Татьяна Александрова
Огнь поядающий

Часть

I

.

Глава 1. Путь в Дрипию

– Господу помолимся! – прозвучал из ночной тьмы меднозвонкий голос архидиакона.

И тысячная толпа откликнулась едиными устами:

– Господи помилуй!

– Святые мученики Сисинние, Мартирие и Александре, молите Бога о нас! – вновь воззвал служитель.

– Молите Бо-га о нас! – подхватил народ.

По мощеной дороге, ведущей от городских стен на север, вдоль яблоневых садов, виноградников, масличных и сосновым рощ, медленно двигалась процессия. Ночь выдалась звездная, и темное небо расцвело белой россыпью созвездий, подобно весеннему саду, усыпанному лепестками. От множества свечей и лампад в руках богомольцев дорога стала похожа на огненную реку – особенно ясно это было видно на поворотах, и казалось, что сам Млечный путь, пополам рассекший небосвод, – всего лишь ее отражение.

Синесий, шедший в головной части процессии вместе с придворными, смотрел на происходящее с изумлением и растерянностью. Принять участие в крестном ходе ему предложил префект вигилии Аврелиан, с которым он благодаря рекомендательным письмам друзей успел сблизиться за те полтора месяца, что находился в столице и безуспешно ждал аудиенции василевса Аркадия, – хотя вполне дружескими их отношения назвать было нельзя: префект вигилии умел держать дистанцию. Но в последнюю встречу, удостоив Синесия приглашения в свой дом и знакомства с домашними, Аврелиан уверял его, что перенесение мощей почтит своим присутствием сам василевс и, может быть, в отсутствии препозита кувикула Евтропия, которого точно на этом празднике не будет, удастся хотя бы мимолетно представить ему Синесия, что поможет его делу, но Синесий в это слабо верил. Он чувствовал, что Аврелиан, убежденный христианин, хочет обратить в свою веру и его – как это вообще свойственно христианам. Но согласился пойти – хотя бы из любопытства. Константинополь так разительно отличался от двух знакомых ему городов: родной Кирены, маленькой, провинциальной, тихой, и обожаемого города его юности, Александрии, огромной, шумной и вольнодумной, что он порой забывал, за чем приехал, и просто с жадностью впитывал наблюдения здешней жизни.

В кругу своих александрийских друзей и наставников Синесий привык слышать, что «галилеяне» невежественны, грубы и суеверны. Многие вспоминали постыдный разгром Сарапеона с гибелью части великой библиотеки, собиравшейся на протяжении семи веков. Это случилось восемь тому назад за несколько месяцев до того, как Синесий приехал в Александрию учиться. Он, конечно, видел роскошный дворец архиепископа Феофила, конфискованный в пользу казны у прежнего владельца и подаренный церкви покойным василевсом Феодосием, отцом нынешнего, Аркадия. Видел пугающие орды вооруженных дубинками параволанов, – так называли служителей местной церкви, обязанности которых были Синесию непонятны. Когда они всей гурьбой с нестройными выкликами куда-то мчались по прямым улицам Александрии, ему казалось, что это дикие влеммии, так часто досаждавшие Кирене, добрались и до столицы диоцеза Египет. Он не раз видел толпы молящихся у новых христианских базилик – в основном это были простолюдины, серая масса, всегда внушавшая ему немного суеверный ужас. Но здесь, в Новом Риме, все было иначе. Христианами было подавляющее большинство придворных, а те, кто сохранял верность отеческим обычаям, вынуждены были если не скрывать свои убеждения, то, во всяком случае, не выставлять их напоказ. Придворные же христиане по воспитанию, повадкам, житейским привычкам ничем не отличались от образованного общества той же Кирены или Александрии, хотя выглядели более деловитыми, сдержанными и отстраненными.

Двигаясь в толпе, где знать шла вперемежку с простонародьем, военные со светскими, мужчины с женщинами, Синесий смотрел на подсвеченные снизу огоньками лица шедших рядом с ним. Мощный военный с бычьей шеей и низким голосом старательно подтягивал: «Гос-по-ди по-ми-луй!» – и лицо его неестественно морщилось. Рядом с ним семенила его жена, полная, в узорчатой палле, со свечой в руке, и то и дело поглядывала на мужа робко и жалобно: крестный ход продолжался уже четвертый час, и, видимо, для женщины, редко покидавшей свой дом, такое усилие было непривычно. Рядом брел высокий худощавый юноша с выпирающим кадыком, все время возводивший глаза к небу и то и дело спотыкавшийся. Утомление уже начинало сказываться, но с тем большим воодушевлением богомольцы откликались на запевы архидиакона.

Дорога очередной раз повернула и стало видно самое начало колонны. Впереди выступали младшие прислужники церкви, мальчики, державшие в руках христианские знамена с изображением скрещенных букв Хи и Ро в круге. За ними следовали девственницы с большими восковыми свечами, сами все в темно-сером, не сменившие обычных одежд и ради торжества. Дальше – старшие клирики; в отличие от девственниц все они были в белом.

После них в окружении четырех диаконов не по возрасту бодро шагал архиепископ Иоанн – очень худой, сутулый и лысый старик в развевающихся белых облачениях. Об этом человеке Синесий уже слышал много противоречивых отзывов и сразу опознал его, хотя прежде не видел ни разу. Одни – в том числе Аврелиан – восторгались пламенной верой архиепископа, строгой воздержностью и исключительным даром красноречия. Говорили, что он был учеником знаменитого антиохийского софиста Ливания и якобы тот, умирая, говорил, что только Иоанну мог бы поручить преемство в своей школе, если бы его не похитили галилеяне. Другие жаловались на заносчивость архиепископа, на его вспыльчивость и поразительную негибкость, неспособность к уступкам: всего год, как он на кафедре, а клир уже стонет от непосильных требований и при дворе многие недовольны. Говорят, теперь у него конфликт со всевластным евнухом Евтропием, который и содействовал его избранию. Проповедей Иоанна Синесий не слышал, поскольку в церковь не ходил, но надеялся, что, может быть, на этот раз ему удастся составить собственное представление об этом антиохийском проповеднике, волею судеб вознесенном на столичный архиепископский престол и теперь способном влиять на всю государственную политику. Уж что-что, а риторическое искусство Синесий мог оценить по достоинству, а заодно должен был решить, стоит ли ему искать заступничества у архиепископа.

Дальше в несколько рядов шли копьеносцы и щитоносцы, охранявшие главные сокровища: серебряную раку с останками мучеников и василиссу Евдоксию, которая в итоге приняла участие в крестном ходе вместо мужа. За плотной стеной стражников ни мощей, ни самой царицы не было видно, но слух о том, что она идет пешком, как простая паломница, уже разнесся по всему людскому скопищу и эта весть прибавляла воодушевления. Предосторожности были не случайны: уже несколько раз, когда процессия останавливалась, какие-то выскочки пытались прорваться к носилкам, чтобы коснуться их. Синесий уже знал, что у христиан особенное отношение к своим умершим, совершенно непонятное людям эллинской веры: им непременно нужно было потрогать человеческие останки, не испытывая при этом ни малейшей брезгливости; они могли даже целовать и есть их.

Самого василевса Аркадия, к разочарованию Синесия не было. О василиссе же он успел многое услышать за время пребывания в городе, но саму ее еще не видел. Говорили, что она выдающаяся красавица, и при этом весьма энергична, решительна и даже крута нравом: дочь франкского полководца Бавтона унаследовала характер отца. Аврелиан даже предлагал Синесию встретиться с ней, не дожидаясь, когда его соблаговолит принять василевс, но Синесий был убежден, что разговаривать с женщиной по вопросам военной помощи городу, страдающему от набегов, и об ослаблении долгового бремени куриалов – дело бесполезное и тут прежде всего нужна резолюция и подпись самого василевса на прошении горожан, а не женское посредство, в каких-то случаях, возможно, и действенное.

Синесий стал искать глазами Аврелиана и вскоре заметил его: он замыкал колонну своих копьеносцев, отделявших царицу и ее свиту от остального народа. Это был человек среднего роста, с хорошей военной выправкой и совершенно римскими чертами лица. У Синесия было острое зрение, позволявшее ему различать все семь звезд в Плеядах, что весьма помогало его ученым наблюдениям, так что с расстояния в половину стадия он ясно видел горбатый нос, тонкие губы, волосы, стриженые скобкой. Таких лиц в Константинополе было много: это были выходцы с Запада, в основном из Испании, наводнившие Город в правление Феодосия, который и сам был оттуда родом. За Аврелианом шествовали высшие придворные чины; среди них Синесий узнал только его старшего брата Евтихиана, занимавшего должность префекта претория Востока. Братья были удивительно похожи на лицо и столь же удивительно различны по повадкам и нраву: Аврелиан был всегда сдержан и обходителен, Евтихиан – категоричен и резок до грубости. Отношения между ними были натянутыми, что затрудняло задачу Синесия, потому префект претория мог бы лучше ему содействовать. Аврелиан же, еще недавно занимавший пост префекта Города, сейчас на время отошел от дел и ждал нового назначения, с которым Аркадий тоже медлил. Синесий понимал, что при дворе идет какая-то скрытая борьба, но еще не разобрался, у кого безопаснее искать покровительства.

На новом повороте опять случилась заминка и Синесий привычно посмотрел на небо. По расположению звезд он определял время, почти как по солнечным часам. Впереди поднимались летние созвездия Лиры, Орла и Лебедя. Третья стража! А из Города вышли еще до полуночи…

Наконец впереди забрезжили огни: видимо, это и был городок Дрипия, цель общего пути. И освещен он было не так, как освещаются пригородные поселения – тусклым светом из отдельных окон, случайными фонарями или факелами редких прохожих. Здесь сверкала огненная россыпь, точно во дворце: светильники на каждом окне, светильники рядами на крышах, целые когорты солдат с факелами в руках и просто толпа встречающих. По единственной главной улице, заключенной в портик, толпа перетекла на площадь, где возвышался новопостроенный беломраморный мартирий, и там началось столпотворение, так что многочисленная охрана с трудом справлялась со своими обязанностями. Под общее пение и ликующие возгласы раку с мощами понесли внутрь. Когда клир поднимался по лестнице, василисса, шедшая прямо за мощами, предстала общим взорам, и вздох восторга прокатился по толпе. Синесий, каким-то чудом оказавшийся у самых ступеней, смог прекрасно рассмотреть ее.

Она была еще совсем молода – лет восемнадцати, не больше, еще девически стройна и довольно высока ростом – именно такой и представляется настоящая царица. Пурпурный, шитый золотом плащ покрывал плечи василиссы, делая ее похожей на древнюю статую. Черты лица, совсем не греческие, были тем не менее тонки и правильны: нос с легкой горбинкой, маленький рот, волевой подбородок. Но особенно необычно было сочетание светлых волос с угольно-черными глазами. Еще не рассвело и Синесий видел царицу в свете факелов, но ошибиться не мог: волосы, лишь наполовину прикрытые пурпурным покрывалом, были того золотисто-соломенного цвета, какой нередок у северных варваров, а глаза и брови – точно как у южан. «Неужели красится?» – мысленно изумился Синесий, зная, что такое щегольство и у эллинов считалось признаком дурного тона, а уж галилеяне с их избыточным морализмом точно не простили бы такой вольности своей царице. Синесий мельком взглянул в сторону архиепископа, стоявшего уже наверху лестницы, пытаясь понять, ошибается ли он в своем предположении, и поймал на его лице тень недовольства, но, как оказалось, мимолетную. Между тем василисса, явно наслаждаясь тем восторгом, который вызвала у народа, широко улыбнулась, обнажив ряд жемчужных зубов, а потом прижала к губам кончики пальцев и тут же простерла руки вперед, как будто передавая поцелуи всем, а после этого, развернувшись, стала легко и быстро подниматься по ступеням. Такое выражение признательности тоже несколько озадачило Синесия, но он подумал, что неслучайно о царице так много говорят. Хорошо ли это для женщины? Будучи ревнителем отеческих обычаев, Синесий предпочитал скромный образ хозяйки дома, проводящей дни за прялкой, в окружении детей… Именно таковы были женщины его семьи, такой он желал видеть и свою будущую спутницу. Впрочем, была одна женщина, которая нисколько не соответствовала его идеалу, и которой он тем не менее восхищался, как ни одной другой…

Пока вся процессия подтягивалась к мартирию, службу не начинали, и у первых пришедших появилось время немного отдохнуть. В ближайший портик были вынесены скамьи и кресла, кто успел, расположился на них, остальные – прямо на полу. Некоторые, утомленные долгой дорогой, задремали. А время шло, и вот густую тьму прорезало пенье петуха, одного, потом другого, зазвенело птичье пение в листве деревьев, росших за церковной оградой, восточный край неба стал светлеть, одна за другой гасли звезды, а заря разгоралась все ярче и ярче, и наконец красноватые лучи павлиньим хвостом раскинулись над землей и ослепительный диск солнца вынырнул из-за дальних гор на асийской стороне Воспора.

Между тем перед мартирием началось какое-то движение. Стражники быстро прорубили дорогу в толпе, бесцеремонно расталкивая тех, кто не успел увернуться, затем появились люди с мешками, лопатами и метлами, которые принялись рассыпать по проходу светлый золотистый песок. Внезапно послышался топот множества лошадиных копыт, а вскоре из-под колонн портика показались всадники, за которыми следовала карруха, запряженная четверкой белых лошадей. Не успела она остановиться, как кракты по-латыни возгласили величание василевсу, и из каррухи неспешно выбрался василевс Аркадий, которого зоркий Синесий также успел хорошо рассмотреть, тем более что было уже светло.

Если при взгляде на василиссу Синесий почувствовал невольное восхищение, то при виде ее супруга испытал смесь досады и разочарования, потому что ожидал совсем другого: на монетах Аркадий выглядел настоящим красавцем. Черты лица его, и правда, были весьма недурны, но в свои двадцать с небольшим лет он как будто уже начал стареть. Бледное лицо его выглядело слегка одутловатым, а светлые, слегка навыкате глаза смотрели сонно и равнодушно. Он был невысокого роста, едва ли выше своей жены. Движения его были скованными, спина – слегка сутулой; никакой выправки, никакой бодрости. Синесию вдруг сразу стало ясно, почему он столько времени безрезультатно ждет аудиенции. Этим рыбьим глазам не было никакого дела до невзгод далекой Кирены, как не было дела и до происходящего в самой столице; в этой вялой душе не было ни стержня, ни нерва, эта изнеженная плоть привыкла покоиться в удовольствиях. Синесий недовольно поморщился. Аркадий же, не обращая никакого внимания на приветствия народа, сопровождаемый свитой, чинно и медленно поднялся по ступеням и исчез в темном проеме входа в мартирий.

Большая часть собравшихся не вместилась в церковь и так и осталась на площади, слушая отдельные возгласы и гул хорового пения, доносившийся изнутри. Одни сосредоточенно вслушивались, и чувствовалось, что вся душа их – там, где идет богослужение, другие откровенно скучали, третьи потихоньку переговаривались между собой. Синесий уже не знал, стоит ли ему оставаться до конца или попробовать нанять повозку, пока это еще можно, и вернуться домой. Но место, которое он занял под портиком, было удобно, а ноги, хоть и привычные к ходьбе, после четырехчасового труда – рады отдыху, поэтому он решил все-таки дождаться конца. Да и как знать? Может быть, Аврелиан, и правда, найдет случай представить его василевсу?

По окончании молебствия из мартирия на его открытую галерею вышли царь с царицей – Синесий правильно угадал, что они почти одного роста, – за ними последовали копьеносцы, щитоносцы, высшие чины придворных и наконец показался архиепископ, который остановился у края ступеней и, привычным жестом ритора воздев руку, начал свою речь:

– Что мне сказать и о чем говорить? – он выдержал паузу, оглядывая запруженную народом площадь, и продолжил. – Восторгаюсь и безумствую безумием, лучшим благоразумия, лечу, радуюсь, высоко несусь и окончательно опьянен этим духовным удовольствием… Что мне оказать и о чем говорить?..

Новая пауза, взгляд, возведенный к небесам, глубокий вздох и – на одном дыхании – великолепный каскад коротких колонов:

– О силе мучеников? Об усердии города? О ревности царицы? О стечении начальников? О посрамлении диавола? О поражении демонов? Об именитости Церкви? О силе креста? О чудесах распятого? О славе Отца? О благодати Духа? Об удовольствии всего народа? О восторгах города? О собраниях монахов? О хорах дев? О рядах священников? О напряжении мирских мужей, рабов, свободных, начальников, подчиненных, бедных, богатых, иноземцев, граждан?

Голос у архиепископа был довольно высокий и резкий, не очень приятный для слуха, но слова извергались из его уст с таким же напором, с каким вода бьет из источника, заключенного в узкую трубу. «Риторические вопросы… – подумал Синесий и принялся считать их, но дойдя до дюжины, сбился. Произнося речь, архиепископ нервно подергивался всем телом, или же покачивался в такт, а выражение лица его все время менялось.

– Женщины, которые живут в недоступных теремах и нежнее воска, оставив свои закрытые чертоги, состязались в усердии с самыми сильными мужами, совершая пешком столь длинный путь; не молодые только, но даже состарившиеся; и ни немощь природы, ни изнеженность в образе жизни, ни спесь знатности не стали препятствием для этого усердия. Опять также сами начальники, оставив колесницы, жезлодержцев и копьеносцев, смешались с простыми. И к чему говорить о женщинах или начальниках, когда даже сама та, у которой облегает голову диадема и которая облечена в порфиру, в продолжение всего пути не дозволяла сeбе отстать на малое расстояние от останков, но, как служанка сопровождала святых, держась за раку и покров, лежащий на ней, попирая всякую человеческую спесь, являясь пред таким множеством народа в средине зрелища, – та, которую даже всем евнухам, обращающимся в царском дворце, непозволительно видеть. Но влечение к мученикам, неограниченная их власть и пламенная любовь к ним побудили сбросить все эти маски, и выказать ревность относительно святых мучеников открытым усердием. И вспомнила она о блаженном Давиде, облеченном также в порфиру, и с диадемою, со скипетром еврейского народа, когда, оставив всю ту скинию, воздвигал он ковчег, прыгал, плясал и скакал, при большом восторге и веселии, прыганьем выражая свою радость, которую имел при совершении перенесения ковчега…

Произнося этот пространный период, он то и дело поглядывал на царицу, которая, вся сияя, стояла рядом со своим бесстрастным мужем, – Синесий заметил, что они украдкой держатся за руки, сцепив пальцы, и с новым приливом досады подумал, что у сонного юноши, несомненно, есть куда более интересные занятия в собственных покоях, чем прием докучливых просителей из приграничных городков. Если даже самого его природа обделила страстностью, то эта полная жизни красавица могла воспламенить даже самую холодную и медленную кровь.

Архиепископ продолжал говорить и постепенно Синесий проникся его воодушевлением и уловил ритм риторических периодов. Конечно, школы Ливания у него не чувствовалось совсем – некоторые речи прославленного антиохийского ритора Синесию доводилось читать. В стиле Иоанна было много того, что строгие аттицисты именуют асианским дурновкусием, дешевыми побрякушками и игрой на одной струне, но эти приемы он использовал с таким неподдельным простодушием, что они казались не выученными, а им самим изобретенными. К тому же он определенно владел искусством импровизации, и речь, если и была продумана заранее, во всех подробностях рождалась прямо тут, на глазах у всех, – а это качество наиболее труднодостижимое и ценное в искусстве слова, что не мог не признать и Синесий.

– Бывшее здесь услышат пределы вселенной, – продолжал архиепископ, поворачиваясь к царице, – насколько солнце осиявает землю; услышат те, что будут после нас, и те, что после них, и никаким временем не предастся забвению происшедшее, так как всюду во вселенной и всюду в поколениях последующих сопровождать его будет многою известностью Бог. Если Он сделал, что дело жены блудницы достигло пределов вселенной, и утвердил в памяти навсегда, – много больше не попустит, чтобы забылось дело благопристойной, почтенной и благоразумной жены, показавшей столько благоговения, при царской власти: все будут ублажать тебя, гостеприимницу святых, заступницу церквей, соревновательницу апостолам. В самом деле, если даже ты получила в удел женскую природу, всё же тебе возможно соревновать и апостольским успехам…»

«Вот, видимо, как надо разговаривать с царями, чтобы тебя любили», – усмехнулся про себя Синесий. Что-что, а льстить власть имущим за последние десятилетия галилеяне научились…

Наконец, архиепископ закончил свою длительную речь, толпа заревела от восторга, десятки рук потянулись к длинным полам облачения архиепископа, чтобы коснуться его края, но тот, нахмурившись, подобрал одежды и отрицательно замотал головой, что-то отвечая тем, кто пытался к нему приблизиться. Синесий, глядя на человеческий водоворот, закрутившийся у ступеней, решил, что больше ему здесь искать нечего, и, покинув портик, начал пробираться к ближайшему переулку.

– Синесий! – вдруг окликнул его знакомый голос. Аврелиан, стоявший с краю наверху ступеней, заметил киренянина и, помахав рукой, подал знак подойти. С большим трудом Синесий протиснулся сквозь людскую толщу и поднялся по ступеням.

– Сейчас я тебя представлю василевсу, – шепнул Аврелиан и, схватив Синесия за руку, точно дитя, потащил за собой мимо насторожившихся щитоносцев. – Поклонись ему в пояс, на колени можешь не вставать.

Синесий слегка опешил, потому что мысль встать перед кем бы то ни было на колени даже не приходила ему в голову.

– Ваша милость, позвольте представить вам моего друга, посланца города Кирены, господина Синесия, – обратился префект вигилии к василевсу, уже направившемуся прочь. – Не будучи крещен, господин Синесий выразил желание принять участие в нашем торжестве. Быть может, вы окажете ему милость и примете его в ближайшие дни: у него к тебе поручение от киренской курии…

Аркадий смерил киренянина равнодушным взглядом водянистых глаз и, едва взглянув на него, пробормотал:

– Да просветит тебя Господь истинной верой, – а потом, повернувшись к Аврелиану, процедил сквозь зубы, но Синесий прекрасно расслышал его слова: «Хотя бы в праздник ты можешь не докучать мне с просителями?»

Между тем Евдоксия, стоявшая рядом, посмотрела на Синесия в упор взглядом оценивающим и строгим и нетерпеливо шепнула мужу: «Пойдем же!» Синесий развернулся и, прикусив губу, стал спускаться по ступеням, понимая, что никакой пользы его делу это приключение длиною в ночь не принесло.

Глава 2. Потомок Иракла

Предчувствия Синесия не обманули: дни потянулись за днями, а ответа на его запрос об аудиенции так и не было. Аврелиан подозревал в этом козни препозита кувикула Евтропия, но Синесий, который видел, как отреагировал на попытку его представить сам Аркадий, думал, что причина задержки в самом царе. А ведь он прибыл не только как проситель, и не с пустыми руками! В дар василевсу полномочный посланник Кирены привез золотую корону, которую город решил даровать ему по случаю рождения второй дочери, увидевшей свет в январе этого года! Синесий приехал в Новый Рим в начале априлия, а теперь уже наступил июний, удушливая жара накрыла столицу, и пошли слухи, что василевс с семьей скоро переедет в городок Евдоксиополь, недавно переименованный в честь его супруги, где он предпочитает проводить лето, и едва ли вернется до окончания сбора винограда.

Синесий не любил проволочек в делах, как не любил и самих суетных дел, отвлекавших его от единственного занятия, которому он предавался с удовольствием, – ученого, философского досуга с чтением, наблюдением, размышлением. Склонность к наукам он почувствовал уже в детстве. Его не привлекали обычные развлечения сверстников: игра в кости, разведение голубей, мальчишеские драки. Впрочем, рохлей он тоже не был: стараясь соответствовать древнему идеалу совершенства, юный Синесий упражнял тело в гимнасии, занимался бегом, борьбой и верховой ездой, и не раз одерживал победу в объявленных учителем состязаниях. Но это была лишь дань необходимости, сами по себе телесные упражнения были ему скучны, потому что времени отнимали много при полном бездействии ума. Синесий старался совмещать их с повторением выученного наизусть, с обдумыванием заданных учителем прогимнасмат. Будущее виделось ему ясным и спокойным: он непременно хотел учиться в Александрии, а впоследствии предполагал вернуться домой, заниматься философией, писать книги, попутно пожиная плоды со своих имений, когда-нибудь построить для города акведук и библиотеку – именно так проводили жизнь целые поколения его пращуров. В таком прекраснодушном заблуждении он пребывал лет до двадцати пяти, пока вынужденно не столкнулся с реальной жизнью и не увидел, насколько разительно она отличается от его ожиданий.

Родной город Синесия, Кирена, находящийся у моря на расстоянии двух тысяч стадиев от западной оконечности Крита был основан колонистами из Лаконии и ко времени его рождения существовал уже почти тысячу лет. Род Синесия восходил к первым поселенцам, сподвижникам царя Батта, а через него – к самому Ираклу. Когда-то город был велик и славен, ибо в Киренаике разводили превосходных коней, выпасавшихся на ее травянистых лугах; на плодородных пашнях сеяли пшеницу, которой хватало и самим, и на вывоз. Но главным достоянием Кирены была длинная и узкая полоса невозделанной земли, тянувшаяся вдоль моря, где сама собой росла чудо-трава сильфий – дар покровительствующего городу Аполлона – ценившаяся и как приправа, и как лекарство от многих болезней. Сильфий продавался на вес серебряных монет, им платили дань римлянам, его же вывозили во все уголки Средиземноморья. В те далекие времена Кирена процветала и казалось, не будет конца ее благополучию. Но бог весть за какие провинности дар этот был у города отнят: несколько лет избыточного сбора, потом засуха, нападение дикого кочевого племени, предавшего огню заповедный участок, – и драгоценное растение исчезло навсегда. И вот уже несколько веков новые поколения киренян узнавали о сильфии только по рассказам, да по его изображении на чеканившихся городом монетах.

Многих славных людей породила Кирена в былые времена: это и поэт Каллимах, александрийский книгохранитель, происходивший от самого Батта, и философ Аристипп с премудрой дочерью Аретой, после смерти отца возглавившей его школу, и другой философ, Карнеад, лучший в платоновской Академии, и знаменитый ученый Эратосфен, вычисливший диаметр земли.

Но в последние века город, лишившийся лучшего своего достояния и терзаемый нападениями то мавров, то берберов, то блеммиев, пришел в запустение. Хотя по-прежнему существовали в нем и храм Аполлона, и театр, и портики, покрывающие улицы, и беломраморная набережная, но он уже не раздвигал своих границ, а напротив, как будто съеживался внутри ставших чересчур просторными стен.

Двадцати лет от роду, уже пройдя полный курс риторики в школах родного города, Синесий вместе с младшим братом Евоптием отправился в Александрию и застал ее почти в руинах после жарких междоусобиц, приведших к разорению Сарапеона. Мусей, древнее пристанище мудрости, все еще существовал, но был осквернен и потеснен: часть библиотеки сгорела, часть – лишилась крова, потому что некоторые здания были отобраны в пользу казны. В такой нерадостный период Синесий с братом поступили в училище Феона, хранителя библиотеки и известного математика.

Первый месяц они, вместе с другими учениками, занимались только тем, что отыскивали и разбирали книги, уцелевшие в пожаре, расставляли на новых полках в доме Феона. Синесия поразила та покорная сдержанность, с которой Феон принял обрушившееся на него несчастье, – а что это было именно личное горе, можно было понять по застывшему на его лице страданию. Старшие ученики говорили, что после пожара в библиотеке волосы Феона побелели. Однако никаких упреков в отношении властей или даже погромщиков с его уст не срывалось.

Потом начались лекции, но читал их не Феон, а его дочь Ипатия. Сначала Синесий отнесся к этому скептически и думал, что это лишь вынужденная мера, пока сам учитель занят, но уже после первого занятия понял, что дочь Феона – необычная женщина, одаренная премудростью поистине божественной. Она говорила о природе чисел, о Благе, превышающем всякое представление, о нисхождении горнего света в мир, – словом, таких вещах, о которых девять десятых ученых мужей не имеют ни малейшего понятия, и говорила с такой легкостью и увлеченностью, что чувствовалось: настоящая жизнь ее – именно там, в философском эмпирее, где она видит отблески божества. Вскоре Синесий узнал, что сам Феон, прославленный математик, считает дочь талантливее себя самого.

Ипатии тогда было лет тридцать, и она так и оставалась девой, живя при отце, хотя отличалась выдающейся красотой, в ту пору уже чуть тронутой увяданием. Но неизменными оставались благородная осанка, безупречные черты лица, слегка вьющиеся черные волосы, в которых уже поблескивали серебряные нити, огромные черные глаза – тем более прекрасные, что светились изнутри светом напряженной мысли. Однако собственная внешность мало интересовала Ипатию: она никогда не носила женских украшений, хотя Феон был достаточно состоятелен, чтобы его дочь ходила в золоте; дома одевалась в полотняный хитон, даже без вышивки, волосы скручивала в простой узел, однако всегда была подчеркнуто аккуратна; на улицу же выходила, накинув на плечи трибон, плащ философа.

С мужчинами Ипатия держалась на равных, без тени смущения и свойственных женщинам ужимок. Слушатели благоговели перед ней, были и те, кто влюблялся в нее, но однажды она совершенно по-кинически поставила на место чересчур настойчивого обожателя, принеся прямо в собрание учеников пропитанные кровью месячных женские лоскутки, которых обычно не видят и мужья.

– Ты хочешь напомнить мне о моей природе? – спросила она бесстрастно, обращаясь к влюбленному, который уже готов был провалиться на месте. – Не беспокойся, я помню об этом сама, и могу и тебе пояснить, что это такое и к чему ты так жадно стремишься.

Для Синесия, который тогда ловил себя на том, что образ наставницы часто появляется в его в снах, это было хорошим уроком. Впоследствии он даже подружился с Ипатией, насколько это было возможно при той дистанции, которую она держала, и, покинув Александрию, продолжал переписываться с ней.

Четыре года в этом удивительном городе пролетели, как сон. Печальные события забылись, жизнь училищ потекла так же размеренно, как текла она во времена Каллимаха, Аристарха, Эратосфена. По-прежнему царил над городом маяк, с вершины которого, казалось, был виден весь Египет, по-прежнему грамматики трудились над изданием омировских поэм, очищая их от позднейших наслоений; по-прежнему учащиеся уносились душой в поэзию платоновских диалогов и пытались уловить ускользающую музыку мысли Плотина, все так же вгрызались в адамантовые трактаты Аристотеля. Конечно, молодых людей и просто пьянил ритм жизни огромного города с его театрами, общественными банями, где можно было получить еще одно образование, слушая проводивших в них долгие часы риторов, медиков, математиков.

Синесий уже готов был навсегда остаться в Александрии, но неожиданная смерть отца заставила его, как старшего сына, вернуться в Кирену. Тогда реальность бытия, до сих пор скрытая пестрым покровом мечтаний, показала ему свой суровый лик. Он не имел ни малейшей охоты разбираться с налоговыми задолженностями и решать судебные тяжбы. Но теперь никто не мог освободить его от этого груза. Синесий через силу занялся делами, которые ненавидел, – и неожиданно преуспел в них. Запущенное хозяйство было приведено в порядок, долги выплачены, урожай продан. Он уже хотел было вернуться в школу Феона и Ипатии, куда рвалась его душа, но неожиданно на город напали чернокожие блеммии, и Синесию пришлось организовывать оборону, руководить починкой городской стены и даже снаряжать карательные экспедиции вглубь пустыни. Занимаясь всем этим, он словно бы видел себя со стороны и не мог с уверенностью сказать, что это действительно он.

От тоски Синесий попробовал писать стихи и неожиданно обнаружил в себе поэтический дар. Ему казалось, что это Божество вознаградило его таким образом за ревностное исполнение долга. Он писал на дорийском диалекте – языке древней Спарты. Конечно, в речи нынешних киренян только проскальзывали отдельные его черты, и то в основном у стариков. Но Синесию хотелось вообразить, какие песни могли звучать во времена Батта. Он слышал, что Лакония и ее отпрыск – Киренаика, были не менее богаты песнями, чем Иония и Афины, но никто не заботился об их сохранении, и в конце концов они стерлись из памяти, давно, даже во времена Каллимаха их уже не знали, иначе дотошный хранитель Александрийской библиотеки и собиратель редкостей непременно заинтересовался бы ими. Синесий стал писать свои песни, в которых оживала древняя спартанская доблесть, и предки, называвшие Кирену Кираной, отвоевывавшие у диких племен участки пустыни и возводившие стены города, как будто незримо споспешествовали ему в его служении долгу.

За три года, проведенных в Кирене, он возмужал, повзрослел и узнал о жизни больше, чем за четыре года в Александрии – о философии, но это знание было печально. Золотой век Эллады остался позади, времена изменились бесповоротно, и что остается ему, кроме как воскрешать в воображении седую древность и, всеми силами служа долгу, пытаться защитить родную землю от распада? Не самая завидная участь, но, видно, такую ему уготовало божество.

Однажды его вызвали в курию и сам эпарх города, Кимон, семидесятилетний старик, лицом похожий на древнего спартанского царя Агесилая, статуя которого стояла на городской площади, доверительно положив руку на плечо Синесия, и заглядывая ему в глаза часто моргающими глазами, заговорил так:

– Мы тут посовещались и решили… Синесий, ты молод, энергичен и хорошо образован. Поезжай в Новый Рим, похлопочи за нас перед василевсом. Не мне тебе рассказывать о наших трудностях… Если не уменьшить налоги, лет через пять-десять Кирена придет в запустение: не по силам такое тягло. И нужна экспедиция против блеммиев. Если уничтожить их стоянки, они уйдут. В прежние времена это делали каждые пять-десять лет, а сейчас – сам знаешь… Получил я вчера письмо из Александрии: говорят, у василевса дочь родилась. Конечно, дочь – не сын, но все же повод поздравить… Мы уже собрали золото, у кого было, и заказали мастеру венец. Отвезешь, выступишь, – словом, все, как ты умеешь…

И вот уже третий месяц драгоценный золотой венец пылится на полке в покоях Синесия, поселившегося в охраняемом квартале на втором холме, где обычно останавливались посланники городов. С досады Синесий начал сочинять увещание к василевсу. Точнее, сначала он просто записал то нелицеприятное впечатление, которое на него произвел правитель. А вскоре определилась и цель – когда Анфемия познакомили с софистом Троилом.

О Троиле Синесий много слышал с тех пор, как попал в Новый Рим, но встретиться ранее не доводилось. Аврелиан отзывался о нем несколько скептически как о человеке, стремящемся к невозможному. Но вот софист сам прислал Синесию письмо, приглашая посетить его дом на Средней улице.

Троил оказался человеком лет пятидесяти, с благородным лицом, волнистыми полуседыми волосами и бледной кожей. У него были выразительные руки с длинными тонкими пальцами, украшенными тяжелыми перстнями, и, когда он говорил, движения рук по-особенному оттеняли его речь. Когда они Синесием расположились в летнем триклинии, во внутреннем дворике его старинного дома, и выпили по кубку золотистого вина, киренянин после краткого рассказа о себе пожаловался на продолжительное и бесплодное ожидание и с горечью поведал, как оскорбительно василевс обошелся с ним.

– Не буду скрывать, я был взбешен, – сказал Синесий, опуская глаза и покусывая губы. – Я все-таки приехал не собственной выгоды искать и не заслуживал такого пренебрежения. Что за правитель? Это какое-то ничтожество, в тени собственной жены…

Троил предостерегающе поднял указательный палец.

– Тише, тише, мой молодой друг! Не надо так горячиться! Первое впечатление бывает обманчиво. Уверяю тебя, наш василевс гораздо умнее, чем о нем думают.

Синесий недоверчиво посмотрел на Троила.

– Пойми его: ему досталось нелегкое наследство, – спокойно продолжал Троил. – Когда умер василевс Феодосий, Аркадию было всего семнадцать. Опасный возраст, должен тебе сказать! Уже не дитя, чтобы из него стали лепить нужную фигуру, точно из мягкого воска, но и не взрослый, чтобы защитить себя. Многие молодые люди, оказавшиеся на престоле, погибали именно в этом возрасте, – или чуть старше…

– Кому и зачем надо убивать его?

– О, тут масса претендентов на ведущую партию в государстве.

– Мне кажется, в государстве творится какой-то хаос… В Кирене мы думали, что находимся на краю икумены, в опасном месте, поэтому нам так трудно. Но оказывается, восточное варварство процветает в самом сердце империи. Господин Аврелиан говорит, что всем заправляет этот евнух Евтропий…

– Так Евтропий уже не первый, – усмехнулся Троил, поигрывая перстнем с прозрачным горным хрусталем. – Если ты помнишь, до него был Руфин, который чуть было не женил василевса на своей дочери…

– Да, я что-то слышал, – закивал Синесий.

– Представь себе картину, – оживился Троил. – Свадебная процессия выходит из царского дворца, двигается в заданном направлении, в потом вдруг… сворачивает не в тот дом и забирает не ту невесту!

– Честно говоря, слабо верится… – Синесий заглянул Троилу в глаза, чтобы понять, не шутит ли он. Но софист не шутил.

– Правда-правда! И подстроил это сам василевс… Ну, при поддержке Евтропия, конечно.

– Но почему так?

– Потому что это был единственный способ справиться с Руфином, который во всем привык действовать с напором.

– Василисса очень красива…

– О, да! И не только красива – умна и деятельна. Во все вникает, во всем участвует…

– Это я уже понял, – пробормотал Синесий.

– Не гнушайся встреч с ней. Она имеет большое влияние на мужа.

Синесий ничего не ответил на это и, чтобы продолжить разговор, спросил:

– А что же стало с дочерью Руфина?

– Да ничего… – пожал плечами Троил. – вышла замуж за другого. Хуже было самому Руфину, когда с запада явились солдаты Гайны и зарезали его, как кабана…

– Но что ты хочешь этим сказать, мой господин? – с расстановкой спросил Синесий.

– Что василевс неглуп и умеет повернуть обстоятельства в свою пользу.

– Возможно, – согласился Синесий, крутя в руке опустевший кубок.

Троил, заметив это позвал слугу и приказал налить еще вина и принести что-нибудь поесть.

– А потому советую набраться терпения и без ропота дожидаться аудиенции. Так будет лучше и для тебя, и для твоего дела. И знай: василевс вполне вменяем. С ним можно иметь дело. Уверяю тебя, сейчас обстановка в государстве намного здоровее, чем… лет пять назад. А чтобы тебе не скучать, приходи в мой дом. Мы собираемся по средам…

– Кто эти «мы»?

– Потомки благородных родов, хранители отеческих преданий, готовые служить государству в лучших традициях Афин и Спарты. Не буду лгать: вокруг василевса сейчас совсем не те люди, которых хотелось бы видеть, но еще несколько лет и – как знать? Может быть, его советником буду я? Или, может быть, ты?

Он быстро взглянул на Синесия, и тот вновь не понял, в шутку он говорит или всерьез.

Уже возвращаясь домой от Троила, Синесий вдруг почувствовал странное дерзновенное воодушевление. «Василевс неглуп… Василевс вменяем… Так что ж? Преподадим ему урок истинной философии!»

Глава 3. Отрок на троне

Сквозные вершины сосен колыхались в густой синеве неба. Сквозь прогалы между стволами искрами поблескивало море и свежий, пахнущий водой и солью, ветерок приятно холодил кожу. Галерея летнего дворца, расположенного на крутом берегу Пропонтиды, была устроена так, чтобы бережно собирать и хранить все наслаждения, даруемые природой места. Часть ее освещалась солнцем и была защищена от ветров – здесь было хорошо в прохладную погоду; часть смотрела на склон, поросший соснами, закрывавшими ее от южного солнца, – здесь даже в самый тяжкий летний зной дышалось легко. Широкая мраморная площадка была обведена мраморной оградой и сплошь выложена мусией, изображающей картины эллинских мифов: здесь косматый Океан с клешнями на голове выпускал воду из сомкнутых губ, там тритоны, надувая щеки, трубили в длинные раковины, а посередине мчалась на дельфине Фетида с оголенной спиной и чересчур низкой повязкой на бедрах, открывавшей соблазнительную ложбинку.

К стене примыкало широкое ложе, покрытое пятнистой шкурой барса и заваленное шитыми подушками, среди которых в расслабленной позе возлежал василевс Аркадий. Возле ложа стоял маленький столик с мусийной столешницей на трех львиных лапах, а на нем – переливающееся всеми цветами радуги стеклянное блюдо с горкой спелых ягод земляники. Василисса Евдоксия в полупрозрачном белом хитоне сидела возле мужа и протягивая руку, брала их по одной и поочередно отправляла в рот то себе, то ему.

– Ты сегодня задумчив, любимый, – нежно проворковала она, заглядывая в глаза василевсу. – Какие заботы мучают тебя? Разве мы приехали сюда не для того, чтобы наслаждаться жизнью?

Аркадий приподнял тяжелые веки и посмотрел на жену прозрачными серыми глазами.

– От себя не убежать, моя дорогая…

– О чем ты? – спросила Евдоксия, поднося к его губам следующую ягоду, но он осторожно отстранил ее руку.

– Мы зашли в тупик, и я это прекрасно вижу.

– Мы с тобой? – удивилась василисса.

– Нет, – покачал головой василевс. – С тобой я счастлив. Но наше общее положение меня тревожит, и я не знаю, на кого опереться.

– Евтропий слишком много себе позволяет… – нахмурилась Евдоксия.

– Евтропий – верный человек, – возразил Аркадий. – И мы многим ему обязаны. Хотя бы нашим браком. Он мудр и успел доказать это.

– Если так, то каковы причины для беспокойства?

Аркадий болезненно поморщился и закусил губу.

– Я чувствую, что должен принять какое-то решение, иначе катастрофа неизбежна. Готы хозяйничают во всем царстве. Недавно пришли донесения о погромах во Фригии… Мерзавец Стилихон… Помог, нечего сказать! Его помощь хуже кабалы Руфина… Я боюсь… что и Евтропий не говорит мне всего, и я не знаю, кому доверять. Зачем Бог не дал мне сил, чтобы быть воином? Проклятая водянка!

Он раздраженно ударил мягкой белой рукой по узорчатой барсовой шкуре.

– Бог даровал тебе разум, – возразила Евдоксия. – Не одной силой побеждают в бою. Разве ты не помнишь, что твой отец при Фригиде одолел врага одной молитвой?

– Одолел! – передразнил Аркадий. – А сам умер через два месяца, потому что застудил почки в походе. Но ему было уже пятьдесят, а у меня эта хворь с детства! Сколько себя помню, я ничего толком не мог: ни бегать, ни прыгать, ни лазать…

– Главное, что должен уметь мужчина, у тебя получается прекрасно, – Евдоксия попыталась перевести разговор в шутку, проводя рукой по низу его живота. – Слава Богу, у нас здоровые дети.

– Они еще слишком малы, – покачал головой василевс. – И они девочки…

– Виновата, исправлюсь, – игриво улыбнулась Евдоксия. – Следующим будет мальчик, вот увидишь. Я надеюсь, Господь справедлив, и здоровье он унаследует от меня. А от тебя – ум.

– Золото ты мое! – Аркадий потянул жену за руку, принуждая лечь. – Кто еще утешит, как ты?

– Разве не в том предназначение жены, чтобы дарить мужу утешение и ласки? Сейчас отдохни, а потом мы помолимся, и Бог подскажет тебе наилучшее решение. Но что касается Евтропия…

Она взглянула на дверь и, понизив голос, продолжала:

– Представляешь, вчера он не хотел пускать меня к тебе!

– Не может быть! – возмутился василевс.

– Правду тебе говорю! Он сказал, что ты занят государственными делами и тебе не до меня.

– Даже если я занят, ты можешь заходить в любое время!

– Вот, и я так думаю. Но господин препозит придерживается иного мнения.

– Я сделаю ему замечание…

– Очень на это надеюсь…

– Ты должен поставить его на место. Он думал, что будет править вместо нас, потому что мы были еще совсем дети. Но мы взрослеем и не собираемся ему ничего уступать.

– Евдоксия, пойми: сейчас слишком тревожное время, чтобы выяснять отношения и избавляться от верных союзников. Когда готская угроза минует, я разберусь с Евтропием.

– Как же она минует, если и твой Евтихиан во всем им потакает?

– Евтихиан умеет с ними ладить, поэтому и занимает свой пост. Не забывай, что и мой отец опирался на варварских вождей…

– Это ты моего отца называешь варваром? – Евдоксия гневно сверкнула глазами.

Аркадий понял, что выразился неудачно и попытался исправить оплошность.

– Ну, нет… Твой отец был варвар только по происхождению, душой же – настоящий римлянин.

– Ах, значит, и я, по-твоему, варварка по происхождению? – обиженно продолжала Евдоксия. – Так знай, что однажды на римский престол взойдет еще один варвар: твой сын!

– Ты неправильно поняла меня, дорогая, – Аркадий взял было жену за запястье, но она порывисто высвободила руку.

Некоторое время супруги напряженно молчали. Аркадий первым сделал шаг к примирению.

– Как там наша малышка? – вдруг вспомнил он.

– Которая? – равнодушно спросила Евдоксия, все еще хмурясь.

– Флаккилла, конечно. Я хочу ее видеть.

– Должна тебе сообщить, что Пульхериола тоже становится интересной, – Евдокия вдруг смягчилась. – Она уже улыбается! И такая требовательная! Прикажем принести их обеих?

– Конечно! – согласился Аркадий. – Ничто не действует на меня так умиротворяюще, как общение с моими детьми.

За четыре года брака василевс хорошо изучил характер своей супруги: да, она вспыльчива, может обижаться по пустякам, но одно упоминание детей способно растопить ее сердце.

Евдоксия легко, одним движением поднялась и ударила в колотушку, прикрепленную на стене.

Через мгновение из дверей показался евнух.

– Распорядись, чтобы принесли детей, – велела Евдоксия.

Возвращаясь на ложе, она вдруг остановилась и показала пальцем на изображение Фетиды.

– А что бы сказал архиепископ Иоанн, если бы я ходила по дворцу вот так?

Аркадий, приподнявшись на локте, засмеялся.

– А что? Тебе пойдет. Я одобряю. Но только – для меня. Если тебя будут видеть такой другие мужчины, я умру от ревности. Что же касается Иоанна, то ему до этого не должно быть никакого дела.

Евдоксия вновь опустилась на ложе, Аркадий принял ее в объятия и стал страстно целовать ей лицо и шею.

– Может быть, подождем звать детей? – промурлыкала она, млея от удовольствия.

– Нет, пусть принесут. Это я так! Какая же ты у меня красивая! Мне невероятно повезло заполучить такую жену!

Вскоре в сопровождении евнухов явились две кормилицы, несущие на руках детей: одна – девочку лет двух, другая – полугодовалого младенца. На обеих малышках были одинаковые пурпурные хитончики, расшитые цветами. Старшая девочка, увидев родителей, потянулась к ним, и, как только нянька опустила ее на пол, деловито устремилась к ним, младшая же на руках у своей няни таращила черные, как вишенки, глазки, сияя беззубой улыбкой.

Аркадий, сев на ложе, расставил руки, чтобы встретить Флаккиллу и, посадив ее на колени, стал осыпать поцелуями, Евдоксия приняла на руки маленькую Пульхерию и принялась играть с ней.

– Па-па! – лепетала Флаккилла, ласкаясь к отцу.

– Как ты поживаешь, душа моя? – спросил ее Аркадий.

Девочка заулыбалась, ничего не отвечая.

– Что же ты молчишь, Флакиллула, – спросила Евдоксия. – Ты же умеешь отвечать. Скажи: «Хорошо».

Ей пришлось повторить просьбу раза три, прежде чем малышка, смущаясь, выдавила из себя:

– Касё.

– Она стесняется тебя, – пояснила Евдоксия. – При мне она уже довольно бойко болтает и знает много слов. Но посмотри же на Пульхерию! Мне кажется, она будет еще милее.

Аркадий посадил старшую девочку рядом с собой и взял у жены младшую, которая немного насторожилась, оказавшись в отцовских руках, нахмурила лобик, но не заплакала.

– У нее прекрасные глаза, совсем твои! – сказал он, вглядываясь в младенческое личико. – И нос будет с горбинкой, как у тебя. Но что-то есть от моего отца. Черные волосы… Когда вырастет, от женихов не будет отбоя! А Флаккилла – вся в бабушку, в честь которой названа, и немножко напоминает мою покойную сестричку Пульхерию.

– Ах, не вспоминай о ней, – Евдоксия поднесла руки к лицу. – Это так печально! Потерять шестилетнее дитя, уже большенькое, смышленое… Мне кажется, я бы тоже не пережила этого…

– Не бойся, любимая, нас это не коснется, – Аркадий, правой рукой держа дитя, левой слегка обнял жену, но она порывисто отвела его руку.

– Держи ее крепко! Не дай Бог, уронишь. Она очень сильная и верткая.

Аркадий прижал дочку к груди, похлопывая ее по спинке, и продолжал.

– Моя мать умерла не от горя. Просто выпила воды из зараженного источника, когда поехала лечиться…

– Я никогда не поеду ни на какие воды! – воскликнула Евдоксия. – Но как защитить детей? Ведь ты говорил, что твоя сестра заболела, не выходя из дворца…

– Я уже не очень помню, мне было восемь лет. Мы с ней играли, как всегда, и было очень весело, а к вечеру у нее сделался жар и больше живой я ее не видел.

Евдоксия резко повернулась к кормилицам.

– Вы слышали? При малейшем недомогании детей – докладывать мне и звать врача. Если плохо едят, если плачут, если… Ну, вы знаете, что бывает.

– Хорошо, госпожа, – в один голос отозвались няни.

– И оставьте нас одних. Я позову вас, когда будет надо.

Кормилицы удалились, а молодые родители продолжали играть с малышками.

– Да, какое сегодня число? – вдруг спросила Евдоксия.

Аркадий на секунду задумался.

– Десятый день месяца июния. Четвертый до ид.

– Ты же помнишь, что через четыре дня после июнийских ид – день рождения Флаккиллы! Надо отпраздновать!

– Несомненно, моя дорогая!

– Устроим конские ристания?

– Как скажешь.

– Да, хочу ристания и пир с флейтистками, арфистками и танцовщицами!

– Танцовщицы-то тебе зачем, – Аркадий скептически скривил губы. – Иоанн опять начнет придираться, если узнает…

– Но я так хочу! – Евдоксия резко повернула голову. – Я глубоко уважаю архиепископа, он святой жизни человек, но почему я должна из-за него лишаться тех немногих удовольствий, какие мне доступны? За последние три года – две беременности, роды, потом восстановление. У меня только сейчас подтянулся живот… И надолго ли это? Я очень хочу родить тебе сына… Но могу я хоть когда-то надеть новое платье, почувствовать себя красивой?

– Для меня ты и так всегда красивая, – примирительно произнес Аркадий, любуясь женой.

– Нет, «и так» меня не устраивает! Я не хочу превратиться в серую клушу от бесконечного сидения в своих покоях! Или ты хочешь, чтобы я была как эта полоумная Олимпиада?

– Не оскорбляй Олимпиаду, пожалуйста, она достойная женщина!

– Может, и достойная, но смотреть на нее противно.

– Она же не стремится к замужеству…

– Да кто ее возьмет такую? От нее воняет…

– Не надо так, Евдоксия! – Аркадий укоризненно покачал головой. – Ты же сама – пламенная христианка. Одни крестные ходы, в которых ты участвуешь, чего стоят! Десять-пятнадцать миль пешком – не каждая женщина это выдержит.

– Я не «каждая женщина», – продолжала горячиться василисса. – Я дочь Бавтона! Отец, пока был жив, воспитывал меня, как мальчика. Научил плавать и подтягиваться на руках. Мне нетрудно пройти пятнадцать миль, я бы и в пять раз больше прошла – ради детей… Может быть, за мое усердие Господь сохранит их…

Из глаз ее брызнули слезы.

– Ну, хорошо, будет тебе праздник, все, как ты хочешь! Только сама не танцуй, пожалуйста, как в прошлый раз…

Евдоксия уже хотела было возразить, но тут вблизи зазвучал высокий голос евнуха.

– Ваша милость…

Василисса вздрогнула и обернулась, недовольно хмурясь. К ложу приближался препозит кувикула Евтропий, о котором они с Аркадием недавно говорили. Это был высокий человек лет пятидесяти, с тонкой от природы костью и обычной водянистой полнотой, какая бывает у скопцов.

– Ваша милость, позвольте мне похитить вас для неотложных дел… – вкрадчиво обратился он к василевсу, наклоняясь и доверительно заглядывая ему в лицо большими черными глазами из-под разлетающихся бровей. Когда он говорил, становилась особенно заметна ассиметрия нижней части его лица.

– Неужто такие неотложные, Евтропий? – василевс посмотрел на него с упреком.

– Требуются ваши подписи…

– Ладно, иду…

Аркадий, нехотя поднимаясь передал жене Пульхерию, которая вдруг заревела.

– Ой, она же мокрая! – ахнула Евдоксия, ощупывая малышку, и кликнула кормилиц. Младшую девочку унесли, а старшая осталась с матерью.

Между тем Аркадий и Евтропий удалились в рабочий тавлин василевса.

– Вот тут надо подписать, твоя милость! – Евнух взял с полки кипу хартий.

Аркадий опустился в кресло и начал бегло просматривать документы.

– О налогах… Еще о налогах… О судопроизводстве… О лишении церкви права убежища…

Он поднял недоумевающий взгляд на стоявшего рядом Евтропия.

– Но… что это? Зачем? Разве такое решение не противно совести и милосердию?

– Ваша милость! Я понимаю ваше человеколюбие, но церковь в наших условиях становится прибежищем государственных преступников, которые, скрываясь в ней, уходят от заслуженного наказания…

– Нет, я не подпишу это, – покачал головой Аркадий. – Не вижу оснований.

– Мне очень жаль, что я не сумел убедить вас в необходимости этого шага, – вздохнул Евтропий. – Но должен вам сказать, что полномочия и привилегии, предоставленные церкви, вообще избыточны.

– В том, что касается церкви, я продолжаю политику моего отца, – возразил Аркадий. – Да, он считал своим долгом поддерживать истинную веру и проявлять непримиримость к различным ее извращениям. Эта позиция кажется мне единственно приемлемой.

Евтропий нервно заходил по тавлину взад-вперед.

– Ваша милость, вы должны понять, что вы правитель всего государства и отец для всех своих подданных, а не только для христиан!

– Мое главное дело как правителя и отца моих подданных – забота об их душах, возразил Аркадий. – Истинная церковь указывает людям единственный прямой путь ко спасению. Могу ли я позволить им блуждать по окольным тропам?

– Я всецело разделяю ваши убеждения, ваша милость, но от слишком резкого напора вы можете лишиться потенциальных союзников. Кроме того, к побуждениям истинным примешиваются человеческие страсти. Разве для кого-то секрет, что церковь завладевает собственностью граждан, особенно слабых и подверженных внушению женщин…

– Ты имеешь в виду госпожу Олимпиаду?

– И ее в том числе. Упорный фанатизм заставляет ее избегать брака, а на ее имения уже зарится архиепископ Иоанн…

– Как тебе не совестно! – Аркадий нахмурился и отмахнулся от евнуха. – Во-первых, у меня нет ни малейшего сомнения, что архиепископ – честнейший человек и ни крохи лишней не возьмет в свою пользу. Во-вторых, не сам ли ты предложил его кандидатуру?

– Я тоже не сомневаюсь в честности архиепископа Иоанна, – закивал Евтропий, продолжая расхаживать взад-вперед. – Но факт тот, что его стараниями церковь богатеет. А церковь – это не только сам архиепископ. И то, что приобретает он, расходится по карманам его подчиненных…

– Насколько мне известно, архиепископ всеми силами борется с злоупотреблениями, что даже вызывает недовольство.

– И это тоже верно! И тут я должен признать свою ошибку. Я имею в виду свою собственную поддержку кандидатуры Иоанна. Я не знал его лично, лишь слышал о нем как о выдающемся проповеднике. Я думал: пусть константинопольскую церковь возглавит человек образованный и умный. Тем более, что говорили, будто он ученик покойного софиста Ливания, который, как тебе известно, придерживаясь старой эллинской веры, умудрялся ладить со всеми, и даже твой достопочтенный отец называл его своим другом. А что оказалось? Это оголтелый фанатик, объявивший войну всем без исключения. Он уже поссорился с первыми людьми города, обвинив их во всех смертных грехах. Он оскорбляет и унижает своих же подчиненных, – и вместе с тем сам вводит их во искушение, умножая богатства церкви. С тех пор, как он на кафедре, у нас ни минуты покоя! И правом убежища он тоже пользуется совершенно безрассудно, не отличая невинных жертв от закоренелых преступников…

Евтропий немного помолчал и затем произнес с расстановкой:

– На твоем месте я бы задумался о том, чтобы сменить его…

– Я пока не вижу оснований для таких действий. Насколько я мог убедиться, народ архиепископа обожает.

– Не столько народ, сколько чернь! – Евтропий назидательно поднял палец.

– И к тому же смена действующего архиепископа – это большой скандал, который повредит репутации, как церкви, так и моей.

Аркадий взял калам, обмакнул его в пурпурные чернила и принялся старательно выводить подпись за подписью. Это действие ему нравилось, и он бывал очень доволен собой, когда росчерк получался красивым.

– Пойду отдохну, – сказал он, подписав последнюю хартию. – Что-то в голову вступило…

– Не позвать ли к тебе врача? – обеспокоенно спросил Евтропий.

– Нет, не надо, – покачал головой Аркадий. – Но споры мне определенно вредны.

Он поднялся с кресла и медленно побрел в свои покои, размышляя о тяжкой ноше власти, которая оказалась слишком тяжелой для его неокрепших плеч. Четыре года самостоятельного правления – и все время ощущение качки на море. В детстве Аркадий любил воображать себя великим царем, победоносным триумфатором, мечтал о том, как будет возвращаться в город через Золотые ворота во главе шлемоблещущего войска. Почему-то эта мечта долго жила в нем. Между тем, он никогда не был воинственным и – в чем ему стыдно было признаться даже самому себе – чувствовал страх перед болью и кровью, которого не мог преодолеть. Некрепкое от природы здоровье и, как следствие, изнеженность сделали его непригодным для походов. Зато он любил учиться, с интересом познавал риторику, географию, право – все, что, как говорили, тоже важно для будущего правителя.

Но никак не думал юный Аркадий, что отец, всегда казавшийся ему могучей скалой, уйдет из жизни так внезапно. Не успели отпраздновать славную победу при Фригиде над войсками узурпатора, как из Рима пришло письмо с требованием немедленно отправить в Рим младшего сына, Гонория, и дочь от второго брака, малышку Галлу Плакидию. Аркадия это насторожило, и он понял, что больше они в Константинополь не вернутся, но был даже рад. Значит, отец точно доверяет Новый Рим ему, и никому другому. Брат был моложе его на семь лет и близости с ним у Аркадия не было. После рождения Гонория в семье пошла череда несчастий: василисса Флаккилла долго не могла оправиться после родов, потом мгновенно не стало его любимой сестрички Пульхерии, после этого мать уехала лечиться, но даже не доехала до целебных источников, заразившись кишечной болезнью в селении с пугающим названием Скотумин, «Безлунная ночь». Аркадий тогда впервые остался в глухом одиночестве: рядом больше не было ни матери, ни сестры, братишка еще не покидал детской, а отец вскоре уехал на Запад, откуда вернулся – с молодой женой, которую Аркадий, оскорбленный пренебрежением к памяти матери, сразу возненавидел всей душой, и родившаяся у нее дочь, маленькая Плакидия, раздражала его самим своим существованием.

С братом близости не возникло и позднее. Гонорий рос странным мальчиком, и Аркадию всегда казался дурачком. Он поздно начал говорить и говорил очень плохо и невнятно, лет до шести сосал грудь кормилицы и мочился в постель, в десять не умел самостоятельно надеть даже хитона; мог часами молча смотреть в окно, непрерывно стуча ногой по ножке кресла. Казалось, бессловесные животные ему ближе, чем люди: с ними и проводил целые дни. Аркадий был рад отъезду брата и избавлению от тягостной обязанности появляться с ним рядом на общественных мероприятиях. В глазах всех два сына великого Феодосия были почти близнецами – так их и изобразили на постаменте египетского обелиска, воздвигнутого на ипподроме. Сколько раз Аркадию хотелось убрать его, но каждый раз его убеждали, что это изображение – всего лишь символ равенства двух половин единого царства, и устранение его может быть понято превратно.

А потом, уже зимой, принеслась с вестовыми кострами горестная весть о кончине отца, и началось то состояние корабельной качки, с которым Аркадий не умел справиться, но всегда ощущал как бездну за бортом. От этой угрожающей бездны он пытался оградить себя, доверяясь авторитетным придворным, но к двадцати двум годам уже понимал, что они, прежде казавшиеся ему взрослыми и всеведущими, заботятся прежде всего лишь о своей выгоде. Вот и Евтропий, которому он был обязан многим, и прежде всего – своей чудесной женитьбой на красавице, о которой мечтал, еще зная о ней лишь по рассказам ее названных братьев, товарищей его детских игр… Хотя евнух и умел говорить складно и убедительно, как сегодня, – за его плавными речами Аркадий чувствовал ложь, прорывавшуюся в покровительственных интонациях. Евтропий так озабочен корыстолюбием клириков? А сам отгрохал себе такой дворец, рядом с которым блекнет и царская Дафна…

«Ты поставил меня царем, а я отрок малый, – привычно взмолился Аркадий. – Даруй же мне разум, чтобы управлять народом…»

Глава 4. За обедом у архиепископа

– Очень рад видеть тебя здесь, господин Севериан! – с улыбкой, не обнажающей зубов, произнес архиепископ Иоанн, слегка касаясь рукой плеча собеседника. Когда он улыбался, его тонкогубый рот растягивался в длинную щель, а сухая кожа на бескровном лице собиралась в мелкие морщинки, разбегавшиеся во всех направлениях. – Пойдем сейчас, разделишь нашу простую трапезу, заодно и познакомимся поближе. Странно, что мы с тобой не встречались, пока я был в Антиохии…

За то недолгое время, которое Севериан успел провести в Новом Риме, он уже успел узнать, что архиепископ обычно обедает один и никого к себе не приглашает, а потому сразу оценил степень дружественности этого предложения.

– Я же тогда еще не был епископом, твоя святость, – широко улыбнулся он. – И не имел чести быть представленным тебе… Но я слышал некоторые твои проповеди, когда бывал в Антиохии, даже еще совсем мальчишкой…

– Пойдем-пойдем, за общим столом договорим, а то меня уже ждут.

С этими словами архиепископ стремительно быстро устремился вперед, в темный криптопортик, в конце которого брезжило белое. Севериан, после яркого дневного света с трудом различавший дорогу во мраке, старался не отставать, уповая только на то, что полы в архиепископской резиденции должны быть ровными, но все же чуть не растянулся в самых дверях, почувствовав, что нога проваливается в пустоту.

– Осторожно, тут ступенька, – юноша лет пятнадцати, встречавший архиепископа, успел подхватить его под локоть.

Архиепископ, уже проследовавший на свое место во главе длинного стола, вдоль которого стояли ожидающие трапезы, человек десять, ничего не заметил, чему Севериан был весьма рад.

– Господин Севериан, пожалуйста, сюда! Друг Палладий, не сочти за обиду, пропусти нашего гостя поближе ко мне, я хочу с ним побеседовать.

Худой длиннобородый монах лет тридцати пяти, первый в своем ряду, попытался потесниться, оглядываясь на стоявших рядом, но те не сразу поняли, что от них требуется и Севериан оказался на самом углу стола, где не было миски.

Архиепископ между тем начал читать молитву Господню, а потом широким движением руки благословил трапезу и опустился в кресло.

Смиренный Палладий подвинул Севериану глиняную миску с моченым горохом, а сам оказался ни с чем: сосед слева не догадался подвинуть ему свою.

Бледнолицая женщина с бесстрастным лицом в темно-серой одежде диакониссы незаметно приблизилась к архиепископу и поставила перед ним отдельную миску, такую же простую, но с каким-то иным киселеобразным содержимым, из которой торчала ложка. Архиепископ поморщился и попытался отстранить миску, показывая на общий стол, но женщина что-то шепнула ему на ухо, и он более не сопротивлялся.

– Вот, друзья мои, хочу представить вам нового епископа города Гавалы, господина Севериана, который прибыл сюда, чтобы помогать мне. Господин Севериан уже приобрел известность как проповедник и, как я думаю, будет моим добрым соработником на ниве Христовой. Расскажи нам подробнее о себе, друг Севериан…

Севериан, уже успевший положить себе в рот несколько горошин, быстро проглотил их и откликнулся вполне непринужденно:

– Жизнь моя вполне обычна, твоя святость, ничего примечательного в ней нет. Родился я в том же городе, епископом которого ныне избран, родители мои – добрые христиане, принадлежат к куриальному сословию… Учился, как все, у грамматиков и риторов, но служение церкви влекло меня сильнее, чем судебное красноречие, и вот, я прошел по всем ступеням: чтеца, диакона, пресвитера, и наконец достиг той ступени, на которой и нахожусь… Вот сейчас услышал я, что епископ Птолемаиды, Антиох, с успехом проповедовал в столице и… не без пользы для себя и своей паствы. И решил тоже попытать счастья…

О том, что, уезжая из Гавалы, он загадал не возвращаться в нее более, Севериан предпочел умолчать. Но в самом деле, грех ли это – желать вырваться из провинциального городка, особенно если чувствуешь в себе силы и дар слова?

– Ну, что ж? Проповедовать в церквах столицы и собирать деньги для своей паствы не возбраняется, – одобрительно закивал архиепископ. – Надеюсь, что твой акцент не помешает тебе завоевать сердца слушателей.

У Севериана упало сердце. Он знал, что говорит с легким сирийским акцентом, но последнее время упорно работал над избавлением от него и думал, что уже преуспел в этом…

– А мне хорошие проповедники нужны, – как ни в чем не бывало продолжал Иоанн. – Жатвы много, делателей мало. Я сам не могу объять всех церквей Города, а здешние клирики, увы, в большинстве своем невежественны и ленивы. Да и Город, надо сказать – настоящий Вавилон, обитель порока!

– Здесь хуже обстоят дела, чем в Антиохии? – спросил Севериан, все еще ощущавший в душе болезненный укол от замечания.

– Хуже и несказанно хуже! – Иоанн картинно всплеснул руками. – Город этот долгие годы был логовищем нечестивых евномиан, их и до сих пор здесь множество, несмотря на то, что великий Феодосий почти двадцать лет назад издал указ о том, что вера василевса должна быть верой его подданных. Но еретики жестоковыйны и держатся за свои суеверия несмотря ни на какие принимаемые меры. Конечно, угроза лишения наследования многих отрезвила, но они и лукавы, собираются тайно. Я вот стал в противовес им крестные ходы проводить. И неплохо получается, собирается много народу, даже женщины… Царица вот регулярно участвует, сама или слуг своих посылает. Но главная беда – готфские войска, которые здесь стоят под началом военного магистра Гайны. Этих вообще невозможно переубедить…

– Варвары, что с них взять? – согласился Севериан. – Как приняли при Констанции арианскую ересь, так и считают ее истинной верой.

– Да, беда, беда! – Иоанн обхватил лоб длинными пальцами и сокрушенно покачал головой. – Я сейчас пытаюсь убедить василевса, что нужно вообще запретить арианские капища внутри городских стен. Но и это не все! Столичный народ – разнузданный, праздный! Ипподром такой огромный, что кажется главной достопримечательностью Города! Куда до него Софии, да и церкви Апостолов! Случается, что и в праздники Господни устраивают скачки. Это просто ужас какой-то! Они там наверху так орут, что я тут лежу на полу, заткнув уши, как будто на море в бурю! Только бедствия и способны их образумить. Как тряхнет Господь землю – так сразу все как один стекаются в церковь. Но ведь это – крайняя мера! Видно, и Божие долготерпение уже истощилось.

Севериан понимающе кивнул.

– А сколько тут всяких идолов, это ж не перечесть! На ипподроме – египетский обелиск с какими-то сатанинскими письменами, диавол один знает, что они означают. Колонна с тремя головами змей – это ж нарочно не придумаешь, будто в насмешку над Святой Троицей! Говорил я василевсу, что надо пустить ее в переплавку, а он возражает, что колонна, дескать, стоит со времен Константина, а сделана в Афинах по случаю битвы при каких-то Платеях, невесть когда бывшей… Кому это надо сейчас?

Взгляд Севериана случайно упал на лицо юноши, сидевшего в самом конце стола, того самого, который поддержал его под локоть. Видно было, что он весь превратился в слух и зрение и ловит каждое слово, исходившее из уст архипастыря.

– А ты что-то начал говорить по пути, что приезжал в Антиохию… – вспомнил Иоанн, и, готовый слушать, устроился поудобнее, подперев костлявой рукой щетинистый подбородок.

– Да-да, – спохватился Севериан. – Я как раз вспоминал, что мне довелось слышать несколько твоих проповедей…

– Вот как? – оживился Иоанн. – И что же ты слышал? Давно ли?

– Первый раз мы с отцом приехали в Антиохию лет пятнадцать назад. И ты говорил в главной базилике о мученике Вавиле и о сгоревшем капище Аполлона в Дафне…

– Да, было-было, – закивал Иоанн, меняя позу. Казалось, пребывать в неподвижности для него невыносимо.

– Я тогда восхищался мощью и красотой твоей речи, но также и самим образом бесстрашного Вавилы, который ты так живо обрисовал.

– Да, удивительный святой! – согласился Иоанн. – Для меня он всегда был примером. Подумать только: самого царя, грозного, копьеносцами защищаемого, щитоносцами охраняемого, за бесчестный поступок его не пустить на церковный порог!

– Но ты сказал тогда, что святой поступил так, потому что царь убил отрока, отданного ему в заложники, – начал Севериан, немного робея. – Я потом интересовался этой историей, и, кажется, там дело было не совсем так…

Иоанн вперил в него пристальный взгляд прозрачных, сияющих каким-то горним светом, глаз. Губы его слегка дрогнули, но он ничего не сказал, давая собеседнику возможность договорить до конца.

– Речь шла, видимо, о царе Филиппе Аравийце, который устранил своего преемника, юного царя Гордиана, которому едва исполнилось восемнадцать лет. Это было незадолго до восшествия на престол чудовища Декия, то есть, около полутора веков назад…

– Может, и так, – Иоанн скептически скривил губы. – Я рассказывал, как слышал, подробности истории меня не интересовали. Единственное, что я хотел показать, – отвагу пастыря, не побоявшегося выступить против неправедной власти.

– Да-да, конечно, – Севериан понял, что его уточнения, и правда, были ни к чему.

– А отчего же, авва, все-таки сгорело капище демона Аполлона, как ты скажешь? – вмешался в разговор Палладий, так и сидевший без миски.

Иоанн почесал лысый затылок, вновь сменил положение и медленно произнес:

– В одном я не сомневаюсь: это была кара Божия…

– То есть капище загорелось от грозы? – переспросил Палладий.

– Может, и от грозы, – Иоанн потер пальцем подбородок. – А может, от руки решительного человека… Мне было двенадцать лет, когда это случилось. Я многого не понимал… Какая в конечном счете разница? Для меня несомненно лишь, что это было сделано по молитвам святого Вавилы. И что это было угодно Господу.

– Ведь это было при Отступнике, если не ошибаюсь? – нерешительно спросил Севериан. Он вполне представлял себе хронологию и знал, что нечестивый царь Юлиан останавливался в Антиохии перед роковым для него персидским походом, и именно тогда рьяно взялся возрождать идольские капища, но это начинание окончилось совершенно бесславно. Однако более всего его поразило, что тогда, лет тридцать пять тому назад, Иоанну было всего двенадцать. Значит, сейчас ему еще нет пятидесяти… Не такой уж долгожитель, а выглядит на все семьдесят!

Мысль о том, что новоизбранный архиепископ Нового Рима уже очень стар, была еще одной причиной, побудившей Севериана оставить свой город.

– Да, при нем, при нем, окаянном, – закивал архиепископ. – Нас с сестрой мать дома заперла, меня даже в школу не отпускала. Я тогда ходил к грамматику, на соседнюю улицу. Боялась, неразумная, как бы мне не претерпеть мучений, хотя есть ли на свете жребий желаннее? Нет, Отступник никого не казнил… Он был хитрее. Изображал из себя философа, внешне ко всем благоволил. Но когда капище сгорело, даже жреца, служившего в нем, не пощадил, приказал пытать, и жестоко… Мой софист потом долго причитал по этому поводу, даже речь произнес. И нас в училище хотел заставить написать упражнение на эту тему, хотя к нему я попал только восемь лет спустя. Но тут уж я не выдержал и отказался наотрез.

– Твой софист – это Ливаний? – осторожно спросил Севериан.

– Он, он самый, – усмехнулся Иоанн. – Суевернейший из людей был этот мой софист… Я мало чему у него научился.

– А правду говорят, что он прочил тебя в преемники, – продолжал любопытствовать епископ Гавалы.

– Да нет, ну, что ты! – Иоанн беззвучно засмеялся, отмахиваясь от вопроса рукой. – Я не был его любимцем, отнюдь… Меня софист постоянно ругал за отсутствие вкуса и следование испорченной асианской моде, как он это называл. В конце концов я ушел от него, даже не кончив курса. Моими настоящими учителями были отеческие писания. Помню, с каким восторгом прочитал я «Слово на Пасху» епископа Сардийского Мелитона…

– О, да, Мелитон пишет восхитительно! – согласился Севериан.

Внезапно архиепископ заметил, что монах Палладий сидит за столом праздно.

– Что-то ты не ешь, Палладий? – участливо спросил он, вытягивая шею. – Да у тебя и миски нет… Как так?

– Простите, авва… – смутился Палладий.

– Да ты-то за что прощения просишь? Кандидий, ведь это твой недосмотр!

Он гневно взглянул на мальчика, сидевшего напротив Севериана.

– Что ж ты, глупая голова, не сообразил еще одну миску поставить, раз еще один гость к нам прибавился?

– Простите, авва, – мальчик густо покраснел.

– Сам-то, вон, уже все стрескал, а гость голодный сидит и по смирению своему голоса подать не решается.

Кандидий бросился прочь из трапезной и через несколько минут вернулся с еще одной миской моченого гороха.

– Прости меня, господин Палладий!

– Бог простит, и я прощаю… – смущенно пробормотал Палладий, которому неприятно было такое внимание к его персоне.

– Распорядись, чтобы подавали питье, – приказал Иоанн.

Кандидий вновь исчез, потом вернулся, и вслед за ним вошли две диакониссы, несущие подносы с глиняными же кубками и принялись расставлять. Это было слабо разбавленное и чуть подогретое сладкое вино.

– А что, авва Иоанн, правда ли, что василевс подписал указ, чтобы церкви не иметь права убежища, – спросил широколобый и смуглолицый, похожий на египтянина, человек средних лет, сидевший рядом с Кандидием, в конце стола.

– Первый раз слышу! – встрепенулся Иоанн. – Когда?

– Да, говорят, вчера… – пожал плечами спросивший.

– Не может быть, я бы знал… – решительно покачал головой архиепископ. – Но не удивлюсь, если это рано или поздно случится… Евтропий хитер и коварен, давит на василевса. А тот…

Он пожевал тонкими губами и махнул рукой.

– Нет, что ни говори, Аркадий не то, что его отец! Тот был заступник, а этого самого защищать надо…

– … от его жены, – вставил широколобый.

Все засмеялись, и архиепископ тоже.

– Да, жену надо бы построже держать… – кивнул он головой. – Не дело, если женщина в семье становится главной. Нет у нее этого права, – за прегрешение Евы, на которой лежит основная вина за наше грехопадение…

– Вáрварка она – вот и вся причина, – пробурчал широколобый.

– Ты прав, Серапион, – согласился Иоанн. – Вáрварка, да дочь полководца и консула к тому же. Однако надо отдать ей должное, – в ней есть то, чего не хватает ее мужу: ревность и пламенность. Я все еще не теряю надежды перевоспитать ее в добрую христианку. В вере горяча, этого не отнять…

– Да не вера это у нее, а суеверие! – перебил его Серапион. – Благополучия хочет, да за детей боится. А Христос ей не нужен!

– Ну, я бы не стал выносить такое скоропалительное суждение, – возразил архиепископ и, помешав ложкой содержимое своей миски, сделал первый глоток.

– А разве василисса новокрещенная? – удивился Палладий. – Я слышал, еще до замужества епископ Пансофий ее наставлял.

– Наставлять-то наставлял, – вздохнул Иоанн, – а свое бабье место знать не приучил. Да и избалована она, как и большинство из них… Что ни день – бани, притирания, ароматы… Тьфу! Но не будем. Из всех наших сложностей эта – наименьшая. Вот Евтропий – матерый волк…

– Как ни меняются времена, а истинная церковь всегда гонима… – вздохнул Палладий. Да и что говорить, если Самим Христом так предречено?

– Да, верно, верно, – согласился Иоанн. – Последние времена, конец мира приближается…

– А как здесь насчет иудеев, – спросил Севериан, доедая последние горошины. – Дозволяется ли им жить в Городе? Можно ли сносить синагоги?

– В Городе синагог я не потерплю, – Иоанн нахмурился и сжал руку в кулак. – С иудеями по-прежнему боремся, но решительности правительству недостает. Я бы сказал, что их надо совсем изгнать за пределы царства. А им привилегии, то да се… Государству нужны деньги, вот и продает Христа.

– Я совершенно с тобой согласен, твоя святость! – подхватил Севериан. – С иудеями надо бороться решительнее. У себя в Гавале и в ее окрестностях я снес все имевшиеся синагоги. Как писал наш с тобой общий учитель, Мелитон:

Неблагодарный Израиль, прииди и судись передо мною

о твоей неблагодарности!

Ты же, не оценив их, воздал Ему неблагодарностью,

воздал Ему зло за добро,

и скорбь за благодать,

и смерть за жизнь,

за что и должно было тебе умереть…

Севериан читал нараспев, а Иоанн, захваченный ритмом чудесного слова, кивал в такт и пристукивал костяшками пальцев по столу. Мальчик Кандидий переводил восторженный взгляд то на одного, то на другого собеседника. В конце концов архиепископ, не выдержав, подхватил:

…Ведь если у народов царь похищен врагами,

из-за него война начинается,

из-за него стена сокрушается,

из-за него город расхищается!

Потом, прервав речь на полуслове, решительно стукнул кулаком и устремил на Севериана почти обожающий взгляд.

– Слава Господу, приведшему тебя в столицу. Я счастлив заполучить такого соработника!

– Но, мне кажется, последние законы вполне в духе тех, которые издавались при покойном Феодосии, – заметил Палладий.

– Пока – да, но в недрах двора зреет сопротивление, – Иоанн, нехотя сделав еще один глоток, откинулся на кресла и прижал ладонь к своему впалому животу. – Евтропий – страшный человек, влиятельнее самого василевса. Если он чего захочет, добьется!

– Ну, видели мы уже таких, – вступил в разговор седоволосый старик, сидевший напротив Севериана и до сих пор, как и большинство присутствующих, не проронивший ни слова. – Руфин тоже высился, как кедры ливанские, а оказался колоссом на глиняных ногах и рухнул в одно мгновение…

– Будем надеяться, что Господь не оставит свое малое стадо, – подытожил Иоанн, поднимаясь. – Возблагодарим же его за дарованную нам пищу…

С этими словами он прочитал благодарственную молитву и направился к выходу.

Все остальные последовали за ним.

У самого выхода из архиепископии, в просторном атрии, служившем для приемов, архиепископа ожидали несколько клириков, но он шел вперед решительной походкой, как будто не замечая их.

– Ваша святость, помилуйте, – клирики, один за другим повалились ему в ноги, преграждая путь.

– Кто такие? – спросил архиепископ, нехотя замедляя шаг

– Это провинившиеся, ваша святость, – пояснил Серапион. – Кто за поборы, кто за роскошь. Отстранены от своих приходов и должны отправиться в изгнание.

– Ваша святость, не слушайте его, послушайте нас, – быстро заговорил один из провинившихся, рыжеволосый человек лет сорока с мясистым лицом. – Да, я виноват! Взял деньги из церковной кружки и потратил на свои нужды… Но…

– Так чего ты от меня хочешь, волк в овечьей шкуре?!! – Иоанн повысил голос почти до надрыва. – И знать ничего не желаю! Убирайся прочь и не смей ко мне больше подходить!

– Владыка святой, пощади! – не унимался рыжеволосый. – Жена была больна, деньги нужны были для врача!

– Ври больше! – грубо оборвал его Серапион. – Не слушай его, твоя святость! На наряды бабе своей он деньги потратил. Как же, больна она была без шелковой паллы! И сам себе вон какую харю наел!

Рыжеволосый схватил Иоанна за полы длинной одежды, но тот резким движением вырвался, отчего чуть не потерял равновесие, и, немного попятившись назад, обошел просителей стороной.

– Так-так, твоя святость, – одобрительно кивнул Серапион. – Жезлом железным их надо упасать, иначе толку не будет! А ну вон отсюда все!

Севериану стало неловко, что он невольно сделался свидетелем столь некрасивой сцены. Иоанн же, который обещал, что распорядится препроводить гостя в предназначенные ему покои, как будто забыл о нем и направился к двери, возле которой стояли двое стражников.

– А как же я, твоя святость? – окликнул его Севериан.

Иоанн резко обернулся. Лицо его все еще было искажено гневом. Но поняв, что вопрос на этот раз исходит от ни в чем не повинного гостя, слегка смягчился.

– Кандидий, проводи его в гостевые покои!

И исчез за захлопнувшимися створками медных дверей.

– Где твои вещи, господин Севериан? – спросил Кандидий.

– Я оставил их в гостинице, но мой слуга принесет.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату, – Кандидий быстро направился в один из криптопортиков.

– А ты здесь кто? – спросил Севериан.

– Я келейником служу у аввы Иоанна.

– Но я смотрю, ты тут за все про все… – удивился Севериан.

– Ничего, я расторопный, – улыбнулся юноша. – При архиепископе в основном госпожа Олимпиада состоит, а я по всяким мелким поручениям.

– Женщина? – удивился Севериан.

– Да ты не подумай чего! – Кандидий испуганно оглянулся. – Авва Иоанн – святой жизни человек, ему все эти страсти чужды, он как ангел. У него все… эти уды омертвели еще с тех пор, как он в пустыне подвизался. Он тогда и желудок себе испортил, язва у него. Есть почти ничего не может. Госпожа Олимпиада следит, чтобы ему подавали то, что полезно. Да и она совсем не такая… Не как все женщины. Будто и не женщина вовсе. Ты же видел ее, она еду авве приносила.

– А, я не обратил внимания, – Севериан поймал себя на том, что совершенно не запомнил лица диакониссы. – Да я и не сомневаюсь, просто удивился.

Больше они не говорили. Севериан думал, что характер у архиепископа непростой и, несмотря на первые восторги, надо быть всегда начеку. И окружение у него своеобразное. Да, конечно, строгий подвижник, но… было бы проще, если бы он был… как все.

– Вот, пришли! – Кандидий распахнул дверь и Севериан вошел в просторное помещение, из которого выходили еще три двери.

– Это приемная, там спальня, вон там уборная, а это для прислуги, – пояснил юноша. – Там еще кладовая есть, для одежды.

Стены в помещении были голые, никаких ковров, никаких тканых завес. Не слишком уютно… Солнечный свет пробивался через застекленное отверстие в крыше.

«Ничего, – подумал Севериан. – Это хорошо. Архиепископ принял. Это уже успех. И это только начало».

Глава 5. Кружок Троила

«Недоброй смерти я желал бы тому корабельщику, который в недобрый час доставил меня сюда. Вот уже четвертый месяц длится мое пребывание в Городе, а дела мои все с том же положении, царь меня так и не принял, и не знаю, получат ли мои прошения ход. Если бы ни Омир, внушающий надежду на то, что бывает в жизни событие “позднее, поздний конец, но которого слава бессмертна”, и если бы не невозможность вернуться в Пентаполь ни с чем, я бы уже точно пал духом. Но пока я смотрю, слушаю, стараюсь узнать все, что можно, о расстановке сил в Городе. Аврелиан, мой покровитель, – божественная душа, человек, способный принести много пользы отечеству, но в нынешнее смутное время отставленный от дел. При власти и на коне ныне родной брат его, Евтихиан, – полная противоположность моего благодетеля. Как известно, родство душ и родство по плоти – отнюдь не одно и то же. Евтихиан, ныне занимающий должность эпарха претория Востока, всячески угождает варварам, коих тут больше, чем в болотах Германии. Это грубые люди, истинные свинопасы, которые недостойны называться врагами, но – разбойниками, грабителями или еще каким-нибудь более презренным именем. Несколько месяцев тому назад один из их вождей, Тривигильд, облеченный полномочиями и посланный во Фригию с целью следить за сбором налогов, учинил там погром. Беженцы потекли в столицу с жалобами, припадают к алтарям, умоляют и требуют защиты. Между тем Евтихиан заливает огонь серой и направляет для наведения порядка к варварам – варвара же, в итоге непонятно, сдерживает ли один другого или оба занимаются грабежами и разбоем…»

Синесий оторвался от письма брату Евоптию, которое сочинял, отложил обкусанный калам, – он не доверял содержание своих частных писем ушам нотариев, и задумался. Государство, действительно, подобно было дымящемуся вулкану, готовому взорваться в пламени и камнепаде, залив кипящей лавой и засыпав пеплом окрестные селения. То, что он слышал по секрету то от Аврелиана, то от Троила и людей его круга, к которому в последний месяц тесно примкнул, разбалтывать было небезопасно, даже притом, что письма в Пентаполь он отправлял только с доверенными лицами. Поэтому написать всего он не мог, да и сам с трудом понимал, в чем корень зла. Он писал о Евтихиане, но страшился написать о Евтропии, всецело поработившем себе молодого царя и тиранически управлявшем от его имени. Щупальцы гидры, похоже, тянулись с Запада. Как ему объясняли, покойный царь Феодосий любил варваров с их не рассуждающей отвагой, с ними ему было проще, чем с воспитанными на философии потомками эллинской знати. Сам василевс, выходец из Испании, хорошего образования не имел и, как многие люди подобного рода, делал ставку на церковь. Варвары, хотя и принадлежали в большинстве своем к иному, преследуемому им самим, направлению, называемому арианским, были ему удобны. И они платили ему преданностью. Перед смертью он возвысил одного из них, Стилихона, до небес, женив его на своей племяннице и поручив ему опеку над младшим сыном, Гонорием, перевезенным на Запад. Но аппетиты варвара не удовлетворились половиной царства, он желал поглотить и Восток и начал предпринимать попытки установить покровительство и над старшим сыном Феодосия, василевсом Востока.

Поначалу этим намерениям противостоял Руфин, человек бесчестный, но в чем-то полезный для государства. Однако евнух Евтропий, не лучше Руфина нравами, но еще хитрее и коварнее, вошел в союз со Стилихоном и, привлекши молодого царя на свою сторону тем, что устроил ему желанный брак, лишил Руфина надежды на господство. Тогда Стилихон прислал с Запада отряд готфов под предводительством своего старого друга Гайны, тоже варвара, и эти варвары мгновенно расправились с Руфином, заколов его в присутствии царя. Гайна так и остался в Константинополе якобы блюсти порядок, но на деле – интересы Стилихона. Евтропий получил неограниченную власть и на этом его дружба со Стилихоном закончилась, но Гайну он продолжал терпеть, не понимая, что тот становится опасен. Год назад Евтропий своими силами успешно справился с новой угрозой – диким племенем уннов, тревожившим области, прилегающие к Истру. За эти заслуги он был удостоен консульского звания. Тривигильд, нынешний мятежник, за что-то был обижен на Евтропия, – за что, никто толком и не знал. Евтропий согласился на просьбу Гайны отправиться на усмирение Тривигильда и от себя направил еще одного полководца, Льва. И теперь из Малой Азии доносились слухи один страшнее другого: кто там за кем гонялся, кто кого усмирял, уже было не понять, а беженцы все стекались в Новый Рим.

– Господин, письмо принесли! – скрипнув дверью, вошел слуга Афр, губастый, смуглый и курчавый.

Синесий протянул руку и принял кипарисовые дощечки, обтянутые красным сафьяном. Это от Троила, нет сомнений!

Действительно, софист писал собственной рукой:

«Друг Синесий! Если ты расположен, буду рад тебя видеть у себя в двенадцатом часу дня. Соберемся нашим узким кругом. Черкни ответ, будешь ли».

«Благодарю за приглашение, достопочтеннейший Троил, буду непременно!» – быстро начертал Синесий на воске и, запечатав дощечки, передал слуге.

Взглянув в окно, понял, что пора уже собираться. Солнце светило по эту сторону Воспора.

До дома Троила – четверть часа пешком. По летней жаре, конечно, путь не в радость. Лиловые тени так коротки, что в них не укрыться с головой. Невесть откуда взявшаяся мелкая, колкая пыль проникает в ноздри, в легкие. Вечный уличный сброд снует по залитым горячим светом улицам: нищие попрошайки, выставляющие напоказ страшные раны, настоящие и поддельные, хищные воришки, серыми тенями мечущиеся по толпе, разнузданные девицы легкого поведения, призывно покачивающие бедрами. Какие бы пламенные проповеди ни произносил с амвона грозный архиепископ Иоанн, быт и нравы столицы остаются неизменными. Обогнув ипподром, и встретив грудью душный ветер, гуляющий по переулкам, Синесий направился мимо площади Августеон, над которой в плавящемся воздухе переливалась, паря на высокой колонне, серебряная статуя царицы Елены, и рядами возвышались статуи выдающихся деятелей государства. Подняв глаза на первую, попавшуюся ему на пути, Синесий понял, что изображает она евнуха Евтропия, и поразился дисгармонии его лица, красивого по чертам, но искаженного избыточной полнотой и заметной асимметрией нижней челюсти.

Дойдя до заключенного в колонны мильного столба, точки отсчета всех дорог царства, киренянин свернул в переулок, протянувшийся мимо длинной базилики Софии, очертаниями напоминающей эллинский храм, а потом через ворота и – в сторону Золотого Рога. Дом софиста прятался в глубине двора, заставленного упряжками лошадей, возле которых в тени здания, истекая потом, томились праздные возницы.

Визит к Троилу внешне всегда как будто визит в прошлое. Синесий вспоминал детство, своих киренских родственников, гордящихся происхождением от Батта. Странно, что островок прошлого уцелел в этой новой, мятущейся столице. Вышколенный раб встречает у входа, предлагает омыть ноги, руки и лицо – таков порядок. Потом, освободившись от сандалий и легкого паллия, ступая по мягким коврам, Синесий погрузился в прохладный полумрак мраморных криптопортиков, освещаемых лишь редкими масляными лампами, не дававшими тепла.

В просторном триклинии, тускло освещаемом тремя высокими окошками, на покрытых пестрыми египетскими тканями ложах, поставленных буквой П, по-старинному возлежали гости, шесть человек. Троих из них Синесий уже знал: сам хозяин, Анфемий, Флорентий, Асклепиодот и, к его удивлению, Аврелиан, который обычно у Троила не бывал.

Увидев входящего гостя, Троил поднялся навстречу:

– Как хорошо, что ты нашел время посетить меня. У меня потрясающие новости.

– Что-то случилось? – встрепенулся Синесий.

– Гайна прислал царю категорическое требование отставки Евтропия, – с расстановкой проговорил Троил, возвращаясь на свое место.

– Так это… хорошо, разве нет? – Синесий непонимающе оглядел присутствующих.

– Пока сложно сказать, – покачал кудрявой, с проседью, головой Анфемий, тонколицый человек, похожий на египтянина, возлежавший на почетном месте рядом с Троилом. – Во-первых, василевс еще не дал согласия на эту отставку. Во-вторых, Гайна, диктующий условия, куда более опасен, чем Евтропий.

Слуги внесли легкий столик из красного дерева с большим серебряным блюдом, заваленным кусками жареного мяса. Затем смешали в стеклянном кратере розовое вино и разнесли по гостям. Воздух сразу наполнился соблазнительным ароматом жаркого, пряностей и винограда.

– Угощайтесь, друзья, – предложил Троил. – Мясо охлажденное, так что его приятно вкусить и в летний зной. Какие бы бури ни бушевали в государстве, будем, как омировские герои, есть прекрасное мясо и сладким вином утешаться, наподобие олимпийских богов, чтобы они благосклонно ниспослали государству мир и процветание.

Аврелиан нахмурился, складывая руки на коленях, и хозяин заметил это.

– Не бойся, друг, это не идоложертвенное, как вы это называете. Я законопослушный гражданин, а потому с утра просто приказал забить барашка в моем пригородном имении и доставить к столу.

– Ты так серьезно все это воспринимаешь? – спросил Аврелиана Анфемий, отделяя кусок мяса от кости и отправляя в рот.

– Я следую заповедям Господа моего Иисуса Христа, – сухо ответил Аврелиан, выбирая кусок попостнее.

– Ну, я тоже принял крещение, – пожал плечами Анфемий. – но до фанатизма архиепископа Иоанна мне далеко.

– Я не считаю архиепископа Иоанна фанатиком, – твердо ответил Аврелиан и плотно сжал губы. Видно было, что этот разговор ему неприятен.

– Не буду спорить, тем более что мы с тобой вроде как единоверцы, – ответил Анфемий, устремляя взгляд ему в глаза – Но, прожив в Городе всю жизнь и наблюдая ее течение, я только удивляюсь, как вчерашние благочестивцы вдруг оказываются в числе еретиков, борцы за чистоту веры – ее врагами. Однако больше всего мне жалко обычных людей, которые не разбираются в богословских тонкостях. Тех, кто всей душой устремляется к этому учению, а потом оказывается обманут. Кого потом запугивают выселением из собственного дома, лишением права передать имущество сыну, я не говорю уж о лишении того, ради чего и посвящался в эти мистерии, – надежды на загробное блаженство.

– Ты можешь думать, как хочешь, но истина, одна и она в истинном учении Христовом, – отчеканил Аврелиан.

Анфемий посмотрел на него, потом горько усмехнулся и, махнув рукой, замолчал.

– Я думаю, Христос не обидится на мои риторические излияния, – вставил Троил, запивая мясо вином из синего стеклянного кубка, и указал на него пальцем, украшенным перстнем с темно-желтым топазом. – Вино десятилетней выдержки, очень советую…

Когда первая радость насыщения миновала и слуги подали каждому розовую воду для омовения рук, Троил продолжил.

– Как бы то ни было, поворотный момент настает и грех будет не воспользоваться им. Если удастся избавиться от Евтропия…

– …То главное, чтобы на его месте не оказался Гайна, – подхватил Флорентий, часто моргая слегка близорукими глазами, и тоже обратился к Аврелиану. – У тебя есть, чем заменить варварскую военную защиту?

– Да, – кивнул тот. – Я уже продумывал этот вопрос. Хотя последние годы армия не набиралась, как надо, и многие предпочитали откупаться, можно вернуться к обычному и законному порядку…

– Но это войска, которых еще нет, – Флорентий пристально посмотрел на него.

– Среди варваров тоже есть верные государству люди. Например, Фравитта. Я спокойно доверил бы ему начальствование над войсками.

– Фравитта? – Это тот варвар, который кого-то убил в присутствии самого царя? – спросил Асклепиодот.

– Да, он заколол своего соплеменника Эриульфа за то, что тот призывал к мятежу.

– Вот, не нравится мне, что к власти прорываются люди, которым ничего не стоит просто так зарезать человека, как поросенка… – пробормотал Троил.

– Мне тоже это не нравится, – согласился Аврелиан. – Но Фравитта – человек вполне цивилизованный, urbanus, как говорят римляне. И женат на женщине из хорошей семьи. Такие эксцессы ему не свойственны, это был исключительный, вынужденный поступок…

– Ну, хорошо, но кем будет командовать твой Фравитта? – продолжал Флорентий.

– Есть несколько легионов, состоящих не из варваров, а из граждан, – Аврелиан откинулся на подушки. – Во Фракии, в Иллирике, в Элладе. Моя задача – перебросить их поближе к Городу. Есть и в Малой Асии, но через нее сейчас путь затруднен из-за действий Тривигильда и Гайны, который только делает вид, что борется с ним, а на деле – дает своим подчиненным возможность обогатиться. Но в любом случае, ты знаешь, что в Городе зреет возмущение против готфов, в таких условиях многие готовы сами взяться за оружие…

– В случае чего, я тоже могу, – вставил Синесий. – В Кирене для меня стало привычным держать в руках оружие. Конечно, влеммии выглядят немного не так, как германцы, но…

– Спасибо, друг Синесий, – повернулся к нему Аврелиан. – Но речь не о тебе. Германцы очень сильно отличаются от влеммиев, потому что не совершают набегов, но уже выучены римской тактике и имеют опыт регулярных военных действий. Надеюсь, дело не дойдет до того, чтобы жертвовать философами и поэтами.

– Ну, что ж? Мне кажется, Аврелиан говорит дело, – подытожил Троил. – Но как убедить василевса дать отставку Евтропию? Он слишком верит в него.

– А что, если попробовать действовать через василиссу? – с лукавым прищуром черных глаз произнес Анфемий. – Насколько мне известно, она тяготится опекой Евтропия…

– Да, верно, ее милость недовольна тем, что Евтропий хочет, чтобы она не покидала женской половины дома, – подтвердил Аврелиан. – С ней он явно просчитался. Она совсем не та птичка, которую он надеялся видеть рядом с Аркадием. Старый мошенник думал, что пока молодые будут миловаться, как голубки, он приберет к рукам всю власть в государстве. А девочка быстро повзрослела и хочет быть царицей…

– Может быть, попросить Иоанна поговорить с ней? – нерешительно предложил Троил.

– Какого Иоанна? – переспросил Анфемий. – Архиепископа?

– Нет-нет, Иоанна, друга детства Аркадия.

– А он заслуживает доверия? Мне кажется, это довольно легкомысленный молодой человек.

– Можно попробовать, – согласился Аврелиан. – Я бы мог поговорить с василиссой сам, но мне это сделать довольно сложно, не привлекая внимания того же Евтропия.

– Кстати, удалось ли Евтропию продавить закон о лишении церкви права убежища? – спросил Троил.

– Насколько мне известно, нет, – не очень уверенно произнес Аврелиан. – но он очень усердствует и, боюсь, скоро добьется своего.

– А чем ему помешало это право убежища? – спросил Асклепиодот.

– Сейчас он хочет расправиться с Пентадией, женой или вдовой, уж не знаю, как сказать, оклеветанного им Тимасия, – ответил Аврелиан.

– А Тимасий жив? – поинтересовался Троил.

– Кто ж его знает? – пожал плечами Аврелиан. – Пропал вместе с сыном. Думаю, что оба убиты. Но у Евтропия есть повод добиваться своего. Он будет пугать василевса призраком Тимасия, готовящего заговор. И несчастная Пентадия в его рассказах превратится в осьминога, из церкви Софии протягивающим щупальца по всему царству.

– Ненасытная утроба, – поморщился Троил. – Все ему мало…

– Так могу ли я рассчитывать на вас, благородные господа? – Аврелиан окинул взглядом собравшихся. – Если все получится, мне нужны будут соработники.

– Разумеется, – кивнул головой Троил. – Иначе бы мы здесь не собирались. Я думаю, что каждый из присутствующих готов со всей ответственностью подойти к любому поручению, если оно во благо государства.

Гости одобрительно закивали.

– У меня вопрос, как ты справишься с собственным братом, – обратился к Аврелиану Анфемий. – Евтихиан, насколько я знаю, предпочитает слыть другом готфов.

– Если бы я мог положиться на брата, то не обращался бы к вам, – Аврелиан опустил голову. – Но все же я надеюсь, что у него хватит здравого смысла оценить опасность Гайны.

– Как странно, – вздохнул Троил. – Два брата, и прямо противоположных убеждений…

– Мы получили разное воспитание, – ответил Аврелиан. – Евтихиан рос еще в Испании, а я – уже в Константинополе. И учителя у нас были разные. Но мой брат – порядочный человек. Я надеюсь, что мне удастся его переубедить.

Вошедший мальчик-слуга вновь наполнил кубки вином.

Затем разговор перешел на частные семейные вопросы. Аврелиан пожаловался на невестку-вáрварку, которая дурно влияет на его брата Евтихиана, а он совсем потерял голову, так ее любит. Анфемий рассказывал, как его старший сын осваивает премудрости риторики, а Троил со знанием дела давал советы, как лучше построить обучение. Флорентий вспоминал поездку в Афины и сокрушался, что древняя колыбель наук теперь уже не та, и Синесию было приятно услышать похвалы Александрии.

Расходились, когда уже стемнело. Троил, зная, что Синесий пришел пешком, дал ему в сопровождение слугу-сирийца с факелом. Возвращаясь по темным улицам и следя за тем, как скользит по стенам домов его собственная выросшая до гигантских размеров тень и как кружатся в фиалковом небе летучие мыши, Синесий думал, что христиане в общении бывают очень разными, и что если смотреть на их обычаи с такой же вольностью, как Анфемий, то, пожалуй, и сам он не отказался бы присоединиться к их числу. Аврелиан вызывал у него глубокое уважение как истинный гражданин, но тот буквализм, с которым он воспринимал противоречивое, во многом нелепое учение галилеян, его немного пугал. Впрочем, Аврелиан едва ли интересовался философией. Тому же, кто, подобно Синесию, потратил годы на ее изучение, совершенно очевидно, что христиане слепо копируют мысли Платона и его последователей, примешивая к философским умозрениям свои небылицы о воскресении человека во плоти, хотя главное остается неизменным:

…Тот, кто сам себе начало,

Управитель и родитель,

Нерожденный, совершенный,

Восседает бог предвечный

Облечен бессмертной славой.

Он – единство в единенье

И первичная монада…

– вспомнились ему слова гимна, сочиненного в Александрии и понравившегося самой Ипатии.

Однако принадлежность к этой, ныне господствующей, религии, открывает все двери и возводит на высоты… Синесий прежде не думал о служебном продвижении, – напротив, он даже написал стих, в котором желал себе «жизни тихой и безвестной», о которой «лишь бог узнает», и был готов встретить гордую нищету, чтобы только слышать в душе божественные напевы и внимать откровениям, но теперь, раз он все-таки оказался втянут в мутный водоворот суеты, ему казалось важным занять наиболее выгодную позицию. Нет, не для одного себя. Для родного города, для сохранения того образа государства, который был ему дорог, – идущего от древней Спарты, от Афин времен Перикла, от великой амфиктионии, от платоновских мечтаний…

Еще на подступах к Софии Синесий услышал нестройное народное пение. Нет сомнения: это опять архиепископ со своим крестным ходом. Спит он хоть когда-нибудь? Действительно, толпа народу с лампадами и восковыми свечами в руках, подобно огромной змее со сверкающей чешуей, выползала из высоких врат церкви и устремлялась вперед, к Средней улице. Головы этой змеи уже не было видно. Но присоединятся к шествию Синесию на этот раз не хотелось. Он думал, что надо будет дописать письмо брату, с учетом того, что услышал у Троила. Впрочем, всей правды говорить нельзя: если письмо каким-то образом будет перехвачено, это может разрушить все планы.

Переждав, когда пройдут последние участники крестного хода, Синесий поспешил к себе домой.

Глава 6. Красавица и чудовище

Солнечные лучи, проникая сквозь золотистые пласты халцедона, вставленного в оконные рамы, дрожащими пятнами скользили по голубоватому сетчатому мрамору стены. Плавно покачивались в руках двух смуглых прислужниц-египтянок опахала из страусовых перьев, не давая застояться летнему воздуху, уже теплому, как парное молоко. Тонкая струйка воды, журча, изливалась из свинцовой трубки, вставленной в пасть крутоспинного дельфина из черного оникса и, скользя по его блестящему от влаги телу, струилась в переполненную чашу, из которой стекала каплями в другую, большего размера, снабженную водоотводом, ведущим в имплювий. Тут же рядом возвышался маленький уборный столик, за которым в плетеном кресле сидела василисса Евдоксия, а вокруг нее хлопотали придворные домны, знатные особы, которым выпала честь прислуживать самой царице. Одна из них гребнем из слоновой кости расчесывала ей волосы, другие держала наготове заколки и прочие украшения для волос.

Евдоксия заканчивала свои утренние приготовления, любуясь собственным отражением в отполированном серебряном зеркале. Она сознавала, что красива, и испытывала по этому поводу законное чувство гордости. Обычно завершение процедур и вид собственной красоты приводили царицу в веселое расположение духа, однако сегодня она была погружена в раздумья, и прислужницы, опасавшиеся ее огненного характера, боялись нарушить молчание, и только изредка задавали вопросы, исключительно по делу.

Евдоксия царствовала всего четвертый год, но, казалось, с рождения была предназначена именно для этой партии, хотя на ее месте могла оказаться любая другая девушка из знатного семейства, и у многих нынешних ее придворных было даже больше оснований ожидать для себя такой участи. Но еще девочкой-подростком, сиротой-воспитанницей в доме магистра конницы Промота, где ее держали очень строго, заглядывая в зеркало, юная Евдоксия понимала, что ее ждет какая-то иная, особая судьба. Ей постоянно внушали, что женщина прежде всего должна быть рачительной хозяйкой и поддерживать порядок в доме (ее даже учили прясть!), всегда быть в тени своего мужа и не ожидать от него слишком сильной привязанности и не искать плотских утех. Именно такова была супруга Промота, Марса, женщина полная, бледнолицая и немногословная. Но слишком жгучими были темно-карие глаза Евдоксии, чтобы быть навеки опущенными долу, слишком обильными – пшеничные кудри, чтобы спрятаться под унылую головную повязку, слишком тонкой – талия, чтобы скрыться под мешковидным балахоном. Конечно, Промот и его жена стремились выполнить просьбу, высказанную на смертном одре их другом, консулом Бавтоном: чтобы его дочь была выдана замуж за достойного человека и обеспечена необходимым приданым, – но, видимо, от себя считали нужным добавить: ничего особенного девушку не ждет. Она будет женой одного из придворных, может быть, военных, а значит, должна быть готова к долгим отлучкам мужа, к отсутствию развлечений, к управлению прислугой.

От природы Евдоксия наделена была душой страстной и пламенной. В детстве, не слезая с колен ненадолго приезжавшего отца, она заслушивалась его рассказами и мечтала командовать легионами, как он, скакать на коне сквозь дикие леса, переплывать студеные северные реки, обращать в бегство полчища варваров. Конечно, чуть подросши, она поняла, что для девочки такое будущее невозможно и командовать легионами ей не суждено. Однако что-что, а управлять прислугой у нее получалось превосходно: достаточно было ей нахмуриться и топнуть ножкой, как служанки, даже пожилые и важные, начинали сновать, как береговые ласточки, лишь бы избежать гнева молодой госпожи и острой булавки, которой она без малейшего сожаления царапала их нерасторопные руки.

Однажды Евдоксию вызвали к приемному отцу. Госпожа Марса сама явилась проверить ее внешний вид: велела потуже переплести ей косы и платье выбрать поскромнее. Евдоксию отвели в приемную, где ее ждал Промот, а с ним – очень неприятного вида человек: одутловатый, безбородый, с волосами, стриженными горшком и странно кривящейся набок нижней челюстью. Только черные глаза его под разлетающимися бровями были хороши, – Евдоксия даже подумала, что могла бы влюбиться в них, если бы не все остальное. Когда человек заговорил, голос у него оказался высоким и противным, и девушка окончательно поняла: перед ней один из евнухов, каких много было при дворе. Однако по той почтительности, с которой разговаривал с евнухом Промот, и по тому, что он заметно волновался, Евдоксия поняла, что этот визит должен что-то существенно изменить в ее судьбе. Ей шел пятнадцатый год, и, конечно, все мысли окружающих были заняты устроением ее будущего брака.

– Вот она, господин Евтропий, – сказал Промот, показывая рукой на воспитанницу. – Наставлена в истинной никейской вере, благочестива, умеет читать и писать.

Евнух подошел к Евдоксии поближе и, взяв ее за подбородок, повернул ее лицо, чтобы получше рассмотреть. Ей это не понравилось: подумалось, что так Марса рассматривает новых служанок. Но евнух тут же отпустил ее, снисходительно похлопав по щеке, а потом вытащил из внутреннего кармана большой золотой диск и протянул ей.

– Это твой жених. Нравится?

Евдоксия взглянула на диск и сердце ее зашлось от восторга, так прекрасен был изображенный на нем юноша. Она даже не сразу обратила внимание на надпись, расположенную полукругом возле его головы, а потом, разобрав разделенную надпись: «DN Arcadius» – вдруг поняла: это же царь! Нет, она, конечно, и раньше видела его изображения на монетах, но они не привлекали ее внимания и казались условными. А теперь перед ней был образ, настоящий, искусной чеканки, несомненно, передающий сходство. Вихрем пронеслась в голове мысль: «Значит я – царица!» – и эта мысль была ответом на все ее предыдущие гадания о собственной судьбе. Евтропий, видя, как она вспыхнула, криво усмехнулся.

– Ну вот, теперь надо поскорее сделать изображение нашей невесты, чтобы показать жениху. Думаю, что он ее не отвергнет. Тем более, что кое-что слышал о ней от ее названных братьев.

– Я попрошу их, чтобы они словесно восполнили все, чего не сможет передать искусство, – усмехнулся Промот, теребя полуседую бородку. – Уверен, что сукиному сыну Руфину придется утереться!

Сыновья Промота воспитывались вместе с василевсом, и Евдоксия слышала о нем, но ей никогда не приходило в голову, что и он мог слышать о ней. В тот же день был приглашен художник, который заставил девушку часов пять сидеть неподвижно, делая многочисленные наброски углем на папирусе. Получившийся готовый образ ей даже не показали, она увидела его намного позже, на столе у своего мужа. Это было изображение золотом на стекле, очень похожее, запечатлевшее юную нимфу с огромными черными глазами, с пышной копной золотых волос. Немудрено, что Аркадий сразу сделал выбор в ее пользу, отказавшись от миловидной, но не слишком выдающейся дочери Руфина, на которой его собирался женить всесильный временщик.

Живьем своего жениха Евдоксия увидела только когда свадебная процессия прибыла в их дом, миновав дворец Руфина, в котором ее также ожидали. В первый миг она почувствовала укол разочарования: Аркадий оказался гораздо менее хорош, чем на золотом диске. То есть черты были те же самые, но все портили землистый, зеленоватый цвет лица, водянистая рыхлость плоти, скованность движений. Однако мысль, что теперь она будет царицей, перевесила качнувшиеся чаши весов, и Евдоксия мысленно решила, что, каким бы ни был ее муж, она должна считать себя счастливой, потому что более высокого жребия не может удостоиться ни одна женщина.

Впрочем, вскоре Евдоксия убедилась, что ей повезло не только по статусу, но и просто как женщине. Аркадий умел быть ласковым – и в постели, и в жизни, – и, сам страстно влюбившись в молодую жену, готов был исполнить любое ее желание. Все, что было под запретом в строгом доме Промота, вдруг стало можно, и у Евдоксии вскружилась голова от этой неожиданной свободы. Она могла хоть каждый день заказывать себе новые платья и украшения, требовать любую еду, любое питье, – за исключением несмешанного вина, – любые благовония, купание хоть три раза в день. Дни ее потекли, как в сказке, и это счастье продолжалось целых два года, пока начавшаяся беременность не подчинила ее своим потребностям. Ожидали, что родится сын, но родилась дочь, однако Аркадий не выказал никакого неудовольствия, а Евдоксия вскоре открыла для себя, что любовь к младенцу наполняет ее счастьем куда более сильным, чем все удовольствия придворной жизни вместе взятые. Если ей чего-то и не хватало в муже, дитя восполнило все. Забота о будущем потомстве, которое, как Евдоксия надеялась, будет многочисленно, заставила ее иначе посмотреть на свою жизнь. Она стала понимать, что ни наряды, ни яства, ни благовония, не исчерпывают возможностей царицы, и даже глупо ограничивать себя тем, что доступно и богатым придворным. Евдоксия начала замечать, что муж ущемлен во власти, и она – тоже, и что корабль государства, которым должны править они вдвоем, на деле направляют другие люди. Это открытие возмутило ее до глубины души. Однако попытавшись заговорить об этом с василевсом, она обнаружила, что он и сам это видит, понимает и тяготится таким положением, но пока не видит возможностей что-то изменить. И тогда Евдоксия вдруг открыла в супруге новые достоинства: оказалось, что Аркадий не просто безотчетно податлив, как она думала сначала, но весьма рассудителен и дальновиден.

Как-то раз перед сном Евдоксия с жаром стала доказывать мужу, что он должен взять власть в свои руки, Аркадий посмотрел на нее с горькой усмешкой.

– Ты знаешь, солнышко, когда мой отец умер и я в семнадцать лет оказался на троне, я заинтересовался судьбой тех правителей, которым рано досталась власть…

– И что же? – нетерпеливо спросила Евдоксия, переворачиваясь на живот и подпирая голову руками – когда-то именно в этой позе она слушала рассказы отца перед сном.

Аркадий, любуясь женой, ласково провел рукой по ее полураспущенным волосам.

– А вот суди сама! Василевс Гордиан взошел на трон двенадцати лет…

– Ну, вот видишь! – быстро вставила Евдоксия, но Аркадий, покачав головой, продолжал:

– …А в восемнадцать был убит по приказу Филиппа Араба, который настроил против него войска…

– Какой ужас! – ахнула Евдоксия, ожидавшая какого-то иного продолжения.

– Слушай дальше, – невозмутимо продолжал Аркадий. – Василевс Гратиан взошел на трон шестнадцати лет…

– Я что-то слышала о нем… – неуверенно отозвалась василисса.

– Конечно! Наверняка твой отец его упоминал в своих рассказах, потому что служил у него. Так вот. Он погиб двадцати четырех лет, был убит.

По лицу Евдоксии пробежала тень страха.

– И это еще не все, – голос Аркадия звучал так же ровно. – Брат Гратиана, Валентиниан, остался единоличным правителем Запада после его смерти. Ему было лет двенадцать.

– А потом и он погиб… – обреченно произнесла Евдоксия, пряча лицо в ладонях. – Это я точно помню… Отец говорил о нем.

– Ему было двадцать два, как мне сейчас, – бесстрастно заметил василевс.

– Но что же нам делать?

Евдоксия подняла на мужа глаза, заблестевшие от слез. Аркадий поцеловал ее в лоб и пальцем стер сверкающую струйку с ее щеки:

– Ну, вот, ты уже и испугалась, глупышка! Не надо так! Мы просто должны вести себя разумно. Молодой правитель гибнет, если он начинает в одиночку выступать против искушенных в правлении придворных. Это не наш путь! Надо просто выбрать верных людей, тех, на кого можно опереться и кто будет проводником нашей воли.

– Но в итоге ты оказываешься под каблуком у этого чудовища Евтропия! – воскликнула Евдоксия и в испуге замолчала: ей послышались шаги за стеной.

– Ты несправедлива к нему, – возразил Аркадий. – Господин Евтропий – это лучший вариант. Во всяком случае пока. Он избавил государство от Руфина, который готов был сам воссесть на трон. Он защищает нас от притязаний Стилихона, у которого я узнаю руфиновские замашки. Наконец, он соединил нас с тобой, – хотя бы за это мы должны быть ему благодарны. Будучи евнухом, Евтропий не может претендовать на единоличную власть. Он умен и опытен. Разве не он в прошлом году отразил набег уннов, за что и был удостоен консульского звания? А на большее он не рассчитывает… Но знай, что, если я сочту его непригодным, то расстанусь с ним без сожалений…

Этот разговор происходил вскоре после рождения Пульхерии. Евдоксия вспомнила его сейчас, раздумывая, как возобновить обсуждение и убедить мужа, что насчет Евтропия он ошибается. Накануне Иоанн, друг Аркадия, заговорил с василиссой наедине и теперь она знала нечто такое, чего не знал василевс…

Неосторожный рывок расчесываемых волос прервал размышления Евдоксии и реакция ее была мгновенна:

– Смотри, что делаешь, дрянь! – она схватила прислуживающую придворную за руку, ногтями вонзаясь ей в ладонь.

– Простите ради Бога, ваша милость, – испуганно залепетала та. – не нарочно, честное слово…

– И замолчи, не мешай мне думать!

Иоанн был другом детства Аркадия, одним из тех, кого отобрали для совместного обучения и совместных игр с наследником. Сейчас он, как и Аркадий, еще доучивался у ритора, и даже не имел придворной должности, но василевс не скрывал, что в будущем намерен поручить ему один из ключевых постов, если не в государстве, то в дворцовом управлении. Евдоксии Иоанн нравился, но не как будущий сподвижник великих начинаний ее мужа, а просто как весельчак и шутник, всегда умевший разрядить обстановку. С ним у нее установились своего рода приятельские отношения, дозволявшие некоторые вольности в обращении, хотя и не имевшие под собой никакой серьезной почвы. Евдоксии нравилось, когда ею восхищались, а Иоанн умел рассказывать ей о ее красоте. Она могла ответить ему в игривом тоне, отчего по дворцу даже поползли слухи об особых отношениях между ними. Но Евдоксию они только смешили. Еще можно было бы понять, если бы он был писаным красавцем… А так – худой, голенастый, длинноногий и длинноносый, обликом он напоминал ей цаплю. И ради этого подвергать опасности свое доброе имя? Что репутация – это самое ценное, что есть у женщины, Евдоксия хорошо усвоила – и от отца, и от Промота, и от Марсы.

На этот раз Иоанн отозвал ее во внутренний дворик и, среди обычных шуток и восторгов, глядя ей в глаза процедил сквозь зубы:

– Положение серьезное, твоя милость! Ты должна как-то убедить нашего господина дать отставку Евтропию. Гайна грозит, что не сможет сдерживать мщение Тривигильда. Между тем есть люди, которые могут справиться с ситуацией. Я лишь передаю тебе их просьбу.

– Но почему я? – удивилась Евдоксия. – Разве ты сам на правах друга не можешь поговорить с Аркадием? Он разумный и вменяемый человек. Если твои доводы основательны, он послушает тебя.

– Ты же знаешь, только не в случае с Евтропием, – губы Иоанна нервно дернулись. – Я уже пытался ему намекать, но он и слышать не хочет. Тут нужна… женская хитрость.

«Женская хитрость!» Легко сказать! Евдоксия была неглупа, но Евтропий был гением лукавства, способным соперничать с самим отцом лжи! Перед ним она чувствовала себя котенком. После долгих раздумий, на чем можно сыграть, она пришла к выводу: только на любви мужа! Если Евтропий нанесет ей оскорбление, она сможет требовать у Аркадия его отставки. Но и Евтропий это знает, поэтому держится в рамках, хоть и скрипит зубами на прежнюю подопечную.

– Какие серьги вы сегодня хотите, ваша милость, – другая придворная, пожилая, подобострастно склоняется к ней, держа на подушечки несколько шкатулок.

– Вот эти, с карбункулами и жемчугом, – показывает пальцем Евдоксия.

– Тогда ожерелье тоже будет с карбункулами? – переспрашивает женщина.

– Ну, да, конечно, кажется, это ясно! – Евдоксия недовольна, что ее отвлекают от важных размышлений.

Однако, когда приготовления закончены, глядя в зеркало, она отвлекается сама. Лицо, которое смотрит на нее из туманной глади металла, слишком прекрасно, чтобы им не полюбоваться. Пшеничные волосы разобраны на прямой пробор и, закрывая уши, охватывают голову, подобно венцу. Легкая золотая сеточка хранит их форму, а золотой обруч придает им волнообразный изгиб, направляя к плотно скрученному на затылке пучку. Поредевшие было после родов, сейчас они вновь стали густеть. Темно-карие глаза излучают тихий блеск, как вишни в тенистой кроне дерева. Ресницы после натирания оливковым маслом хорошо восстановились и вновь, образуя излом, почти касаются бровей. Млечно-белая кожа чиста, ни единого прыщика или покраснения…

– Вот тут надо выщипать по несколько волосков, – показывает Евдоксия на внешние концы бровей.

– Сейчас, ваша милость… Потерпите немножко…

Несколько мгновений боли, – но очертания бровей стали, несомненно, лучше, и теперь они похожи на раскинутые крылья летящей птицы.

Теперь хорошо все! К карбункулам и ожерелью пойдет пурпурная далматика.

– К вам госпожа Олимпиада, ваша милость! – доложил вошедший евнух.

– Что ей до меня? – нахмурилась Евдоксия.

– Договориться о времени раздачи милостыни.

– Ладно, зови.

Робкими, семенящими шагами вошла диаконисса Олимпиада, одетая, как всегда, в серые облачения скорби. Несмотря на летний зной, голову и плечи ее покрывал плотный мафорий. Ей было уже около сорока лет, а выглядела она еще старше. Бледное, цвета слоновой кости, лицо прорезали глубокие морщины, бледные губы ввалились, а зубов, похоже, под ними и нет. А ведь когда-то она, видимо, была недурна собой, – во всяком случае, лицо у нее, как говорится, породистое, а глаза и сейчас хороши, – только они одни и живут на изможденном лице.

– О чем ты хочешь говорить со мной, госпожа Олимпиада, – спросила Евдоксия, стараясь выглядеть приветливой.

– Господин архиепископ передает, что хочет устроить раздачу милостыни и просит узнать, когда бы ты могла присутствовать.

Олимпиада говорила, опустив глаза и почти не разжимая губ, немного пришепетывая, как бывает при отсутствии передних зубов.

Евдоксия задумалась.

– Сейчас очень жарко, и в ближайший месяц жара едва ли спадет. Если только поздно вечером. Можно после крестного хода. Можно – вместо. Насчет ближайшей седмицы я ничего сказать не могу, но дальше господин архиепископ может назначить любой удобный ему день. Наверное, лучше, чтобы это был какой-нибудь праздник… Какие святые там у нас?

– Святой мученик Вавила, святые мученики Иувентин и Максим, воины… – начала диаконисса, как будто листая в уме святцы.

– Ладно, – кивнула Евдоксия. – Пусть господин архиепископ выберет на свой вкус…

Олимпиада поклонилась ей в пояс и хотела уже уйти, но Евдоксия вдруг обратилась к ней сама.

– Госпожа Олимпиада, – сказала она, мучительно морща лоб и кривя губы. – Мне неприятно тебе это говорить, но… Ты бы мылась, хоть иногда. Раз уж ходишь во дворец…

Диаконисса вздрогнула, как от удара и беспомощно заморгала редкими ресницами.

– Я моюсь, твоя милость… Каждый месяц моюсь… По благословению… – пробормотала она, готовая провалиться под землю.

– Не знаю, – недовольно продолжала Евдоксия. – Но после тебя в помещении стоит запах пота и прогорклого масла. Все, иди, не могу больше…

Она помахала рукой возле носа, как будто отгоняя от себя зловоние.

Диакониссу тут же как ветром сдуло. Кто-то из придворных позволил себе усмехнуться, но василисса вновь сдвинула черные брови.

– Вас, между прочим, это тоже касается!

После этого она встала и решительно направилась прочь. Притихшие придворные последовали за ней.

Евдоксия так и не смогла придумать, каким образом ей вызвать Евтропия на столкновение, однако случай представился сам, и быстрее, чем она думала. Евнух попался ей навстречу, когда она направлялась в триклиний, где должна была завтракать вместе с мужем. Он откуда-то возвращался и только вошел с улицы, одетый в трабею… пурпурного цвета. У Евдоксии внутри все взыграло от мстительной радости. Пурпур! Царский пурпур! Как же она раньше не догадалась? Василисса вдруг ощутила в душе безудержную решимость и готовность к битве.

– Что это значит, господин Евтропий? – строго спросила она, указывая на его одеяние.

– Тога, твоя милость, – небрежно ответил он. – Официальная одежда римских сановников.

– Первый раз вижу, чтобы тога у сановника была пурпурного цвета, – ответила Евдоксия, двумя пальцами приподнимая край своей далматики. – Разве этот цвет не есть привилегия царствующих особ?

На самом деле она уже слышала недоуменный шепоток придворных по поводу того, что Евтропий носит пурпур, но прежде ей это не казалось важным. Многие придворные, мужчины и женщины, одевались с царской пышностью, но Евдоксию это не задевало: она знала, что затмить ее саму невозможно ни в какой одежде. Но теперь в этом вызывающем пурпуре она увидела подтверждение всем своим опасениям. Аркадий ошибается, думая, что Евтропий не претендует на царскую власть! Он уже чувствует себя царем. И если сегодня он считает себя вправе носить пурпур, не полагающийся ему по чину, кто поручится, что завтра он не примерит на себя корону, несмотря на свое увечье?

– Царствующих особ… – повторил Евтропий, стискивая зубы, отчего нижняя часть его лица совсем перекосилась. – Вы, кажется, изволили забыть, ваша милость, благодаря кому удостоились чести сделаться царствующей особой…

Что? – переспросила Евдоксия и продолжала с расстановкой. – Ты хочешь сказать, – что это ты – даровал мне – царскую власть?

– Разве нет? – евнух посмотрел на нее с презрительной ухмылкой. – Не преувеличивайте своих возможностей, ваша милость… Власть, она такая… Сегодня есть – завтра нет.

– Нет, вы это слышали?! – громко воскликнула Евдоксия, в душе ликуя оттого, что пойманная рыбка болтается у нее на крючке. – Он смеет оскорблять меня! Он угрожает мне смещением с престола!!!

Она резко развернулась и почти бегом устремилась куда-то по криптопортику. Свита едва поспевала за василиссой, а она прямиком направилась в детскую, где уже побывала рано утром, до одевания.

– Дети! Где мои дети? – причитала она.

Оторвав от груди кормилицы маленькую Пульхерию, которая тут же закатилась громким ревом, и прижимая ее к себе правой рукой, левой она поймала Флаккиллу, которая, увидев мать, бросила кубики из слоновой кости и, раскинув ручонки, побежала к ней. Евдоксия подхватила на руки и ее, немного неловко, так что пурпурная камисия на девочки задралась и ножки оголились выше колен. Не обращая на это внимание, василисса бросилась прочь из детской.

– Где мой муж? – на ходу спросила она.

Из ее свиты никто на этот вопрос ответить не мог, но двое евнухов куда-то побежали узнавать. Не дожидаясь их возвращения и не спуская с рук детей, Евдоксия сначала заглянула в переодевальную, потом в рабочий тавлин мужа и, не найдя его, решила, что он уже отправился в триклиний на трапезу.

Так и было. Аркадий еще не садился и стоял в дверях, выходящих на открытую галерею, любуясь сиянием Воспора в утреннем освещении. Евдоксия кинулась к нему. По ее раскрасневшимся щекам текли слезы, – ей не пришлось их вызывать насильственно, волнение и суета заставили ее заплакать.

– Что случилось, любимая? – ахнул василевс. – Ты плачешь?!

– Мой господин!!! – воскликнула Евдоксия, редко обращавшаяся к мужу таким образом. – Мой господин! Я вынуждена покинуть дворец…

– Что, что такое? – Аркадий заключил в объятия жену и обеих дочек на ее руках.

– Человек, которому ты доверяешь, оскорбил меня! – прерывающимся голосом продолжала Евдоксия. – Он намекнул… что мне пора убираться из дворца!

– Не может быть! – попытался возразить василевс, но василисса не дала ему продолжить.

– Вот, я так и знала! Мои слова ничего не значат! Ты не хочешь даже выслушать меня! Я ухожу! Это невозможно терпеть!

Она попыталась вырваться из его объятий, но он ловко перехватил с ее руки старшую дочку и, в свою очередь, позволил евнухам забрать ее, а потом подвел Евдоксию к ближайшему креслу, усадил и, забрав у нее отчаянно орущую младшую девочку, передал няне. Потом потребовал принести воды и, дав Евдоксии выпить несколько глотков, начал расспрашивать ее, что случилось. Она говорила сбивчиво, поминутно пускаясь в слезы, но все же по ее словам василевс составил себе представление о том, что произошло и был возмущен до глубины души.

– Нося пурпур, он оскорбляет тебя, – закончила свой рассказ василисса, которой нагнанное возбуждение не мешало вполне трезво наблюдать за реакцией мужа.

– Да, конечно, это нельзя снести… – обреченно закивал Аркадий, выслушав ее. – Это оскорбление царского величества! Я подпишу приказ о лишении Евтропия полномочий.

Глава 7 Крест предстоятеля

Косые столпы света, падавшие сквозь высокие окна базилики Софии, пронзали пространство, как копья бесчисленных ангельских воинств. От душного аромата ладана воздух казался почти осязаемым. Богослужение завершилось, закончилась и продолжительная проповедь, и архиепископ Иоанн, спустившись с высокого амвона, направился к выходу. Однако пройти сквозь толпу, в которой все глаза были устремлены на него и все руки тянулись к нему – кто за благословением, кто просто чтобы коснуться края его ризы, – было не так-то просто, несмотря на то что младшие клирики образовали вокруг архиепископа живой заслон и прорубали для него путь в людской толще.

Архиепископ чувствовал себя изнеможенным. Прилив сил, который он всегда явственно ощущал, приобщаясь Святых Тайн, весь растратился на произнесение длительной, почти часовой проповеди. Пока говорил, Иоанн не замечал усталости: все его существо наполняли волны ритма, на которые ложились слова, во множестве рождавшиеся в глубинах сознания. Ему нужно было лишь не сбиваться с этого ритма и ловить нужное слово, остальное все делалось как будто помимо его усилий. Нередко впоследствии, просматривая записи своих проповедей, сделанные усердными стенографами, он удивлялся собственным мыслям: неужели он, и правда, сумел так сказать? Для него это было еще одним подтверждением всепроникающей милости Божией, которая не оставляет человека ни в каких обстоятельствах. Но заканчивая говорить, архиепископ всегда испытывал полное опустошение и негодовал сам на себя, что опять отдал всю дарованную ему благодать, не оставив себе ни капли, и при этом понимал, что иначе не мог и не сможет. Его раздражала каждая мелочь, хотя он изо всех сил старался скрыть свое раздражение. Бесцеремонная навязчивость паствы, которая, как сухая, растрескавшаяся земля, не становилась мягче даже после обильных потоков словесных увещаний. Почему они не могут удовлетвориться тем, что он уже сказал, почему не могут унести с собой добытое им горнее слово, принять, как семя, в душу, и в тишине раздумий взращивать всходы? Для чего им нужно его личное благословение, зачем они суеверно хватаются за его одежды? Разве он Спаситель, чтобы творить чудеса? Архиепископ ясно понимал, что это поклонение неполезно ему самому, что оно всевает помыслы тщеславия, которые потом дают непрошенные всходы, хоть он и не устает выдергивать вредоносную поросль. Он досадовал на недогадливость служителей, которые никогда не могли, как надо, защитить его от посягательств толпы, хотя, казалось бы, чего проще? – проложить заранее кратчайший путь от проповеднического амвона до ступеней на солею, поставить охрану, из своих же. Но нет! Каждый раз его возвращение в алтарь превращалось в плавание на утлой лодчонке по бурному морю.

Еще несколько шагов…

– Владыко святый, благословите! – коренастый мужчина с квадратной бородой и капельками пота на блестящей лысине бросается ему навстречу. Архиепископ устало осеняет его крестным знамением и сухой, безжизненной рукой касается его головы.

– Господь да благословит тебя, господин Астерий, за твое щедрое пожертвование! – быстро проговаривает он и внезапно в светлых глазах его вспыхивает искра. – Но впредь подумай, каким путем приобрел ты свое богатство.

Астерий застывает с открытым ртом, а Иоанн продолжает свой путь.

Да, синклитика Астерия обойти вниманием было нельзя. Основную сумму на благоустройство обветшавшей больницы Сампсона Странноприимца дал именно он. Но воистину неправедно богатство его, приобретенное от поборов на купленной должности. Вот она, боль! Тех богачей, что готовы жертвовать, толкают к этому муки неспокойной совести. А кого совесть не жжет, тот и не спешит раскошелиться…

– Владыко святый, помолись о муже моем, Феодоре, – пробивается через заслон женщина в цветастой палле, – Пристрастился к бесовским зрелищам, окаянный, дома его и не видно!

– Спаси, Господи и вразуми раба твоего заблудшего, Феодора, – Иоанн устремляет взор под своды базилики и крепко сжимает руку женщины. – А ты молись, молись за него сама! Сказано: женою верующей освящается и муж неверующий.

Архиепископ движется дальше, чувствуя, что к горлу подкатывает привычная тошнота. Неужто опять придется голодать? Невозможно ведь подвергать опасности Святые Тайны, – да не случится, чтобы падшая плоть извергла из себя святыню!

– Господи, почему Тебе не были угодны мои молитвы в пустыне, – мысленно от всего сердца вздыхает архиепископ, поднимаясь на солею и наконец освобождаясь от липкой людской тины. – Когда-то, тридцать лет назад, после смерти матери, он удалился от мира, и это были счастливейшие дни его жизни, – там, на горе Сильпий, близ Антиохии, в холоде и зное, голоде и бессоннице, где, казалось, не было преград между ним и Богом, и лишь потрепанные пергаменные кодексы священных книг составляли все его достояние. Он вчитывался в аккуратные, благоговейно переписанные строки, и за ними видел Самого Христа, с кроткой улыбкой совершающего путь по каменистым дорогам Палестины, до рокового восхождения в Иерусалим, до скорбной Голгофы и ослепительного света воскресения. Правда, тогдашний духовник, сирийский монах Малх, предостерегал Иоанна против увлечения зримыми образами, и он всячески старался хранить ум безвидным. Бессонными ночами он долгие часы вопиял к Богу, стоя на холодном камне, познав и горечь тщетных призываний, и неожиданное касание луча благодати, наполняющего душу такой сладостью, перед которой меркнут все земные утехи.

Но злосчастный осел, бренное тело, не выдержал горения духа. Иоанн вспомнил боль, будто бы от удара кинжалом, в чреве и металлический привкус крови во рту. Он бы все равно не ушел из своего уединения, если бы его не нашли без сознания монахи из соседних келий и не доставили в город. После долгого выздоровления он понял, что ему уже недоступна жизнь в пустыне, потому что он мог принимать только протертую и чуть подогретую пищу. Горестная насмешка судьбы: он, презиравший то, что мысленно именовал бабьим началом – погруженность в плоть, трусливую заботу о ней, привязанность к удобствам, – оказался зависим от женской заботливости в приготовлении еды. Может быть, все-таки помыслы гордости вознесли его слишком высоко, до третьего неба, как Павла, и, как Павлу, дан ему был пакостник плоти, ангел сатаны, чтобы напоминать о немощи? Иоанн всегда старался быть честным с самим собой и тщательно следил за помыслами, но, видно, такова падшая природа человека, что, как ни старайся, все равно можешь уклониться с пути. Только бесконечно плакать о грехах и умолять Христа о помиловании может слабый человек.

В алтаре архиепископ снял богослужебные светлые облачения и остался в своем любимом поношенном хитоне из небеленого полотна. В молодости он носил под хитоном власяницу, но после возвращения с Сильпия нужды в причинении себе лишней боли уже не было: желудочное недомогание вполне ее восполняло. Теперь он мог вернуться в свою резиденцию и позволить себе небольшой отдых. Оставалось еще последнее испытание при переходе площади, но там архиепископа ждали только бедняки, не столь требовательные и довольствующиеся малым. Спохватившись, Иоанн повернулся к помогавшему ему переоблачаться мальчику Кандидию:

– Кандидий, возьми меди ящика для пожертвований, чтобы было, что раздать на пути.

Юноша не говоря ни слова бросился выполнять приказ и через несколько минут вернулся к архиепископу с увесистым кошелем.

– Держи наготове и не отступай от меня ни на шаг. Пойдем.

От усталости опираясь на посох, Иоанн в окружении свиты проследовал из алтаря в темный криптопортик. Возле выхода клирикам вновь пришлось выстраиваться «черепахой», чтобы защитить архиепископа от толпы нищих, сгрудившихся на небольшой площади, соседней с Августеоном.

– Владыка святый, помоги! – многоголосый стон пронесся по толпе. Зловонные, снедаемые паразитами, кое-как прикрытые лохмотьями, по телу покрытые ужасающими язвами подобия людей протягивали руки к Иоанну, не смея коснуться его одежд, чтобы не запачкать их, но умоляя о помощи. Тут были безногие, копошившиеся в пыли, одноногие на деревяшках, слепые с темными пустыми провалами вместо глаз, прокаженные с изъязвленной кожей – те держались поодаль, не смешиваясь с остальными. У архиепископа сжималось сердце при виде их всех. Как перенести, что здесь, в богатейшем городе, столице огромного царства, в основу которого положен краеугольный камень истинной веры, одни люди утопают в роскоши и уже не знают, чем еще потешить изнеженную плоть, а другие лишены даже необходимого пропитания, одежды, крова, и пропасть разделяет их, не меньшая, чем между Лазарем и богатым. Только попадут ли они хотя бы по смерти на лоно Авраамово? Архиепископ прекрасно понимал также, что эти люди не менее грешны, чем богатые, что они так же грубы, жестоки, сладострастны, но у них в непрестанной борьбе за существование нет даже свободной минуты, чтобы вздохнуть о своих грехах. Глаза его привычно наполнились слезами. Кто же спасется тогда, кто устоит на страшном судилище Христовом, если и сам он, с юности посвятивший себя Богу, не свободен от лютых греховных помыслов, если и ему нечем оправдаться?

Иоанн подал знак Кандидию, запустил руку в подставленный кошель и, извлекши оттуда горсть меди, не глядя швырнул в толпу справа от себя. Нищие, забыв о самом архиепископе, бросились на монеты, точно воробьи на просыпавшееся зерно. Началась потасовка. Однорукий калека со свалявшимися в колтун сальными волосами, оказавшийся по левую сторону прохода, кинулся прямо наперерез архиепископу, так что тот чуть не споткнулся о его ногу.

– Что же вы делаете, порождения ехиднины! – надрывно крикнул Иоанн, огревая однорукого посохом. – Сейчас и те, кто слева, получат. Вы же за медный лепт поубивать друг друга готовы. Вспомните евангельскую вдовицу, которая пожертвовала в храм две лепты – все свое дневное пропитание! Не досталось сегодня – достанется завтра.

Но его никто не слушал. Сокрушенно покачав головой, архиепископ вновь запустил руку в кошель и немного неловким движением налево от себя. Часть монет упала у самых его ног. И вновь началась потасовка. В бессильном гневе архиепископ закусил губу и пошел вперед, более не останавливаясь и ускоряя шаг, чувствуя, что внутри у него как будто горит костер, и он уже не понимал, что это: пламя гнева или воспаленный желудок.

Вернувшись в свою келью, архиепископ отослал всех и просил его не тревожить. Бессильно опустился в кресло перед столиком для чтения и раскрыл кодекс Евангелия на первом попавшемся месте. Он делал так, когда искал душевного успокоения и священная книга всегда давала ему ответ.

«Один из народа сказал в ответ, – прочитал он шепотом, – Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли. Отвечая ему, Иисус сказал: о, род неверный! Доколе буду с вами? Доколе буду терпеть вас? Приведите его ко Мне…»

Слезы радости потоком полились из глаз Иоанна, – и этот благодатный дождь излился на пылающий огонь внутри него, унося боль. Он вдруг ощутил себя причастным страданию Самого Спасителя, живо почувствовал, что не одинок в своем страдании, что и Христос точно так же сокрушался сердцем о глухоте тех, к кому обращался, – Сам Спаситель, Слово Божие, сотворившее мир из небытия…

– Молитвами святых отец наших Господи Иисусе Христе, помилуй нас, – прозвучал за дверью робкий женский голос.

Иоанн как будто очнулся, возвращаясь мыслью из далекой, родной Палестины и, немного помолчав, ответил нехотя.

– Аминь. Сейчас выйду.

Это была диаконисса Олимпиада. Входить в келью ей было строжайше запрещено: архиепископ, отчаянно боровшийся с распространившимся у клириков злостным обычаем иметь при себе женщин для услуг, мудрено называвшихся по-латыни virgines subintroductae, не мог позволить самому подобное злоупотребление. Но обходиться без Олимпиады он тоже не мог, привыкнув к ней за тот год, что жил в столице: в первые недели его пребывания в Городе, когда он от смены воды и климата вообще почти не мог есть, она по доброй воле взяла на себя обязанность следить за его питанием и, как никто, понимала его телесные потребности. Кроме того, была как будто и не женщиной, во всяком случае, ничего бабьего, столь ненавистного Иоанну, в ней не наблюдалось. Она была кротка и покорна, несмотря на то что принадлежала к одной из родовитейших семей Нового Рима, никогда не требовала к себе внимания, но внимательно слушала, если он хотел с ней чем-то поделиться. Иоанн полюбил эту тихую душу, хотя нередко она и попадала под его горячую руку и терпела несправедливые упреки, но он наставлял ее в евангельском духе, что водой поругания лишь смываются грехи.

Щелкнул засов, и Иоанн вышел из кельи в приемное помещение, в котором обычно трапезовал. Олимпиада уже поставила на стол маленькую глиняную мисочку с полужидкой болтушкой, глиняный кувшин с разбавленным вином и глиняную красовулю.

Иоанн привычно прочитал молитву перед вкушением пищи.

– Благослови, авва, – тихо произнесла диаконисса, подходя к архиепископу.

Осеняя Олимпиаду крестным знамением, Иоанн заметил, что глаза ее вспухли от слез.

– Что случилось, чадо мое? Ты плакала?

Женщина виновато улыбнулась.

– Нет… Это так… о грехах.

– Плач о грехах – блаженное состояние, – согласился Иоанн. – Только, зная тебя, я полагаю, что тебе до него еще далеко. Расскажи, что произошло, и облегчи душу.

– Авва, если можно, я не буду… – попыталась возражать Олимпиада. – Вот, кушай, пока не остыло, для твоего желудка лучше теплое…

– А ты упряма, чадо! – покачал головой архиепископ, садясь за стол и прислушиваясь к своему организму: сможет ли он принять пищу без дурных последствий. Тошнота вроде бы прошла, но огонек изжоги тлел в глубине. Иоанн взял ложку, выточенную из морской раковины, какими нередко пользуются пустынники, и начал медленно помешивать вязкую кашу, проверяя, нет ли комочков. Эти комочки доводили его до позыва рвоты, и хотя Олимпиада всегда внимательно следила, чтобы их не было, Иоанн по привычке и на всякий случай каждый раз проверял сам.

– Ну, как, была ли ты у василиссы и договорилась ли о дне раздачи? – спросил он, все еще не решаясь отправить в рот первую ложку.

Олимпиада нервно вздрогнула и кивнула.

– Да-да, авва! Их милость говорит, чтобы ты сам назначил праздничный день, только не на ближайшую седмицу.

Иоанн удовлетворенно кивнул.

– Она не предлагала помощи на благоустройство больницы?

– Нет, авва, – помотала головой диаконисса.

– А ты напомнила ей об этой нашей нужде?

Женщина испуганно помотала головой.

– Не догадалась, значит, – поморщился Иоанн. – Что ж ты за бестолковая, чадо мое! Все-то тебе надо напоминать, сама ничего сообразить не можешь.

Набравшись решимости, он наконец, принялся за еду, опустив глаза и стараясь не отвлекаться. Процесс этот был для него мучителен, и он не мог понять, от чего чревоугодники получают удовольствие. Нет, конечно, утоление голода приносит облегчение, но для него каждый лишний глоток грозил началом рвоты и надо было очень внимательно следить, чтобы ни единой ложкой не превысить меры. Очистив миску почти до дна, Иоанн вдруг почувствовал пресыщение.

Олимпиада, видя, что он закончил есть, налила в красовулю бледно-розового разбавленного вина.

– Пейте, авва, пока не остыло.

Иоанн сделал несколько глотков и взглянув на диакониссу, увидел, что она продолжает беззвучно плакать.

– Да что ж это такое? – спросил он с раздражением. – Ты скажешь мне, в чем дело, или нет? Василисса что ли тебя обидела?

Олимпиада вдруг закрыла лицо руками и зарыдала.

– Рассказывай, в чем дело… – строго потребовал архиепископ.

– Они сказали… – всхлипывая, выдавила Олимпиада после долгих попыток совладать с дыханием. – Они сказали… что я моюсь редко и от меня дурно пахнет.

Иоанн резко дернулся.

– Что за чушь? Сидел бы я с тобой за одним столом, если бы от тебя воняло!

– Что же мне делать?

Олимпиада подняла глаза, все еще прекрасные, в которых отразилась вся ее незлобная, кроткая и доверчивая душа.

– Мне так больно это слышать… Я уверена, что они несправедливы ко мне. И еще, авва, меня мучает помысел…

Она замолчала, вновь не решаясь продолжить, и Иоанн вынужден был вновь ободрить ее вопросом:

– Какой еще помысел?

– Помысел… Что они мне в дочери годятся, а так меня оскорбили… И что я не служанка какая-нибудь, а дочь Селевка, внучка Авлавия, вдова Небридия. А она… вáрварка.

Она внезапно выпрямилась и в ее тонком лице ясно высветились сословная надменность и так и не уничтоженная за годы борьбы с собой аристократическая красота.

– Так оно и есть, – гневно воскликнул архиепископ. – Вáрварка, наглая, распущенная бабенка, ни о чем более не заботящаяся, как об угождении плоти. Ишь ты, плохо пахнет ей! Грехи ее собственные смердят, не иначе!

– Авва, ты бы поосторожнее… – пролепетала Олимпиада, вновь принимая обычное кротко-покорное выражение. – Оскорбление величества – уголовное преступление, с этим тут очень строго…

– Ты что ли на меня донесешь? – недобро усмехнулся Иоанн.

– Да не будет! – ахнула Олимпиада. – Только ведь и у стен есть уши…

– Ладно, погорячился, – кивнул архиепископ. – Но плакать из-за этого тебе нет причин. Это она придирается, возможно, завидует, что имения твои ей не достались. Это ж сколько можно было себе платьев заказать, да украшений! А так – мало того, что все на пропитание нищих ушло, ей еще самой из своих средств с нищими делиться приходится…

– Но что же мне делать, если я буду еще ходить во дворец? Я и так моюсь каждый месяц, чаще вдовицам и не нужно.

– Омытому водами крещения омовения вообще не нужны, – убежденно произнес Иоанн. – Вон, монахи-подвижники в пустыне не моются десятилетиями и нет от них никакого смрада, потому что жизнь их чистая, равноангельская. Но ты ведь и во дворце бываешь не чаще раза в месяц. Совершай омовение как раз перед тем, как идти туда. И о безупречности одежд позаботься.

– Поняла, авва, поняла, – радостно закивала Олимпиада.

– Ну, вот и славно. А то, чего вздумала, глупая – плакать из-за таких пустяков! Истинные наши слезы, плач покаянный, не должны быть видимы миру. А раздачу милостыни мы устроим ровно на память священномучника Вавилы, да и слово я тогда скажу о том, как дерзновенный епископ обошелся с царем неправедным – пусть послушает, ей полезно. Ладно, все! Убирай посуду и уходи. А то засиделся я с тобой… Ах, друг Олимпиада, как жаль, что ты женщина…

– Простите, авва, – Олимпиада растянула губы в виноватой улыбке, смахивая слезу.

Архиепископ поднялся и, устремив взор в неведомую высь, прочитал благодарственную молитву за дарованный хлеб насущный. Потом приложил руку к верху живота, пытаясь понять, не повредила ли трапеза. Диаконисса поставила на медный поднос мисочку, кувшин и красовулю и мелкими семенящими шажками вышла из трапезной.

Не успела за ней закрыться дверь, как в комнату вошел мальчик Кандидий со сложенными облачениями. Иоанн уже хотел удалиться к себе в келью, но юноша несмело окликнул его.

– Авва!

– Что тебе?

– Авва, я давно хотел спросить…

– Что еще? – Иоанн устало взглянул на него. Кандидий любил задавать вопросы, и нельзя сказать, что не по делу, но у Иоанна, как правило, не оставалось сил, чтобы отвечать на них.

Кандидий опустил глаза в пол и немного запинаясь, попытался как можно короче и яснее изложить свою мысль.

– Вот, ты на обеде, на котором авва Палладий присутствовал и господин Севериан, говорил, что капище то сгорело от гнева Божия… Значит, Господь, если хочет, может уничтожить их все… Но почему же тогда многие так и стоят нетронутыми? И синагоги, и еретические дома молитвы…

– Сомневаешься в силе Божией? – Иоанн недовольно сдвинул брови.

– Нет-нет, авва, – испуганно пробормотал юноша. – Просто думаю, что было бы лучше, если бы капища совсем исчезли с лица земли…

– Конечно! – горячо поддержал Иоанн. – Но я тебе скажу, почему Господь их не испепеляет.

– Почему? – выдохнул Кандидий, поднимая на архиепископа чистые, доверчивые глаза с синими белками и непроницаемо-черной радужкой.

– Потому что это мы плохо молимся, – архиепископ приблизил к нему лицо и постучал по его гладкому лбу сухими костяшками пальцев. – Вот я тебе точно скажу: в Антиохии, перед тем как случился тот пожар, один благочестивый юноша усиленно молился, чтобы Бог стер с лица земли обиталища бесовские. И в ту же ночь сделалась у него лихорадка, и было ему явлено видение великого пожара, и голос прозвучал во сне: «Господь наш огнь поядающий». А наутро он проснулся здоровым и узнал, что капище сгорело…

– Вот это да! – восхищенно покачал головой Кандидий и, помолчав, нерешительно спросил. – А откуда ты это узнал, авва?

– А это тебя не касается, – резко оборвал его Иоанн. – Я и так сказал тебе, что не должен был говорить. Но это только для того, чтобы ты усерднее молился. Тогда по молитвам твоим Господь и чудеса явит.

И, затворив за собой дверь кельи, изнутри запер ее на ключ.

Глава 8. Падение временщика

Известие о своей отставке препозит Евтропий поначалу не воспринял всерьез. Аркадий, подписав указ, не захотел объявить свое решение ему лично, хотя и понимал, что это малодушие. Но случилось именно то, чего он пытался избежать. Когда магистр оффикий вручил Евтропию указ, тот принял его в руки и прочитал про себя с ухмылкой.

– Я должен услышать это решение из уст самого василевса, – невозмутимо произнес он, отшвыривая хартию. – В противном случае у меня нет уверенности, что это именно решение его милости.

– Ты же видишь подпись, которую не можешь не узнать, – возразил магистр оффикий.

– Я должен быть уверен, что подпись получена не обманом и не под давлением, – покачал головой Евтропий. – Пока я не поговорю с его милостью, я не собираюсь оставлять своих обязанностей.

– Попробуй, спроси сам, – пожал плечами сановник. – Только вот швыряться священными хартиями не стоило бы! А то это подпадает под статью закона об оскорблении царского величества.

Евтропий ничего не ответил и величественно удалился в свой тавлин.

Когда Аркадию доложили о том, что сделал евнух, он забеспокоился. В воображении нарисовалась позорная сцена: Евтропий приходит выяснять отношения, тоном школьного учителя спрашивает: «А это еще что?» – и он, василевс, император Римской империи, триумфодержец, теряет всякую решимость, трусливо идет на попятную, и сам разрывает в клочья собственный указ. Думая об этом, Аркадий даже не мог объяснить своего страха, но живо ощутил, что Евдоксия была права, упрекая его в излишнем подчинении Евтропию. И горькое разочарование в самом себе, в собственной боязливости, лишь прикрываемой благоразумием, глубоко укололо его в самое сердце. Однако надо было что-то делать, иначе… Аркадий уже заранее знал, что будет дальше. Перед сном Евтропий явится прямо в спальню, буднично, по-деловому, спросит, все ли в порядке, не душно ли в помещении, удобна ли постель, и между делом проговорит: «Твоя милость, вот тут и тут требуется твоя подпись», – и поставив ее, Аркадий одновременно подпишет смертный приговор себе как правителю.

Подумав немного, василевс потребовал, чтобы прямо в приемный атрий было приведено одно из подразделений схолариев-готфов, охраняющее дворец, человек тридцать, но чтобы расположились они не в самом атрии, а за дверями и были наготове. После этого он велел вызвать к себе евнуха.

Ничего не подозревающий Евтропий шел на беседу с василевсом уверенно, чувствуя в душе бодрящее раздражение. Он понимал, что Аркадий решил от него избавиться, и подозревал козни Евдоксии, но не видел в этом непреодолимых препятствий. Детки заигрались в царя и царицу, надо всего лишь отвесить им шлепков и поставить в угол!

Размеренной походкой Евтропий вошел в атрий, где Аркадий восседал на троне, окруженный свитой. За ним, положив руки на спинку трона, стояла Евдоксия. Только взглянув на лицо василевса, Евтропий понял, что его положение сложнее, чем он ожидал, но постарался до последнего выдержать тот же невозмутимый тон.

– Ты звал меня, твоя милость? – спокойно спросил он.

– Тебе не передавали моего указа? – так же спокойно вопросом на вопрос ответил Аркадий.

– Указа? – Евтропий изобразил на лице недоумение. – Мне принесли какую-то странную хартию, но я решил, что это недоразумение и что кто-то подделал твою подпись…

– Однако ты не решился сразу обратиться ко мне за разъяснениями, – прозрачные глаза Аркадия стали похожи на льдинки.

– Я не посчитал это дело срочным и не хотел отрывать тебе от дел, – пожал плечами Евтропий. – Но сейчас ты можешь объяснить мне, в чем дело?

– Указ, если ты его прочитал, был подписан мной, – с расстановкой произнес василевс.

– Но… чем вызвана такая немилость? – Евтропий даже отступил на несколько шагов назад.

– Причина – требования военного магистра Гайны и всех готфских войск. Я не знаю, обидел ли ты чем мятежника Тривигильда, или он лжет, но факт остается фактом: на посту консула ты не сумел достичь примирения, а напротив, обострил противоречия между мирным населением и готскими войсками. В итоге целые области Малой Азии подверглись разорению. Лев, полководец, посланный тобой, также не справился с задачей и погиб сам. Мы ценим твои прежние заслуги, но сейчас ты не справился и должен уйти, чтобы не разжигать конфликт еще сильнее.

– Ах, вот как, – пробормотал Евтропий, кривя губы. – Значит, ты сдал меня, угождая варварам?

– Как ты смеешь говорить с его милостью таким тоном? – возвысила голос Евдоксия, сверкая черными глазами. – Вы слышали? Слышали? Препозит Евтропий преступил все границы! Только вчера он нанес оскорбление мне, а сегодня – самому императору! Доколе мы будем терпеть эту тиранию?

Евтропий стиснул челюсти, и дико завращал глазами.

– Вы бы, ваши милости, сначала сами научились управлять государством так, чтобы в нем сохранялся прочный мир, а потом уже избавлялись от преданных и заслуженных соратников, – произнес наконец он.

– Довольно! – громко произнес Аркадий. – Я больше не намерен это терпеть…

При этих его словах без какой-либо команды в атрий изо всех проходов во множестве устремились схоларии-готфы, решительно направлявшиеся к Евтропию.

Евтропий, прекрасно помнивший, как четыре года назад точно такие же варвары на месте закололи Руфина, сначала еще попятился, а потом, забыв о солидности, бросился бежать. Готфы, точно охотничьи собаки, почуяв кровь, бросились за ним.

– Стойте! – крикнул Аркадий, беспомощно вскидывая руки, но было уже поздно. Поток вооруженных, одетых в доспехи солдат уже хлынул в криптопортик, по которому с несвойственным возрасту и комплекции проворством, тяжело дыша, бежал препозит кувикула и консул Римской империи, еще недавно всесильный Евтропий.

– Останови их, они убьют его! – обратился Аркадий к стоявшему рядом префекту претория Востока Евтихиану.

– Такая ли это беда, твоя милость? – вкрадчиво спросил тот.

– Я приказываю! – срывающимся голосом крикнул Аркадий и Евтихиан широкими шагами, но не переходя на бег, устремился вслед за воинами.

Евтропий бежал, задыхаясь и пыхтя, и чувствовал, что силы его на исходе. Тяжелый топот солдатских сапог гремел за самой его спиной. Однако за криптопортиком уже сияла открытая галерея, выходящая в сад, примыкавший к наружной стене. Галерея возвышалась над садом на высоту примерно в два человеческих роста. В обычное время Евтропий ни за что не стал бы прыгать с такой высоты, но сейчас у него мелькнула мысль, что это, может быть, его единственная надежда на спасение, если, конечно, он не сломает себе шею. Евнух оглянулся. Расстояние между ним и его преследователями все сокращалось и составляло уже не более десяти локтей. Последним усилием Евтропий перекинул ногу через заграждения, слыша, как затрещала разрываемая ткань хитона, подтянул вторую, повернулся и прыгнул, согнув ноги и выставив вперед руки.

Приземлившись на мыски, он почувствовал резкую боль в ступнях, свалился на бок, но тут же вскочил. Прыжок был удачен – как ни странно, старое, дебелое тело евнуха помнило свою давнюю детскую ловкость, когда маленький Ардашир – такое имя получил Евтропий при рождении – лазал по деревьям с проворством обезьяны. Продравшись сквозь кусты тамариска, высаженные под галереей, Евтропий бросился по тропинке к стене, к боковому выходу, охраняемому стражей.

Дворцовая охрана еще не успела узнать, что произошло, поэтому Евтропий замедлил шаг и с обычным своим величием беспрепятственно миновал ворота: кому бы пришло в голову задерживать самого препозита священной опочивальни? На его порванный снизу и до середины бедра хитон никто не обратил внимания. Ну, а что без трабеи, в которой он обычно выходил, – так это дело хозяйское.

Оказавшись вне дворца, Евтропий тотчас же нырнул в один из кишащих народом портиков, окружавших Августеон, перевел дух и огляделся. Погони не было видно, однако надо было что-то делать. Евтропий понимал, что, каково бы ни было решение Аркадия, готфские солдаты могут убить его, не задумываясь, потому что именно этого добивался их предводитель Гайна, за которым маячила далекая фигура ненавистного Стилихона. Добраться до своего дворца и запереться в нем? Но не исключено, что именно там его уже ищут, а кроме того, его охрана не сможет тягаться с готфским войском. Взгляд Евтропия упал на видневшуюся из-за портиков прямоугольную крышу Софии. Какая злая шутка судьбы! Не он ли совсем недавно так настойчиво добивался отмены права убежища для церкви? А теперь у него самого нет иного выхода, кроме как припасть к алтарю…

Лавируя в толпе и поминутно озираясь, Евтропий двинулся через Августеон, держась ближе к краю и внезапно буквально столкнулся нос к носу с самим собой – с собственной статуей на невысоком постаменте, смотревшей на него как будто с кривой усмешкой. Sic transit gloria mundi – как-то так говорится по-латыни.

– Да, Ардашир, вот так-то! – горько усмехнулся Евтропий, вглядываясь в собственное мраморное лицо, казавшееся ему странным. Челюсть набок… Да, это после того, как однажды зимой в сильный ветер переправлялся через Золотой рог на пароме. Потом на следующий день лицо скривилось. Сам не заметил, думал, просто зубы болят. Конечно, его это не украсило. Но хорошо, что случилось уже после того, как он был принят во дворец. Если бы во время отбора мальчиков в схолы Палатия у него уже был этот изъян, не видать бы ему царской службы, богатства, власти… Но и не пришлось бы сейчас думать, как спасти свою жизнь. Очередной раз оглянувшись, Евтропий увидел в толпе несколько солдат. Не за ним ли? И, незаметно ускоряя шаг, устремился в церковь.

Служба уже закончилась, но в воздухе все еще стоял душный запах аравийских смол. В пустой базилике шаги отдавались гулким эхом. Евтропий прошел между рядами скамей к блистающей золотом и серебром алтарной преграде. Плечистый, похожий на теленка, юноша в одежде чтеца преградил евнуху путь, глядя на него широко открытыми глазами и, видимо, не понимая, кто перед ним.

– Что тебе угодно, господин? Третий час только отпели, теперь в полдень шестой и литургия, но это еще не так скоро.

– Доложи архиепископу, что я, Флавий Евтропий, препозит кувикула и консул, прошу у церкви убежища, – мрачно произнес евнух. – И покажи, где мне тут можно расположиться.

Юноша заморгал густыми ресницами над кроткими телячьими глазами.

– Сейчас, сейчас, господин… Будет сделано… А ты вот тут пока посиди, за алтарной оградой.

Чтец открыл перед ним створку ворот невысокого прорезного заграждения и указал на место возле стены, где уже лежала циновка – как видно, беглецы скрывались тут не так уж редко.

– Вот тут можешь посидеть. А врата я, если хочешь, запру.

– Да-да, лучше запри, – кивнул Евтропий, чувствуя, как его начинает бить крупная дрожь. А что, если солдаты ворвутся в церковь? Для них ведь нет преград и нет указа. Даже запертые ворота ограды – лишь символическая защита. Будучи первым человеком в государстве, евнух прекрасно это понимал. Готфы непредсказуемы. И вообще использование варварской военной силы – это скачка на необъезженной лошади. Только кажется, что начала слушаться, а она вдруг как понесет по бездорожью, а потом вскинется и сбросит незадачливого седока…

Евнух опустился на циновку, потирая все еще болевшие после прыжка ступни. Время потянулось мучительно медленно, как будто кто-то остановил солнце, жаркими квадратами застывшее на стенах и на полу. Перед глазами Евтропия одна за другой замелькали картины прошлой жизни – или прошлых жизней, точно не одной! Сколько их он прожил? Первая жизнь при матери, служанке в придорожной харчевне, в персидском городе, названия которого не запомнил. Кто был его отцом, он и не знал. Но почему-то мать дала ему царское имя – Ардашир. Может быть, его отец был знатным? От матери запомнил усталые глаза, ласковые руки, легкие поцелуи в макушку. Потом она умерла, и он каким-то образом оказался на рынке невольников. Стоял на деревянном помосте, абсолютно голый, с табличкой на шее, среди других таких же детей, которым было страшно и смешно. Подходили взрослые, осматривали, бесстыдно ощупывали чресла, смотрели зубы. Вместе с десятком других мальчиков его купил чужеземец, бормотавший на непонятном языке, напоминавшем бульканье воды. Потом их куда-то везли в закрытой дощатой повозке. По пути двое мальчиков умерли от поноса. После бесконечного пути по тряской и пыльной дороге была переправа через неизмеримую реку, которую называли морем – Ардашир раньше и не знал этого слова, а речку знал только одну, бегущую с горы, полноводную весной и пересыхающую летом.

Потом было странное, стыдное и болезненное действо, после которого он навсегда изменил свою природу, хотя понял это уже много позже. Тогда гораздо заметней было то, что ему сменили имя. Теперь его звали Евтропием, и он понемногу учился понимать чужой булькающий язык. В схоле, в которую его определили, царил военная дисциплина, но мальчикам-скопцам внушали, что они – избранники судьбы, и они гордились собой, своей формой, умением красиво ходить строем и ловко орудовать мечом и копьем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.