и, скрестив ноги, уселся рядом на землю. – Этим и занимайся. Я сейчас пришел – тебя нету. Хозяйка говорит, с утра куда-то усвистал. По роже, извиняюсь, судя, в кабак подался. Вот я думаю: не рано ли тебе винищем баловаться?

Не знаю, сколько Трэкулу лет, но вряд ли он годится мне в отцы, а тем более в дальние предки. Но ведет себя скаегет временами как ворчливый, но заботливый дедушка. Или мне так кажется. У меня деда не было, сравнить не с кем.

Кстати, о родственниках.

– Трэк, что думаешь о работенке в Туманном Озере?

– У тебя дома, что ли? – сообразил скаегет. – А что там? Сарай починить?

– Всё проще. Дяде нужны наемники.

– А дядя у тебя кто?

– Адмирал в отставке.

– О как. А он нас вообще на порог пустит? Скажет ещё – что за оборванцы приперлись.

– Во-первых, Туманное Озеро принадлежит мне, кого хочу, того и приглашаю. Во-вторых, от территории, куда можно кого-то не пустить, остались дом да парк, остальное давно нарезано на участки и отдано в аренду. В-третьих, странные у тебя представления об оборванцах. И, наконец, дядя сам предлагает контракт.

– Дядя родной? – Трэк задумчиво почесал бороду. – Как же он с тобой по контракту рассчитываться будет?

– Понятия не имею. Может, вы с Мокридой без меня сходите? Пригласите кого-нибудь третьим?

– К твоему дяде и без тебя? Как-то не тоё. Поговори с Мокридой, чему ее на юридическом пять лет учили? Так вывернет, ни один червяк не подкопается. Заодно спросишь, согласна ли она идти. Что, кстати, за дело? Может, мы за такие и не беремся.

– Понятия не имею.

Мы решили, что сразу в Туманное Озеро не поедем, остановимся для начала в гостинице в близлежащей деревушке, я встречусь с дядей, узнаю, зачем ему нужны наемники. Если работа нам подходит, тогда Мокрида и Трэк начнут колдовать над наиболее выгодными для нас условиями контракта. Если нет – просто уберемся восвояси.


Честно сказать, я бы вовсе не возвращался в родной дом. Ностальгия, воспоминания детства? Благодарю, покорно, лучше б их совсем не было.

В своей жизни я наделал много ошибок. Первая из них – что вообще народился на свет. Мама не хотела иметь детей, а когда стало ясно, что появление младенца неизбежно, надеялась, что это хотя бы будет девочка. На семейных собраниях мне потом не раз рассказывали, что редко увидишь на лице роженицы, впервые взглянувшей на своего ребенка, такое разочарование и отвращение.

Отец интересовался мной ровно до того момента, когда понял, что в колыбели лежит оборотненок. После чего вернулся на свой корабль. Лусебруны издавна служили на флоте, а оборотню там точно не место. Парусник в открытом море – замкнутый неустойчивый мирок, где гораздо чаще, чем об этом принято говорить, сходят с ума из-за оторванности от земли, однообразия пейзажа и общества, тяжкого труда, жажды. Здесь происходят бунты и поножовщины, и легко представить, что может натворить потерявшие над собой контроль существо, наделенное помимо когтей и клыков проворством и силой зверя.

Капитан парусника «Победитель гроз» сгинул вместе со своим кораблем в южных морях, когда мне сравнялось восемь лет. Через неделю мама навсегда уехала из Туманного Озера. Заботу обо мне взял на себя дядя, младший брат отца. Он не был добр и внимателен, скорее, наоборот, зато никогда долго и со вкусом не рассуждал вслух о моих недостатках, и не жаловался, что я своим появлением на свет загубил его жизнь. Хотя Сэульв Лусебрун как раз имел на это право: чтобы всерьез заняться воспитанием племянника, адмиралу пришлось выйти в отставку.


Дядя не сильно заботился о моем будущем. В школу я ходил самую обыкновенную.

Десять лет учебы можно охарактеризовать одним словом – тьма. Душная, непроглядная. Так же, как и дома, в школе я был не нужен. Хотел дружить, но никому не был интересен, хотел хорошо учиться, но по определению застрял в троечниках. Со временем пришла апатия. Я не желал уже ничего. Даже любимые прежде книги отдалились. Читал всё подряд, лишь бы перед глазами был печатный текст. Тихо ненавидел себя – глупого, нелепого. Считал дни до выпуска.

Через несколько лет я начисто уничтожил память о школе. Сжег, как клеймо каторжника, вместе со шкурой.

Потом был институт. Никто из семьи, да и сам я не верил, что поступлю. Будущую профессию выбирал исходя не из своих склонностей и интересов, а лишь бы не сдавать точные науки. А оказалось… Словно у душного темного сундука, где я сидел, согнувшись в три погибели, откинули крышку и меня выпустили в небо. Однокурсники, которые хотят общаться со мной! Преподаватели, от которых не ждешь ни окрика, ни унижений! Знания, которые действительно можно поглощать с аппетитом! Книги, на которые у меня наконец появились деньги. А сколько другого интересного было вокруг! Особый мир музеев, галерка оперного театра. Прослушав лекции по литературе и истории книги, я мчался на другой конец города, в фехтовальный зал. А по выходным умудрялся ходить на свидания. Да, один раз в жизни меня любили.

Альха… Наверное, я здорово виноват перед ней. Она действительно любила меня, а я никак не мог понять, нужна ли мне эта девочка сама по себе, или мысли о том, чтобы связать с ней свою жизнь – единственный шанс избежать одиночества в будущем. Я злился на нее за это непонимание, мне казалось, что она связывает меня моим страхом. Чтобы выжить, надо быть свободным.

Когда Альха обняла меня и прошептала: «Я хочу, чтобы однажды ты положил голову мне на плечо и уснул», шарахнулся, как от чумы.

У меня не хватило сил порвать с ней, Альха сама всё поняла и ушла, обиженная. Сейчас она замужем, есть дети. Дай судьба, не поминает меня лихом.

Возможно, боги покарали меня за Альху. С тех пор все мои попытки полюбить и быть любимым рассыпались прахом. Я не отказываюсь от знакомств с девушками, каждый раз думаю: а вдруг? Но когда очередная надежда на любовь говорит, улыбаясь: «До завтра!» и исчезает навсегда, только пожимаю плечами. Уже не больно. Мокрида ругается: «Ты становишься старым холостяком!». Может, оно и к лучшему. У меня холодное сердце.

Студенческая почти что сказка закончилась самым прозаичным образом – дипломом. Нет, это тоже было здорово. Волнение перед защитой, гордость после. Душевные посиделки на кафедре. Мы принесли пирожные, и преподаватели на нас почти обиделись: «Вы что, думали, вас к пустому столу пригласили?!». Мы с ребятами обещали не терять друг друга. Все казались себе такими взрослыми и значимыми. После было хорошее свободное лето.

А вот осенью…

Надо было устраиваться на работу, но молодого перспективного специалиста с моим дипломом и профессией никуда не брали. Со мной просто разговаривать никто не хотел.

Прежняя тьма снова подступала, цепко брала за горло. Я взлетел в небо и снова рухнул на землю, переломав крылья. Это ощущение было почти физическим.

Под конец осени, в день, когда дул холодный и сырой ветер, я стоял у гранитного парапета набережной. Перебирал в кармане мелочь, время от времени бросая в свинцовую реку монетки, и думал: раз уж я никому не нужен, то почему бы не присоединиться к таким же людям?

В вербовочном пункте было тепло и никто не приставал с вопросами. Анкета, три дня на проверку данных, и пожалуйста, патент наемника и медальон, где выбито мое имя. С этого момента Солевейг Лусебрун имел право угробиться по собственному усмотрению.

Поначалу пришлось нелегко. Навыки, которые я приобрел на любительских занятиях фехтованием в студенческие годы, были явно недостаточными. Только воинским богам ведомо, как я продрался через тренировки, сохранив руки, ноги, ребра, череп, нос и оба глаза. Дома, в одиночестве, просто позорно выл от боли, стоя на коленях и уткнувшись лбом в край кровати. Зато я до сих пор жив, и все части тела при мне. Да и репутация бойца у Сольва Волка неплохая.

Это что касается тела. Душе тоже досталось. Книжный романтизм, которым я утешал себя все предшествующие годы, разлетелся вдребезги. Жизнь и свои перспективы в ней пришлось переоценивать. Ненавижу слово «надежда». Зато умею ценить те крохи хорошего, которые мне удалось выгрызть.

Я выжил.

У меня есть друзья.

В мире существуют оружейные и букинистические лавки.

Всё.


Умильно-сладенький голосок, не предвещающий ничего хорошего.

– Солнце мое, просыпайся.

Мне на лицо шлепается мокрая тряпка. Хвала небесам, хотя бы чистая.

Не открывая глаз, привычно оцениваю собственное состояние. Валяюсь целиком, все части организма на месте, нигде не больно, только вместо башки гранитный валун, да во рту противная сладость. Мокрида, умница наша, выучилась варить зелье, полностью снимающее симптомы похмелья. Главное умудриться вовремя влить его в глотку жертве горячительных напитков.


Лежу явно на кровати, но полностью одетый и в сапогах. Раздевать наемников не рискуют даже шлюхи. Слишком много в одежках и за голенищами бойцов серых отрядов припрятано прощальных подарков для мародеров, вздумавших поживиться с трупа павшего воина.

– Мокрида, я тебя люблю. А если еще подашь завтрак в постель…

– Обойдесси, алкаш малолетний!

– Это ты от Трэка научилась? Самой-то тебе сколько лет?

В этом моя ошибка. Повторять все слова Мокриды, ее предположения о моих умственных способностях и личной жизни, не буду.

Финальным аккордом хлопает дверь.

Черт. Мокрида обиделась. Зря я так с ней, конечно. Сколько бы не было лет соратнице, это ее собственное дело, а женщин вопрос о возрасте почему-то травмирует. Придется теперь извиняться.

Стучусь в дверь в соседнюю комнату.

– Мокрида, можно?

В ответ тишина. Значит, можно. Когда нельзя, то и Трэкула сносит.

Целительница сидит на подоконнике и, глядя в ручное зеркало, яростно терзает расческой свою буйную вороную шевелюру.

– Мокрида, прости дурака. Ляпнул, не подумав, теперь раскаиваюсь.

– Искренне? – покосилась на меня целительница.

– Со всей совести.

– Хорошо, за это прощаю. Условно-досрочно.

Всё хочу спросить, как выпускница юридического факультета оказалась в серых отрядах, но не решаюсь. О таком не говорят.

– Мокрида, а что вчера было?

– Это у тебя надо спросить, – пожала плечами блюстительница нашего здравия. – Мы с Трэком мирно заселялись. Спускаемся к ужину, а ты сидишь, один, но уже в хорошей кондиции. Пялишься в пустую кружку и воешь песню про черную птицу. Причем воешь в буквальном смысле. Ты что, совсем правила забыл?

Вопреки расхожему мнению и многочисленным легендам о буйных кабацких кутежах наемников, не вяжущие лыка бойцы серых отрядов встречаются на чаще, чем високосный год. Дело не в нашем высокоморальном облике, а в чистом расчете. Для человека, чья жизнь и благополучие напрямую зависят от способности быстро подняться и крепко держать оружие, смышлености и ловкости, бессознательное состояние недопустимо. Пока лежишь на солнце пьяный, легко прощелкать выгодный контракт и будешь потом сосать лапу в безмонетный сезон, или браться за совсем уж гнилые дела. А когда работаешь в команде, и необходимость куда-то бежать, соображая на ходу, может возникнуть в любую минуту, мало кто будет рад валяющемуся сосиской соратнику. Правила наемников возникли не по чьей-либо прихоти. Тот, кто ими пренебрегает, в серых отрядах надолго не задерживается. Да и в жизни тоже.

Но я-то вчера… И главное, по какому поводу сорвался. В дом родной вернулся, память о прошлом одолела. Думать меньше надо! Обо всяких давно минувших переживаниях. Как же, право, стыдно.

– Больно? – деловито спросила Мокрида. – Где?

– Исключительно в области совести.

– Значит, еще не отмерла. Рука, кстати, как? Дай посмотрю.

Ничего приятного в том, что тебе гнут, крутят и растягивают некогда сломанные пальцы нет, но после такой процедуры у Мокриды моя несчастная лапа начинает действовать гораздо лучше. А удовольствие подобное мне перепадает не так чтобы сильно часто. В общем, стоит потерпеть.

– А Трэка почему не видно? – спрашиваю я. И отвлекусь разговором, и информацию получу, потом время терять не придется. Делать несколько дел сразу – непременное умение наемников.

– Он в церковь пошел.

– В какую церковь?

– В обычную, – фыркнула Мокрида. – В храм божий. Ты бородача дольше меня знаешь, не в курсе, что он верующий?

В курсе, чуть ли не с первого дня знакомства в курсе. Скаегеты все верующие, только в храмы ортодоксальной церкви не ходят, у них в общинах свои. Это данный народ и определяет. Трэкул же сын Стензальта… За недостойное поведение ругает так, что хоть в лес беги, а вот безверием нашим ни разу не возмутился, о грехах не рассуждает, карами божьими не грозит, даже в церковь ходит так, будто это никого кроме него не касается. Но ведь это действительно так.

– Ну вот, так-то лучше будет, – Мокрида напоследок погладила мою руку большими пальцами. – Давно бы уже сходил к хорошему костоправу и не мучился.

– Ключевое слово – к хорошему. Где такого сейчас найдешь?

– Ты еще посетуй на дороговизну на рынке и скажи, что раньше такого не было. Ворчишь, как старый дед. По-моему, ты просто боишься врачей.

После того живодера, что правил мне пальцы в детстве, не только бояться будешь…

– Просто не люблю чувствовать себя больным.

– Сольв, это твое дело, но если однажды рука подведет тебя в бою…

– Похороните меня на высоком холме. Под правую руку положите верный меч, под левую – гитару, а на грудь стопку неизданных рукописей.

– В таком случае, – серьезно сказала Мокрида, – мой гроб будет по края засыпан театральными программками и всяческой цветной стеклянной чепухой.

– Что ж, по крайней мере, у нас будут веселые похороны.


В Туманном Озере нас встречал сам Ахиней, дядин денщик. Имя подлинное, закрепленное во всех документах. Родители хотели назвать отпрыска позатейливее, вот и отыскали в книге красивое слово. Жил бы мужик в своей родной глухой деревушке, и горя бы не знал, был бы уважаемым человеком. Но природная бойкость нрава и любознательность завели его на флот, а потом и на адмиральский флагман. И стал там Ахиней главной достопримечательностью. Был он, как уже сказано выше, любознателен, смышлен, исполнителен, с охотой брался за всякое хорошее дело, потому-то его часто поощряли и ставили в пример. А как громко и с пафосом произнесут имя отличившегося, тут же в строю раздаются неуставные смешки – молодые офицеры, а то и матросы, кто шибко грамотный, удержаться не могут. И такое нарушение дисциплины не где-нибудь, а под адмиральским вымпелом!

Когда дядя уходил с флота, он забрал Ахинея с собой. Знал: приемник на адмиральской должности такого рядом не потерпит, мигом загонит ни в чем не повинного моряка ниже трюма. А Ахинею что – в денщики так в денщики, на сушу так на сушу, главное при деле быть.

Встречая нас, Ахиней довольно улыбался. Он любит, когда приезжают гости. Но к его великому расстройству, такое в Туманном Озере случается не часто.

Дядя стоял в галерее, продолжая ряд семейных портретов. Типичный Лусебрун – крепкий, горбоносый, смуглый. Полная мне противоположность. И в смысле внешности я подвел семью.

Хорошо, что прочие родственники не соизволили явиться. Хотя нашими семейными сборищами заправляет тетушка Марджери. А я во время нашей прошлой встречи, когда она в очередной раз завела речи о моем долге продолжить славный род Лусебрунов, спросил, устроит ли семью бастард. Если да, то меньше чем за год обеспечу. После чего тетушка обозвала меня окончательно испорченным мальчишкой и всякое общение прекратила. Второй месяц уже держится.

Дядя был одет в адмиральскую форму, только без наград и регалий. Он так нарядился не для того, чтобы впечатлить наемников, всегда в ней ходит.

Трэк в качестве приветствия только мотнул своей бородищей. Но Мокрида-то, Мокрида! Какой исполненный изящества реверанс, какой трепетный взгляд из-под опущенных ресниц! Если только она вздумает окрутить дядю… Я не буду иметь ничего против.

Однако старый альбатрос почему-то не стал распушать перья перед нашей красавицей и умницей. Во время приветствия и знакомства торчал неподвижно, словно деревянная фигура, некогда украшавшая нос его корабля, потом, во время обеда, так же скованно сидел за столом. В ответ на учтивые речи Мокриды цедил что-то чуть ли не сквозь зубы. Даже обидно стало за нашу целительницу.

В среде наемников редко случаются не то что браки, даже быстротечные романы между своими. Во-первых, женщин в нашем ремесле мало. Во-вторых, все эти мускулистые свирепые девахи, весь смысл жизни которых в том, чтобы доказать всем без разбора, что они ни в чем не уступают мужикам, сильно на любителя. В третьих, трудно испытывать влечение к даме, самое волнительное воспоминание о которой – как подсаживаешь под сдобы лезущую через забор соратницу, а самого тебя вот-вот ухватит за штаны разъяренный сторожевой демон. Но вне исполнения контрактов жизнь бойцов серых отрядов отнюдь не похожа на монашескую. И если Мокрида до сих пор не замужем… А почему Мокрида до сих пор не замужем?!

Дядя чинно отложил столовые приборы в сторону.

– Солевейг, нам надо поговорить.

Ну, наконец-то. А я уже начал думать, что родич пригласил не столько меня, сколько моих соратников. Посмотреть, с кем драгоценный племянник проводит большую часть своего времени. Вполне возможно. Ведь ходили же мы с Трэком представляться Мокридиной маме.

В кабинете дядя указал мне на хозяйское кресло за столом, но я примостился на подоконнике. Не для демонстрации протеста, просто привычка всегда иметь возможность для быстрого отступления.

Родственник ничего не сказал, уселся в кресло сам. Хорошо он в нем смотрится, надежно, естественно.

– Солевейг, твоя часть доходов с Туманного Озера положена в банк.

Знаю. Каждый месяц дядюшка аккуратно пополняет мой счет теми деньгами, что удалось выжать из разоренного умирающего владения. Отдает честно, все три гроша. По мне не стоит оно тех сил, что приходится прилагать старику, продать бы оставшиеся земли и не мучиться, но предложить такое я не могу. Слишком дорого пришлось нам в свое время заплатить, чтобы Туманное Озеро осталось за мной. Не по деньгам дорого.

– Ты в любой момент можешь забрать свои деньги. Но лучше пока что оставить вклад нетронутым.

– Я знаю. Это всё?

– Нет. Через три дня на Соколином поле начинается турнир. Ты должен участвовать.

Турнир! Пусть сейчас это всего лишь развлечение, не имеющее ничего общего с реальным умением владеть оружием, от которого зависит жизнь, больше спорт, чем настоящее дело, но как же привлекательно выглядит. Развевающиеся на ветру штандарты с родовыми гербами, блеск старинных доспехов, дух рыцарства. Как же я хотел хоть однажды поучаствовать! В прошлом.

– Кому и почему я что-то должен?

Надеюсь, голос звучит достаточно твердо. Человек с принципами, а не вздорный щенок.

– Прежде всего себе. Ты же не собираешься всю жизнь наемничать? Рано или поздно придет старость. А если прежде будешь тяжело ранен, потеряешь руку или ногу? Вот тогда тебе и пригодится Туманное Озеро, всё-таки родной дом. А чтобы жить здесь как можно лучше, нужно уже сейчас зарабатывать репутацию у соседей. Чтобы о тебе думали не как о сыне твоей матери…

– Чтобы заработать хорошую репутацию, нужно рядиться в старые железяки и изображать шута на маскараде? Почему бы тогда вам самому не поучаствовать в этом действе?

Дядя кривится. Он воин, но он моряк. Я представил себе, как Сэульв Лусебрун, вооруженный морским тесаком, берет на абордаж конного рыцаря. Вот уж действительно клоунада.

– Я догадывался, что ты будешь упрямиться. Потому хочу предложить тебе и твоим соратникам контракт.

– Вы в своем уме?!

– Правила проведения турнира не запрещают участвовать в нем наемникам.

Ну что ж, раз так… То может, оно и к лучшему.

– У нас постоянный отряд. Контракт заключается только с согласия всех бойцов. Финансовую сторону вопроса вы можете обсудить с Трэкулом сыном Стензальта.

Я спрыгнул с подоконника и вышел из кабинета. Захотят соратники взять это дельце, и сойдутся Трэк с дядей в цене, тогда посмотрим. А нет, тогда еще что-нибудь придумаем, хотя бы на пару со скаегетом подрядимся в деревню дрова колоть, дело привычное.

Не успел выйти, как меня с двух сторон зажали в «клещи».

– Ну чего?

Я честно рассказал друзьям и о турнире, и о предлагаемом контракте, и о моем обо всём этом мнении. Дальше пусть сами решают.

Скаегет и целительница многозначительно переглянулись.

– А я бы непрочь взглянуть, – протянула Мокрида.

– Доспехи, говоришь? – почесал в затылке Трэк. – А править их и чинить тут есть кому?

– Это значит, что вы согласны. В том числе, полюбоваться на то, как я буду позориться на ристалище.

– Да какое позориться? – честно изумился Трэк. – Тебя ж первым копейным ударом из седла вышибут, а дальше пешие бои. А мечник ты – во!

Скаегет показал оттопыренный большой палец, а Мокрида согласно кивнула.

– Хорошо, но насчет контракта тогда договаривайтесь сами. Мне еще не хватало прослыть алчной скотиной, обирающей собственную семью.

Трэк понятливо кивнул и скрылся за дверью кабинета. Мокрида осталась.

– Сольв, – промурлыкала она медовым голоском. – А это ведь твой дом?

– Юридически мой.

– А ты не пригласишь своих друзей пожить здесь несколько дней? Отдельная комната с ванной, горячая вода, ростовое зеркало, чашки из одного сервиза. Понимаешь, девочкам иногда всё это очень нужно.

Она скроила умоляющую мину, похлопала глазками и тут же, сама не выдержав, рассмеялась.

– Да живите, конечно, пока турнир не закончится, а там видно будет. Кстати, Мокрида, давно хотел спросить: почему ты в палатке с нами спать не стесняешься, а в гостиницах всегда требуешь отдельную комнату?

– Потому, – фыркнула целительница, – что я хитрая, расчетливая и люблю комфорт. В палатке посреди леса втроем теплее и безопаснее. Ради этого можно даже потерпеть бородищу Трэка с одной стороны и твои патлы с другой. А в остальное время я ценю простые радости жизни – возможность спокойно помыться, поесть, поспать, поспать одной. К тому же вспомни запасную гномью палатку.

Случай из нашей совместной деятельности, можно считать давний. Мы тогда уже были знакомы с Мокридой, но дела с нами она брала через раз, и все городские. А тут нате вам, работа в поле, на несколько суток. Подрядились втроем, а Трэк, выдав нам снаряжение, на день задержался.

Прибыли на место, огляделись, начали организовывать лагерь. Я быстро поставил палатку для дамы и принялся возиться с другой, запасной. Замечательная вещь из личных запасов Трэкула сына Стензальта. Тип «Дружба». Для установки требуются совместные усилия как минимум двух разумных существ с высоким уровнем интеллекта. Трэк явно что-то недоговаривает, но я подозреваю, что палатка эта, купленная у гномов по дешевке, предназначена для сдачи молодыми жителями гор какого-то особо мудреного экзамена на выживание.

Мокрида, некоторое время понаблюдав за моими действиями, вежливо поинтересовалась, что вообще происходит, а главное – зачем? Объяснил как смог. Насчет чести дамы, и что мы еще не настолько с ней знакомы. С Мокридой, а не с её честью. Целительница хмыкнула и нырнула в свое убежище.

А ночью гномья палатка рухнула, приложив меня по лбу стойкой каркаса. И вырваться из плена было… Как из рухнувшей палатки. Кто пробовал, тот поймет.

Разбуженная Мокрида даже не стала выяснять подробности, а сразу велела, чтобы я прекратил придуриваться и забирался к ней в нормальную палатку. Я огрызнулся, что не сплю с боевыми товарищами. В ответ целительница заорала: «Тогда можешь считать себя жертвой изнасилования!», за шиворот вытащила меня из-под «обломков» и буквально зашвырнула в уцелевшую палатку на свободную половину. Еле успел увернуться от прилетевшего следом собственного меча.

В общем, хорошо выспались. После дня похода тебе уже безразлично, какого пола тело дрыхнет в соседнем спальнике, лишь бы оно не храпело и не лягалось. Нигде так не ощущается плечо, локоть, колено и прочие части тела друга, как в тесной палатке.

Хуже было, что утром явился Трэк. Нет, что скаегет к нам присоединился, было отлично, но какая скорбь по поводу падения нравов исказила его бородатое лицо, когда он увидел нас выбирающихся утром из одной палатки…

По части вопросов целомудрия, приличий и их соблюдения Трэкул обошел даже мою тетушку Марджори. Бородач согласится скорее ночевать под дождем в чистом поле, чем в корчме, хозяйка у которой женщина, пусть даже древняя карга. Слухи о невероятной мужской силе скаегетов и сладости утех с ними давно разносятся народной молвой. Беднягу Трэка атакуют и нежными вздохами и прямыми домогательствами. А потом кулаками и дубинами, это уже мужья и ухажеры прелестниц. Сейчас скаегет прикрывается Мокридой, а раньше, говорит, вообще было ой! Но иногда Трэкул до влюбленных дам всё же нисходит. Откуда иначе знакомство с госпожой Пандаурой?

К слову сказать, скаегет поначалу пытался отселиться в отдельное жилье, но в первую же ночь был погребен под руинами, проклял изделие гномов и больше о приличиях не задумывался.

Только успели похихикать над воспоминаниями, как вернулся сам Трэкул. Судя по довольной физиономии, запродал он меня на турнир весьма выгодно.

– Отлично! – потерла ладошки Мокрида. – Сольв, я буду за тебя болеть! И махать шарфом с трибуны.

– Спасибо, моя звезда. Только не забудь, что в руках у тебя будет полоска нежного воздушного шелка, и с гиканьем раскручивать ее над головой не совсем уместно.


От хохота трех наемнических глоток стены поместья не рухнули, но обитающие по углам пауки в панике разбежались.


Плох тот наемник, кто не хочет собирать информацию о предстоящем деле. Мы с соратниками без особого труда выяснили две интересные вещи: первое – турнир состоится уже через три дня, и второе – дядя заранее записал меня в участники. Был, ох, был соблазн в знак протеста тут же свалить из Туманного Озера, и пусть бы старый интриган выкручивался, как знает, но жалко стало денег, причитающихся Мокриде и Трэку. И потом… Скажу тихо-тихо: мне самому всё же хотелось поучаствовать в турнире.

Пока наша целительница полировала ногти, пыталась очаровать дядю и разглядывала витражи в окнах Туманного Озера, мы с скаегетом закопавшись в оружейной, куда мне наконец был дан доступ, подбирали и подгоняли доспех. Для семьи, почти все мужчины которой посвящали свою жизнь морю, коллекция оказалась на редкость богатой и разнообразной. С особо интересными деталями бегали к Мокриде, показывали. Целительница кричала, чтобы мы отстали от нее со своим железом, но потом всё-таки смотрела, по-матерински снисходительно говорила что-нибудь вроде «Тебе очень идет». Никогда прежде мне не было так хорошо в родном доме. Соратники еще успели подзаработать. Трэк проворил что-то по ремонтной части, целительница заговаривала ячмени и больные зубы. Не работа по контракту, а отдых с удобствами.

Так расслабился, что чуть не проспал турнир. Это при том, что паладину перед этим мероприятием надлежит бдеть в часовне над оружием своим. А нет, путаю, это перед посвящением в рыцари. Но, так или иначе, а дрых как медведь в берлоге.

На Соколиное поле съехалось общество со всей округи. Что характерно, с дядей, да и со мной, когда родственник меня представлял, здоровались и общались вполне охотно. Девы юные и дамы зрелые поглядывали с интересом. Как видно, ремесло наемника их не смущало. А ведь шестнадцать лет назад, после того, что сотворила маменька, Лусебруны не то что считались кем-то вроде прокаженных, но соседи изобретали самые изощренные способы, лишь бы не иметь с нами никаких дел.

Но я за несколько лет посетил родовое гнездо лишь один раз, и то, нос тогда из дому не высовывал, многое могло измениться.

Представив меня всем, кому было нужно, дядя незаметно куда-то скрылся, но вскоре обнаружился, мило беседующим с женщиной лет тридцати. Невысокая блондинка, ничего особенного, одета хорошо, но скромно, прическа волосок к волоску, чуть смущенная улыбка. Этакая серая мышка, добрая и добродетельная.

Но как на нее смотрел Сэульв Лусебрун, адмирал в отставке! Эх, Мокрида, Мокридочка, не судьба нам породниться.

Дядя припал к пальчикам собеседницы и предложил ей опереться о его руку. Но идиллия продолжалась не долго.

Наперерез парочке выдвинулся какой-то колоритный мужик. Похож на гнома, только увеличенного раза в три, при том сохранившего пропорции. Рожа такая, что и на большой дороге не часто встретишь. И, что особо занятно, в доспехе.

Я на всякий случай подобрался к дяде поближе. Но верзила воинственных намерений пока что не проявлял.

– Лусебрун! – рявкнул он громовым басом на всё поле. – Приперся-таки, старый пройдоха! Готов биться об заклад: если б ты не надеялся увидеть здесь мою сестру, то вряд ли вылез из своего вороньего гнезда! – и захохотал, довольный своей догадливостью.

От него слабо-слабо пахло какой-то травой. Наверное, моет голову отваром, как наша Мокрида, или полощет зубы. Он возвышался над дядей и его спутницей, но явной опасности не представлял, если только оглушит голосиной.

– Можешь забрать Бьянку хоть сейчас, – громыхал общительный сосед. – Только учти, Лусебрун, приданого за ней я не дам! Будете сидеть в вашем Озере, крыс разводить! Если угодно, то водяных! – и снова заржал.

Черт возьми, чисто сработано. Вон как дядя потемнел лицом. Но вызвать соседа на дуэль вроде не за что. Формально ничего оскорбительного он не говорит. Но хорошо бы выяснить имя грубияна и успеть ответить, когда он на турнире бросит вызов всем желающим. Или заставить его принять мой. Похоже, я не зря приехал в Туманное Озеро.

Верзила фамильярно хлопнул дядю по плечу и отвалил. Пожалуй, мне тоже стоит отойти подальше. Адмирала только что макнули в присутствии дамы, вряд и он будет рад тому, что его унижение видел еще и племянник.

Но родственник уже заметил меня.

– Солевейг, подойди.

Старших надо слушаться.

– Любезная Бьянка, позвольте представить вам моего племянника. Солевейг Лусебрун, законный владетель Туманного Озера.

Я поклонился, насколько позволили рыцарские латы.

– Сударыня, мое почтение.

– Бьянка де ла Нир, – представилась дядина дама сердца, робко улыбаясь и судорожно сжимая пальцами маленький расшитый бисером мешочек. – Мне кажется, я помню вас, Солевейг. Мы не могли вместе учиться в школе? Только вы были в младших классах, а я в старших.

А ведь Бьянка де ла Нир мне определенно нравится. Не мартышка, не жеманница. Большинство дам ее возраста, если и признались, что помнят меня по школе, заявили бы, что были моими одноклассницами, или, передернув, что это я готовился к выпуску, когда она еще числилась в первоклашках.

– Дорогая, вы позволите мне несколько минут поговорить с племянником конфиденциально?

Ух ты, боги света, какие слова наш морской орел знает! Не ожидал от него.

Дама с явным облегчением шмыгнула в сторону. Да, славная, но мышь. Очень серая. Исключительно зашуганное существо. Похоже, не мне одному не повезло с родственниками.

– Солевейг, я должен сказать тебе… – дядя многозначительно замолчал.

Ну что, свататься к своей Бланке или Бьянке собрался? Или уже женитесь? Так скажи прямо, я поздравлю и тихо разойдемся, а то вот-вот турнир начнется.

– Я благодарен, что ты решил выступать под гербом Лусебрунов.

Этого тоже не ожидал. Я, конечно, позор семьи, но считать меня скотиной настолько, что хватило окаянства замазать на щите гиппокампуса Лусебрунов и выйти на ристалище с пустым полем серых отрядов… Хотя я не знаю, что там намудрил с контрактом Трэкул. И дядя сам виноват, позвал меня, как наемника.

На мое счастье, как раз в этот момент прозвучали сигнальные трубы.

– После поговорим.


Выезжать на турнир мне предстояло на коне, выданным дядей – здоровенном вороном першероне, взирающим на окружающих с такой брезгливой скукой, будто не к славному племени лошадей он принадлежал, а был верблюдом, выбирающим, на кого бы плюнуть. Из какой только королевской конюшни свел Сэульв Лусебрун это чудо?

– Знатный зверюга! Не боишься? – спросил Трэк, задумчиво почесывая в затылке молотком, при помощи которого только что выправлял латы всем желающим, не озаботившимся осмотреть дедовские доспехи заранее.

– После того единорога мне уже ничего не страшно.

Ловить единорога нас подрядил один владетельный барон. Домашний любимец сбежал от его доченьки, далеко от привычного стойла не отходил, но в руки посланной за ним челяди не давался. Значит, нужно звать наемников. Дело казалось до обидного простым, особенно если не заморачиваться на поиски непорочной девственницы, которая, по слухам, одна только и может подманить чудесного зверя. Достаточно было взглянуть на хозяйку единорога, чтобы вся вера в легенду пошла прахом. Решили особо не мудрить: я в полной волчьей трансформе загоняю добычу в сеть, у которой караулят Трэк и Мокрида, дальше по обстоятельствам.

Свежим приятным утром отправились на лов.

Всё было чудесно. Пронизанный лучами восходящего солнца летний лес, пение птиц, прекрасный, как улыбка богов, единорог… Оказавшийся злобной скотиной, сразу укусившей меня. А потом еще решил не то боднуть рогом, не то лягнуть. Хорошо, что замешкался, выбирая, и я сумел унести ноги. Вернее, лапы. И драпануть по направлению к растянутой сети. Куда погнавшаяся за мной зверюга и влетела – я сумел проскочить под нижним краем.

Дело удалось? Как бы не так! Еще примерно час носились мы по поляне, уворачиваясь от беснующегося монстра, и швыряя ему яблоки и морковки, пропитанные отваром сон-травы, которые нисколько не отвлекали его от погони за врагами.

Наконец то ли зелье подействовало, то ли единорог устал. Некрасиво завалился на спину и, задрав копыта, заснул. Тут мы наконец смогли подкрасться поближе, опутать пленника рваной сетью и, с трудом взвалив на телегу, отвезти к заказчику.

Барон на радостях устроил пир. Но полакомиться нам не удалось. Пришлось быстро удирать от баронской доченьки. Очень уж мы ей приглянулись. Все трое.

– Да, единорог, конечно, посерьезнее будет, – соглашается Трэк. – Но этот тоже… Падай осторожнее. Сейчас подсадить?

– Копье подашь. Упаду – к Мокриде оттащи. Где она, кстати? В какую сторону копьем махать?

– В сторону противника, – ухмыльнулся Трэк. – Мокридка к лекарю в помощницы напросилась.

Это дело. Лекари и целители всегда как бы противопоставлены друг другу. У первых в ходу научные знания, медицинские инструменты и снадобья из аптеки, у вторых – народные верования, заговоры и травы. Но если представители двух разных лагерей объединяются, получается хорошо. Целительница может затворить хлещущую из раны кровь, что даст пострадавшему возможность добраться до хирурга, который всё зашьет.

– Сам-то поучастовать не хочешь? Тут на топорах тоже можно.

– Мне этого на контрактах хватает! – махнул рукой скаегет. – Поезжай уже. Не пуха!

– К черту.

Тронув коленями бока жеребца, я двинулся к огороженной канатами границе ристалища.


Хорошо, что я заранее озаботился и узнал правила турнира. Выяснилось, что участвовать во всех видах состязаний вовсе не обязательно. Есть, конечно, тут индивидуумы, которые не хотят пропускать ничего из многоборья, были бы соревнования по плаванию, и туда бы записались. Но с меня хватит поединков на мечах. Конь и копье понадобятся только в начале, чтобы гордо проехать мимо трибун, приветствуя зрителей. Ну, и может быть в конце, если выиграю, и надо будет выбрать королеву турнира и на острие копья преподнести ей корону. Я бы отдал награду Мокриде, не жалко, но она, обгрызая очередной леденец, удобно устроилась на травке возле лекарской палатки. Оттуда всё прекрасно видно, но вот верховому подъехать трудно. Ладно, вручу приз дядиной Бьянке, этикет позволяет.

И главное, не упустить ее братца. Имени грубияна я так и не узнал, но он скорее всего тоже де ла Нир, если только они не сводные. Надо было в детстве интересоваться соседями.

С трибуны, укрытой коврами, радостно вещал председатель общества любителей истории родного края из близлежащего городка Кортезьена. Так-так, а ристалище-то в этом году организовал Сэульв Лусебрун, за что все собравшиеся ему благодарны. Точно ведь, Соколиное поле пока еще наша земля.

Теперь понятно, почему дядя так хотел видеть меня на турнире, хотя бы и в качестве наемника. Как же, в таком деле и никто не понесет герб Лусебрунов. Самому организатору участвовать в боях невместно.

Я покосился на родственника. Дядя стоял невозмутимый, как бочка квашеной капусты, зато с какой радостью и восхищением смотрела на своего кавалера Бьянка де ла Нир!

Вот ради кого старый прижимистый краб разжал клешню.

Вообще всё происходящее мне начинает нравиться. Балаган, конечно, не серьезно, забава для мелкопоместных провинциалов. Зато какое удовольствие для владетеля дома, сада и огорода, завсегдатая чинных воскресных чаепитий в обществе, замученного детьми-троечниками, текущими долгами и кротом, поселившимся под грядкой с огурцами: извлечь из кладовки, почистить и починить древний доспех или за несколько лет собрать из подручных материалов свой, разучить основные приемы с оружием и, наконец, выехать на ристалище, ощущая себя настоящим рыцарем. Черт, да я сам фыркал и кривился только из вредности, потому как дядя записал меня на турнир, не спросив. А сейчас чувство радости и удовольствия такое, как в детстве, когда подергиваешь за нитку рвущийся в небо воздушный шарик. Их, эти шарики, тоже покупали на турнирах.

То, как было организовано мероприятие, мне тоже понравилось. В каждом виде состязаний было по несколько групп, по уровню подготовки. Если не наглеть и выбирать противника среди себе подобных, каждый участник имеет шанс на победу. Я выходил с мечом на поединки между профессионалами и еле сдюжил против городских стражников – крепкие ребята.

Покуда народ тыкал друг в друга древковым оружием, махал топорами и почему-то поставленными с ними в один список моргенштернами и прочими кистенями, я отошел к Мокриде. Рядом с целительницей уже сидел Трэк, мы просто посмотрели на бои, грызя конфеты, послушали комментарии скаегета, то язвительные, то вполне восхищенные.

Но много ж, однако, любителей истории родного края собралось на Соколином поле!

Солнце уже утомленно присело отдохнуть на верхушки окружающих ристалище деревьев, когда распорядитель объявил главное: начинаются бои вне категорий. Каждый из участников турнира, обладающий конем, копьем и полным доспехом, может объявить свой вызов, и любой, пусть даже новичок с привязанным к палке ножом, в праве его принять.

Наш прекрасный де ла Нир пока не участвовал ни в одном из состязаний, ясно, что бережет силы для эффектного выхода. Главное теперь наконец его подловить.

– Сольв, может, тебе хватит? – озаботился Трэк. – Сам же говорил, что все эти палки-скалки не твое.

– Особенно после того, – невинно поинтересовалась Мокрида, – как тебя в той деревне добры молодцы дрынами, выдернутыми из забора, отходить собирались? Ты тогда еще так выл.

– Солевейг выл для устрашения, когда этих дурней в пруд загонял, – обиделся за меня Трэк. – В промежуточной трансформе. Ты просто не видела.

– Промежуточная трансформа… Какая прелесть! И волчий вой я обожаю. Сольв, повторишь как-нибудь специально для меня? Только не стоит пугать мирных селян.

– Мирных селян? Они сами первые начали. Если б Трэк на помощь не прибежал… Не знаю, почему они ко мне прицепились.

– Конечно, не знаешь, – согласно покивала головой целительница. – Всего-навсего средь бела дня тащился по деревне к колодцу умываться недопроснувшийся, с растрепанными косами, в одну из которых была воткнута ромашка. А из-за заборов на тебя пялились деревенские девки. Сольв, это мы с Трэком знаем, что до полудня тебя будить бесполезно. На селе жизнь другая, если человек не вскочил с первыми петухами, то, значит, ночь напролет чем-то занимался. Хотя какая личная жизнь может быть у типа, к изголовью кровати которого прислонен ржавый двуручник. Ты бы его хоть закрепил как-то, что ли. А то рухнет в самый ответственный момент и набалдашником по лбу. Или по затылку…

Черт, похоже, у Мокриды действительно был к дяде серьезный интерес. Когда наша целительница расстроена, она начинает язвить. Чаще всего на одну тему.

– Трэк, давай после турнира купим этой ехидне сундук ирисок. Может, язычок ядовитый к нёбу прилипнет.

– Шиш, – приятно улыбается Мокрида. – Специально буду есть по конфетке в день и, пока они не кончатся, – а в ящике их много! – говорить вам добрые слова. А еще я хочу корону королевы турнира. Не привезешь – год будешь со мной по музеям и театрам ходить, для антуража.

– В таком случае я не могу не победить. Ты только до трибуны добеги, а то тут к тебе не подъехать.

– Забрало опустить не забудь, – заботливо посоветовал Трэк.

– Ага, – добавила целительница. – Новые ссадины на твоей роже я не переживу.

Сказать, что я за эту томно хлопающую ресницами язву и довольно подхихикающего коренастого бородача я любому глотку перерву? Никто не поверит. А зря.


Мне повезло дважды. Я успел к тому моменту, когда де ла Нир бросил открытый вызов, и я был первым, кто ответил. Оказавшийся умницей конь не заартачился, подвез меня к рыцарю-зачинщику, и я коснулся острием копья его щита. Показалось, противник многозначительно хмыкнул из-под шлема, черта с два поймешь. Но не узнать гиппокампуса Лусебрунов он не мог. И не вспомнить, кому хамил полдня назад, тоже.