Марк Биллингхэм
Вниз по кроличьей норе

С благодарностью и уважением посвящается памяти врачей и младшего медицинского персонала в области психиатрии, погибших на своем трудовом посту во время пандемии COVID-19.

Правду можно говорить только в маске.

Боб Дилан[1]

Mark Billingham

Rabbit Hole

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Mark Billingham Ltd 2021. First published in the United Kingdom in the English language in 2021, by Little, Brown, an imprint of Little, Brown Book Group

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Я как раз направлялась стрельнуть табачку у Люси, которую иногда называю Лю-Косячок (Косячок – это во всех смыслах этого слова) и которая, наверное, самая большая понтовщица, какую я только видела – она терпеть не может, когда к ней кто-нибудь прикасается, и уверена, что Земля плоская, – когда вдруг услыхала, как в соседней со столовкой комнате назревает какая-то буза. В маленькой, с желтенькими обоями и диванчиком. В так называемой «музыкальной», поскольку в шкафу там пылятся несколько барабанчиков-бонго и гитара с четырьмя уцелевшими струнами.

В ноздрях у меня по-прежнему стоял запашок водянистого карри, которое Айлин в тот день приготовила на обед.

Не, поймите меня правильно: я подмела все подчистую. Две полные тарелки, поскольку отсутствием аппетита не страдаю и всегда ем то, что передо мной поставили; но где-то через час от этого запашка меня все равно малость подташнивало. Да, я хорошо это помню. Меня в последнее время вообще много от чего мутит, а это место в принципе не отличается особо приятными ароматами, если честно.

Короче… Спешу я, значит, по коридору, стараясь не думать про этот запах и мечтая о хорошей затяжке, как вдруг слышу все эти вопли.

Крики, ругань, какой-то грохот, все такое.

Это было днем в среду, за два дня до того, как обнаружили тело.

Звуки тут разносятся будь здоров как, и поначалу я ничего такого не подумала. Не сказать, чтобы я в жизни не видела, как люди выходят из себя, так что решила, что просто кто-то выясняет отношения на более повышенных тонах, чем обычно, и, лишь только оказавшись в дверях, поняла, что все это действительно всерьез и что необходимо каким-то образом вмешаться. Что нужно все это немедленно прекратить.

Ну что я за дура… За три дня это было до того, как нашли труп! За три…

За дверью происходил натуральный бой. Простых наблюдателей было всего двое – какой-то малый, которого я не слишком-то хорошо знала, даже хлопал в ладоши, словно весь этот спектакль устроили спецом для него, – но все остальные с хрюканьем и всхлипами мутузили друг друга, мечась по всему помещению и сшибая мебель. От дверей мне было не совсем понятно, кто действительно дерется, а кто лишь пытается разнять дерущихся. Было уже поздно пытаться определить, кто все это замутил, но я решила, что это уже не имеет значения – да и изначально не имело никакого значения, раз уж на то пошло.

Тут для чего-то подобного много не надо.

С полдюжины дерущихся, смешавшись в одну кучу, царапались, выдирали друг у друга волосы и по-всякому крыли своих противников последними словами. Рукопашная – так это вроде именуется у военных? Только здесь это была лишь куча обозленных придурков, не преследующих каких-либо возвышенных целей и просто выглядящих по-дурацки, как придуркам и положено.

Которые ожесточенно сцепились в единый клубок, силясь повалить друг друга на пол и выплевывая угрозы.

Ждун – он тоже был там, и та сомалийка, которую хлебом не корми, а дай только добраться до чьих-нибудь ног, бились особенно рьяно – что удивительно, поскольку росту она пять футов с кепкой и худая как палка. Ильяс налетал на всех своим внушительным весом, а Лорен, Донна и Большой Гей Боб единой кучей извивались на полу, испуская злобные вопли. Ну и Тварь тут тоже был, естественно… тот втерся в самую гущу. Отпихнув ногой стул, он как раз как следует размахнулся, пытаясь врезать по роже Кевину, которому пришлось отступить к самой стене, когда кто-то – лица я не разглядела, поскольку оно было прикрыто капюшоном худи – повис на руке у Твари, вцепившись в него мертвой хваткой.

Короче говоря, цирк уехал – клоуны остались…

Меня даже отдаленно не удивило, что никто из тех, кому платят за то, чтобы разбираться с подобными вещами, немедленно не оказался на месте происшествия. Они на такое давно уже от пуза насмотрелись. Это я к чему: лично я отнюдь не собиралась стоять столбом и дожидаться, пока кто-то из медперсонала соизволит пошевелить булками и прекратить все это безобразие. А потом, мне столько таких вот заморочек довелось в жизни потушить, что уже и не упомню, это дело привычное. В конце концов, меня ведь этому профессионально учили, разве не так?

Блин, Лис… Не растекайся мыслью по древу. Нужно четко излагать факты, точно? Тебя ведь и этому тоже профессионально учили.

Кстати, когда я сказала, что нашли труп, то забыла уточнить – первый труп. Одним трупом дело в итоге не ограничилось.

Стоило мне вихрем ворваться на поле боя, как почти сразу же стало ясно, что мое появление не вызовет тут особых изменений – чисто физически я вряд ли чего-то добьюсь. Хотя чего удивляться: необходимого снаряжения при мне не имелось – дубинки, перечного баллончика, тейзера[2], всех прочих причиндалов, – так что задачка передо мной стояла непростая. В итоге единственное, на что я оказалась способна, это залезть с ногами на один из тех немногих стульев, которые еще стояли, а не валялись на боку, набрать полную грудь воздуху и заорать громче любого из дерущихся, дабы привлечь их внимание. Ну, или, по крайней мере, большинства из них, поскольку кое-кто продолжал изрыгать проклятия и размахивать кулаками.

– Даю вам последний шанс немедля прекратить все это безобразие, пока я всерьез не рассердилась, ясно?

Тут я сделала небольшую паузу, чтобы все всё как следует усвоили, поскольку всегда считала и до сих пор считаю, что это приносит нужный эффект – когда даешь людям немного подумать.

– Короче, сделайте сами себе одолжение и прекратите маяться дурью!

На этом месте – жесткий осуждающий взгляд, нацеленный в глаза каждому из присутствующих.

– Вы поняли, что я только что сказала? Я тут шуточки с вами шутить не собираюсь! Это вопиющее нарушение общественного порядка, и я, как офицер полиции…

И должна заметить, что это чудесным образом сделало свое дело, хотя, наблюдая со стула за тем, как кто-то из них расставляет мебель обратно по местам, а другие цепочкой выплывают в коридор, не могу сказать, что была особо горда собой. Большого удовольствия мне это не доставило. Я понимала это даже тогда, когда уже поздно вечером, лежа в постели вся в слезах, размышляла над тем, почему они все-таки меня послушались.

Вовсе не потому, что я каким-то образом достучалась до их разума или напугала их.

Не потому, что обладала какого-то рода авторитетом.

Горькая правда заключалась в том, что они не заморочились продолжать свою битву только потому, что при моих словах едва не полопались со смеху.

Часть I
Случайно или умышленно

1

Ради того, чтобы не упустить какие-то важные детали, а также слегка оживить свое повествование, я решила изложить эту часть в форме того собеседования, которое всякий соискатель какой-то должности проходит перед поступлением на работу. По-моему, я до сих пор помню, на что это похоже. Так что попробуйте представить себе, будто я, одетая с иголочки, расписываю вам саму себя в надежде заполучить карьерный шанс, выпадающий лишь раз в жизни. Забудьте на минутку, что дело происходит в дурдоме и что на мне вытянутые треники с домашними тапочками, как и на всех прочих чокнутых в этих стенах. Да, вы не ослышались – в дурдоме. Наверняка не самый политкорректный термин, готова это признать, пусть даже именно так люди это и называют.

Ладно…

Пускай не дурдом. Закрытое. Психиатрическое. Отделение.

Так лучше? Теперь можно продолжить? Мне меньше всего хотелось бы задеть чьи-то тонкие чувства.

Зовут меня Алиса Фрэнсис Армитейдж. Иногда просто Лис. Возраст – тридцать один год. Средний рост, средний вес – хотя в данный момент я малость похудощавей, чем обычно, – средняя… Да вообще все у меня среднее, короче. Пепельная блондинка, волосы вьющиеся, как почти у всех на севере – в Хаддерсфилде[3], если вам интересно, – малость без царя в голове, если верить моей матушке, и буквально несколько месяцев тому назад я служила в должности детектива-констебля[4] на севере Лондона, в одном из убойных отделов Столичной полиции[5].

В сущности, детективом-убойщиком я и остаюсь.

Но тут не все однозначно.

В смысле… ситуация сложная.

К ПТСР[6] в Мет всегда относятся с большим пониманием. В смысле, а куда им деваться, учитывая все наши профессиональные риски. Но вот когда всплывают бухло и наркотики, то тут на большое сочувствие рассчитывать не приходится, пусть даже такими методами пытаешься бороться с вышеупомянутым психическим расстройством, заработанным на трудовом посту. Понимаете теперь, как все тут непросто устроено? Подобный «психоз» уже особо-то не привяжешь хронологически – к какому-то конкретному событию. Это типа как тот старинный вопрос, что появилось раньше – курица или яйцо… Нет, вы только не подумайте, что я настолько тупая, чтобы считать, будто вино и «травка» особо помогают все устаканить, но я абсолютно уверена в одном: большинство всей этой дикой херни у меня в голове порождалось и до сих пор порождается именно полученной на работе психологической травмой, хотя можно запросто списать произошедшее не только на внешние, но и на мои внутренние факторы.

Проще говоря, не стоит винить во всем одно лишь мерло да ганджубас.

Хотя для Мет, естественно, так проще, потому что это как раз тот случай, когда сочувствие и понимание можно пустить побоку, а оплачиваемый отпуск «по семейным обстоятельствам», требующий денежек из казны, заменить чем-то совершенно другим. Я, само собой, боролась за него, и мой представитель в профсоюзе считает, что у меня есть все шансы восстановиться на работе, когда я выйду отсюда. Не говоря уж о том, что с незаконным увольнением дело уже практически решенное, и в данный момент он вовсю занимается взысканием недополученных мною по этой причине денежных средств через суд.

Так что пускай Тварь и все остальные ржут сколько их душе угодно. Может, у меня и нет сейчас при себе полицейской ксивы, но лично для себя я по-прежнему сотрудник полиции, и точка.

Хотя, пожалуй, придержу-ка я пока свою затею с собеседованием… Вообще-то не вижу каких-то препятствий, чтобы продолжать в том же духе, но только вот думаю, что тема бухла и наркоты тут не особо в жилу, а при попытках изложить свой опыт работы меня в любой момент могут грубо прервать. «Так все-таки, мисс Армитейдж, что же тогда произошло в январе? Вы после того случая вроде как вообще не работали…»

Ну да, кое-что я и вправду предпочла бы оставить за кадром – вроде всей той истории с нанесением тяжких телесных повреждений, и, если честно, формулировка «Принудительно госпитализирована в психиатрическое медучреждение согласно пунктам 2 и 3 Акта о психическом здоровье 1983 г.»[7] будет смотреться в резюме далеко не лучшим образом.

Вообще-то, когда тебя определяют на принудительное лечение, ограниченные возможности трудоустройства – это далеко не самая большая головная боль, особенно по пункту номер три[8]. Абсолютно все становится по-другому, если в общем и целом. Можешь никому ничего не рассказывать, и большинство людей по вполне очевидным причинам именно так и поступает, но все это имеется в твоих документах. И сколько тебя тут продержали, и за что, а вся твоя жизнь в больничных стенах до мельчайших подробностей находится в пределах одного щелчка компьютерной мыши. Взять для начала страхование: после пребывания в подобном заведении это натуральный головняк, и даже чтобы просто съездить куда-нибудь за границу, на говно изойдешь. Есть места, где видеть в отпуске таких, как ты, совсем не жаждут – в Америке, для начала, что на самом-то деле просто смехотворно, особенно если учесть, что у них там сейчас творится и какие у них правители.

Жизнь есть жизнь, я все понимаю, но все-таки…

Ты всеми силами пытаешься выбраться из дерьма, так что получаешь помощь – вне зависимости от того, просишь этой помощи или нет, – а потом, когда до той или иной степени приходишь в чувство, тут же вынужден разгребать новые кучи дерьма, которое валится тебе на голову, как только ты вновь оказываешься в реальном мире. Неудивительно, что многие люди регулярно возвращаются в подобные места по новой, да и не по одному разу.

Когда опять оказываешься в одной лодке с такими же, как ты, стесняться особо нечего.

Во всяком случае, пожалуй, это и все, что на данный момент вам следует знать. Это, так сказать, предыстория. Последует и кое-что еще, разумеется, и пусть даже я и успела уже упомянуть нескольких других персонажей, вам все равно нужно еще много чего узнать про каждого из них и про все, что тут произошло. Постараюсь не упустить ни единой важной мелочи, но имейте в виду: гладкость моего повествования будет во многом зависеть от того, чем я занимаюсь в какой-то конкретный день и какие из недавно принятых лекарств только дают мне прикурить, а какие уже начинают терять силу.

Придется вам проявить ко мне некоторую снисходительность – это вот я к чему.

Кое во что тут трудно поверить, сразу вас предупреждаю, но только не тогда, когда в итоге окончательно поймешь, что тут вообще за житуха. Когда сам каждую секунду имеешь со всем этим дело. Когда хорошо знаешь, что тут за люди и на что они способны в плохой для себя день, уже ничему не удивляешься. Честно говоря, удивляет скорее то, что нечто подобное не происходит гораздо чаще.

Помню, как однажды утром разговорилась с Тварью возле окошка для раздачи лекарств и о чем мы тогда говорили. Почти слово в слово помню. Тебе приходится иметь дело с целой кучей народу в самые худшие моменты их жизни – с теми, у которых такие качели настроения, что вы просто не поверите, и которые готовы отмочить что-нибудь несусветное буквально в любую секунду. Которые видят и слышат то, чего не существует в действительности. У кого паранойя или бред, а чаще всего и то и другое, и кто совершенно непредсказуем, даже по уши нашмыганный лекарствами. Кто шляется по здешним коридорам, являя собой «Задиру», «Шизика», «Плаксу» или любого другого из семи гномов безумия, двадцать четыре часа в сутки. Когда собираешь таких людей вместе и запираешь их в одном помещении, то тем самым вроде как только ищешь неприятностей, как думаете?

Хороший день здесь – это не когда случается что-то радостное или приятное. Хороший день – это когда не случается ничего вообще.

Убийство – это на самом-то деле не из тех вещей, о которых будешь рассказывать в письме домой из подобного места, стоит об этом подумать… Хотя, пожалуй, это нечто почти неизбежное, вроде шума и запахов. По мне, так убийство здесь вполне в порядке вещей.

Даже если их сразу два.

2

С полной уверенностью могу сказать, что тело Кевина нашли в субботу, потому как это произошло буквально на следующий день после моей комиссии, а та была определенно днем ранее. Всякую такую официальщину никогда не устраивают по выходным, поскольку врачи и психотерапевты отдыхают, а уж юристы – тем более. Работают они строго с понедельника по пятницу, с девяти до пяти, что малость странновато, особенно если учесть, что выходные тут самое стрёмное время и вроде бы должно казаться, что было бы разумнее наоборот усилить здесь штат. Субботы и воскресенья – это когда реальность, или же нечто близкое к ней, согласно представлениям здешних обитателей, накрывает их с головой. Когда пациенты понимают, чего они лишены, то начинают тосковать еще сильнее, что часто означает всяческие заморочки.

«Воскресный разброд и шатание», – вот как это называет Маркус.

Опять-таки в интересах точности должна заметить, что это была уже вторая моя комиссия. Одну я уже прошла – практически сразу же после того, как только меня доставили в это отделение по пункту номер два. Второй пункт – это когда они имеют право держать тебя не более двадцати восьми дней, а теоретически ты здесь для оценки твоего состояния, и, ясен пень, меня подобная ситуация даже отдаленно не радовала, так что при первой же возможности я потребовала переосвидетельствования. А вы как на моем месте поступили бы? Ничего хорошего, правда, из этой затеи не вышло, и через две недели, после пары неприятных происшествий – на самом-то деле ничего такого страшного, по-моему, и говорить не о чем, – пункт номер два превратился для меня в пункт номер три.

«Тройка» – это порядок принудительного лечения, при котором вас могут держать в психушке до шести месяцев, поскольку считают, что вы можете представлять собой угрозу для самого себя или для окружающих, так что вас вряд ли удивит, что я потребовала созыва очередной комиссии быстрее, чем вы успеете произнести слово «антипсихотик». Уж поверьте: я постучалась в дверь ординаторской, прежде чем они успели окончательно оформить мой перевод на новый статус содержания.

Что бы тут ни происходило, никогда не забывайте, что у вас есть права.

На это второе переосвидетельствование хотели прийти мои мама с папой – типа как поддержать меня, – но я решительно отмела эту затею, поскольку они не делали тайны из того факта, что были обеими руками за мое поступление сюда. Что, мол, все это «для моего же блага». Честно говоря, кроме адвоката – с которым мне удалось пообщаться всего каких-то десять минут, – в моем углу ринга больше вообще никого не было, но все равно кому хочется, чтобы родные и любимые дули в одну дудку с теми, кто пытается держать тебя под замком?

Я, может, и не совсем в порядке, спорить не буду, но все-таки не окончательно двинулась головой.

В общем, обстановка была уже знакомой: письменный стол и два ряда пластиковых стульчиков, расставленных в МПП («многопрофильном помещении», как расшифровывает это сокращение табличка на двери в конце главного коридора).

Лица тоже знакомые.

Маркус, старший санитар, и один из его подчиненных.

Доктор Бакши, психиатр-консультант, и кто-то из ее подручных помладше, фамилию которого я с ходу забыла.

Еще так называемое «лицо, не обладающее медицинскими знаниями», требуемое законом, – какой-то мужик среднего возраста, который постоянно глупо улыбался и наверняка вписался во весь этот блудняк просто от нечего делать, и судьиха, вид у которой был такой, будто она сосала лимон или ей засунули в жопу ананас листьями вперед – или и то и другое одновременно.

Ну и, конечно же, я и мой адвокат, Саймон.

Поначалу я решила, что все идет неплохо. По крайней мере, мою вступительную речь сопровождали многообещающие согласные кивки. Я поведала собравшимся, что нахожусь здесь уже шесть недель – то есть дольше всех остальных, не считая Лорен. Хотя все-таки, по-моему, еще Ильяс пробыл здесь чуть дольше, чем я… Смутно припоминалось, что он болтался поблизости, когда меня сюда привезли, но эти первые дни, если честно, не особо отложились в памяти.

Ну, не суть…

Сказала им, что, по-моему, мне уже значительно лучше, что лекарства и вправду действуют и что голова у меня теперь не забита всеми этими дурацкими вещами, как при моем поступлении сюда. Маркус и этот второй санитар сказали, что это очень приятно слышать, и сообщили судье, что я хорошо реагирую на курс лечения. В тот момент эти слова прозвучали обнадеживающе, но теперь-то я понимаю, к чему речь шла: что меня надо обязательно и дальше лечить тем же манером.

Век живи – век учись, так ведь?

Но даже тогда все равно казалось, что у меня остается какой-то шанс, пока мне не зачли письмо от Энди, которое он прислал по «мылу». У меня вообще есть много чего про него рассказать, и чуть позже я это обязательно сделаю, но на данный момент вам достаточно знать, что Энди – это тот парень, с которым я состояла в отношениях до тех пор, пока шесть недель назад не треснула ему по башке винной бутылкой.

Он, типа, волновался за меня – вот в чем был основной смысл его послания этому судилищу! Энди хотел, чтобы врачи и судья знали, насколько он озабочен после того ночного телефонного разговора несколько дней назад – когда я якобы сказала ему, что по-прежнему подозреваю, что он не тот, за кого себя выдает. Когда я типа как впала в истерику и заявила, что без всяких колебаний прибью его, если мне понадобится защитить себя от него или от таких, как он.

Она все еще верит во всю эту чушь, писал он, во весь этот несуществующий заговор с целью извести ее.

Она, мол, угрожала мне.

После того, как все это было зачитано, я несколько расшумелась, скрывать не буду. Крики, вопли, слезы, и, может, еще и пнула свой стул, опрокинув его. Пока судья пыталась меня успокоить, я твердила ей, что Энди сам мелет чушь, что я никогда ничего такого не говорила, и что все это его обычный газлайтинг[9] с целью и вправду свести меня с ума. Что он все это просто выдумал из-за того, что произошло, когда мы в последний раз с ним виделись.

Из-за бутылки по кумполу и всего прочего.

В общем, не буду долго расписывать, что там дальше было на этой комиссии, но через двадцать минут меня разыскал Саймон и сообщил о принятом решении. Через пару дней я все получу в письменном виде, сказал он, вместе с информацией, когда можно будет вновь потребовать переосвидетельствования, но я уже решила, что не буду заморачиваться. Ну кому охота постоянно биться лбом в одну и ту же стенку? Разве что Грэму, который настолько обожает это дело, что заработал себя перманентную вмятину во лбу, а персоналу приходится регулярно перекрашивать его любимый кусок стены, чтобы замазать кровь.

В тот день, после комиссии, когда я уже слегка успокоилась и успела пообедать, мы с Ильясом сидели в музыкальной комнате. В уши мне были воткнуты наушники, хотя на самом деле ничего я не слушала. Иногда я и вправду слушаю музыку, но, если честно, чаще всего опускаю в карман пустой шнур, ни к чему не подключенный. Это хороший способ избегать разговоров с другими людьми.

Ильяс помахал рукой у меня перед носом, поскольку ему хотелось что-то сказать, и я, вздохнув, сняла наушники. Немного выждала.

– Рад, что ты остаешься, – сказал он.

– А я, блин, нет, – отрезала я.

В нескольких помещениях от нас поднялся крик – что-то там про якобы стыренные деньги. Мы с Ильясом послушали минутку, после чего потеряли к перепалке интерес.

– Не желаешь ли партейку в шахматы?

Я ответила, что не желаю – как, впрочем, и всегда. Я никогда не видела, чтобы Ильяс играл с кем-нибудь в шахматы, да и не уверена, что он вообще умеет. Я и доски-то шахматной тут нигде ни разу не видела, хотя в шкафу пылятся несколько головоломок для любителей собирать всякие картинки из фигурных кусочков.

– Какой сегодня день? – спросил Ильяс.

– Пятница, – ответила я.

– Выходит, завтра суббота.

Да уж, Ильяс у нас долго репу не чешет – разум быстрый, как молния.

– Суббота, а потом воскресенье.

Шею только чешет, на которой у него просто жуткая сыпь.

– Воскресенье – это такое гадство, точно?

В этом я не смогла с ним не согласиться, хотя, сказать по правде, вообще никогда не была большой любительницей выходных. Со всеми этими общепринятыми требованиями расслабиться и наслаждаться собственной персоной. То есть если у тебя вообще есть выходные. Преступники по выходным не отдыхают, скорее даже наоборот, так что работа в полиции особо не оставляла мне времени для гаражных распродаж или прогулок в городском парке. Это из тех вещей, что мне всегда нравились в моей работе.

– Скукота… По субботам всегда такая скукота!

Помните, что я недавно говорила?

– Тянутся дольше, чем любой другой день недели, и никогда не происходит ничего интересного. – Вид у Ильяса стал совсем уж опечаленный. – Я не имею в виду драки или что-нибудь в этом духе, потому что драки – это тоже скука смертная. В смысле, что-нибудь действительно захватывающее.

Помните, как я говорила, что память меня иногда подводит? Насчет того, что я могла или не могла сделать? Не готова в этом поклясться, но я и вправду надеюсь, что прямо перед тем, как Ильяс, по обыкновению оглушительно испортив воздух, побрел на поиски кого-нибудь, кто мечтает сразиться с ним в шахматишки, я сказала:

– Гляди не накликай беду такими своими пожеланиями…

3

Сигнал тревоги звучит в наших стенах в среднем где-то пару раз в неделю – если на дворе полнолуние, то чаще, – так что никто по этому поводу особо не кипишится. Ну да, санитары реагируют достаточно быстро, но пациенты не носятся в панике или типа того. В большинстве случаев можно спокойно продолжать начатую беседу – разве что чутка повысив голос, пить чай и так далее, пока все это не прекратится. Но на сей раз первым делом послышался истошный визг, так что сразу стало ясно: произошло что-то и вправду из ряда вон выходящее.

У Дебби – санитарки, которая обнаружила тело, – глотка вообще луженая.

Произошло это в субботу вечером, почти ровно в одиннадцать часов, и большинство людей уже лежали по койкам. Я в тот момент сидела с Шоном и Тварью в кафетерии – как тут, в беспомощной попытке хоть немного изгнать казенный дух, порой именуют нашу постылую столовку, – просто чтобы уложить в животе последний прием пищи за день и поболтать ни о чем. Наверное, про музыку или про что-то по телевизору. И в жопу тот факт, что Лорен никому не позволяет наложить лапы на пульт от телика!

Выйдя за дверь, мы сразу увидели Дебби, которая во весь дух неслась по коридору со стороны мужских спален, так что тут-то я и поняла, что орала наверняка она, и она же и включила сигнал тревоги. У всего персонала есть личные беспроводные пульты для включения тревоги, висящие на ремне, – нажимаешь кнопку, и сирена завывает по всему отделению. Помню, как один из пациентов умыкнул как-то один такой пульт и спрятал, а потом нажимал на кнопку, когда ему становилось скучно, – и несколько дней в отделении творилось черт-те что.

Дебби была явно не в себе.

Остановившись, мы втроем принялись наблюдать, как из ординаторской вырываются Джордж и Феми, и пусть даже Дебби пыталась вести себя профессионально и, обратившись к ним, понизила голос, когда выключили сирену, мы все равно уловили, как она упоминает имя Кевина, а лица ее коллег сразу сказали нам то, что нам требовалось знать.

– Блин! – воскликнул Шон. – Ой, блин, просто офигеть!

Он тут же принялся яростно скрести ногтями свою шею и грудь, так что я взяла его за руку и сказала ему, что все будет хорошо.

– Наверное, это Тварь до него добралась, – предположил Тварь.

Отступив от них, я придвинулась к санитарам как можно ближе, пытаясь еще хоть что-нибудь расслышать, но тут Джордж поднял на меня взгляд и предостерегающе покачал головой. А потом они все вместе поспешили обратно вглубь мужского коридора – очевидно, направляясь к палате Кевина, чтобы посмотреть на обнаруженное Дебби. Через пару минут Дебби и Феми вернулись с мрачными лицами, а вскоре Джордж принялся выводить в коридор обитателей соседних палат, подталкивая их к вестибюлю. Большинство из них брели достаточно мирно, с затуманенными глазами, кое-кто прижимал к груди одеяла. Но кто-то громко возмущался, что его разбудили, и требовал объяснить, что тут происходит.

– Не имеешь права выгонять меня из моей палаты!

– Мне очень жаль, но…

– Это моя палата!

– Произошел несчастный случай…

– А мне насрать!

Как только палаты опустели – ну, не считая комнаты Кевина, поскольку бедолаге было уже не суждено пойти куда-то своими ногами, – Джордж встал стражем у входа в коридор: проследить, чтобы никто не вернулся. Лишь бросал грозные взгляды и вздымал свою здоровенную ручищу, когда кто-то делал поползновения так и поступить. При других обстоятельствах это была бы задача Маркуса, как старшего санитара, но тот никогда не работал по ночам. Интересно, подумала я, не позвонил ли кто Маркусу и не едет ли он уже сюда, хотя не помню, чтобы видела его в отделении на следующий день.

– А где мы будем спать? – проныл Ильяс. – Я устал.

– Сейчас мы все организуем, – заверила его Феми.

Легче было сказать, чем сделать, разумеется. Когда у тебя восемь или девять мужиков, которых надо где-то разместить, а в женском коридоре ни одного свободного местечка – тут пришлось повозиться. Все обдолбаны таблетками, сонные – никого ситуация определенно не радовала. Ильяс с Тварью немедленно вызвались занять две комнаты, обычно используемые в качестве изолятора, и встали перед ними как вкопанные, всем своим видом показывая, что конкурентов не потерпят. Так вышло, что нашлась пара пустых палат в соседнем отделении, расположенном прямо напротив нашего, и еще несколько ниже этажом, хотя никто не горел особым желанием там оказаться, поскольку внизу содержались реально серьезные психи. Но особого выбора под конец не оставалось, и, за исключением пары «добровольцев», как у нас тут называют госпитализировавшихся по собственному выбору[10], за которыми приехала «Скорая» и доставила в какую-то больничку по соседству, к моменту прибытия полиции все пациенты мужского пола были вновь уложены по постелям.

Это было для меня самое паршивое, реальный удар под дых.

Когда меня подвинули прочь с дороги, как какую-то совершенно бесполезную вещь.

Словно я такая же, как и все остальные.

И хотя «несчастный случай» изначально произошел в мужском коридоре, санитары сразу же недвусмысленно дали понять, что и всем пациентам женского пола, не успевшим улечься в постель, тоже следует немедленно разойтись по своим комнатам.

Сна у меня не было ни в одном глазу – ну какой тут сон? – но больше всего раздражало не то, что спать я была пока не готова. Я решительно подгребла прямо к Феми, как будто та забыла больничные правила.

– Вообще-то официально отбой у нас только в полночь.

– Знаю, – отозвалась она. – Но ситуация… не совсем обычная. Нам нужно, чтобы все находились в своих постелях, чтобы полиция могла спокойно заниматься своим делом, когда приедет сюда.

– В том-то все и дело, – не отставала я. – Я могу им помочь.

Пальцы у меня так и чесались выхватить удостоверение, которого у меня с некоторых пор не было.

– Я знаю, как это делается.

Феми лишь кивнула, одарив меня короткой улыбкой, а потом положила руку мне на крестец и слегка подпихнула к выходу. Я пихнула ее в ответ – но только потому, что разозлилась. Я понимала, что лишь зря теряю время, потому что уже видела, как Лорен, Донна и кое-кто из тех, кого разбудила вся эта свистопляска, медленно бредут обратно к дверям своих палат.

– Это нечестно! – возмутилась я.

– Есть определенный порядок, – сказала Феми.

– В смысле, когда кто-то умирает?

Феми ничего не ответила – просто убедилась, что я двигаюсь в нужном направлении.

– Кевин ведь мертв, я права?

* * *

По вполне очевидным причинам женщинам не дозволяется бывать в мужском коридоре, и наоборот. По некоторым из тех же причин и сами пациенты не особо горят желанием, чтобы вообще хоть кто-то совался к ним в спальни. В смысле, приватность важна для всех, спору нет. Хотя из этого вовсе не следует, что между пациентами не происходит кое-каких определенных вещей, поскольку, уж поверьте мне, такое случается. Прямо у всех на виду и довольно часто, поскольку я сама не раз наблюдала все это собственными глазами.

Быструю дрочку в углу музыкальной комнаты.

Возню в кустах, когда пациентам разрешается выходить на улицу.

Но все-таки, разве не приятно знать, что у них тут есть правила, призванные предотвращать такие ужасные вещи?

Хотя могу предположить, что при всем том, что творилось в отделении в тот вечер, при всех этих копах, устроивших тут натуральный кавардак, персонал наверняка был слишком занят другими делами, чтобы обращать внимание на такую чепуху, как заскакивание в чужие комнаты. Так что буквально через полчаса после того, как меня вроде бы надежно уложили под одеяло, я уже тихонько постучалась в пару дверей и привела к себе в комнату Лю-Косячок и Донну, чтобы поинтересоваться их мнением насчет происходящего.

– Он ведь покончил с собой, так ведь. – В устах Донны это не прозвучало вопросом.

– Самое очевидное объяснение, – объявила Лю-Косячок. Она сидела у изножья моей кровати, расчесывая волосы, в дорогущей пижаме с вышитыми на ней звездами, которую ее родители привезли ей из дома. – Не думаю, что в последнее время он так уж радовался жизни.

Люси классная, но даже если исключить героин и теорию плоской Земли, она далеко не самый острый инструмент в нашем наборе.

– А что, много народу тут радуется жизни? – иронически поинтересовалась я.

– Ну, в смысле… Даже еще меньше радовался жизни, чем обычно.

– Наложил на себя руки, – твердо сказала Донна. – Тут и думать нечего.

– И как же он тогда это проделал? – Я оглядела свою комнату – точную копию остальных девятнадцати в отделении. Узенькая односпальная кровать, чумазое окно за нервущейся занавеской… Нарочно тяжеленный стул, чтобы его было невозможно швырнуть кому-нибудь в башку. Гардеробный шкаф с тремя полками, в котором ни фига толком не повесить…

Не говоря уже о том, чтобы самого себя.

– Если очень уж хочется, всегда найдешь способ, – заметила Донна.

Донна, она же Ходунок, которая оказалась здесь по той причине, что грозилась проделать это бессчетное число раз, а в итоге и вправду проделывала это на протяжении уже нескольких лет, причем самым медленным и жестоким способом. Я посмотрела на нее, сгорбившуюся на стуле, который весил, наверное, втрое больше ее. На тощие запястья, которые младенец может запросто обхватить пальчиками, на выпирающие под ветхим розовым халатом ключицы, тоненькие, как вязальные спицы…

– Не думаю, что меня такое объяснение устраивает, – объявила я.

Покончить с собой в этих стенах и в самом деле невероятно сложно, и вас это вряд ли удивит, поскольку так тут и должно быть. Если вы относитесь к группе риска, за вами будут хорошенько присматривать, типа как постоянно. Вдобавок вам строго запрещается иметь при себе все, чем вы можете себя поранить, и даже когда вы впервые поступаете сюда – когда вы еще только оцениваете это место, а персонал оценивает вас, – у вас отбирают все то, что считается потенциально опасным.

В ту первую ночь, как только я прекратила завывать и пытаться пнуть того из санитаров, у которого хватило ума подойти слишком близко, у меня отобрали чуть ли не всё.

Кроссовки (в них же шнурки, верно?).

Ремень (ну ладно).

Маникюрные ножнички (вполне объяснимо).

Пинцет (ну на фига?).

Лифчик с косточками (здесь-то в чем прикол?).

В этот момент у тебя конфискуют и мобильный телефон, хотя черт знает, как можно лишить себя жизни при помощи того же «Самсунга». Чего они боятся? Что ты засунешь его себе в горло? Или что вызовешь по телефону наемного убийцу, чтобы тот пришел и сделал дело вместо тебя? Хотя, сказать по-честному, если не будет каких-то особых противопоказаний, через пару дней его отдадут тебе обратно.

И то хлеб, верно?

Если бы мне не разрешили держать при себе мобильник, то, пожалуй, мне и вправду захотелось бы наложить на себя руки.

– Ну а ты как думаешь, что произошло, Лис? – спросила Косячок.

Я не стала ей говорить, что думаю, поскольку, если по-честному, была напугана не меньше остальных. Я пребывала в приподнятом настроении, поймите меня правильно, все эти мои профессиональные инстинкты начинали понемногу пробуждаться, но я была… настороже. Прямо тогда, когда в каких-то ярдах от меня остывал труп, это было не более чем смутное чувство, и я старательно пыталась избавиться от него, причем не без причины. Восемнадцать месяцев назад у меня вот тоже возникло чувство, будто шизик, который пригласил нас в свою квартиру на Майл-Энд-роуд[11], абсолютно безобиден. Если б не это чувство, то не было бы никакого ПТСР и какой-либо нужды в тех веществах, которые я пила, нюхала и которыми закидывалась, чтобы приглушить эту боль. Дело не кончилось бы тем, что я возомнила, будто люди, которых я любила больше всего на свете, пытаются убить меня, или что кто-то, неизвестно кто, способен читать мои мысли. И я никому не разбила бы башку.

Глядя на Люси, я ощутила, что меня начинает маленько потряхивать. Попыталась улыбнуться и засунула руки себе под жопу, чтобы она этого не заметила.

– Вообще-то не знаю, – сказала я.

Как раз подобное чувство и привело меня сюда.

4

Отделение под названием «Флит» (наш дом родной на настоящий момент) располагается прямо напротив через лифтовый холл от отделения «Эффра», одного из четырех отделений неотложной психиатрической помощи в на редкость облупленном и уродливом корпусе «Шеклтон» – специализированной психиатрической лечебнице при Хендонской[12] районной больнице. «Флит» – лучше не спрашивайте меня, названия вроде каким-то образом связаны с исчезнувшими лондонскими реками – представляет собой смешанное женско-мужское отделение, способное вместить до двадцати одного пациента за раз, но обычно здесь содержится от пятнадцати до восемнадцати. Как правило, мужиков и теток тут примерно поровну, и примерно такое же соотношение между добровольными пациентами – «неформалами» – и теми, чьего мнения при поступлении никто не спрашивал.

Теми из нас, кого притащили сюда силой, брыкающихся и визжащих.

Или заманили сюда хитростью.

Или которые даже не помнят, как сюда попали.

Я особо не склонна якшаться с «добровольцами», поскольку вроде как нет никакого смысла даже просто знакомиться с ними. Как правило, они проводят здесь от силы пару-тройку дней, и некоторые из них находятся здесь только лишь потому, что это бездомные, которые мечтают пару ночей поспать в нормальной кровати с четырехразовым питанием. «Пациенты крутящихся дверей» – вот как санитары их тут называют. Вошел, вышел, потом опять обратно, а дальше они уже сыты по горло картонными матрасами и всякими мудаками, будящими их посреди ночи. Только если не становится совсем тяжко или не ударяют первые заморозки.

Не буду обвинять таких людей в симуляции – они наверняка так же больные на всю голову, как и все остальные из нас, – но что касается Кевина и того, что произошло после, они не особо важны.

Так что на данный момент сосредоточу свой рассказ на тех, кто постоянно находился в отделении в то время – а может, и до сих пор там находится. На задвинутейших из задвинутых, кто по иронии судьбы как раз и не дал мне окончательно сойти с ума. Моих сотоварищах-недоумках по отделению «Флит». Моих закадычных друзьях, а время от времени и заклятых врагах. На моем племени… моей семье.

На этой дикой банде психически неустойчивых людей с реально потекшей крышей, с которыми мне приходилось иметь дело.

На «принудительно госпитализированных»…

Так что, как изысканно принято выражаться в приличном обществе, позвольте мне поименно представить присутствующих здесь дам и господ.

Начну с мужиков, пожалуй, поскольку вспоминать тут особо нечего.

КЕВИН. Ну… парень уже отдал концы, ясен пень, но как-то нехорошо это звучит, как будто это все, что он из себя представлял, или это все, что ты вообще про него знаешь. Он был лет на десять моложе меня и болел за «Вест Хэм»[13], что, конечно, стыд и позор, но ничего уж тут не попишешь. У него были «проблемы», естественно, и вам наверняка понятно, что абсолютно у всех, кого я собираюсь описать, их тоже предостаточно, так что я больше не буду использовать это дурацкое слово. У Кевина все они были как-то связаны с его родителями, по-моему, но он никогда не вдавался в детали. Он был здесь одним из самых дружелюбных ребят. Иногда слишком уж дружелюбным, если по-честному – в том смысле, что некоторые люди этим беззастенчиво пользовались, а он на самом деле не мог в достаточной степени за себя постоять, без чего в таких местах никак. По-моему, перед поступлением сюда Кевин был скинхедом, и я помню, как он буквально расцветал, показывая мне свои татуировки. Улыбка у него была просто чудесная. Я так и не выяснила, как он в итоге оказался в нашем отделении и что произошло перед тем, как его направили на принудительное лечение, но точно знаю одно: во все это была явно вписана наркота, а наверняка и после… ну, короче, вы поняли.

Да, и он был в отличной физической форме, просто не могу здесь об этом не упомянуть.

ГРЭМ, он же Ждун. Мне следует подчеркнуть, что почти все эти кликухи я придумала сама, и большинство людей, о которых здесь идет речь, даже про них не в курсе. Я вообще неважно соотношу в памяти имена и лица, так что поначалу они помогали мне припомнить, кто есть кто, да и теперь иногда я использую настоящие имена, а иногда те, которые сама выдумала – в зависимости от собственного настроения или памяти, или от того, насколько я нашмыгана лекарствами, что обычно негативно влияет и на то и на другое. Это конкретное прозвище не из самых гениальных, я хорошо это сознаю, но все-таки оно в самую точку. Тем более что все просто: Грэм – «ждун», потому что он все время ждет: вот так, в самом прямом смысле этого слова. Постоянно, блин, чего-нибудь ждет. Ты всегда знаешь, где находится Грэм, поскольку, едва позавтракав, он уже стоит перед окошком для раздачи лекарств в ожидании, когда оно наконец откроется. А получив свои таблетки, торчит перед дверью столовой, ожидая, когда будут раздавать обед. Потом опять к окошку для раздачи лекарств, потом обратно в столовую, потом опять к окошку – один и тот же устоявшийся распорядок каждый божий день. Уже привыкаешь видеть его просто стоящим и пялящимся в пространство, всегда первым в очереди, пусть даже за полчаса до открытия. Как-то раз, когда это меня уже малость достало, я решительно подошла к окошку для выдачи лекарств (до открытия которого оставался как минимум час) и поинтересовалась у него, какого хера он топчется тут, в чем здесь прикол. Грэм посмотрел на меня, как на последнюю идиотку, и ответил: «Терпеть не могу стоять в очереди».

Ему, судя по всему, уже хорошо к пятидесяти, и на нем всегда стильный наряд из ограниченной серии модного дома под названием «Флит» – а именно основательно застиранная бледно-голубая пижама. Он очень высокий и очень худой, и есть в нем что-то… типа как паучье. Выражение его лица никогда особо не меняется, и он не особо-то разговорчив. По правде сказать, приведенный мною диалог был, наверное, самым длинным, которые я с ним имела.

ИЛЬЯС, он же Гроссмейстер. Это ведь из шахмат, я права? То ли грек, то ли турок, по-моему, Ильясу чуть за тридцать, по моим прикидкам… он смуглый, коренастый и реально волосатый. Я это знаю, поскольку он обожает разгуливать без рубашки, а иногда и без штанов, сколько бы персонал ни убеждал его, что это крайне некрасиво. Ильяс может выйти из себя из-за малейшей чепухи, и когда это случается, он типа как реально вас ненавидит, но ровно через десять минут уже плачет и обнимает вас, и, честно говоря, это тоже малость напрягает. Я тут имею в виду серьезные перепады настроения, когда ты не знаешь, чем дело кончится. Я в таких делах не спец, но могу предположить, что он натуральный шизоид – в смысле, биполярка[14] у него по максимуму. И запросто может отмочить что-нибудь совершенно невероятное буквально на ровном месте. Либо то, отчего ты просто повалишься со смеху, либо потом что-нибудь такое, отчего тебе захочется залезть под горячий душ. Не стану об этом умалчивать, но в общем и целом бо́льшую часть времени это просто большой глупый щенок, и если кто меня вдруг спросит, я все равно скажу, что отношения с Ильясом у меня всегда были самые приятельские, и я считаю, что он наверняка безобиден. Ясен пень, совершенно безобидных тут не держат – в смысле, скажите это Кевину, – но вы поняли, о чем я, так ведь?

Он достаточно безобиден.

РОБЕРТ, он же Большой Гей Боб. Мужик это уже немолодой – ну, я не знаю… в районе сороковника? – и не особо крупный, скорее даже попросту мелкий, и лысоватый, причем у меня нет абсолютно никаких свидетельств тому, что он хотя бы отдаленно гей, но иногда почему-то складывается именно такое впечатление. А вот что все здесь знают абсолютно точно, так это что у Боба только и разговоров, что про женщин, с которыми он спал. Заверяю вас, в голове у него один трах, и если вы вдруг рискнете вступить с ним в разговор – а он просто обожает поболтать, – то это и к вам в мозги проникнет тоже. Клянусь, вы можете завести разговор на какую угодно тему – футбол, паровые машины, даже какой-нибудь чертов холокост, – и Боб все равно найдет способ как-то ввинтить историю о том, что он как-то вытворял с «одной сисястой блондиночкой» в номере отеля в Брайтоне или «рыженькой лисичкой» на парковке возле какого-то паба в Лидсе. Хотя я не хочу, чтобы вы подумали, будто он какой-то там грязный тип, поскольку он явно не такой. Выглядит все это скорее комично, чем как-то по-другому, поскольку налицо… откровенный перебор. А насчет гомосексуальных наклонностей, так просто кто-то из женщин – скорее всего, это была Лорен – как-то заметила, что постоянная болтовня о твоих успехах с противоположным полом представляет собой ясный признак того, что на самом-то деле все твои мысли поглощает твой собственный. Что ты скрытый гомик или что-то в этом роде. Так что, когда впервые прозвучала эта кликуха, просто смеху ради, она так и прилипла. Это был в чистом виде прикол, хотя, сказать по правде, Бобу это вроде понравилось – он даже слегка подыграл, словно втайне обрадовался тому, что наконец-то… типа как определился, что ли.

Так что, скорей всего, он и вправду гомик.

ШОН, он же Барашек. Ну да, он из Уэльса, так что застрелите меня за предсказуемость[15], но это действительно офигительное прозвище, потому как он по жизни… ведомый, понимаете? Шон у нас один из самых молодых и, по-моему, просто так и не нашел свое место в жизни, но факт в том, что он сделает практически все, что ему велят, и поверит всему, что ему только ни скажешь. Буквально всему. На самом деле я – дочка мультимиллионера, но это большая тайна… Я была на «Острове Любви»[16]… И так далее. Чему угодно поверит. Кто знает, был ли Шон таким доверчивым и еще до того, как с ним случилось то, из-за чего он попал сюда, но, судя по всему, что-то настолько перепуталось у него в голове, что теперь он напоминает чистую страницу или просто нечто, что остальные могут всячески сгибать или заливать в форму, которая им подходит.

А что еще вам следует знать про Шона, так это что он может быть слегка надоедливым. Почти каждый день будет не раз и не два подходить к вам и показывать на какое-то маленькое пятнышко у себя на подбородке – прыщик или что-то в этом роде – и спрашивать: «Я теперь умру, я теперь умру, я теперь умру?» Стоит его заверить, что он вряд ли в любой момент отдаст концы, как вскоре Шон в полном порядке, но буквально через полчаса он опять в панике и вновь задает вам все тот же вопрос. Знаете, у моей мамы тоже вот бывает ипохондрия, но это уже выходит за всяческие рамки.

Хотя он вовсе не какой-то там полоумный дурачок, я этого вовсе не хотела сказать, и именно с ним до определенного момента я вела самые приятные беседы… самые нормальные беседы. Вообще-то реально суперский малый, но после того, что случилось с Кевином, он стал просто сам на себя не похож. Они были очень близки, эти двое, могу вас тоже в этом заверить. Поначалу я думала, что они просто дружат, пока как-то за обедом не увидела, как Шон держит руку на члене Кевина под столом, так что, полагаю, вполне объяснимо, что он был малость расстроен. И так у него это до конца и не прошло, вообще-то говоря. Шон по-прежнему плачет, очень часто.

ТОНИ, он же Тварь. Первое, что вам нужно запомнить про Тварь, – это что на самом деле никакая он не тварь. Он просто прозывается Тварь, поскольку Тварь – это то, чем он одержим. Эта Тварь пугает его до смерти двадцать четыре часа в сутки. Тварь… это то, что сотворила его собственная голова. Хотя вам также стоит помнить, что Тони и сам по себе создание довольно страшноватое. Эдакий здоровенный мужик из Кройдона[17], который выглядит как Энтони Джошуа[18], если только Энтони чутка перестанет следить за фигурой. Говорю вам: он сложен как кирпичный сортир… но одного только упоминания про Тварь – серьезно, пусть даже ехидным шепотом – достаточно, чтобы превратить его в запинающуюся развалину. Визжащую, пытающуюся вылезти в ближайшее окно и так далее. Ведь Тварь – согласно миру Тони, – это некое вселенское воплощение зла, которое по каким-то причинам, которые никто из нас не может, да и особо не хочет понять, пытается убить его и – а вот тут как раз ключевой момент! – обладает сверхъестественной способностью превращаться во что только пожелает. Во что угодно и в кого угодно. Сегодня Тварь может быть мной, а на следующий день – кем-то из медперсонала. Или собакой, или пауком-сенокосцем, или парой ботинок. Эта Тварь – невероятно могущественный и бесконечно коварный оборотень.

Моя бывшая соседка по квартире, Софи, как-то пришла меня навестить и на несколько минут оказалась с Тони наедине в музыкальной комнате. До сих пор не знаю, что он такого наплел, что довел ее до ручки, но через несколько дней она прислала ему открытку с надписью: «Дорогой Тони, была рада с тобой повидаться. Да, и кстати – я превратила себя вот в эту открытку. Приятного дня, с любовью, Тварь ХХХ».

После этого Тони не выходил из своей комнаты чуть ли не целую неделю.

5

Не могу сказать, что это была самая безмятежная ночь в моей жизни. Я была слишком возбуждена тем, что предположительно происходило на другом конце отделения, – хотя, если честно, это больше имело отношение к тому факту, что я поставила будильник в телефоне, чтобы он будил меня каждые полчаса. Мне хотелось лично посмотреть, что происходит.

А почему бы и нет?

Очень не хотелось что-нибудь пропустить.

Когда я потихоньку выбралась из палаты в первый раз, Феми быстренько наладила меня обратно в постель, едва только завидев. Я не стала скандалить, просто сказала ей, что мне нужно в туалет, и, проторчав на толчке до тех пор, пока не решила, что ей уже надоело меня стеречь, ухитрилась поводить жалом еще несколько минут, прежде чем она опять меня перехватила.

А нюх, как у собаки, а глаз, как у орла – это как раз про нашу Феми.

Коридор, в котором располагалась комната Кевина, был перегорожен полицейской лентой. Уже от одного только вида знакомой сине-белой полоски пластика у меня перехватило дух. Типа как бабочки в животе запорхали, понимаете? Комната Кевина располагалась в дальнем конце коридора, так что мне не было слышно, о чем там говорят, а различить я сумела разве что смутные фигуры, входящие и выходящие из интересующей меня комнаты, но это не имело никакого значения. Я, ясен пень, и так знала, что там происходит. Знала, на какой они сейчас стадии.

Группа предварительного осмотра места происшествия из убойного отдела. Всего пара оперативников, наверняка основная задача которых – попробовать определить, не была ли внезапная смерть подозрительной. Понять, надо ли вызывать детективов, криминалистов и всю прочую шайку-лейку.

Прямо перед лентой стоял констебль в форме из местных, и я выбрала подходящий момент, чтобы перекинуться с ним парой слов. Феми убралась обратно на пост, и с моего места мне было видно, как они с Джорджем гоняют там чаи и разговаривают с Дебби. Феми положила Дебби руку на плечо, поскольку та была по-прежнему сама не своя после обнаружения трупа. Убедившись, что они меня не видят, я метнулась вперед посмотреть, что удастся вытащить из патрульного. Словно какой-нибудь хренов ниндзя.

– О! – только и сказал он. Его, видать, заверили, что все пациенты надежно заперты по палатам, и теперь бедняга даже отдаленно не представлял, что делать, когда я оказалась прямо у него перед носом. Вообще-то он даже вздрогнул и принялся озираться по сторонам в поисках поддержки.

– Ну, что думаете? – спросила я. – Оценочная группа вызовет остальных?

– Простите?

– Все нормально, – сказала я. – Я тоже из Системы.

Он посмотрел на меня – кивающую ему, всю такую деловую, в ветхом халате и тапочках. Потом сказал:

– Ну да, конечно же, – после чего принялся махать руками у меня над головой, пытаясь привлечь внимание кого-нибудь на посту санитаров.

Я бы с радостью влепила ему по физиономии, но понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и предположила, что времени у меня в обрез. Увидев, как из комнаты Кевина выходит кто-то из оперативников, я подняла руку и крикнула поверх плеча патрульного:

– Скажите Брайану Холлоуэю, что Лис передает ему привет!

Брайан – это мой старший детектив-инспектор. Один из самых достойных. И добрый приятель при этом.

Оперативник в дальнем конце коридора бросил взгляд в мою сторону, не обратив на меня внимания, а потом шагнул обратно в комнату Кевина. Вообще-то не знаю, на что я рассчитывала, поскольку Хендон – это по-любому не мой район, так что вряд ли я знала кого-то из этих ребят, и практически не было никаких шансов, что кто-то из них знает меня. Но все равно это вызвало у меня раздражение.

Я опять повернулась к патрульному.

– Холлоуэй – это мой начальник, – объяснила я. – Мы вместе работали над целой кучей дел.

Теперь этот малый уже раскинул руки, крепко упершись в пол ботинками десятого размера, словно ожидал, что я попытаюсь в любой момент рвануть мимо него. Он по-прежнему понятия не имел, что со мной делать, это было очевидно, но прежде чем я успела усложнить ему жизнь, как на помощь ему появились Феми с Джорджем, со словами: «Ну ладно тебе, Алиса» и «Давай-ка обратно в постель, будь послушной девочкой».

Я не удержалась от улыбки при виде облегчения на физиономии этого чурбана, семеня обратно к своей комнате, как очень послушная девочка. Подобный поворот событий меня особо не смутил, поскольку я уже знала, как все тут будет дальше разворачиваться. Могла предсказать все следующие шаги хода расследования от первого до последнего.

Я и сама множество раз проделывала подобные шаги.

Скоро они выдвинут тяжелую артиллерию, и я обязательно буду там, когда это произойдет.

* * *

Наверное, эта моя вылазка малость сбила хронологию, поскольку где-то через час – на сей раз я решила выждать немного дольше, на тот случай если Феми и остальные будут за мной присматривать, – когда я опять втихаря выбралась из своей комнаты, все стало развиваться гораздо быстрее, чем я рассчитывала. Самое противное, что я пропустила, как они выносят тело Кевина, и вовсе не потому, что охоча до таких зрелищ или еще чего, а по той причине, что этот момент кое-что значит для любого коппера. Должен, по крайней мере. Дело в выказывании должного уважения, а кроме того, как и любой, кому была небезразлична жертва – а я уже поняла, что Кевин относится как раз к этой категории, – я совершенно не представляла, когда все мы получим шанс сказать ему «последнее прости» и получим ли вообще.

В общем, жаль, что так и не вышло присутствовать при том, как выносят пластиковый мешок с телом.

Но к тому моменту криминалисты уже вовсю занимались своим делом, гоняя туда-сюда со своими чемоданчиками и пакетиками для улик, облаченные в свои пластиковые комбинезоны и бахилы – такие же, как и у детективов. Хотя было довольно просто понять, кто есть кто, поскольку, как обычно, детективы в большинстве своем подпирали стенки, треплясь между собой и дожидаясь, когда криминалисты освободят им территорию. Я нашла себе местечко прямо за дверным проемом столовой – где, как я знала, меня не было видно с поста санитаров, – и проследила за одним из криминалистов на его пути к выходу. По моим прикидкам, все транспортные средства группы были припаркованы у главного входа. Посмотрела, как он – по-моему, это был все-таки «он» – машет в сторону поста и ординаторской, а потом дожидается у входного тамбура, пока кто-нибудь из персонала не откроет дверь (вход в наше отделение, как и во многих психушках, устроен на манер шлюза – одна из противоположных дверей тамбура всегда остается закрытой, персонал за этим строго следит). Через минуту, гремя ключами, к нему подбежала Малайка – одна из младших санитарок.

– Ой, простите! – выдохнула она.

– Можете не спешить, – отозвался криминалист.

Да уж, бедолаге Кевину уж точно спешить-то теперь было некуда, при любом раскладе…

Где-то с полминуты криминалист стоял внутри тамбура, дожидаясь, пока его выпустят с другой стороны, и это сразу напомнило мне сцену из какого-то научно-фантастического фильма. Я представила себе, что он – астронавт, готовый шагнуть из шлюза в черноту космоса или на платформу орбитальной станции, а не в этот мрачный коричневый вестибюль и вонючий лифт, спускающийся на парковку под зданием. Помню, уже предвкушала, как буду рассказывать про эту сцену остальным, гадая, кого больше всех проймет мой рассказ. Мне наверняка удалось бы убедить Шона, что я и вправду видела астронавта, конечно же.

А еще я терялась в догадках, что именно унес криминалист в своем пластиковом контейнере для улик – что они вообще нашли в комнате Кевина. Может, орудие убийства? Много ли было крови? Дебби визжала явно так, словно набрела на что-то действительно ужасное, а уж поверьте мне: санитарку из психиатрического отделения так вот запросто не напугаешь.

Наверное, у него там все-таки нож, решила я. Нож достаточно просто умыкнуть на кухне или попросту пронести с воли. Да, вас полагается обыскать после того, как вы побывали за пределами больницы, но этим они заморачиваются довольно редко, а если и обыскивают, то без особого рвения.

В обыкновенном аэропорту и то вдумчивей шмонают.

Отведя взгляд от тамбура, я заметила, что один из детективов стоит возле мужского туалета, глядя прямо на меня, так что пусть даже знала, что времени у меня всего ничего, все равно вышла из своего укрытия, засунула руки в карманы халата и шагнула вперед, чтобы переговорить с ним.

– А кто тут старший? – поинтересовалась я.

– Простите? – Капюшон защитного комбинезона он уже откинул, так что мне было видно растерянность у него на лице. Это оказался мужик лет сорока с чем-то, с бритой головой и в очках. Похожий на футбольного хулигана, пытающегося косить под приличного.

– Просто можете передать тому, кто тут всем рулит, что я тут поблизости, если они захотят переговорить.

– Обязательно передам, – заверил он.

Было трудно понять, издевается он или нет, но я решила трактовать сомнения в его пользу.

– У меня есть кое-какая подкожная информация, так что обязательно передайте.

– Очень хорошо.

– Внутренняя информация из первых рук.

– Ладно.

Я кивнула, и он кивнул в ответ. Потом сказала:

– Знаете, где в случае чего меня искать?

Как это ни печально, практически в тот же момент стало ясно, что Феми с Джорджем тоже прекрасно представляют, где меня искать. Оба привидениями возникли за спиной детектива, который поспешно отступил в сторонку, когда наконец просек, что происходит.

– Алиса, – укоризненно произнесла Феми. – Ну что ты такое творишь?

Покачав головой, я протянула к ней запястья, как бы для наручников. Бросила взгляд на копа – оценил ли тот шутку, но он вроде как нашел ее не более смешной, чем Феми с Джорджем.

Джордж принялся подталкивать меня в сторону моего коридора со словами:

– Детка, это становится все более глупым. Ты ведь знаешь, что мы сейчас разбираемся с очень серьезной ситуацией.

– Естественно, знаю! А я здесь зачем, как думаешь?

Я обернулась на копа, который все смотрел, как меня уводят прочь. Покачала головой, типа: «Ну не смехотворно, а? Они просто ни во что не врубаются!»

Когда мы оказались у двери моей спальни, Джордж сказал:

– Если мы еще раз поймаем тебя за пределами комнаты, то у нас будут проблемы. Ты поняла?

Я поняла, что он говорит об изменении моего так называемого статуса наблюдения. В тот момент я находилась под ежечасным наблюдением, как и большинство остальных, но он легко мог изменить этот интервал на пятнадцатиминутный, если бы решил, что я слишком уж распустилась, или на наблюдение «в пределах поля зрения» (ППЗ), а то и даже на самый ненавистный статус «в пределах непосредственной досягаемости» (ПНД), который означает, что кто-то будет постоянно находиться в моей палате вместе со мной практически на расстоянии вытянутой руки. Никому в здравом уме не хочется попасть на ПНД.

Я заверила его, что прекрасно все поняла, и сунулась вбок от него, чтобы обнять Феми.

– Она будет молодцом, – сказала Феми. – Правда, лапочка?

Через полчаса, когда я опять приоткрыла дверь своей спальни, Феми сидела снаружи, улыбаясь мне. Через полчаса после этого она все еще была там, и на сей раз даже не озаботилась поднять взгляд от своего журнала. Я сказала ей, что она коза сраная, с треском захлопнула дверь и немножко поорала, но уже знала, что Феми никуда не уйдет.

Остаток ночи я особо не спала, но больше уже не пыталась выйти из комнаты.

Это была не проблема, поскольку я уже увидела все, что мне требовалось. Замолвила словечко, где это имело значение, дала о себе знать. Сбросив ногами одеяло, я лежала без сна, размышляя про Кевина, про своего бывшего напарника Джонно и про ножи, проворачивающиеся в животе. Прикрыла глаза и попыталась представить, каково это быть ножом. Проскальзывающим внутрь и закручивающимся винтом – твердым, острым и мокрым.

Я знала, что к утру комнату Кевина опечатают и что персонал сделает все возможное, чтобы вернуть отделение к нормальной жизни. Ильяс, Лорен и вся остальная шайка будут слоняться по коридорам, сгорая от любопытства, но несолоно хлебавши. Я знала, что оградительную ленту уберут, а все важные улики будут учтены и надежно убраны. Знала, что группы из убойного отдела на тот момент уже не будет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Боб Дилан (р. 1941) – американский автор-исполнитель, художник, писатель и киноактер, одна из самых влиятельных фигур в мировой поп-музыке на протяжении последних 50 лет. Цитируемая фраза звучит в фильме М. Скорсезе Rolling Thunder Revue, снятого на основе одного из гастрольных туров артиста. – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

Тейзер (англ. taser) – электрошоковый пистолет, выстреливающий две острые стрелки-электрода на длинных проводах и состоящий на вооружении полиции и прочих правоохранительных структур. Считается нелетальным оружием.

Вернуться

3

Хаддерсфилд – небольшой городок в округе Керклис на западе графства Уэст-Йоркшир в Англии, примерно в 300 км от Лондона.

Вернуться

4

Детектив-констебль – самое младшее звание в британском уголовном розыске. За ним идут детектив-сержант, детектив-инспектор, старший детектив-инспектор и так далее.

Вернуться

5

Столичная полиция, она же Мет (англ. Metropolitan Police, Met) – подразделение полиции, ответственное за обеспечение общественного порядка на территории Большого Лондона, за исключением Сити. Кроме того, занимается контртеррористической деятельностью и раскрытием особо тяжких преступлений на всей территории страны, выполняя примерно те же функции, что ФБР в США. Штаб-квартира Мет – всем известный Скотленд-Ярд.

Вернуться

6

ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) – тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сильное негативное воздействие на психику. Довольно частое явление у военных, полицейских, пожарных и т. д., часто сталкивающихся со смертью, разрушениями и насилием.

Вернуться

7

Акт о психическом здоровье (англ. Mental Health Act) – принятый в Великобритании в 1983 г. государственный закон, регламентирующий все сферы оказания психиатрической помощи, в том числе принудительной: определяет понятие самого психического расстройства, регулирует процедуру согласия на лечение, методы и сроки лечения, порядок судебного рассмотрения дел о психическом здоровье и права лиц с психическими расстройствами.

Вернуться

8

Пункт 3 Акта о психическом здоровье 1983 г. определяет условия принудительного психиатрического лечения, связанного с пребыванием в специализированной лечебнице закрытого типа на срок до 6 месяцев (когда пациент может представлять опасность для самого себя или окружающих). Срок такого пребывания по пункту 2 – 28 суток. Стоит отметить, что решение о принудительной госпитализации психически больного принимается при участии судебных органов, пусть зачастую и чисто номинальном.

Вернуться

9

Газлайтинг (от англ. gaslighting) – форма психологического насилия, главная задача которого – заставить человека усомниться в адекватности своего восприятия окружающей действительности. Термин восходит к названию пьесы «Газовый свет» и ее экранизаций, где смоделирована устойчивая психологическая манипуляция, применяемая главным героем по отношению к своей жертве. По сюжету муж молодой женщины переставляет в доме мелкие предметы обстановки и прячет вещи, чтобы создать у жены впечатление, будто она теряет память и рассудок. Главная героиня замечает, что вечерами свет в доме слегка меркнет, в то время как ее муж настойчиво повторяет, что ей это только кажется. На самом деле освещение действительно менялось – из-за того, что он включал газовый свет в другой части дома, где искал спрятанные драгоценности.

Вернуться

10

В Великобритании такого рода пациентов, согласившихся на госпитализацию в психиатрическое отделение по собственной воле, называют informals – «неформалы» (совершенно официальный термин).

Вернуться

11

Майл-Энд – не очень благополучный микрорайон в лондонском Ист-Энде, расположенный примерно в 6 км от городского центра.

Вернуться

12

Хендон – микрорайон в лондонском районе Барнет, являющийся также его административным центром.

Вернуться

13

«Вест Хэм Юнайтед» (англ. West Ham United) – английский профессиональный футбольный клуб из Стратфорда, Восточный Лондон. Выступает в Премьер-лиге – высшем дивизионе системы футбольных лиг Англии.

Вернуться

14

«Биполярка» – обиходное название биполярного расстройства, характеризующегося резкими перепадами настроения (ранее именовалось маниакально-депрессивным психозом).

Вернуться

15

Овцеводство является одним из основных занятий жителей Уэльса. Согласно статистике, на каждого жителя приходится как минимум три овцы или барана. Для валлийцев это предмет гордости; для остальных же обитателей Соединенного Королевства, прежде всего англичан, – неиссякаемый повод для насмешек. Кроме того, существует известный пластилиновый мультсериал под названием «Барашек Шон».

Вернуться

16

«Остров любви» (англ. Love Island) – британский реалити-сериал о романтических свиданиях, примерно в том же формате, что наш «Дом-2».

Вернуться

17

Кройдон – один из 32 боро (районов) Лондона, некогда отдельный город. Западная часть Кройдона отличается достаточно маргинальным населением и высоким уровнем преступности.

Вернуться

18

Энтони Джошуа (р. 1989) – чернокожий британский боксер-профессионал, выступающий в тяжелой весовой категории, олимпийский чемпион 2012 г. в категории свыше 91 кг.

Вернуться