Мария Петрова
Белый ворон

Глава 1. Сердца Петербуржцев.

Дин не мог работать без музыки. Музыка меняла все в корне. Если он падал, то громко ударялся коленями о паркет, и всегда это было с огромной болью. Иногда он не хотел вставать: зачем вставать, если все равно потом упадешь?

– Дин, – с вопросительностью в голосе спросила девочка, завязывавшая пуанты из-за кулис, – Дин, ты который час валяешься?

Дин посмотрел на нее из-под локтя, раскинувшись звездой, и то неполноценной. Юлия нависла над ним, оперившись о колени.

– А ты что тут делаешь в восемь часов? – садясь, спросил он с такой назойливостью, что самому стало противно. – Ты ведь только из универа.

– Да. Тренироваться то кто будет? Вставай, хватит тут валяться. Что у тебя не получается?

– Как будто я тебе скажу, – разгибаясь, фыркнул Дин, – пускай мною Васильев занимается.

– Но он тобой не занимается.

Мальчик ничего не ответил и двинулся к выходу, захватывая с собой вещи.

Погода на улице была отвратительной, хотя привычной. В Новосибирске так дожди не лили, для Питера это нормально. Капли проникали сквозь тонкую ткань капюшона, моча волосы, на подходе к набережной Дин уже знатно промок и замерз, так недолго и заболеть.

В кафе было пусто, но даже тот факт, что в нем не будет людей еще часа два, никак не облегчал мысли и нежелание туда заходить. Джейн сидела за столиком в глубине ресторана, с открытой кухни, на которой настоящий японец рубил лапшу, доносились пряные запахи свежих китайских блюд, моментально заставляющие выделять желудочный сок. Всегда спокойная, классическая американка, ничем не отличающаяся внешностью от других, завидно хорошо болтающая по-русски, всегда опрятная, но пренебрегающая шарфами. Все это про Джейн. Пятнадцать лет работы в нью-йоркской пиццерии официанткой не прошли даром, так же, как и должность учителя русского в Китае. В этой, с виду самой обычной девушке была не одна и не две личности, будь это так, она не сидела бы сейчас в этом кафе и не переписывалась сейчас со случайным человеком из твиттера.

Дин сел напротив. Джейн оставалась увлеченной диалогом. В конце концов, испепеленная пристальным взглядом, она отложила телефон, на котором слишком явным было разбитое стекло, и посмотрела на Дина через толстые линзы очков.

– Классика.

– Ненавижу это слово.

– Оправдано. Все не так, как ты хочешь? Не отвечай, я знаю ответ. После провала в Щелкунчике я бы тоже ненавидела себя и весь мир. Но я бы еще и сломала ногу, случайно поскользнувшись на дороге, и ушла бы из балета совсем не из-за травмы, – Джейн наклонилась ближе, – ты и так много сделал и не сделал, чтобы снова полюбить свое дело.

– Ты просто… не видела этот кошмар! – вспыхнул Дин. – Я после падения уже не мог собраться и нормально танцевать! Это испортило все.

– Твоя напарница была на три года старше тебя, она не падала, но танцевала не лучше, разве для балерины не самое главное красивые ноги? У тебя, как мне кажется, все получалось намного лучше.

– Из-за этого театр и не прогорел.

– Пятнадцатилетние редко проходят на большую сцену, падение никому не было важно.

– Ты меня успокоить пытаешься? Я только начал об этом забывать!

– Прости, – Джейн придвинула к нему на лишний сантиметр высокий стаканчик с лапшой, – я купила тебе китайской еды.

– Острой?

– Самой острой.

Крупные капли дождя били в окна, на улице темнело.

– Не знаю, как я пойду домой.

– Дойдешь как-нибудь. Грязи не особо много.

– Ну и, зачем ты меня сюда притащила?

– Есть дело.

– Ух-ты, а я думал, соскучилась.

– Какой красивый сарказм! – девушка достала ноутбук и развернула к Дину, садясь с ним рядом. – Это Элизабет Гомес, живет в Калифорнии, Сан-Диего, ходит в среднюю школу, учится в девятом классе, в четырнадцать лет поставили рак поджелудочной железы. Сейчас ей шестнадцать, и после нескольких недель наблюдений за ее постоянной жизнью, я, всего несколько раз лежавшая в больнице, без образования врача могу сказать, что рака либо нет, либо она его активно игнорирует.

– Как? Что?

В Сан-Диего солнце. Студенты жарятся на улице, смотря за скучной игрой в регби. Бетти мимолетом кидает незаинтересованный взгляд на мечущегося между двумя игроками парня в желтой майке и отхлебывает еще чая из бутылки. На часы смотреть не хочется, все равно в школу опоздала. Музыка в плеере сменяется, эти ленивцы лучше смотрятся под Aronchupa, чем под более быструю музыку, – отмечает про себя Бетти.

Лучшее время в школе – это тихое время, когда все сидят на уроках, а старшеклассники более увлеченно играют в баскетбол за школой, чем профессиональные баскетболисты. Бет снимает наушники, громкая музыка слышна еще несколько секунд, пока штык пафосно не выдергивают из отверстия. В этот момент из кабинета выходит директор. Бетти помнит время, когда он в седьмом классе выступал с симфонией Бетховена на скрипке, маленький, не внушительный, влюбленный в мечту стать знаменитым музыкантом. Был ли он огорчен, впервые почувствовав себя в кресле директора? Бет не раз задумывалась об этом. Почему бы и не поспрашивать себя? Кларк человек хороший, мыслей на него не жалко.

– Гомес! Опять опаздываешь? – страшно было признать, что даже когда ругается, он остается подростком, не смотря на взрослый вид и голос, Бет все откладывала это на потом. – Еще раз увижу без сменки – отправлю домой!

– Простите, мистер Кларк! Должны же уборщицы зарплату за что-то получать! – бросила Бетти, идя быстрее к лестнице.

– А вот это уже гадко, – ответил, не оборачиваясь, Дэйн.

К Бетти подошла Венди, если Питер Пэн был реален, то он все еще наверняка ищет ту самую Венди, которая так же, как и он не хотела взрослеть.

– Я просто жду того дня, когда ты научишься летать, – рассматривая розовые волосы, будто кукольные, сказала с неподдельным восхищением Бетти, – надеюсь, он настанет раньше, чем ты расскажешь мне о том, как видела фей.

Венди ткнула ее локтем в бок, в силу своего роста, ей это было как нельзя больше удобно.

– Во сколько урок начинается? – садясь и вытягивая ноги, спросила Бет.

– На математику спешишь?

– Представляешь, сегодня за завтраком поняла, что хочу быть деканом! И не где-нибудь, а в математическом факультете!

– Что ты ешь на завтрак? Можно мне такие же гениальные мысли?

– Приходи завтра, завтраки мне готовит мама.

Дин снизу вверх смотрел на Джейн, низко пригнув голову.

– Все равно не понял.

– О, Боже, Дин! Ты в школу давно ходил?!

Дин ответил нервным коротким смешком.

– Ясно. Сходи, как время будет, уверена, ты откроешь для себя массу нового.

– Только не в учебе.

– Россия, чего я ожидала, – обреченно пожала плечами Джейн, – только здесь шестнадцатилетние балеруны-социопаты ненавидят себя за одно падение в жизни.

Дин закатил глаза.

– Еще раз, ты думаешь, она одаренная?

– Да.

– Потому что калифорнийские врачи ошиблись и поставили неоправданный диагноз?

– Не только. В ней есть еще масса странностей, которые она сама в себе не осознает.

– Ты называешь это странностями? Мне точно можно тебе доверять? Речь, вроде бы шла о…

– Об одаренности. И я в курсе, что сейчас картина слегка мутновата, но как только мы подберемся ближе… – Джейн сделала внушающую паузу, – ты подберешься ближе, все сразу станет яснее.

– В смысле? Как я должен буду подобраться ближе?

– Ладно, я сказала немного неточно. МЫ ВСЕ подберемся ближе. Она живет в Сан-Диего, а там есть прекрасная балетная школа и древняя заброшка, имение графской семьи, иммигрировавшей в начале двадцатого века, как ты думаешь, много там можно найти?

Дин откинулся на спинку стула, внимательно уставившись на Джейн.

– Ты даже смоталась на другой материк, чтобы затащить меня в твои поганые делишки и предоставить всю грязную работу мне?

– Самую грязную работу будут выполнять мои люди, ты просто притащишь ее к нам.

– Ты пользуешься мной.

– А разве тебе не хочется свалить из холодной мрачной России в еще более мрачный юг Северной Америки? Начать там жить по-новому.

– Деньги тоже на дороге найду?

– Ах, этот сибирский говнистый темперамент! Убить готова. А она убила бы.

– Ты толкаешь меня в темноту, в которой сама сомневаешься.

– Не надо меня недооценивать. Я знаю, что делаю даже тогда, когда держу руками истекающее кровью мертвое тело. Гомес – не ты, она не зассыт, если ей дадут пушку в руки. Она перестреляет всех к чертям и попросит еще! Ты не знаешь, какое это сильное оружие в наших руках!

– Ну, возможно. Но ты отошла от темы. Что с деньгами? Я не буду жить в заброшке.

– Не будешь, поэтому я сниму тебе квартиру, оплачу обучение, буду давать деньги на все, чего только не захочешь.

– Вау, вот так тебе нужна эта Элизабет, – понимающе покачал головой Дин, – а отцу ты моему что скажешь?

– Больная тема, – явно перебив Дина, устало сказала Джейн. Мальчик не стал продолжать. Все и так было понятно. Он ждал, когда ответит Джейн. – Твой отец все делает для тебя. Он переехал в Петербург, нашел работу, обеспечил тебя всем. Ты жалуешься на жизнь? Нет. Ты сам отлично понимаешь, что он многое для тебя делает, просто не всегда помнишь и не всегда говоришь. Я бы сказала никогда. Как ты думаешь, он откажется от лучшего для своего ребенка? Он наверняка подыскивал для тебя школу за рубежом. Откажется ли он от случайно постучавшегося ему в дверь агента с балетной студии, специально пересекшего земной шар для его одаренного сына, в котором увидел талант лучший хореограф Сан-Диего?

– Но ты не тот агент.

– Знаешь, как называется школа? Мико.

– Ч-то?.. – в округлившихся глазах Дина медленно заиграло осознание, – Да нет. Не-е-ет…

– Мия и Мио Васиковских мои давние друзья, что я говорила тысячу раз, мы вместе учили русский и китайский, даже когда они уехали в Мексику. Они тоже эсперы: контроль над людьми и древний Демон Равновесия. Мия с радостью приняла меня в качестве агента, несмотря на то, что такой должности никогда и не было.

– И учить она меня тоже будет?

– Они оба, если захочешь. Способности они используют редко и точно не на детях, тебя они тем более не тронут. Мия сразу мне сказала, что ты не будешь много нуждаться в ее обучение. Ты знаешь и можешь, что самое главное, многое, этого достаточно.

– А Россия?

– А что Россия? Вернешься когда захочешь! Но только если Гомес будет у меня, понял?

– У-у, как резко ты любишь струны-то менять.

– Резче, чем ты знаешь. С тобой я просто ангел.

Фраза «мои люди» была употреблена не зря. Вернемся к тому моменту, где Джейн упоминала большой заброшенный дом, в котором наверняка смогли бы жить не меньше двадцати человек. Под этими «не меньше 20 человек» подразумеваются реальные ребята, знакомящиеся с Джейн на протяжении десяти лет в разных уголках мира, готовые прилететь в любой момент и помочь в любой ситуации своим даром. Это была очень дружеская компания, помогающая друг другу и внутри коллектива, настоящая стая, готовая порвать друг за друга, но это, как всегда, не то, на что в первую очередь обращала внимание Джейн. Люди, как правило, простыми не были (рака до шестнадцати лет ни у кого не наблюдалось, хотя вытянутые с того света были), ясно, что все обладали даром и энергоном, стимулирующим способность, но еще и плюс к этому многие умели обращаться с оружием, провертывать трудные длинные дела, идущие на пользу группе. Достоинств было много. Это придавало сил.

Дин же не любил людей в принципе, я не говорю о больших сборищах и группах людей. Для него это было большим испытанием, эсперы несколько раз были в России, и тогда он раз и навсегда для себя понял, что люди – совсем не его среда.

– Так мы договорились? – с особой терпеливостью спросила Джейн.

– Да. Только, у меня вопрос: ты так терпеливо ко мне относишься, уговариваешь, даешь возможность на проживание, даже деньги на обучение у элитных балетмейстеров. Это преследование цели?

– Да, как ни странно.

– И чем же поможет тебе эта Бетти? Ты никогда так не бегала за людьми.

– Все очень просто, ни один взрослый не сможет раскрыть в себе талант, не прочувствовав его. Дети гораздо более способнее, во всех отраслях. Я начинаю отказываться от работы с людьми старше двадцати лет и больше концентрируюсь на детях, последние три месяца я поняла, что вместе мы учимся, они учат меня так же пользоваться временем и силами, как я учу их развивать энергона. Мы не обманываем друг друга и понимаем это двухсторонне. Мы абсолютные квиты.

– Так ты… собираешь их?

– Нет, в прошлом году мы съезжались в Китай для обсуждения одного важного дела, и это затянулось на месяц.

Дин никогда не был уверен в Джейн. Уверенным в ней на сто процентов было просто нельзя. Она ничем не отличалась от эксплуататора, но в то де время не уступала учителям и добродетелям. Джейн была опасным человеком, она давала людям мечту, ее исполнение, счастье, радость, но при этом брала за это большую сумму.

Дину не нравилась Джейн. Она была опасным человеком.

Глава 2. Быть Бетти.

Противная трель электронного будильника разбудила Бет. Не нажав на кнопку, она сразу, не задумываясь, выкинула его в открытое окно. Навязчивый звон не прекратился, но стал глуше. Бетти, скрипя коленями, встала с кровати и прошлась по комнате, собирая раскиданные вечером вещи.

– Бетти, ты встала! – расчесывая кудрявые темные волосы, сказала мама, уже в костюме и тушью на ресницах. Бет сонно посмотрела на нее, пытаясь понять, что заставляет ее напрягаться. – Завтрак на столе, я сегодня убегу пораньше, у нас планерка.

– Ясно. И надолго ты?

– Как обычно, может быть, задержусь на час, другой.

Джессика была агентом мэрии. Возможно, излишняя веселость насторожила Бетти, она не видела мать такой уже давно.

«Когда-нибудь я заболею так» – думала Бетти, подставив лицо теплому солнцу, пробивающемуся сквозь листья толпящихся деревьев, закрыв глаза и ощущая холодную расу еще теплой кожей ног. Человек счастлив тогда, когда спокоен, но даже в тот момент, когда солнце греет, от деревьев несет приятным сочным ветерком, а кофе в кружке, кажется, никогда не остынет, поймать спокойствие за хвост никак не получается. Бетти думала, что многие проблемы можно решить, не вороша их и отпустив их фоном, но это оказалось не так просто. Отец уехал в Нью-Йорк, как только Бет исполнилось шестнадцать, было это не так давно, но достаточно, чтобы заработать недавний рецидив, от которого она до сих пор приходит в себя. Хоть маму и повысили, она все равно оставалась уставшей и измотанной, к этому можно было привыкнуть, но не Бетти. Проблемы, схожие с собственными загонами, стали существующими, нависшими как крупное яблоко над головой Ньютона, ожидающего его падения. Когда ждешь удара, он будет в тысячу раз больнее неожиданного. Особенно тяжело переносить ожидание.

Сквозь тишину Бетти услышала негромкий стук в дверь. Яблоко передумало падать.

– Итак, у нас сегодня в меню хлопья, оладьи с бананом, блинчики, – выкладывая все из холодильника и шкафов, перечисляла Бет, – морковный сок, кофе, зеленый чай и… столетнее авокадо. Авокадо лучше не есть, – фрукт полетел с мусорное ведро, откликнувшись оттуда болезненным звонким ударом.

– Я буду блинчики, – ответила Венди, – их же твоя мама готовит?

– Все тут моя мама готовит. Кроме японской еды, которую я заказываю, когда она задерживается, – доставая с верхней полки упаковку недоеденных сушей, сказала Бет.

– В школьной группе написали, что четырнадцатого будет игра.

– У баскетболистов?

– У кого же еще?

– О-о, как интересно.

– Да. Не терпится посмотреть на Уилла Блексмита.

– Венди запала на капитана баскетбольной команды. Звучит как лучший заголовок школьной газеты за весь год.

– Не запала, он не в моем вкусе.

– А кто в твоем вкусе?

– Ты думаешь, я буду с тобой мальчиков обсуждать?

– Не отходи от темы.

– Ну, Джейк Каспер, например.

– Капитан футбольной команды. А ты где его видела? Он же из Стоунхиллской академии.

– О, Бет, – устало, будто обреченно, посмеялась Венди, – мой брат с ним играет. Даже я с ним играла, пока не стала им неинтересна.

– Как родная сестра может быть неинтересной?

– Спроси у Вероники Лавгуд.

Бетти рассмеялась.

– Ладно. А Алекс Уолтер?

– Скорее Рэй Томпелгейр.

– Друг Блексмита.

– Да. И знаешь, я была бы готова променять отношения с Уиллом на наблюдения их идиллии. В женскую дружбу я не верю, в отличие от мужской.

– Дитя, чего сказать! – пожала плечами Бет, засовывая в рот последний ролл и выкидывая пластиковую упаковку.

Уилл Блексмит был невозможно рыжим, это было не единственным из его отличительных оригинальных качеств, но внимание, все же, привлекало. Бетти иногда удивлялась, как можно верить в то, что девочек в нем привлекает игра и лучшая черта Уизли, как можно быть таким наивным?!

– Вот, одно из главнейших различий мальчиков и девочек одного возраста: девочки в 17 перепробовали весь алкоголь, успели повстречаться с большей частью старшеклассников за три года в старшем звене и мастерски продолжают лгать Уиллу о том, что обожают баскетбол только благодаря ему, в то время как мальчики-десятиклассники скидываются на пиццу и машинки радиоуправления, которые разобьют в тот же час, на вечере видеоигр…

– Вау, такой философии ни в одной книге не прочтешь.

– Правильно, потому что всех сейчас волнует экономика и бизнес, а старых нормальных людей ты читать не хочешь.

– Я их не понимаю.

– Я не виню тебя, в четырнадцать лет я сама мало чего понимала и любила корейцев.

– Корейцев? Никогда о тебе такого не слышала!

– Ты еще многое обо мне узнаешь, – захлопывая шкафчик, обклеенный сверху донизу плакатами популярных актеров, групп, наклейками, выцветшими фотографиями Чона Чонгука и других исполнителей, записками и вчерашнего проваленного теста по геометрии, ответила Бетти.

– Сколько времени?

– 11:11. Загадывай желание.

– Вот это я называю любовью к жизни… – со вздохом, полным спокойствия и умиротворенности, сказала Венди.

– Еще немного и ты тоже войдешь в ряды юных философов!

Урок обществознания. Учитель задает классический вопрос «Что же такое социум?». Ответ с точной формулировкой дает отличница с блестящей дорожкой из золотого кирпича в Оксфорд. Скука. Бетти пролистывает потрепанную тетрадку, вслушиваясь в тихий шелест, встречавшихся и с влагой, и с ветром, и с трехлетней пылью листов. Старая детская философия заставляла ее вставать и улыбаться, вспоминая и притворяясь, что ей все те же тринадцать, на ее двери все тот же Пак Чимин, с кухни доносится все тот же радостный смех родителей. На какой только самообман не идут иногда дети, чтобы замотать свои раны и просыпаться без мыслей «ну вот, опять». Перечитывая свой дневник, Бетти убеждалась в том, что забот ее в жизни не было ни тогда, ни сейчас, что тогдашние проблемы, кажущиеся реальными, были всего тревогой, решившейся вопросом времени, но не только. Она ни разу не влюбилась. Нормально жить до шестнадцати лет, ни разу не думая об объекте обожания по ночам, не убеждать себя в том, что это нормально, а на утро противиться собственным мыслям?

Бет обратила внимание на весь день ломящиеся от боли запястья, сегодня вены более явные, чем вчера.

И об этом рассуждала Гомес в своих дневниках, пока вопросы своего тела и состояния здоровья не стали неприятной темой. Кстати, Бет сама не отрицает, что была готова умереть в любую секунду. Ей не было стыдно за прожитые годы и историю в браузере (последнее из наглости).

Замечтавшись, Бетти не заметила подкравшегося к ней учителя, резко вырвавшего из рук тетрадь.

– Учишься, Гомес! – злорадно процедил тощий мистер Кук. Вообще-то он был профессором и вел до этого в трех университетах, пока родители студентов не заставили его бежать. Кук мельком пробежал глазами по корявому почерку. – А ты умнее не стала, – швыряя на парту помятый дневник, фыркнул он. Бетти не ответила, по своей порядочности. Ей нельзя было перекипать, иначе это может плохо кончиться для Кука.

***

Домой Бетти шла вместе с Венди.

– Дэн сказал, что я похожа на свинью с таким цветом волос.

– Пф! Забей, ты не для них красишься, – давясь газировкой, ответила Бет.

Венди посмотрела на нее снизу вверх презрительным взглядом.

– Газировка увеличивает вероятность смерти даже у здоровых.

– Тем более, терять мне нечего.

– Ты просто глупая.

– Не волнуйся, ты тоже.

– Спорить с тобой бесполезно. Ты ведь недавно в больнице под капельницей умирала! Тебе мало было?

– Скажем так, это из-за стресса. Да и к тому же, это было намеренным.

– Но план сорвался, насколько я знаю.

– Да, папа не приехал. И больше я таких ошибок допускать не буду.

– Но колу пить продолжишь.

– Несомненно.

Вечером начался ливень.

– Иногда мне хочется убить половину моей школы, – собирая и раздирая детскую мозаику, сказала Бетти.

– Почему? – включая настольную лампу, спросила мама, хотя знала ответ.

– Не знаю, мне то хочется подружиться со всеми, гулять, устраивать ночевки, пока я не увижу их истинное лицо и не разочаруюсь.

– Ты разочаровываешься в своих ожиданиях, а не в людях. Когда такое происходит отталкивать от себя человека не лучший вариант, надо смывать грязь с лица, а не лицо.

– Почему я тебя так плохо знаю?

– Угу, зато я тебя знаю отлично.

– Нет, правда! Ты никогда не открывалась для меня со стороны философа!

– Ты не обращалась за помощью, – что-то зачеркивая и перечеркивая в мелких бланках, делящихся местом с мозаикой, ответила задумчиво, мама, – ты всегда разговаривала с отцом. И это не было ошибкой, пока он не начал вправлять тебе мозги не в ту сторону.

– В смысле… менять мое мнение?

– В смысле вычеркивать из тебя индивидуальность. Не скрываю, он делал из тебя компьютер, не имеющий возможности работать другим путем и тем более иметь личное мнение, но мне показалось это чересчур.

– Я не виню тебя…

– Твой отец пытался сделать тебя частью серой массы, но я на корню видела, что ты до конца будешь сопротивляться.

Внезапно Бет стало холодно. Она почувствовала себя одинокой настолько, что собственные органы показались ей чужими. Она не любила когда мама злилась, но в этот раз она не злилась. Бетти просто потеряла ценность.

«Это эфирное масло я приобрела еще в России, но боялась открывать, сейчас, думаю, лучшее для этого время» – Бет не вслушивалась в лепет японки с экрана ноутбука. Она даже не видела титров, но примерно понимала, о чем она говорит. Японцы такие беззаботные на камеру. Она даже забыла, зачем принимала ванну.

Внутренние голоса перекрикивали Ли Шоун. Она переставала говорить, устав перебивать. Голоса не останавливались. Место, откуда они кричали было где-то вдалеке, но орали словно в самые уши. Иногда, чтобы не слышать их, Бетти включала музыку на полную, и тогда они затихали. Ненадолго.

– Элизабет, тебя часто посещают суицидальные мысли? – спросил школьный психолог.

– Нет, – не задумываясь, ответила Бетти.

– Реже, чем желание жить?

– Да.

– А по какой причине они были в прошлый раз?

– Развод родителей.

– А когда это было?

– Вчера. Хотя, сегодня тоже.

***

Теперь мы можем сказать, что Дина и Бетти мало что связывает, кроме только появляющегося дара, нелюбви к себе и одиночества. Их истории не должны соприкасаться, даже не говоря о большом расстоянии между ними. Дирижёр у двух плаксивых скрипок то тих, то громок. Обычно такое случается, когда дирижер сам не знает, надо скрипкам играть то тихо, то громко. Он не умеет дирижировать и не определился, кто его зритель, кто стоит у него за спиной и за кулисами. В этом зале много зрителей, но поймать взгляд он пытается только одного. Он старается привлечь его внимание, чтобы как можно скорее среагировать и увидеть его лицо, но незнакомец кроток. Он не заинтересован в дирижере. Ему интересны скрипки. В оркестре нет первой скрипки, они обе играют разноладные мелодии, потому что глухи друг к другу. Они не замечают напарников. Знаете, о чем думает гость? Он вскакивает с места и будит скрипачей, быстро тряся за плечи. Музыканты смотрят друг на друга, оторопев от неожиданно взявшегося рядом напарника, не в силах отвести взгляд. «Играйте» – шепчет зритель. Черная вуаль мельком вздрагивает. Мальчик уступает девочке. Она начинает, она, узнав мелодию, продолжает.

В конце зритель убивает дирижера. Этого боится сам дирижер и всячески избегает зрителя. Этим можно объяснить его слабость. Он прячется за спины маленьких музыкантов. Зритель не может убить творцов, так как они – те самые не ограненные бриллианты, которые он искал.

Он подступает. Дирижер боится его. Он знает, что скоро Зритель отберет у него бриллианты, но допустить он этого не может.

Дирижер добор только с детьми, он никогда и ни за что не позволит плакать им. Зато он ненавидит обидчиков детей. Дирижер покрывается холодным потом и ослабляет галстук.

Джейн загнана в угол. Зритель движется в ее направление. Она не может спать по ночам, так как не знает, сможет ли симфония подарить Ювелиру наслаждение. Если нет – Дирижер уронит палочку и не поднимет.

Глава 3. Досягаемая.

I'm such a star

Queen boulevard

Blaze through the dark

And never stop, it's how we ride

Comin' up until we die.

“Break the rules” Charlie XCX

Сиэтл зажег вечерние огни, освещая сонным бродягам дорогу к дому. Все спешили с работы, метро стремительно опустошалось, никому не хотелось заставлять их семьи ждать.

Дама в черном зашла в магазин. От нее явно несло трауром.

– Мадам, – вышел из-за стойки пожилой продавец цветов, – могу я чем-нибудь помочь Вам?

– Я удручена…

– Чем? – перебив леди, вставил почувствовавший неподдельную женскую печаль, старик. – Горем, быть может?

Женщина еле слышно вздохнула, уныло отводя взгляд. Ее голубые глаза, полные тоски и печали, говорили об усталости от всего мира. Ей хотелось уединенья.

– Одиночеством? – тихим голосом спросил продавец, будто бы боясь спугнуть и, как видно, не прогадал.

– Да, конечно! Одиночество! Дайте мне те цветы, которые заговорят со мной!

– Сию минуту, мадмуазель, – цветочник унесся, женщина осталась ждать.

Когда старик вернулся через пять минут с букетом алых, бардовых, ярко-красных роз, эстетично гармонирующих друг с другом в приятной цветовой гамме, почти скрывающей острые шипы, женщина отреагировала не так, как ожидал цветочник.

– Они полны крови. Я так устала от крови. Принесите мне свежих, будто только что сорванных летних цветков. Розы грубы, они не умеют ласкать. А вот антуриум… совместите их с гортензией! Они прекрасно смотрятся вместе!

– Конечно, мадам.

Садовник вернулся через семь минут с несущим за несколько метров пряным запахом. Запах травы был особенно свеж. Цветы были перевязаны синей лентой.

– Эта лента отлично подойдет к вашим глазам.

– Правда? – с каплей восторга спросила женщина, поднося цветки к лицу, – Вы мастер. Настоящий художник! – восторженно воскликнула она. – Какова цена этого чуда?

– Чуда, – скромно посмеялся цветочник, – Вы бескрайне добры, я не возьму с Вас денег. Для цветочника лучшее – это признание и огонь в глазах заказчика.

– С огнем вы угадали.

Дверь прощально хлопнула. Женщина, теперь уже молодая девушка, сняла шляпку с вуалью, закрывающей темный властный макияж, кладя ее в сумочку, придающий ей лет двадцать старый кардиган, закрывавший все это время худые белоснежные плечи и длинные красивые руки, скинула сандали на низком толстом каблуке и достала из фирменного бумажного пакета туфли на высоком каблуке с бархатной поверхностью.

– Ну и грязь же этот ваш Сиэтл, – ворча себе под нос, проговорила она, связывая черные маслянистые волосы в низкий пучок, даже не обращая внимания на то, куда идет.

Продавец дешевых бургеров изредка поднимал на нее презрительный заинтересованный взгляд, обильно намазывая котлету горчицей. Девушка посматривала на часы.

– Вы не знаете, где тут можно снять приличный номер в отеле с видом на бухту Эллиотт?

– Есть тут один, но там с хорошим номером можно состояние оставить. «Парк Уолтер» называется. На самом деле достойное место.

– То, что нужно, – девушка вытрясла из кошелька мелочь и ссыпала бургерщику. – Сдачи не надо.

– Спасибо… – еще посмотрев ей вслед, удивленно сказал парень.

Свет зажегся в огромном номере из пяти комнат на двенадцатом этаже. Полный набор удобств: компьютер с интернетом, две спальни, зона для отдыха, даже офис с панорамным видом на город. Живи и радуйся, хоть это и не про гостью.

– Так, Пенелопа Айзенберг в розыске за… ого! – женщина села за компьютер, – Вот это преступления! Как можно было так напортачить в свои двадцать четыре! – удаляя с сайта объявление, недовольно проговорила она. – Пока, Пенелопа. Теперь я Гинзберг.

***

Школа после восьми последних уроков стояла полупустая, если не считать задерживающихся двоечников и баскетболистов, некоторые из которых не редко входили в число отстающих по учебе.

– Гомес! – окликнула Бетти физичка, Элизабет вытащила наушники из ушей, – Зайди ко мне на неделе, у тебя опять двойка за тест.

– Если доживу, – ответила сухо Бет и стремительно спустилась по лестнице вниз. Библиотека была открыта. Нередко оттуда можно было уловить сладкий запах зеленого чая, эвкалиптового эфирного масла, пиццы, которой увлекались ребята за компьютерами или приятных успокаивающих ароматов библиотекарши. Зал был большим, огромным. Стеллажи хоть и занимали самое большое количество места, директора все же нашли место для читального отдела. Он был в глубине, поэтому над стойкой регистрации и выдачи книг висела карта, чтобы было легче ориентироваться в шкафах и зонах.

– О, мисс Гомес, – привычным тихим для библиотекаря голосом, сказала мисс Тэвис, снимая очки с носа, – давно Вас не видела, уже прочитали Крапивина?

– Прекрасный рассказ, – вытаскивая из рюкзака книгу, ответила Бет, – но американская классика мне ближе.

– «Динка» не такой простой рассказ, в нем много смысла, не лежащего на поверхности. То, что Вы дочитали его до конца – дорогого стоит. Что предпочтете в этот раз?

– Пожалуй, выберу что-нибудь сама. Люблю полагаться на название.

– Библиотека в Вашем распоряжении.

Каждая книга имела свой запах, по тому, как шуршат станицы, насколько состарены листы, как хрустит переплет, можно было узнать не только ее возраст, сколько раз ее читали, насколько она интересна. Зачастую Бетти не вчитывалась в предисловие от автора или об авторе, не читала случайные абзацы, не вглядывалась в имена героев, она просто открывала и вдыхала историю, несущую ей автором. Если в запахе ощущалась новизна, Бет откладывала, новые книги были ей не по душе, если переплет встречал ее букетом пыли, значит, книга давно заброшена, это нравилось ей больше.

«Тайна Британской Пристани». Ничем не примечательная, обычная книга 70-х годов. Скорее всего, фантастика, или детектив. Следующим, что взяла Бетти, была историческая книга, из нее выпала фотография баскетбольной команды 80-го года, не взять ее было бы ошибкой. После этого Бетти уже собралась уходить, как заметила краем глаза какое-то движение слева от себя. Она удивилась, узнав в любителе книг капитана баскетбольной команды. Не придав ему большого значения, она двинулась к выходу, но тут он заметил ее.

– Гомес, Бетти Гомес!

Бет обернулась.

– А ты Уилл Блексмит.

– Меня все знают, – подходя к Бет, сказал он. В руках у баскетболиста была стопка толстых книг, в основном об успешных людях, редко встречались о фантастике и попаданцах. – ты тут давно, не проведешь меня к разделу биологии?

– Биологии? В медики решил податься? – удивилась Бет, но пошла в сторону биологии.

– Идея неплохая, но нет. Хочется помогать команде, когда кто-то повреждается или что-то такое.

– «Что-то такое», – усмехнулась Бет, пока Уилл без разбора скидывал себе книги, – все?

– Нет, постой, – Блексмит как будто прервал себя на полуслове, но решился договорить, – ты любишь восточную кухню?

– Это на другом конце Сан-Диего?

– Ну, в общем-то, да, но… если ты не хочешь, можешь зайти в забегаловку напротив школы и поесть дешевых бургеров.

Уилл оказался настойчивым, но в голове Бетти не было мыслей пытаться отнекиваться, ей было интересно. Даже не то, как поступают с девочками мальчики, когда приглашают их в кафе, а то, как поступит Уилл Блексмит.

***

Дин устало открыл дверь и с порога хотел развернуться и пойти дальше умирать в зале, как только услышал доносящуюся с кухни нарочно корявую русскую речь Джейн. Заходить он не торопился, ему было интересно, что она будет втирать его отцу, а при виде ребенка все взрослые разговоры, как правило, заканчивались. По заинтересованным вопросам папы Дин понимал, но активно отрицал, что отец заинтересован и думать о другом отказывается. Все, как и хотела Джейн.

Дин с теплотой вспоминал старую хореографическую студию, в которую поступил еще до школы. Никакой одержимостью танцами и тому подобного у него не было, преподаватель вообще не увидела в нем тогда таланта, но именно она привила ему любовь к искусству. Уезжать из России ему не хотелось. Это единственное, что напоминало ему о детстве, матери и любви к себе. В последнее время он стал как никогда больше противиться себе. Не только в понимание балета, но и во всем. Он считал себя глупым, бездарным, ничего не умеющим. Он не знал, что должно такого произойти, что бы он полюбил жизнь.

Думая об этом, Дин не заметил, как подошел к набережной. Темнело уже рано, бледнеющее небо отражалось в ледяной, шепчущейся с волнами, воде. Каменные ступени были особенно холодными. Чем дальше было к зиме, тем холоднее было все вокруг, а особенно сердца людей. Одиночество зашкаливало.

Внезапно для самого себя Дин спустился ближе к воде, и резко опустил в нее ноги, незащищенные ничем, кроме кроссовок из тонкой кожи. Ноги, а потом и все тело обдало ледяным потоком поднимающегося вверх неприятного ощущения. Оно пробрало все, до костей. Ноги беспорядочно болтались, онемевая все сильней.

В конце концов, он вытащил их и понял, что отхватит от отца. Но это было последним делом, о котором он будет волноваться. Дома его еще ждали уроки.

Проболтавшись по городу три с лишним часа, мальчик все же вернулся домой, кроссовки еще не высохли. Он положил их на батарею, машинально придумывая тупую отмазку для отца, как вдруг услышал кое-что посильнее холодных ног:

«Можно еще чая?» – голосом Джейн.

Отчаянье нахлынуло волной и захлестнуло с головой.

Он тихой мышью пробрался в свою комнату и провел там остаток вечера, вслушиваясь в разговоры уже о жизни Джейн и отца. Боже, как же он сейчас всех ненавидел. Мать, за то, что родила и умерла, отца за то, что так и не научился выбирать себе женщин, Джейн за то, что она существует. Может, на тот момент Бетти была и не самым плохим выходом? Может, именно она способна что-то изменить и убивать в Дине каждый раз не его самого, а его ненависть? Дин надеялся на это, зная, что напрасно, но мечтать никогда не было грешным. Хотя бы это не отнимало у него веры, хотя… когда как.

***

Утренние лучи солнца… хотя погодите, не было никаких утренних лучей! Был жуткий визг будильника из-под подушки и нарастающая с каждой секундой головная боль.

– Плохо выглядишь, Денис, – заметил отец, насыпая в кофе сахар.

Дин сидел за столом, стараясь вообще не смыкать глаза, дабы не заснуть прямо за столом.

– Голова не болит? – снова спросил отец.

– Нет.

Голова раскалывалась.

Мальчик встал, как только отец сел. Ловцов сердито вздохнул и продолжил читать утреннюю газету. Дин не любил тот кофе, который пил отец, сваренный с молоком и сделанный с потрясающей пенкой сверху, он любил жесткий, оседающий, до ужаса горький из кофейника. Ценность кофейника была в том, что его отец привез аж из Америки, после какой-то там экспедиции. С тех пор Дин спокойно может позволить себе не спать до утра, а встав, выпить чашку черного и жить, как ни в чем не бывало, но все это до поры до времени, пока действует кофеин, докидываться приходится дешевым из кофеен по пути в студию, иначе там можно умереть.

– Вчера приходила женщина с американской балетной студии, ну думаю, что тебе это интересно, но выслушай. Тебе предлагают обучение в элитной студии у двух балетмейстеров. Они хотят взяться за тебя.

– Дорого?

– Деньги я найду. Проживание, сказали, оплатит школа. Дин, только представь!..

– Я согласен, – быстро выпалил Дин. Меньше всего ему хотелось сейчас играть в раздумья, интерес и вслушивание во впервые услышанное заявление.

Отец секунду помолчал.

– Что, вот так просто, не подумав и с полгода, просто согласишься уехать в другую страну?

– Америка, – пожал плечами он, повернувшись. – Там у меня больше шансов, да и от Питера я маленько устаю. Еще и школа, наверняка лучше.

– Да, кстати, твоя классная говорила, что у тебя тройки по всем предметам.

Дин отвернулся к окну.

– Гнилой человек всегда пытается замарать гнилью других, главное, отрицая свою поганость.

На выходе Дин дотронулся до кроссовок. Они оставались холодными.

Не смотря на то, что был сентябрь, все уже успели нахватать двоек и ходить заглаживать их муторными, болезненными пересдачами. Отличниц, а точнее их статус и путь в несуществующую мечту, волновали даже четверки. Пережив ГИА, нельзя было расслабляться и перед ЕГЭ, год пролетит незаметно, это знали и сами десятиклассники и без всяких угроз пекущихся учителей.

Дину запомнится этот день, он пообещал себе никогда больше не возвращаться в стены неоправданных истерик и суеты без повода. Неплохо было бы выбить дверь математички ногой, после пятнадцатиминутного опоздания, или покормить рыбок руссички пончиками, но тогда он имел шанс не уйти из школы, а вылететь, что сильно ударило бы по его самолюбию. Точнее тому, что от него осталось.

Лера перестала пользоваться косметикой, как только она перестала маскировать темные круги под глазами. Это стало по факту бессмысленным загрязнением пор. Зная это, Дин не обижался, когда она не здоровалась с ним по утрам, но знал, что она просто спит.

Математичка задерживалась. Это было привычным делом, если было не на кого поорать. Дин уже задумывался о том, что выбитая дверь в этот день была бы не лишней. Кто спал, а кто зубрил. В классе было не особо шумно, трещать было не о чем, всех интересовал только вопрос о сдачи экзаменов и о том, как дожить до выходных, зная то, что сегодня только вторник.

Кто-то выключил свет, наступил полумрак. Послышались безмолвные захлопывания книг и раскатывающаяся по пространству мертвая тишина. Никто не издавал ни звука. Такой момент нельзя было упускать. Дин прикрыл глаза и расслабился на неудобном стуле, пытаясь поймать ощущение, которое он уже никогда не испытает.

– Ловцов! – окликнули его со стороны. Он открыл глаза и посмотрел в сторону одноклассников. – Иди сюда!

Дин нехотя подошел к группке веселящихся ребят.

– До нас тут слухи дошли, что ты школу бросать собрался?

– Да? Впервые слышу.

Рослые парни, выглядящие старше и сильнее Дина, насмешливо переглянулись.

– То есть, твой отец врал?

– Вам что надо?

– Оу, только не начинай злиться, Снежинка! Я не хочу ходить с выбитой балериной челюстью! – заливисто засмеялся Кравцов и его смех подхватили все остальные.

Будь Дин года на два младше, он бы с радостью выбил Кравцу челюсть, но в силу своей усталости, подавляющей даже гнев, он не стал тратить силы на то, чтобы возражать и просто пошел домой. Это, все-таки, его последний день, нельзя оставлять плохое впечатление, уходя. Сжигать мосты – не самая лучшая привычка.

Дома он не нашел более интересного занятия, кроме как разборка шкафа. Вещи надо собирать уже сейчас, в эту самую секунду, потому что вечером в восемь часов у него самолет в Сан-Диего. Думать об этом не хотелось, искать плюсы тоже. От пустой головы становилось незначительно легче, так лишнее не напрягало и не заставляло нервничать.

Отец был на работе, поэтому Дин позволил себе самый черный кофе, самую старую и замызганную футболку, которую нашел на дне сумки, не разобранной с поездки в Лондон трехлетней давности, и раскиданные вещи по всему полу, что наступить было страшно. Тогда он зачётно выпустил гнев. Ему просто хотелось, он не мог не сделать этого назло всему миру, будто доказывая, что он не боится их, он может делать плохо, не мог не ткнуть их в лицо своей беспорядочностью и невоспитанностью, о которой пришлось забыть на порядочный отрывок времени. Дин не меняется. Люди в принципе не меняются. Они просто закапывают свои худшие стороны в землю, когда им это выгодно и нужно, а потом они просто приходят вечером к могиле и стучатся в гроб. Это никуда не денется. Оно будет рядом, пока не оглянешься. Тогда оно станет еще ближе.

Обходя уже подсобранные расфасованные кучки одежды и несвязанных предметов, по привычке на носках, Дин, под приятную туманную музыку, подошел к столу и прочитал несколько уведомлений из чатов. Классная удалила его из школьной группы, Джейн пишет тридцать девятое сообщение со справками о том, как вести себя в Сан-Диего, отец что-то шлет про сборы и еще много ненужной ерунды. Надо бы сменить сим-ку в Америке. И телефон, желательно, там хорошие телефоны, наверняка, дешевле.

Упиваясь одиночеством и долгожданным выплеском эмоций, Дин не заметил, как время подошло к шести, семи и, наконец, восьми.

Джейн нервно посматривала на часы каждую секунду, озираясь по сторонам в поисках единственной белой головы, которая ее сейчас интересовала больше всего. Увидев Дина она, наконец, смогла выдохнуть.

– Почему так долго? И где твой отец?

– Он уехал домой. Не любит долгих прощаний.

– Я не сомневалась, вы нормально расстались?

– Нормально. Я не волнуюсь за него, он в прошлом психотерапевт, он справится.

– Судя по вчерашнему нашему диалогу, я с тобой согласна.

До взлета оставалось пять минут. Джейн и Дин стояли в двадцати шагах от самолета.

– Ты не со мной?

– Нет, у меня еще есть дела в Питере. Значит так, слушай меня внимательно, Снеговик, – Дин закатил глаза и повернулся к Джейн, – в Америке ты должен звонить мне по любому поводу, что бы с тобой не произошло, ты обязательно обращаешься ко мне, не важно, в каком я часовом поясе. В аэропорту тебя встретят Мия и Мио, они тебе теперь как крестные отец и мать. На следующий день, желательно, тебе появиться в школе. Учишься ты по обмену, хоть это и не важно, все, что ты должен знать о городе я скидывала в чат, ты же читал это?

– Да, конечно! – саркастично произнес Дин.

– Говнюк. Карта тоже там есть. Деньги… ах, да, чуть не забыла! – Джейн порылась в сумке и вытащила оттуда потрепанный блокнот с разными вклейками, картинками, записями, тетрадными листами и прочим. – Это мой путеводитель. Я заполняла его три с лишним года, пока жила в Калифорнии, там все вплоть до аптек и магазинов, где продается голландский сыр. Не вздумай потерять, голову оторву!

– Ясно… спасибо.

– Не за что. Карта, – Джейн дала Дину кредитку, – там деньги, которые тебе понадобятся на проживание, можешь брать у Васиковских. Хотя нет, лучше не бери, а то они меня из Питера достанут. Ну, все, удачи.

Удачи. Как можно желать удачи перед отлетом в другую страну! Джейн, ты неповторима.

***

Нечто вдохновляющее и прозаичное представлял собой Уилл Блексмит, усердно пишущий в рваных тетрадях, бегло читая учебник.

В Старбаксе пахло кофе. Тут так всегда? Людей было мало, в основном гуляющие пары или друзья заходили, чтобы купить кофе или какой-нибудь выпечки и, не задерживаясь ни секунды, улетали прочь, вдогонку упущенного лета.

Уилл поднял глаза на Бет.

– Ты не написала ни строчки, – сказал он, грызя ручку и смотря в тетрадь Бетти и на нее саму.

– Я знаю, – Бет достала холодными руками из рюкзака черный блокнот со свежими наклейками по углам и открыла. Исписаны были всего две страницы, но так, что пропечатывалось на двух следующих.

– В таких ведут дневники.

– Это и есть дневник.

– Тебе еще кофе надо?

– Да, наверное. И возьми в стеклянной кружке! – оборвала Уилла Бет, пока он выходил изо стола. Бетти не хотела разбираться, значил этот взгляд беспокойство или странность.

Под тетрадями и учебниками завибрировал телефон. Бетти быстро взяла трубку.

– Бет, где ты? Почему тебя нет дома? Ты еще в школе? Пять часов вечера!

Это была мама. Это и так понятно.

– Мама, – раздраженно протянула Бет, – я в кафе на Мей стрит. С Уиллом Блексмитом.

Не хотела она говорить.

– Почему не позвонила? Могла бы написать, я бы ответила, в любом случае.

– Я знаю, но я же не маленькая.

– Но ты моя дочь. – Мама сделала глубокую паузу, – Поговорим дома, Элизабет. Во сколько тебя ждать?

– К шести, наверное. Если задержусь, то позвоню.

– Постарайся не забыть.

– Ладно, – Бет сбросила трубку, в этот момент Уилл поставил перед ней высокую кружку, как обычно украшенную сверху пенкой с замысловатым рисунком и сел напротив.

– Сколько ты выпиваешь за день?

– Обычно не пью, у нас кроме зерен ничего нет, а я их терпеть не могу, да еще и мама варит его горьким и густым.

Уилл посмеялся.

– Тебе помочь с чем-нибудь?

– Нет, я не хочу это делать, – Бетти закрыла блокнот, в котором было написано лишь число и первое слово.

– Ладно. Я почти все сделал. Придумай, куда хотела бы еще сходить.

Бетти уже второй день испытывала то непривычное чувство, которое другие девочки в ее возрасте уже не замечают. Не любовь и не влюбленность, ни в коем случае, чувство странности, неопределенности, дискомфорта среди людей, выталкивающее привычное состояние и встающее выше всех. На нее постоянно оглядывались баскетболисты, девочки не смотрели в глаза, но люди мало когда волновали Бетти, ее больше волновало то, что она вторые сутки находится под ненавязчивой, но все же некой опекой мальчика. Этого никогда еще раньше не было, может, поэтому все слишком мутно и непривычно? Вчерашний поход в Макдональдс стал началом для этого, Бет не успела уловить момент, когда Уилл понял, что она не неприступна, что она умеет общаться с людьми. Еще напрягало то, что он воспринимал ее как человека. Одни смеялись над болезнью, вторые недооценивали, относились как к поломанной кукле. Уилл был первым, кто не смотрел на Бет из-под пленки рака. Может, эта та самая черта всех спортсменов – не обращать внимания на недостаток?

– Может, книжный?

– Ты же вчера была в библиотеке?

– Ты спросил, я ответила. Кстати, ты же на машине, тысяча метров туда, тысяча метров обратно, ничего сложного.

– Ну, если уж на то пошло…

Уилл был неприятно удивлен, смотря на то, как Бетти скидывает в корзинку дорогую канцелярию и блокноты по тридцать долларов, докидывая дизайнерской бумагой.

– Не знал, что ты занимаешься журналингом.

– Чем?

– Заполнением дневников и декорацией. Скрапбукинг это еще называется.

– О, нет, я не занимают этим. Просто люблю блокноты и канцелярию. У меня к тебе соответствующий вопрос: откуда ты знаешь журналинг и скрапбукинг?

– Моя сестра этим занимается.

– А сколько твоей сестре?

– Двадцать два. Она живет в Лас-Вегасе с мамой.

– С мамой?.. так ты живешь только с отцом?

– Они не в разводе, просто мама уехала туда по работе, а отец не захотел переезжать.

– И как давно она там?

– Полгода, – со вздохом ответил Уилл, – я не хочу думать, что она там корни пустила или что-то еще, но последние два дня меня это напрягает.

– Что?

– Отец вчера ругался с ней по телефону. А потом перечислил большую сумму, очень смахивающую на стоимость квартиры в центре, – он достал с верхней полки пару папок и пролистал файлы, – если ты думаешь, что я использую тебя как успокоение…

– Да мне и в голову такого не приходило.

– …то ты ошибаешься.

– Ладно, но тогда зачем ты водишь меня по кафе?

– Ты не такая ванильная, как все, с кем я был. Они постоянно пытались угодить мне, быть крутыми, а ты просто есть. Ты настоящая.

«Ты настоящая, – написала Бет и откинулась на спинку стула, держа ручку между пальцев, ожидая, пока в голову придут новые мысли. – Я сто лет не вела дневники и сейчас я понимаю, что многое теряла. Я бы все равно не писала там о мальчиках не только по той причине, что не общалась с ними, но это многим облегчило бы мне жизнь».

– Бетти, ты так и не рассказала мне, кто такой Уилл Блексмит, – приоткрывая дверь в комнату, спросила мама.

– Капитан баскетбольной сборной у нас в школе, – коротко ответила Бет, не отрываясь о бумаги.

– И он водил тебя в Старбакс?

– Да. В этом есть что-то плохое?

– Нет, что ты, это хорошо. И тебе понравилось?

– Средне. Это не по мне. Я бы лучше труп с ним закопала.

– Хах, хороший показатель.

Бетти повернулась к матери.

– Не с Уиллом, а с мальчиком. В принципе. Если я для него что-нибудь значу, то он для меня просто старшеклассник.

– Я бы на твоем месте не недооценивала первого мальчика, которому ты приглянулась. Он может обидеться. Он же мальчик, еще и спортсмен.

– И рыжий.

– Рыжий?

– Как Уизли.

– Уизли… люблю рыжих только из-за семьи волшебников. Если надумаешь, приглашай его завтра на ужин.

– Че?

– Серьезно. Мне интересно, кто тебя там обхаживает. Подумай.

Бет осталась в недоумение. Тут позвонила Венди.

– Мне кажется, ты деградируешь, – после долгого двухстороннего молчания, сказала девочка.

– Да. Я просто жду, когда вся накопившаяся дрянь выпустится наружу или умрет вместе со мной!

– Не надо быть такой категоричной. Ты родилась одна и умрешь одна.

Успокоила.

Глава 4. …об этом нам расскажут книги.

Они и в правду были похожими как две капли воды. Мио и Мия встретили Дина, как и говорила Джейн, в аэропорту. Русский они, может быть, и знали, но разговор сразу начали по-английски.

– Как прошел полет?

– Нормально, – ответил Дин.

– Это хорошо, как поживает Джейн? – без особой теплоты в голосе, спросила Мия. Думать о Джейн с теплотой было сложно, особенно, если знаешь ее хорошо. Судя по всему, близнецам пришлось изрядно попотеть, чтобы найти жилье и устроить Дина в школу.

– Прекрасно.

– Не сомневалась.

Глядя на дорогую машину и то, как одеваются Васиковских, Дин понимал, сколько примерно они зарабатывают на школе и то, что у них нет детей. Всю дорогу он ехал молча, в городе был час дня, людей на улицах было много.

– Это твоя будущая школа, – указал пальцем на невысокое трёхкорпусное здание с баскетбольной площадкой и трибунами Мио, – играешь в баскетбол?

– Нет. Никогда спортом не увлекался.

Мио кивнул.

– Примерно как я предполагал.

Минут через тридцать машина подъехала к жилому району с высокими домами, стеклянная поверхность которых отражала солнце, что смотреть нельзя было и в солнечных очках.

– Это здесь я буду жить? – у Дина отвисла челюсть.

– Да. Всего четыре комнаты, кроме ванны и кухни, – явно недовольно ответил Мио.

– Мы сначала хотели ближе к школе, там и выше и вид лучше, и комнат больше, но здесь экология ведет, так что мы решили поступить как педагоги. Зря, конечно, ну да ладно.

– Не зря…

Квартира была по-настоящему большой и просторной, интерьер, мебель, все это, понятное дело, было уже готовым. Всё в классическом современном стиле, все комнаты были в превосходном состоянии. Дин мог бы долго бродить там, и иметь возможность потеряться, пока его не подозвал Мио.

– Вот ключи, завтра лучше всего сходить в школу, чтобы учителя познакомились с тобой и определили в класс. Тренироваться с тобой будет Мия, в зал можешь приходить в любое время, или заниматься с ней. Главное, предупреди ее за час, чтобы она успела собраться.

– Спасибо… я ничего вам не должен?

– Не потеряться, все остальное… ах да, и позвони Джейн, она уже все локти сгрызла.

– Наверняка.

Написав отцу и Джейн о приезде, Дин со спокойной совестью стал разбирать вещи. Его переполняла чувство свободы, он не мог нарадоваться тому, что, наконец-то, вот оно! Контроля, надоедливых уроков, злых людей больше нет! Он предоставлен сам себе! Хотя бы незначительная часть его жизни теперь в его руках! В такие моменты со свободой лучше не переигрывать. Он это знал, но думать об этом не хотел.

После разбора чемоданов и разложения вещей по местам, Дин решил отправиться в супермаркет внизу, чтобы наполнить холодильник нужными продуктами, необходимыми для его ежедневного рациона.

Ел он немного, но попробовать хотелось все. Полки магазина были набиты продуктами не только глупых фитоняшек, которых тут было больше ожидаемого, но и нормальной полезной едой.

***

Утро. Уильям Блексмит возвращается с утренней пробежки и застает отца с бумагами и остывшим кофе.

– Пап? Ты же сегодня не работаешь, – с подозрением в голосе спросил Уилл.

– Меня вызвали, сказали, что дело срочное, – мистер Блексмит бросил на сына незначительный взгляд оценивания, – а ты неплохо бегаешь.

– Спасибо… – Уилл проводил уходящего отца взглядом. С кончиков его волос падали капельки пота.

Уилл не любил проводить утро в одиночестве. Он вообще не любил одиночество, поэтому всегда был либо на поле с мячом, где мыслей не так много или с командой, где плохое незримо. Будучи капитаном, он всегда принимал на себя удар поражения, брал на себя вину, хоть и редко был в этом виноват. Этим он с детства гнетет себя. Постоянный гнет, недовольства тренера, ненависть со стороны самого себя вошла в привычку, он начал придираться к мелочам и тем самым заработал низкую самооценку. Самооценка важна, каким бы шатким не было ее состояние, особенно важна она для спортсмена. Трудно вставать по утрам, выходить каждый раз на игру, просто на поле, будучи уверенным, что каждый смеется над тобой, считает глупым, и все твои поступки катятся в бездну. Уилл, может быть, покажется многим резким, где-то самоуверенным, где-то наглым, но все это не от уверенности в себе, не от завышенного чувства собственной важности, все это от одного. От неуверенности в себе. Многие, кому он говорил об этом, советовали ему повзрослеть и вытереть сопли, задуматься о карьере, начать уже встречаться с девочками, а не с утра до ночи кидать мяч в корзину. Но не Бетти. Бет догадывалась, что Уилл не так открыт, как кажется. Она будто видела всех насквозь.

Уилл окинул команду взглядом.

– Где Паркинсон, Кип и Ник? – спросил он громким голосом.

– Паркинсон слег с лихорадкой, – ответил Джин, – больше никто ничего не говорил.

Остальные подтвердили тихими кивками.

– Ладно, надо будет объяснить этим глухоманям, что я не просто так сказал, что мы собираемся в девять. Мяч в игре.

Как только мяч ударился о поверхность поля, началась полная неразбериха. Игроки, как сонные мухи, мотались за двумя-тремя живыми игроками, иногда закидывали несчастный мяч в корзину, с которым и так сегодня обращались хуже некуда. На все крики и вопли Уилла реакция была одинаково ровная, иногда ему казалось, что он кричит в пространство.

– Стоп, – пригоняя к себе мяч, сказал Уилл, – вы глупые или мяч видите впервые? Что за отвратительная игра?

Все стояли с виноватыми лицами, неактивно бегая глазами по полу.

– Еще раз. Либо мы играем как надо, либо не играем.

И во второй раз все повторилось, но в этот раз игра прервалась из-за другого. На поле снизошёл Ник.

Ник по своей природе был прирожденным игроком, Уилл был ему как брат, они были многим похожи и дружили за полем. Не смотря на это, Уилл на этой тренировке каждую секунду представлял, как разобьет ему лицо мячом.

– Ник, – с чувствуемым стебем, но больше с недовольством, протянул Уилл, беря мяч в руки и подходя к нему, – правила для всех одинаковые, никто не разрешал тебе приходить на полтора часа позже.

– Я знаю. Я не нарушил правила намеренно, – спокойно ответил Ник. Его глаза ни на секунду не выразили ничего, кроме полной уверенности и уравновешенности. От этого Уилл только больше заводился.

– Но ты пришел поздно. Для тебя тренировка сегодня отменена. Для тебя и только для тебя. Все остальные продолжают играть.

– Ты не напугаешь меня этим Уилл, я знаю, что я делаю.

– Поэтому ты сегодня биомусор, – Уилл демонстративно развернулся, кидая мяч на поле, – в моей игре нет слабых.

Моника Харпер была единственной девушкой в команде. Она была мяч так, что у противника выскакивали суставы из пальцев. Ее знали в трех гимназиях как настоящего демона баскетбольного меча, выбивающего мальчикам челюсти и не оставляющую противнику никаких шансов. Часто ее оставляли на скамейке запасных или убирали с поля по просьбе тренера сопернической команды, потому что уровень был неравным.

– Что тебе ответили из Лос-Анджелеса? – спросил Ник, пока Моника переобувалась.

– Сказали, что посмотрят на меня на матче с Стоунхиллом. Если честно, силы не равны.

– С чего ты взяла?

– Уилл потому в бешенстве, что никто сегодня не смог нормально бегать и прыгать. Ужасная выдалась тренировка. Не удивлюсь, что он в панике.

– Правда?.. из-за этого он не пустил меня на поле?

– Да. Ему нужно было плечо, на которое можно опереться и закинуть мяч в корзину, но его рядом не оказалось.

А все-таки в мире нет еще одной такой дуры, которая с легкостью признает это и посмеется.

Школа наполнялась людьми, Дин, сидящий в кабинете директора, слышал это изнутри.

– Учиться балету приехал? – читая документы и паспорт, спросил директор. А он не так глуп.

– Да.

За спиной Дина сидел новый белобрысый японец-литератор, внешностью отличающийся от классических учителей литературы: у него были светлые волосы, едва не касающиеся плеч, тонкие стрелки на глазах, делающие взгляд еще более резким и целеустремленным тебе в душу, и одежда, одежда была дорогой, почти полностью черной. Временами Дин чувствовал, как ему прожигают взглядом спину. От долгого молчания ему начинало казаться, что время остановилось, а японец сводит его с ума. Но мистер Кларк прервал эти мысли, любезно передав мальчику все его документы.

– Это была просто проверка, ты уже числишься как ученик нашей школы, – успокоил его Кларк, – тебе нужен гид?

– Да, не помешало бы.

Внутренне Дин молил, чтобы им оказалась Бетти Гомес тогда знакомство не будет таким тяжелым.

– Почему бы не Дебора Стоун? Она хорошо знает школу.

Надежда внутри Дина погасла. Через пять минут к кабинету директора подошла девушка в дорогой модной одежде и с пышными волосами чуть ли не во все стороны.

– Тебе что показать? – как бы просто так спросила она.

– Школу.

– Всю школу я тебе показывать не буду, в ней три корпуса, покажу тебе твой класс и, может быть, то, где ты будешь учиться.

В коридоре было шумно, но слова Деборы уловить было можно.

– Это столовая, это спортзал, тут учительский коридор, говорят, самый страшный кабинет у учителя математики, особенно плохо тем, кто пересдает проваленные тесты, одного мальчика в больницу с сердцем увезли. Кто бы мог подумать – молодой!

– У них у всех свои кабинеты?

– Это пошло с биологички, она пришла из академии и просто не могла сидеть и слушать красноречивые сплетни наших женщин, и ей отделили комнату. Там даже воздух другой, – отметила девушка, – Контингент у нас тут мутный, общаться со всеми сложно, а игнорировать людей нельзя, побьют, поэтому советую тебе влиться в баскетбольную команду, эти ребята тебя не оставят валяться в грязи, если ты не есть грязь. Самые отличные популярные личности – это Уилл Блексмит, он ведет баскетбол, Лили Каэр, она писатель и актив редакции школы, Килли Рассел, он же Дикобраз, прославился благодаря подрыву кабинета химии, еще есть Энн Томпсон, но она знаменита только тем, что стала первой четырехклассницей-обладательницей последнего айфона и Мака, который утопила в походе со школой. Но все они несравнимы с одним, единственным человеком, поистине значимым в этом…

Прямо около носа Дина распахнулась с ноги дверь кабинета информатики, чуть ли не следая с петель, полсекунды все наблюдали зрелище по виду тяжелого черного ботинка, купленного явно не у Гуччи, а где-нибудь на черном рынке, потом Бетти со своим привычным пафосом, жуткой харизмой и пофигизмом демонстративно вышла из класса, захлопывая дверь носком.

– Простите, не могла оставить этого говнюка без ущерба. Он поставил мне пару за диктант. Расходитесь, представление окончено!

Все, кто повернул головы, медленно возвращались к движению. Бетти обратила внимание на светленькую головку, чуть ниже нее и улыбнулась, идя мимо.

– … сарае. – Закончила Дебора.

– Это была Бетти Гомес?

– Она самая. Слышал уже, да? Ну, удачи, пацан, ты с ней в одном классе, – Стоун похлопала его по плечу и пошла к группе ребят, стоящих у шкафчиков.

«Боже, какой кошмар, зачем я согласился на это?» – думал про себя Дин, идя в кабинет, указанный в расписание.

– Джордж Оруэлл и его легендарное «1984», – с трепетом бросая старую книгу на стол, сказал Анадзаки Соё, – это было в списке чтения на лето, но никто из вас это не читал, а если кто-нибудь и открывал рассказ хотя бы раз за лето, сразу же ее закрывали, так как никому не хочется читать. Многие из вас не знают, по какой причине они не хотят этого делать. Потому что автор дурак? Потому что не интересно? Или потому что вы не знаете, о чем вы отказываетесь прочитать?

Слушали все. В том числе и Бетти. Сама она редко признавалась себе в том, что не может не слушать учителя, потому что такого почти не случалось, но Соё болтал без остановки, то и дело затрагивая важные темы.

– Когда-то я хотел стать детским психологом, вы, должно быть, уже заметили, что я не раз надавливал на ваши качества, ошибки, упоминал действия, потому что знаю, что это такое. Психологом быть можно, если понимаешь, о чем идет речь не со стороны врача, а со стороны пациента. Чтобы понять ребенка в пирсинге, с фиолетовыми волосами, от которого несет алкоголем нужно быть им, нужно не взрослеть, а помнить, что он чувствует и что переживает. Взросление остановить не так сложно. Мне помогли в этом Брэдбери, Твен, Лондон, многие. И каждый из них ежедневно доказывал, что от литературы мне не сбежать. На моих уроках вы не будете писать конспекты или изложения о бытиях тех или иных персонажей, нет, вы будете проникать в мир книг, которые мы будем читать и разбирать. Моей задачей не стоит затянуть вас в писательство, моя задача – показать вам, от чего вы отказываетесь. И тогда вы не откажитесь и от малых авторов.

Бизнес. Не больше.

– Бетти, я правильно понял?

Бет кивнула.

– Чего ты хочешь больше всего в жизни?

– Убить всех, кто жив.

– Я был готов к такому ответу. Обосновано?

– Нет, – Бетти сложила руки на груди, – но мне это доставит удовольствие.

– В этом и суть. Мы зачастую не знаем, доставит книга нам удовольствие, или нет, мы не знаем исхода: произойдет взрыв или цунами затопит континент, произойдет ли осознание во время теракта, или мы умрем вместе со всеми глупыми и ничему не научившимися.

Наступило недолгое молчание.

– Это Вы меня сейчас отговорить пытались или начать книги читать?

– Ни того ни другого. Я не велю людям жить так, как лично я хочу, я просто лишь наталкиваю их, а дорогу они выбирают сами.

***

В Диего осень не такая, как в Питере. Не такая холодная, не такая мрачная, не такая убийственно тоскливая, хотя что-то в ней все-таки было печальным. Нет, это не русский мальчик, думающий, что потерял окончательно дорогу в светлое будущее, уехав в Америку из родного дома и вынужденный выполнять приказы Темного Всадника-Дирижера. Это девочка с диагнозом, все никак не могущая умереть.

Вокруг летали голуби, Бетти прикармливала их хлебцами. Как только подошел Анадзаки, птицы затрепетали крыльями и взлетели, обогнув три раза парк и вернувшись к Бетти.

– Вы знали, что я болею?

– Нет, я не знал. Для меня твой диагноз как для голубя рябина.

– Да? А если я вдруг умереть захочу на Вашем уроке?

– Не умрешь.

– С чего вы взяли?

– Не умрешь, – все так же спокойно отвечал Соё, – ты слушаешь и слышишь меня, я и сейчас не просто так тебе это говорю. Если человеку внушать что-то очень долго, он сам в это поверить. Болезнь рака – как раз этот случай, когда играет вера.

– У меня ее нет.

– Неужели? Ладно, – Анадзаки оборвал себя, явно хотев сказать что-то более значимое, – но ты ведь хотела услышать от меня, что мне не важен твой диагноз.

– Вы точно психологию бросили?

– Ты так отчаянно пытаешься доказать всем, что ты сильная, независимая, что рак для тебя не помеха… ты сама то в это веришь? Веришь, нет, а людям наплевать. Им просто пофиг. Как бы я не пытался доказать себе в пятнадцать, что одноклассники не пялятся на меня с задних парт, мне это не удавалось, пока я сам не убедился, что людям просто плевать.

– Это тоже Вы из книг вычитали?

– Нет, Бетти, жизнь не стоит путать с книгой. Это разные вещи.

Голуби снова взмыли вверх, Соё удалился покачивающейся походкой. Бет не стала смотреть ему долго в спину, он ведь знает, что она смотрит.

***

Сплошная философия захлестнула Дина. А может, захлестнула не она, а просто воды стало слишком много?

Дин сел, убирая мокрые волосы назад и стараясь восстановить дыхание. Ему жестко не хватало настоящих лиц, настоящих голосов, настоящих, а не выдуманных людей.

По полу можно было ходить босиком и не бояться встать завтра с температурой, все обогревалось, квартира была теплой. Тяня носок на небольшом установленном возле панорамного окна станке, Ловцов думал, что убьет его раньше – несуществующий дар или Джейн? Вернее, Бетти, Джейн уходит на задний план, потому что теперь он будет ей только отчитываться. Что касаемо дара, до которого так и не дошло дело, проблема с Гомес была несущественной. Джейн как-то не придавала этому большого значения, но когда Дин уже в лоб спрашивал, она напрягалась.

– Вообще-то это фигня проявляется с пяти до двадцати. Учитывая то, что вам с Бетти придется раскрыться одновременно, все может стать явнее уже сейчас, – объясняла по телефону Джейн, – а вообще, твоя красота и характер – это именно проявления способности.

– То есть он направлен туда, куда надо?

– Да, иногда бывает, что дар невозможно узреть в чистом виде, у человека не может быть энергона или шипов, вылетающих из спины, или мастерства перемещения во времени, это значит только то, что он уходит туда, во что человек вкладывается всем телом.

– А Бет?

– Рак, я полагаю. Диагноз есть, но поддержание стабильности – полностью заслуга дара. Ты ведь понимаешь теперь, почему я занялась ей и именно ей?

– И еще и меня в это втянула.

– Тебе легче?

– Да, сначала было вообще плохо.

– Общайся с людьми. Они настолько легкомысленны, что с ними становится свободней.

***

Мия сидела в телефоне, в коридоре маленькие дети, ожидающие, когда родители развяжут им их маленькие пуанты, едва не снесли Дина. Зайдя в зал, мальчик удивился, как в таком маленьком зале могло заниматься такое большое количество людей.

– Мия?

– О, Дин! – радостно воскликнула девушка, подняв глаза. – Ты как раз вовремя! Зал свободен.

– А Вы разве не будете со мной?

– Нет, я на два часа ухожу в третью аудиторию, если понадоблюсь, приходи.

Даже на тренировки Мия не изменяла привычке ходить на высоченных каблуках и носить своеобразные вещи, обязательно черные.

Гулкий стремительный стук каблуков растворился в нарастающей тишине. Зал был, как и положено, с зеркалами и отличными новыми станками, не смотря на то, что Васиковских наверняка ведут тут уже не первый год.

Первым делом Дин закрыл все жалюзи и включил свет, он ненавидел, когда кто-то вмешивался в его тренировочный процесс или наблюдал. Все известные балерины и балетмейстеры, что занимались с ним, ненавидели это отвратительную черту, но терпели, потому что другой такой ребенок с ногами от Бога, которыми умел пользоваться был либо у другого преподавателя, либо его просто не было.

Спустя около двух часов, когда Дин уже приступил к сложной хореографии, в зал внезапно вошел Мио.

– О, ты здесь!

– Да, это странно? – смотря на Мио через зеркало, спросил Дин, – Почему на меня все так бурно реагируют?

– Это кто?

– Мия.

– Она просто эмоциональная. А Джейн не соврала, – Дин вышел из стойки и повернулся, – я думал, ты просто красивый мальчик, а ты заслужено красивый мальчик.

– В каком смысле?

– В России тебе этого не говорили и не скажут, но худых и длинных в Америке, да и в принципе тоже, мало. Будь ты поприветливей, цены бы тебе не было.

Мио кинул Дину ключи.

– Закроешь, когда будешь уходить.

– Хорошо…

В комнате снова стало темней. Время близилось к вечеру, нужно было включать свет.

Еще через какое-то время Дин сидел возле зеркала в темном зале, освещавшемся только встающей луной и светом фонарей, думал о словах Мио. Он давно замечал, еще с подготовительного года, когда он только начинал заниматься танцами, что учителя относятся к нему не как к остальным, а особенно били по не натянутым носкам, расслабленной спине, низкому подбородку… они будто бы хотели видеть в нем произведение искусства, но не видели, потому расстраивались. Дин обижался, хотел уйти, но отец заставил его остаться. Позже ему стало понятно, насколько он красивый, насколько идеальное у него тело, и тогда ему стало понятно, что он может быть произведением искусства.

Заниматься с одним человеком в полной тишине было весьма непривычным. Дин начинал забывать, что такое тишина.

– Ты сильно напрягаешься, – незаинтересованно сказала Мия, глядя на свои ноги и ходя со скучающим лицом. Она была действительно длинной, это Дин заметил лишь сейчас, – расслабь руки и плечи, картинка не оживет, если будет каменной.

Ей было с ним скучно, и это было видно. Дин старался изо всех сил, лез из кожи вон, только бы на него обратили внимание, но этого никак не происходило. Он пытался залезть в голову Мие, но ничего дальше неприступного каменного лица он не достиг.

– Нет. Кто научил тебя думать? Думай телом. Не будь как дерево! Делай руки легче. – Слышалось ежесекундно.

Когда Дин в очередной раз встал в свою привычную позу «руки на коленях», Мия подошла к нему и заглянула в глаза.

– Ты не пластичен. У тебя хорошая физическая подготовка, растянутые мышцы, спина как пластилин, но ты как кукла без лица, у тебя совсем нет эмоций. Что ты чувствовал, когда танцевал Щелкунчика?

– То, как на меня пялится со стороны хореограф.

– Не это. Что чувствовал ты персонажем?

– Ничего.

– И в этом проблема. Если ты не научишься вживаться в роль, ты не попадешь на сцену. Научись притворяться.

Притворяться. Дин неплохо умел притворяться в нужных местах и совсем недолго, он умел врать, да, он был искусным лгуном. У него были неплохие актерские качества, но это не то, что нужно было ему в жизни.

– Твоя позиция меня убивает, ты приходишь сюда днем и уходишь поздним вечером, – говорила Мия, – зачем ты жуешь пережеванную резину? Твоя хореография на высоте, я бы на твоем месте забросила это к чертям и ходила в зал только на растяжку!

– Но как я без хореографии?

– Ты до того забил ее, что она настолько правильная, что смотреть не приятно, а больно. Научись работать лицом. Знаешь что, выбери себе отрывок из какого-нибудь старого балета и выучи, придешь – обсудим. Тебе пора уже учиться танцевать в нормальных номерах, и ставить сцены, а не ноги тянуть.

Философия Мии была далека от здоровой. Иногда Дин включал телевизор и видел современный балет. Балет был мертв, и не только потому, что современные балерины не умеют тянуть ноги и их мысли затянуты густым туманом грязных мыслей, а потому что язык балета стал слишком узким. Он разучился красиво говорить.

Глава 5. Цветные ручки.

Не обижайте литераторов, они как никто ранимые люди. То, как толстая финка с пылающим лицом отчитывает в школьном коридоре вдвое выше нее самой Анадзаки, видели все. Все сбежались на писк скандальной математички. За свою жизнь Дин видел много конфликтов между молодыми и взрослыми учителями, но обычно до такого не доходило. Соё спокойно смотрел на нее сверху вниз, иногда отвечая, за что мисс Гранди снова и снова засыпала его подробными обругиваниями.

В конце концов, кто-то сходил за директором, он был шокирован поведением обоих, и позвал учителей в свой кабинет.

Все в классе сидели тихо. Шла литература, стрелки на часах то и дело передвигались ближе к полудню, но делали они это как можно более медленно, будто бы оттягивая себя назад, чтобы, когда Анадзаки вернется, дать классу хотя бы пять минут, чтобы выслушать очередную лекцию о непрочитанных летом книгах. Все были под впечатлением прошедших трех уроков, Соё действительно умел заинтересовать. Тем временем Бетти сидела, нет, она лежала на парте половиной туловища, подперев отяжелевшую голову рукой. Школа вытягивала из нее все соки. Она каждую неделю, начиная с понедельника до воскресенья, ждала нового урока литературы, на котором хоть что-то может подарить ей какую-то энергию. Во время ссоры учителей она была в столовой, но слышала все прекрасно. И это убивало еще больше. Смешно не было, потому что в последнее время громкие крики и звуки били по мозгам, как громкие крики, взявшиеся из неоткуда в полностью пустой тихой комнате, в которой запросто можно было оглохнуть от самой тишины.

– Бет? Ты идешь на математику? – окликнули Бетти одноклассницы, идущие сзади.

– Зачем? Я умру на ней.

– С каких пор ты паришься за алгебру? – разворачивая девочку за локоть, со своим противным нажимом, спросила Стейси.

– С тех самых, как Гранди не лучше раковой опухоли, – с особым отвращением выплюнула Бет. Одноклассницы притупились, тогда она поняла, что сказала.

– У тебя проблемы?

– Не знаю.

Бет развернулась и ушла, закидывая рюкзак на плечи. Девушки, да и вообще вся школа, давно не видели ее убитой. Одноклассницы повернулись назад. Дин, закрывающий шкафчик, отвел взгляд.

– Настолько все плохо? – спросила Джейн.

– Я тебе все подробно объяснил, – ответил Дин, – такой убитой я ее еще не видел.

– У нее не часто такое. К психотерапевту не ходит?

– Какой там психотерапевт, она ему кабинет разнесет, если он ей советы о жизни раздавать начнет. Нет, в этом я сомневаюсь.

– Тогда попробуй сблизиться. Или поговори с ее подругой или рыжим. Он еще общается с ней?

– Последние три раза она отказывалась идти с ним куда-либо, и он притих.

– В плохом смысле?

– Чего?

– Расстроился?

– Не очень, но замену он ей не ищет.

– Дин, послушай, я знаю, что ты не любишь людей, но ты должен встать перед ней на первый план.

– Я это понял. Как, господин руководитель?

– Ненавязчиво. Вы схожи характерами и если она найдет в тебе то, что заинтересует ее, то дело будет сделано наполовину. Ты умеешь притворяться?

Дина передернуло.

– Нет!

– А придется научиться! И советую тебе не подпускать к ней никого, но делай это незаметно. Что в школе?

– Новый учитель литературы.

– Так, поподробней.

– Ну, он литератор.

– Имя!

– М… дурацкое имя. Японское, – Дин сел возле станка, – Анадзаки, Соё вроде бы.

– Я поищу его, не нравятся мне эти японские литераторы.

– Почему?

– Они частые мафиози. Как кровь на снегу в январе. Противные людишки. Но если я его не знаю, то он, возможно, опасности не представляет, хотя самые тихие, как правило, самые глубокие мрази.

– Он совсем не тихий. Сегодня с ним скандалила математичка.

– А из-за чего?

– Я не знаю. Никто не знает. Все сбежались, когда она уже начала орать на всю школу.

– И что он ей отвечал?

– Ничего. Иногда кратко отшивал.

– Писатель что ли?..

– Должно быть, да. Чего ты такая придирчивая? Я в нем не сомневаюсь. Он не похож на мафиози!

– Поэтому он и есть мафиози. Никогда не поймешь, каким будет дар ребенка, пока не дашь под зад энергону.

– Кстати, как им под зад дают?

– Я же говорила, у тебя все в ногах и на лице. Это должно случиться внезапно, не существует школ, где детей учат раскрывать свои таланты! Ты сам поймешь, если не поймешь, то попробуй протянуть к лежащей собаке руку, как только она укусит, у тебя не только на бешенство подозрения будут. У меня это случилось в десять, когда в нашей школе произошел теракт.

– Что еще за теракт?

– Половину детей взяли в заложники, а я убежала через окно в туалете, ногу поранила, правда, была зима, но я осталась в живых. Что случилось, я поняла только когда встретила профессионалов.

– А, ну да, конечно, дар чувства энергона.

– Да. Представь, не будь эта шайка эсперами, все закончилось бы гораздо хуже.

– Для кого-то это и кончилось плохо.

– Я говорила, что у меня плохое предчувствие, но учительница не захотела обращать на это внимание. И поплатилась за это.

– Какая ты…

– Ты не лучше.

– Зна-аю, – довольно протянул Дин.

***

Что думала Бет? Бет не думала. Бет была съедена. Ответы на вопросы не должны всплывать, когда их позовешь, чтобы добраться до них, просто доплыть до дна не достаточно. Важно захлебнуться. Чтобы потом брать больший запас воздуха. Но, как известно, чему женщину не учи, она все равно пойдет своим путем.

– Боже, тут когда-нибудь бывает дождь? – потягивая ледяной смузи, протянула Бет.

– Это Сан-Диего. Люди, наверное, не просто так его назвали, – ответила с такой же ленивостью Венди, смотря с трудом не солнце через солнечные очки.

Был разгар сентября, палило солнце, температура на термометрах росла.

– Шестьдесят градусов… еще немного и я сгорю.

– Да хватит тебе ныть! Ты на солнце сколько раз в неделю выходишь? Ты же от бумаги мало чем отличаешься!

– Мне нельзя долго находиться на солнце.

– А, ну да, конечно, самая больная.

– Зря смеешься, – садясь, сказала Бетти, – мне кажется, проблемы не так далеко.

– В смысле?

Бетти не говорила никому, но ей казалось, что то, что она называет «внутренним выгоранием», переходит во что-то другое. Болеть, а особенно лежать под капельницами было само по себе неприятно. Кости ломит, вены холодит растворами, температура прыгает, а когда ничего не понимаешь, это особенно заметно по волнующимся врачам. Так было и в прошлый раз. Последний рецидив был давно, но запомнился он хорошо.

– Ты же не хочешь сказать, что твое состояние уже ухудшается?

– Не знаю. Вчера я свалила из школы и моей матери позвонила наша главная. Моя мать, конечно, не дура, но было неприятно.

– Сказала бы, что плохо себя чувствуешь, она бы отпустила.

– Ты ее знаешь, она незамедлительно позвонила бы маме и сказала, что они уже вызвали скорую. Нет, я не доверяю таким, как она.

– А Анадзаки чем лучше?

– Он хотя бы предмет свой знает.

Венди помолчала.

– А тебе не кажется, что проблемы начались одновременно с его приходом?

Бетти улыбнулась. Венди знала эту улыбку и точно была уверена, что Бет готовит ее к новому философскому заключению.

– А русский, случайно, не в тот же день появился?

– М… да, вроде.

– И почему я должна винить во всем Анадзаки?

– Но с Ловцовым ты еще ни разу не разговаривала, а с Анадзаки – да.

– У большой шумихи маленькие дирижеры.

– Ты неисправима, – допив холодный кофе, встала Венди и пошла с трибун.

С поля доносились окрики Уилла, ответы команды. Шума не было, сквозь биения меча о щит и поверхность поля можно было услышать легкие порывы теплого ветра, проезжающие за трибунами редкие машины, тихие разговоры выделяющихся на пустом фоне учеников и то, как в нескольких метрах от Бетти долбит по клавиатуре белобрысый Дин Ловцов. Бетти смотрела на него и не понимала, как под пекущим солнцем, сидя на чуть ли не обжигающем ветру, можно сидеть в кофте и джинсах, при этом держа на коленях горячий ноутбук.

Нет, Дин не печатал отрывок, который задал им на выходные Соё, как можно было подумать на первый взгляд, он переписывался с Джейн. Импульсивные, написанные явно на сломанной пополам клавиатуре в пять часов утра большим шрифтом слова, приходили чаще, чем Дин успевал читать их. Зря он написал о том, что сидит рядом с Гомес. В один момент интернет начал тормозить, видео, шедшее фоном, кстати, с балетным отрывком, начало зависать. Дин закрыл легкую крышку ноутбука и выдернул штык наушников. Бетти резко повернула на него голову.

– Уроки делал?

Наивная. Как будто он не слышал ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.