Роман Алимов
Рассказы из колодца

Дуняша-гадальщица

Холодной порой, когда молодая метель достает ажурные серебристые наряды, а ее друг – мороз не пропустит ни одного путника, пока не натрет ему нос и щеки докрасна, при тусклом свете просыпающегося солнца с пустым мешком в руках, но полными карманами зерна, пробиралась по заснеженной дорожке, юная девушка – Дуняша.

– Вот дойду до края деревни, узнают, что я тоже могу, а не только Мишка. Ишь! Половину он, видите ли, вчера нащедровал. Ничего! А я одна! Да так засею, что полнешенький мешок притащу, и еще в карманах конфет до краев заработаю. Покажу этим посевателям!

Осторожно проходила вдоль двора одинокой старушки – бабы Веры, которую деревенские парни и мальчишки побаивались, а Дуняшины подружки и вовсе обходили стороной. Взрослые люди говаривали – оттого она одинокая, что с тайными силами общается. Или в церковь слишком часто ходит или со тьмой якшается, да книги старинные читает, но точно никто не знал.

Девушка протопала мимо колодца, в который прошлым летом упал крот, а дно так и не стали чистить, оттого он стоял заброшенный и походил на снежного великана. Еще вчера вечером бросали они на этом же месте с подружками валенок через левое плечо, в надежде, что носок его укажет на двор суженого. Но к несчастью Дуни, именно, когда пришел ее черед, закинула она его так, что, чуть не вывихнула себе руку, а носок валенка, почему–то указал в сторону родительского дома, а вовсе не туда, куда хотелось девушке. Поэтому перед сном, решила повторить гадание и спрятала под подушку кусок хлеба, в надежде рассмотреть во сне суженого. Но, ничего ей не приснилось, поэтому решилась действовать сама, прямо с этого утра.

На хруст морозного снега у двора Ерофеича – деревенского торговца, не отозвалась злющая собака Чернушка.

«Видно, замерзла, и носа из будки не показывает» – подумала Дуня, вглядываясь в щель забора.

За краем улицы виднелась белая простыня поля. На гладком снегу изредка проглядывались черные земляные комья, словно хлебные крошки на праздничной скатерти, что накрывала на стол мама.

– С этого двора и начну, – направляясь к забору, шептала Дуняша.

Отворила калитку и вошла. Однажды бывала она здесь, на окраине деревни, еще с прежними хозяевами. Да переехали они в город, а сейчас в доме поселились совсем новые, незнакомые люди.

«И не думала, что одной так страшно, – размышляла девочка, – в прошлом году, щедровали как нужно. Со звездой, мешками и ватагой ребят. А посевать и не позвали меня. Теперь всем докажу!»

Отряхнулась от пушистого снега, сняла рукавицу и постучалась. За окном появился бородатый мужик. Увидев девочку, нахмурился и направился к сеням.

Дуняша набралась храбрости, заполнила рукавицу зерном и мысленно пропела, чтобы не забыть:

«Сею, сею, посеваю

Овсом, пшеницей, рожью,

Милостью божью!

На крутой творожок

Пастуху на пирожок!»

Дверь отворилась и вышел хозяин дома.

Дуняша раскрыла рот, чтобы начать поздравлять, но мужик, прищурившись проговорил:

– Это еще что за новость эдакая прибыла?

Девочка оторопела, но улыбаясь ответила:

– Пришла поздравить, пустите в дом, буду засевать и хозяев поздравлять!

За спиной хозяина появилась хмурая женщина, а в окошке уже торчали дети, во все глаза рассматривая незваную гостью.

– А ну! Бегом к мамке! Эка невидаль, чтобы девка засевала, не будет такого в моем доме! – гаркнул хозяин.

Дуняша попятилась, отчего рукавица наклонилась и из нее посыпалось зерно, прямо на снег.

Хозяйка покачала головой и скривилась:

– Ой что творит! Глядишь и весь год урожаю не видать! Говорила я тебе Федор, не гневи Бога, продай кобылу подешевле, все равно бы издохла, а теперь, вишь, что творится, первая гостья наша – девка! Ой что будет, что будет, – хозяйка ушла в дом, хватаясь за голову.

Дуняша постояла немного, пожала плечами, затем развернулась и вышла из двора.

За забором усилилась метель, завывая и подталкивая в спину, словно требуя от девочки, вернуться назад, домой.

Из соседнего двора, выходили трое парней с красным, завязанным в узел рукавом от рубахи, до краев набитым зерном.

Сквозь пургу Дуня услышала колкие насмешки, видать предназначенные для нее.

– Ну раз нельзя мне первой – буду второй! – направляясь за забор двора, где уже побывали засеватели.

Из будки послышалось грозное рычание, но вылезать на мороз, обитатель конуры не решился, поэтому Дуня прошла свободно, прямиком к высокому крыльцу. Снова напомнила себе слова из Посевалки и громко постучалась в тяжелую дверь.

На порог вышел Ерофеич, невысокий, сутулый мужичок, с седой головой и короткой бородкой. В деревне многие его недолюбливали, хотя хозяин он был первоклассный, все у него ладилось и в быту и торговле. Каждую неделю ездил он в город на базар, имел свою лавку и даже наемного продавца. Лишь с семьей ему не повезло, первая жена померла давно, оставив малого сына, да и тот, как подрос, прославился в деревне слишком уж свободными понятиями о жизни.

Ерофеич скучно поглядел на Дуняшу и спросил:

– Чего тебе деточка?

Дуня, пытаясь улыбнуться, ответила:

– Дяденька, я засевать к вам! С Новым годом поздравлять!

Ерофеич вздохнул и тоже улыбнулся:

– Сама придумала? Или пошутить, кто отправил? – выглядывая из дверей по сторонам.

– Сама я дяденька. Пустите в дом? – хлопала ресницами Дуняша.

– Веселая ты девчушка, как я смотрю! Да разве ж ты малец? Иль не знаешь, что сеять девчонки не ходят?

Дуня опустила глаза и вздохнула.

– Ну погоди, погоди. Сейчас я, – Ерофеич скрылся за дверью и спустя пару мгновений вернулся с мешочком. – На вот, держи, только не рассказывай никому, а то бабы мигом разнесут, что Ерофеич засевальниц принимает. Не положено это, понимаешь? Не положено, непорядок. Ну давай, давай, – и закрыл дверь.

Дуня держала наполненную зерном варежку, а во второй руке мешочек с подарками. Плакать совсем не хотелось, как в прошлом дворе, но мысль о провале мероприятия, и о том, что придется идти домой, признав поражение перед соседом – Мишкой, не покидала ее.

– Что же мне теперь? Э нет, я так просто не сдамся, – громко проговорила вслух Дуняша, отчего загремела тяжелая цепь рядом с будкой. Почти сразу же лохматая Чернушка выскочила наружу, быстрыми скачками направляясь к девочке.

Дуняша спохватилась и бросилась в сторону забора, на выход, но собака оказалась проворнее. Подбежав вплотную, резво кинулась, схватив девчушку за край тулупа. Девочка упала в сугроб, а Чернушка с ревностным рыком принялась трепать ее что есть сил, видимо, пытаясь таким образом немного отогреться.

На шум выбежал сын Ерофеича. Молодой хозяин оценил ситуацию и сразу же принялся оттаскивать злющую собаку, но та категорически отказывалась отпускать добычу и трепала еще крепче одежду девчонки.

– И как тебя только угораздило, так близко к ней подойти?! Не видишь, дорожка протоптана, по ней и нужно ходить, цепь туда не достанет! – возмущенно произнес парень.

Дуня встала и отряхнула тулупчик, на котором, ближе к колену просвечивалась рваная дыра размером с крупный кулак.

– Ой! И что мне теперь будет! – ревела, растирая мокрые глаза кулачками.

Постепенно успокоилась и из-под лба глянула на парня. Еще летом она заприметила его, когда купался он с друзьями на местном пруду. Дуня в тот день плела венки с подружками на цветочной поляне, а мальчишки ныряли и все задерживали дыхание под водой. А он так старался, что победил всех своих соперников. С того времени Дуня изредка думала об этом избалованном папкой мальчугане, но пыталась остановить мысли и заняться каким–нибудь полезным делом на дворе. Правда, мысль возвращалась снова и снова, зажигая внутри сердца странную теплоту.

По справедливости сказать, и сегодня решилась она идти засевать, только из–за него. Что-бы попасть во двор к Ерофеичу. Знала, на что идет, ведь не пастух она и не мальчишка, чтобы засевать. Понимала, что гнать будут и смеяться, только убедила себя, что манит ее не огонек в сердце, а желание доказать, какова она есть. Напустила упрямства и отправилась! Возле собаки она прошла ближе, чем положено, лишь в надежде, что ее спасут, помогут, ждала, именно его, сына хозяина – Борьку.

Дуня стояла со льдинками на щеках и не могла больше проронить ни слова, опустив взгляд. Не понимала, как же продлить этот волшебный момент рядом с ним.

Совсем не хотелось возвращаться домой, ведь скоро он уйдет, и тогда придется принять поражение. А в ее спальне не нужны будут: ни зерно, ни мешочек с конфетами, а захочется только тихо плакать, уткнувшись в подушку.

– Борь! Передай отцу благодарность за подарок… пойду я, – развернулась в сторону ворот.

Боря в ответ усмехнулся и за Дуниной спиной послышался грохот хлопнувшей двери.

Шла по улице. Из двора во двор с песнями бродили веселые компании. В сердце смешалась горечь и ликование, на дне души скреблась когтями обида, но почему-то, где–то вверху ее парила необъяснимая радость, от которой хотелось летать, порхать и кружиться над непротоптанными свежими сугробами.

Очнулась от оклика, больше похожего на скрип колес у телеги, что часто смазывал дегтем, сосед – дед Панас.

Оглянулась и снова услышала скрипучий голос:

– Дуняшка! А Дуняшка? Сюда иди милая, сюда, за забор!

Девушка не верила своим ушам, голос шел из-за забора бабы Веры, той самой, от которой шарахалась вся ребятня.

– Заходи, глупенькая, есть у меня что-то для тебя! – снова проскрипел голос.

Дуня подумала:

«А вот возьму и пойду! Ерунда – это все, что про нее говорят. Бабулька как бабулька».

И вошла внутрь. Весь двор оказался устлан толстым слоем снега, даже пустая собачья будка утонула в нем по самую крышу. В сугробе, по пояс стояла пожилая женщина.

Старушка обратилась:

– Милая. Не поможешь старухе? Вот, завалило все. Не пройти даже в сарай за дровами.

Девочка сразу же согласилась, заинтересовавшись предложением.

Подумала:

«Вдруг она позовет в дом, тогда узнаю, что там у нее такого необычного, отчего ее сторонятся!»

Уже через час, в домике старушки лежала стопка дров, а двор словно обновился и похорошел с очищенными дорожками.

Внутри, на стенах домика висели иконы, образа, складни и горящие лампадки. Маленькие и большие лики смотрели прямо на Дуняшу, как та, уставшая, сидит у потрескивающей печи и потягивает травяной чай из глиняной кружки.

В самом углу, у стены, лежали еловые ветки, с диковинными украшениями на них.

– Бабушка? Кто же вам все это смастерил, можно мне посмотреть? – спросила девочка, поглядывая на необыкновенные игрушки и поделки.

– Не только можно, а полагается взять тебе одну, в подарок. Хорошо ты внучка потрудилась, очень я тебе благодарна! А кто делал? Раньше мой муж, а теперь я продолжаю в память о нем.

Дуня подошла к ароматным еловым веткам и взяла статуэтку удивительного животного. Оно больше походило на вола или быка, а по телу у него располагались широко открытые глаза, словно животное видело больше, чем можно себе вообразить. Затем она нежно провела пальцами по деревянной птице, которая держала крупный свиток в когтистых лапах. Но, больше всего ей понравился благородный лев, необыкновенность его заключалась в том, что у него на спине выросли солидные крылья, словно у птицы. А в пасть уходило глубокое темное отверстие.

– Бабушка, а зачем это у льва пасть глубокая, это игрушка или копилка такая? – спросила девочка.

– В пасти у него тайничок, где можно хранить заветные желания! – да ты сама посмотри.

Дуняша пригляделась и заметила за острыми клыками маленький свиток бумаги. Вытащила его, развернула и прочитала строку закорючек вслух:

– Прошу, очень мне нужно прогреть дом, уже неделю не могу добраться до сарая, замерзаю.

Девочка уставилась на бумажку, затем на крылатого льва, и раскрыв рот повернулась в сторону бабушки.

– Да как же? Ведь я… вам сама… только что почистила, а это вы… когда успели написать? – растерялась девочка.

– Все хорошо внучка, не волнуйся ты так! Бери себе льва в подарок. Только запомни, желания обратного хода не имеют, не обожгись. Старайся быть мудрой перед тем, как просить! Особенно когда на сердце скребет обида.

Дуняша летела домой словно на крыльях, не помнила она, как пробралась в свою комнатку незамеченной, не знала, когда утихла метель и на дворе стемнело, а на небо вышел ясный месяц.

Мысли крутились вокруг Борьки и крылатого льва:

«Попробовать или нет? Вдруг я неправа и станет только хуже? А что, если он меня, итак, полюбит? Не сделаю ли я ему вреда?»

Вскоре мысли утихли, и Дуняша мирно уснула.

Тревожно спала и ворочалась. Во сне гналась за ней Чернушка, разрывая в клочья одежду. Затем отчитывала Дуню сварливая баба из крайнего двора и требовала продать как можно дороже кобылу на базаре. Под утро объяснялся ей в любви Борька, но лишь протянул он губы в поцелуе, и Дуняша закрыла глаза в ожидании, как одел он мешок ей на голову и громко захохотал.

Открыла Дуняша глаза, а на лице и правда мешковина. Закричала с перепугу и брыкаться начала, сбросила с себя мешок, а у кровати стоит Мишка-сосед и обхохатывается, держась за живот.

– Ха–ха–ха, ой прости, что так разбудил, только удивила ты нас, и как тебе это удалось? Вчера мешок наполнить? А Дунька? Мы с твоей мамкой и представить не могли! Сделала, что обещала! Удивила!

Мама стояла рядом и одобрительно кивала, а на столе лежало содержимое этого мешка, целая гора конфет, баранок, сладостей, домашних булок и копченого мяса.

Дуня затряслась от удивления.

– Да как же? Ведь я вчера вернулась почти с пустым… – только и смогла проронить.

Подумала еще и ее сразу же осенило. Встала с кровати и принялась рыться в конфетах. Но, не найдя ничего, продолжила искать под подушкой. И лишь только в перине обнаружился крылатый лев, с которым вечером и заснула. В пасти у него торчала небольшая свернутая в свиток бумажка. Развернула ее и прочла тот же корявый почерк старушки:

«Прошу у Тебя, чтобы Дуняше не зря ходить на засевание, мешок у нее пустой совсем!»

Девочка открыла рот от удивления и захлопала ресницами:

– Во-от оно что-о-о! Рабо-о-отает! Чудеса-а-а! – прошептала девочка и сразу же, громче добавила, – Мам, а знаешь? Та старушка, что возле Ерофеича живет, она не такая и страшная, как рассказывают.

Весь следующий день Дуня размышляла о заветном желании, но не знала, как поступить, поэтому решила спросить у мамы совета:

– Мам, а ты вот с папкой, когда познакомилась, вы сильно друг друга любили?

– А как же дочка. И сейчас души не чаем друг в друге, вот приедет он из лесу, сама у него спросишь, – ответила мама.

Вечером был разговор с отцом.

– Понимаешь доча, любовь она разная. Один любит, а скрывает, не может показать свои чувства, а иная, наоборот выпячивает, а у нее и капельки любви нет, только деньги или другой интерес, – размышлял вслух отец, – только у настоящей любви всегда есть признаки – она все переносит, не завидует, она терпелива и покрывает недостатки другого, готова принести даже жертву если нужно.

Следующим утром девочка написала записку и вставила в пасть льва.

Целую неделю совсем ничего не происходило, Дуня даже сходила ко двору Ерофеича, проверить не случилось ли чего. За забором, Борька, как обычно помогал отцу, рубил дрова, а тот складывал свой товар в сани, для очередной ярмарки. Не решилась позвать парня и вернулась домой.

– Может, я что не так делаю? Попробую другую записку вставить, вдруг получится? – размышляла вслух.

«Прашу, разреши мене узнать мое будущее, лет через десять, какой я буду, палучица у миня, то, о чем мичтаю?!» – написала и заменила старую бумажку на новую внутри пасти льва.

Сразу же мама позвала во двор и попросила принести воды из колодца с соседней улицы. Пока Дуня возилась с ведрами, совсем забыла о льве, о просьбе. Тащила полнешенькое ведро до краев, еле шла по протоптанной дорожке, по зимнему деревенскому саду. На ветках еще висели крупные ягоды рябины, а ближе к вершине деревца, прыгали снегири.

– Какая же красота под снегом мерзнет! – подумала и потянулась к ягодке. В тот же миг, не удержавшись на дорожке, поскользнулась и шлепнулась прямо на лед, ведро тоже полетело кувырком, окатив Дуню морозной водой с ног до головы.

Пришлось вернуться к колодцу. Набрала полное ведро, а пока шла назад продрогла насквозь, даже волосы покрылись инеем, а одежда встала колом.

Уже к вечеру Дуняша слегла, ни горячий чай, ни припарки, что делала мать, не помогали, знобило и трясло от сильного жара. Все звала она Борьку в бреду, пока не уснула.

В глазах плыло, сквозь мутный туман заметила, как кто–то рядом ласково гладит ее волосы, приоткрыла глаза и узнала старушку – бабу Веру.

Хотела привстать, да сил не осталось.

– Ну вот и свиделись, моя хорошая, сейчас все тебе покажу, чего искала! – проскрипела старушка.

Бабушка качала головой:

– Я предупреждала, когда просишь, чего, обдумай все хорошенько, так ли это тебе нужно, на пользу ли? Когда в одном месте прибудет, в другом обязательно убудет!

– Давай вместе почитаем твою первую просьбу.

«Прашу устроить все с Борей, чтоб он также ка мне атнасился, как я к ниму».

Слава Богу, ты просила ничего точного, а потому Борька сейчас стесняется подойти. Только тайно вспоминает о вашей встрече, как он спас от Чернушки тебя.

Старушка посмотрела в глаза и добавила:

– Только не для тебя он! Этот паренек как камень, что годится для обтачивания! Да ты не поймешь, пока не увидишь, потерпи… – А по второй твоей просьбе, ты попала сюда. Знать будущее всегда болезненно!

Дуня приподнялась и заметила, что лежит она в своей домашней кровати, а на траве, под высоким деревом, на котором шевелятся зеленые листья, а старушка сидит на пеньке, рядышком.

Дуня даже ощупала траву:

– Ух, как настоящая!

Бабушка улыбнулась и указала рукой вдаль. Там, у деревца стоял невысокий ветхий домик, внутри которого что–то происходило, даже издали слышался шум.

Теперь пойдем, – баба Вера взяла девочку за руку, и они подошли ближе.

Дуня заглянула в оконце. Внутри стояли две трухлявых лавки и стол. На грязной скатерти валялся огрызок хлеба и опрокинутая бутылка. На печи шевелились две головы: одна – девицы с опухшими веками и грязными жидкими волосьями, вторая – небритая морда, тоже припухшая, морщинистого постаревшего Борьки. Эти двое страстно целовались взасос, катаясь в обнимку по грязной печи.

– Бабушка, да что же это… – побледнела Дуняша.

– Смотри, все сама поймешь, – ответила старушка.

Издали к домику топала сутулая баба, замотанная в платок. Тащила она коромысло с двумя тяжелыми ведрами. Зашла в дом и поставила ведра на скамью, вытерев лицо рукой. К ней немедля подбежали двое замурзанных ребятишек и бросились пить, заглатывая воду прямо из ведер.

– А–а–а приперлась? Накрывай уже на стол, жрать пора. Все шляешься! – хриплым голосом крикнул Борька с печи, натягивая рубаху на голое тело.

Баба в платке поглядела на него и перекрестилась, затем разломила кусок хлеба, разделив между детишками, и отправила их на двор.

– Хоть бы детей постеснялись, нелюди! – прошипела баба.

– Ниче, скоро сами разберуть, чего и кто! А ты знай свое дело, щи да хозяйство, ответил мужик, слезая с печи.

Вытащив здоровую бутылку из-под стола, налил до краев в мутную стопку, выпил и смачно крякнул:

– Кхе–а–а–а! Та–ак, Лизавета, слезай! И тебе пора!

Лизавета вяло сползла и стала одеваться, не стесняясь хозяйки дома. Мужик налил ей, она тоже крякнула и пошатываясь поплелась на улицу, одеваясь на ходу.

Дуняша наблюдала за всей этой сценой, щеки ее горели от стыда и неприятного удивления. Она совсем не понимала, что же здесь происходит. Единственного, кого она смогла узнать, был – Борька, только он значительно исхудал, зарос и казался совсем непривлекательным, противным мужиком, от которого хотелось бежать как можно дальше.

– Бабушка, можно мне назад вернуться, не хочу его таким видеть? – обратилась Дуня.

– Нет, внучка, обратного хода уже нет. Сейчас поймешь, смотри, – ответила старушка.

Морщинистая баба копошилась в ящике, вытаскивая остатки еды из шкафчика, чтобы накормить Борьку. Тот наливал себе стопку за стопкой и бормотал, что-то совсем несвязное.

Баба подняла тяжелый чугун, а мужик схватил ее за платок и сорвал, бросив на пол, крикнув, что-то очень обидное. Чугун упал, рассыпав содержимое по полу. Тут-то Дуняша и заметила у бабы в мочках ушей, крошечные сережки, что ей самой, в прошлом году подарил любимый отец, на Рождество.

Она не верила своим глазам. Баба растирала кашу тряпкой по полу, а слезы молчаливым ручейком капали вниз. Что-то знакомое ей показалось в движениях хозяйки дома, в волосах и фигуре. Но как Дунины сережки могли попасть к этой измученной жизнью женщине?

– Бабушка Вера? – только и смогла произнести девочка.

– Ты сама все поняла, – опустила взгляд старушка.

Теперь пройдемся немного.

Дуня шла, подавленная, не понимая, за что ей такое будущее, жалела она, что связалась с этой старухой, а горечь жгла сердце как ледяная вода из ведра.

– Отбрось плохие мысли, у тебя еще многое впереди, внучка. Сейчас ты пережила урок и будем надеяться поймешь его и осмыслишь. А теперь снова, смотри да слушай! – хитро улыбнулась старуха.

За кустами камыша сидел молодой, симпатичный рыбак, аккуратная бородка шевелилась на ветру, а на щеках поигрывал румянец. За спиной у него играл мальчуган, разглядывая улов в ведре, полном от рыбы.

– Сынок, аккуратнее, не упади! Чтобы, не как в прошлый раз. Мамка нас с тобой заругает! – засмеялся рыбак.

Мальчик улыбнулся и показал на удочку. Рыбак дернул сухую палку–удилище и вытащил средних размеров карасика.

– О–о, теперь и домой не стыдно показаться!

Мужичок и сын отправились к дому, а Дуня с бабушкой тихо пробирались следом, чтобы не выдать себя.

Снова подошли к домику, и опять Дуня прильнула к окошку. За стеклом висели чистые вышивные занавески, поэтому рассмотреть обстановку комнаты было сложнее. Не вызывало сомнения, что хозяйка очень ждет гостей. Обед на столе уже приготовлен и накрыт, на печи кипели во всю чугунки. Комната казалась прибранной, новенькая скамейка, на которой дремал довольный трехцветный кот.

Хозяйка хлопотала и заметив входящих в дом сына с мужем, повернулась и поправила прическу.

Дуняша набрала воздуха полную грудь и ахнула, мгновенно узнав в молодой женщине саму себя. Именно такой и представляла она себя в мечтах, красивую, стройную и улыбчивую.

– Мишка! Ну как, поймал что? – спросила взрослая Дуня у мужа.

– Мам, мы полное ведро притащили, карасей! – хвастался сын.

– Теперь всем гостям хватит. Так ведь, хозяюшка? – добавил муж, приобняв взрослую Дуняшу.

К воротам домика подъехали телеги, и веселая компания с радостными приветствиями прошла внутрь.

– Нам пора уже! – проскрипела старушка. – Пора… скоро, совсем скоро уже… тебе решать Дуняша…

В мыслях помутнело, лоб обдало холодком, и Дуня открыла глаза. Жар, видимо спал, а на голову мама положила влажный кусочек ткани.

– Слава Богу очнулась! Напугала, ты нас доченька! Три дня как лежишь, не приходя в себя, и доктора мы звали, и молилась я две ночи напролет! Ой напугала! – причитала мама.

Дуняша обвела комнату взглядом:

– Мам, а Борька не приходил?

– Нет, доченька, мы с папкой одни. Правда… Мишка вот только ушел, сутки парень не спал, все волновался о тебе, да сидел рядом.

– А ты доча, все просила бумагу вставить какую-то, во льва, говорила, что поможет. Я и не знаю, куда бежать и как тебя вылечить… Так вставить ее или как? – мама вопросительно посмотрела на дочку, держа свиток возле льва.

Дуня поглядела на маму, протянула руку к записке и разорвав на мелкие кусочки бумагу, ответила:

– Нет, мамочка, пусть, все идет своим чередом, не нужно торопить события и настаивать на своем!

Исповедь шептуна

На пригорке, возле кладбища, рядом с забором ветхой, деревянной церквушки, толпился народ. Несмотря на глубокую ночь, люди что-то живо обсуждали. Метель колыхала пламя факелов в руках собравшихся. Пареньки крепко держались за вилы, словно стояли не по пояс в сугробах, а прибыли на осеннюю уборку сена. Бородатые мужички поигрывали острыми топориками ожидая, чего-то, что вот-вот случится. Даже бабка Евдоха притащила черную кочергу, такую же жесткую и изогнутую как сама жизнь старухи.

Внутри запертой церкви, возле аналоя, стояли два человека. Молодой священник – отец Николай, которого недавно назначили в деревенский приход и склонивший голову, худой как мумия-старик по имени Захар. Оба вымокли, будто хорошо пропарились в бане или прожарились, растапливая дровами печь. Только иконы, скамейки, да церковная утварь еще с вечера обросли налетом белого инея.

– Так ты говоришь с детства, началось? – перекрестившись, обратился священник.

– Да. Так и есть. По рассказам покойной крестной знаю. Сосал я тогда грудь, у мамаши своей – на телеге ехали. Кроха еще совсем был – к бабке-ворожке вез нас отец. Лекарь не помог мне-младенцу, – руками развел, а я криком кричал уж неделю как. Сил, видать, у маменьки не оставалось терпеть. Землю тогда поливало с неба, словно открылись небесные хранилища, телега намертво застряла в грязи, а лошадь от погоды такой вырвалась и след ее простыл, остались мы посреди поля. Молния сверкала крепкая, нас и убило с маменькой в тот день.

– Батька погоревал, оплакал, и хоронить собрался. Тогда я и очнулся, выжил…

– Правда, недолго папаша радовался, до первого случая со мной, – Захара стало трясти, он оскалил зубы и зашипел словно змея, затем плавно приподнялся в воздух, оторвавшись на ладонь от пола.

Священник живо накрыл его епитрахилью и принялся вслух читать молитвы. Старик рыкнул пару раз, весь скукожился и опустился назад.

– Ну, Захар? Продолжай, – батюшка пробежал взглядом по окну, за которым разгорался яркий костер, отдавая блики на шевелящиеся скулы старика.

– Так вот, я и говорю, с тех самых пор со мной странности начали происходить. Как-то, меня батька на крыше сарая нашел, когда я ходить, не умел еще, потом обнаружил на краю колодца с ведром. А как подрос, я и сам припоминаю все. Пошли однажды летом с ребятишками на пруд. Плавал я не очень, выдохся вскоре и тонуть стал. Полез меня один из мальцов вытаскивать, боролся за мою жизнь, только зря – сам потонул. Да и папка покойный, вскорости под телегой помер, задавила вместо меня… да вы ж отец знаете небось, разболтали деревенские.

– Я-то знаю, а ты рассказывай. Это тебе самому нужно, глядишь и отойдет нечисть, очистишься…

Старик продолжил:

– Совсем один я остался – сирота. А как вырос и возмужал, начал в лесу ловить зверей диких, да ягоды, травы собирать – чтобы пропитаться. С годами люди добрые уразумели, что дело нечисто, сторониться меня стали, а некоторые гнать и запугивать пытались, да где там… Уж нет их давно на земле – кто удавился, кого корова растоптала. Демьяна-юнца, что за мою душу молиться принялся, в колодце нашли с вывернутой шеей. А я, что могу? Эта сила сама действует, меня не спрашивает…

– Горько мне в то время стало, запил в одиночестве. Обозлился на бывших дружков, да на соседушек, и решил мстить. Тут он мне и явился… – старик закашлялся, и его грудь стала быстро вздыматься вверх-вниз.

Священник прислонил крест к голове Захара, отчего тот заругался, как последний пьянчуга из кабака и задышал, часто-часто – лошади даже так не дышат после галопа.

– Сидел я один, как всегда, дома, да беленькую потягивал, сильно захмелел. Дай думаю, пообщаюсь с силой той – что всю никчемную жизнь, погубить меня желает.

Говорю в пустоту:

– Вот вы негодники, людишек пужаете, меня на пороге смерти держите, а ведь народ дурной у нас в деревне, мстить будут! Дайте мне лучше силушку, а я вам послужу как смогу, чтобы не зря мучался. Сидел я в тишине, да из горла лакал, башку закрутило совсем. За горячей печкой шорох начался странный, вижу – раздвинулась моя старая печь на две половины, а из нее, как из огня, выходит рогатый. Размером с быка, как у Евдокии, правда, лысый весь, только копыта мохнатые. А в лапах у него бумага свернутая. Я почти протрезвел сразу, встал и назад попятился, а он на меня рычит:

– Стой, Захар! Звал меня? Я скор на призыв, нет во мне терпения – говори! Только я, итак, наперед все знаю, потому как дана мне власть над тобою! – Вышел он из огня, а печь назад съехалась, кирпичик к кирпичику. Я еще подумал: «Если у него власть надо мною, что ж он сразу не погубит, а только пужает столько лет?»

Затрясся я весь, мысли делись куда-то, ответил ему:

– Да что говорить, больно страшен ты. И сам все знаешь… люди боятся меня, а совесть моя чиста, никому я зла не делал отродясь! Справедливости жажду!

Протянул он мне свиток и говорит:

– Справедливость – это самое главное, ради чего тебе жить стоит, ты почти свят и чист, нужно это людям доказать! Если желаешь помощи – отдай мне душу на попечение, буду помогать до конца дней твоих. Подпиши согласие, не пожалеешь!

– Славно он говорил, захотел я оправдаться в глазах односельчан, ну и подписал бумажку сдуру. А как подписал, тут же она и загорелась у меня в руках, а гость мой захохотал и испарился, один смрад после себя оставил.

На следующее утро проснулся, слышу, собака во дворе воет. Все бы ничего, только не имел я никакой собаки. Вышел во двор, гляжу, а не собака это, а баба с соседней улицы. Завывает – слезы рекой.

– Что, – говорю, – случилось, чего рыдаешь?

– Муж пьет, избил вот, который раз, не знаю, к кому еще податься. Хотела к тебе, может, траву, какую ведаешь или зелье? Слыхала водится в этом доме, заметили тебя в лесу. Помоги мне! К кому еще идти? Заплачу сколько есть, – и протягивает мне бутылку медовухи да сала кусок.

Почуял я в себе силу темную в то утро, а потому ответил:

– На что мне твое сало, я тебе так, все сделаю. Дал я бабе пучок укропу, что висел про запас, так для виду выдал, а сам ушел за печку, да попросил рогатого, чтобы помог ей. Ушла она от меня в то утро надолго, месяц, наверное, не появлялась.

Затем приходит снова:

– Вот, – говорит, – твоих рук дело?! – и показывает пучок черных волос в кулаке, – вернулась я домой, а муж обходительный стал, пить бросил! Радовалась я как в юности, хотела тебя идти благодарить, да через время услыхала от соседушек, что таким обходительным он стал с каждой юбкой. Да так, что троих в соседней деревне обрюхатил, гад! Сейчас, четвертую домой притащил! Держи клочья с его башки, хочу на него приворот заказать!

– А заместо сала, я тебе хряка цельного привела, вижу, знаешь ты, толк в ворожбе!

– Глянул я тогда в окошко, а на дворе хряк стоит, ушастый да упитанный, – ухмыльнулся и пошел траву искать, нашел пучок первой попавшейся, макнул в горшок свой ночной, завернул в тряпку и велел дома над мужем трясти. Поглумлюсь, – думаю, – над муженьком, а дура все одно не разберет. А сам снова за печь, да просить.

– Не ходила она ко мне больше. Уж зима пришла, зарезал я того хряка. Стою во дворе, над ним, и пью как полагается кружку крови после убоя, все как обычно, да раздумываю, в каком ящике засаливать мясо. Тут слышу, с грохотом открывается калитка во дворе, врывается мужик черноволосый, с дикими глазами и ножом в руке, бегом ко мне, перепрыгнул свина, и душить меня.

Кричит:

– К тебе моя баба хаживала? Ты ейный ухажер? Так вот знай, порешил я изменщицу, больше не достанется, ни тебе, ни другим, – нож показывает мне, а по нему кровушка красная стекает.

– Эх, – думаю, – вот значит, как ты рогатый, помог ей…

– После того случая, стали захаживать ко мне людишки, чуть не очередь строится, черные дела свои решать приходят. Много чего провертелось, всего и не расскажешь.

Капли со лба священника падали на пол, жар исходил от Захара, а на улице все сильнее галдела толпа, требуя выдать старика на расправу.

– Ты дед, торопись! Так глядишь и не успеешь, ворвутся ежели, я тебе не помощник. Одно дело покаяние, а другое гнев народа, – ответил священник, поправляя мокрые волосы.

Свечи мигом потухли от порыва ветра, во мраке дед сморщился и словно стал меньше ростом, затем в нем что-то хрустнуло и резко выгнуло спину, старичок кувыркнулся назад и замер стоя на голове. Тишина, только деревянный пол поскрипывает.

Батюшка поднял ведро с крещенской водой, подошел и несколько раз обильно окропил акробата, читая молитву.

Деду полегчало, он рухнул на пол и постанывая произнес:

– Ишь зараза какая, не нравится им! Ну ничего, помучаюсь, заслужил! Ой сынок, нет сил у меня встать, измучила нечисть старика, – провел рукой под носом, из которого струился ручеек крови.

Священник зажег свечи и уселся на пол возле Захара.

– Чувствую не успею все поведать, – откашлялся дед, – только, то, что запомнилось больше…

Батюшка перекрестил деда, и затем себя.

А он продолжил:

– Приходит давеча ко мне Марьюшка, соседка моя, и хочет детоубийство совершить, в утробе своей. Дал я ей травы для поддержания здоровья, и предупредил, чтоб без крещения младенца не трогала. Рожай, – говорю ей, – а потом уж окрестишь, тогда навались на него ночью, как кормить будешь. Другим скажешь, что случайно заспала его.

Священник опустил глаза и стал тихо дышать:

– Рогатый научил?

Дед ответил:

– Кто ж еще! Сказал мне – без крещения глумиться не будет, пусть родит, покрестит, а там вся власть наша над ней, в глубину мрака ее утащим.

– Погубила она младенца, а потом ко мне приперлась снова, плачется, кричит, что совесть мучит. Спрашивает – может, людям, что раздать за поминовение новопреставленного?

– Посоветовался я за печкой и вынес ей мешок с тыквенными семечками. Приказал раздавать по горстке каждому, кто встретится, да, чтобы рассказывала, кто ей дал эти семечки. Ежели приведет ко мне всех односельчан, кто в помощи нуждается, я уж постараюсь за малыша, как смогу. Понятно, батюшка, ничего я не мог сделать для его души, а только привлекал народ к себе мутью черной, да не знал тогда, чем это обернется.

– Цельный год ко мне народ толпился, и каждый показывал семечки эти, что привели ко мне. Помогал я им, а рогатый все так устраивал, что позже отнимал больше, чем давал. У одного козу вылечит, а она такая бодливая становится, что ребенка хозяйского до смерти забивает, другая детей не рожает, а после сделки со мной, родит такого, что мало ей не покажется, – да вот они, полдеревни, что выросли в те годы – за окном с вилами стоят. В каждом семя рогатого, во всех противление предначертанному промыслу Божьему, все желают быстрее убрать испытания судьбы, на то я им и пригодился!

– Много лет прошло, почти вся деревня меня почитать стала, да рогатого, что за печкой. Одна только Дунька горбатая никогда не ходила к нам, даже мимо моего двора. Заинтересовался я ей. Что такое, почему не уважает? Меня злость разобрала, решил – будет наша, или изведу или сама в ножки поклонится!

– Что ни делал, не получалось ее заманить, ни заговоры, ни ритуалы, что мне рогатый советовал, да и сам он, как потом оказалось, ничего с ней давно не мог поделать. За неудачу мою, обещал мне отомстить, ежели, когда слушаться его перестану, ну а потом так и случилось!

Пока старик рассказывал, его глаза помутнели, а взор направился в сторону, голова подергивалась, а рот слегка перекосило.

– Вот он! Яви-ился пог-ганый… берегись отец, сейчас будет что-то! – прошептал дед, пересохшими от жара губами, – он сам никогда не действует, только через людей!

Священник посмотрел в дальний угол, там действительно ощущалось присутствие незримого, но разобрать в полумраке он не смог. Безмолвно продолжил молиться.

Старик просипел перекошенным ртом:

– Ишо эсть, слушэй от-тец!

– С-со временэм стали меня одолева-ать прошьбами об усопших родственниках, выяснить как там у них учашть пошмертная, особенно вдовы. Приходит одна и шообщает, будто бы приснился муж, и чэго-то стонэт, а она не понимает, чего он хочет. Вот и пришла за разъяснением.

– Стал я узнавать про нэго, тут-то мне он сам и явился. Сижу ближе к вечеру, один уже, народ разогнал, подустал. Вштал к печи, чайник закипятить. Шмотрю, а за столом у меня – сидит!

Я аж присел от неожиданности.

– Ты кто будешь, гость нежванный? – говорю ему в спину.

А он как рявкнет:

– Мучаюсь я, по твоей милости дед Жахар!

– Затем обернулся ко мне, а у него на месте рта, полено торчит. Подошел я, рассмотрел, дай, – думаю, – вытащу, сделаю душе облегчение.

А он как заорет:

– Ты что же мне, еще одну пакость причинить хочешь, а ну, отойди! Да передай моей женке, чтоб раздала все, что я накопил, пусть и дом продаст и корову. За то я муку принимаю, что к тебе при жизни обратился, соседу позавидовал. Подсчитывал в уме, по ночам, сколько там у него добра в хозяйстве, а ты мне тогда и подсобил, будь неладен – пожар у него случился и лишь одно это проклятое полено не истлело. А вскоре и я умер. Теперь как вытаскиваю его, в глотку еще большее влезает, потому не тронь!

– После бешеды с ним крепко я задумался, и понемногу перештал принимать народ. А дальше, как видишь, вжбунтовал сельчан против меня рогатый, да-а-а, вот энтот, – дед глянул в мрачный угол и не в силах поднять руку, попросил перекрестить его и завершить исповедь.

Священник выполнил просьбу и прикрыв свои глаза, наложил на Захара епитрахиль, читая молитвы.

Воздух накалился до предела. Свечи, что стояли не зажженными у дальних стен, расплавились до основания.

Иссушенная мумия, напоминавшая деда Захара лишь, тихо шевелила косыми губами, раз за разом повторяя:

– Каюшь… каю-юсь… Каю…

Священник закончил молитву и открыл голову Захара, тот лежал с запекшейся кровью на лице и распахнутыми впавшими глазами. Грудь больше не двигалась, а на устах замер покой, уголки губ свидетельствовали об облегчении.

Священник встал и направился к притвору, открыл ключом навесной замок и распахнул двери. За забором гул утих, десятки голов обернулись. Кто сидел у костра – встал и схватился за вилы, грабли, палки. Женщины прижались к мужьям, а старушка с кочергой, выкрикнула:

– Выводи злыдня! Заждались!

Священник повернулся и не обнаружил деда на полу. Спешно прошел внутрь, а в калитку забора вломилась ватага мужиков, протискиваясь в церковь. Свечей не оказалось, лишь факелы освещали храм.

– Ты куда его дел, отец? Признавайся, мы ради него собрались! Достаточно выждали уж! – строго поглядел на батюшку рослый мужик.

– Да спрятал он его, или в окно отпустил! Поп заодно с ним! – выкрикнул кто-то в толпе.

Священника обступили так, что он не мог пошевелиться.

– Ну-ка, идем с нами на воздух! Разобраться нужно! – молодые парни взяли под руки священника.

Толпа подталкивала к выходу, а батюшка не думал оправдываться, а лишь тихо молился, поглядывая на дальний угол, в котором все еще жил мрак.

На улице завывала непогода, по границе забора проглядывала оттаявшая трава. Обдало холодом. Бабка, подталкивая батюшку в спину острой кочергой проскрипела:

– Нам нужна месть! Куда дел нечистого?

Высокий мужик выкрикнул:

– Да что с ним болтать, они одного поля ягоды! Я сам помню, как мне Марьюшка говорила, злыдень крестить отправлял к энтому в рясе! Заодно они! С потусторонними силами якшаются! А ну, бей негодника! – и ударил длинной палкой, попав по уху. Брызнула кровь, но священник молчал.

Деревенские разошлись не на шутку, пиная жертву, поволокли его в сторону костра, что разгорелся в рост мужика с вилами, который как раз подбрасывал туда ветки.

Обступили костер и толкнули молодого священника в кострище. Огонь ощутил подкормку и сразу же взялся за волосы, затем загорелась одежда, мучительно обжег кожу. Батюшка попытался выбраться из углей, но вокруг огня его ждали острия вил и лезвия кос, сразу же заталкивая его назад в пламя. Он понял, что возврата уже нет, и сейчас нужно терпеть сколько это возможно. Пламя быстро ползло вверх по подряснику, торопливо объедало руки, а батюшка громко и надрывно молился, выкрикивая многократно заученный текст, что часто произносил перед эти людьми на службах.

– Да вот же он! Бегом! Хватайте, пока не ушел! Лови нечисть! – закричала во все горло, горбатая Дуняша, что стояла вдали у кладбищенских могил.

Люди обернулись. Дуняша рукой показывала в сторону высокой ели, на которой, словно паук, прыгала с ветки на ветку мумия деда Захара. Глаза его побелели как метель, а тело неестественно выгибалось, давая всем понять, что это уже не старик, а лишь его останки, которые по неизвестной причине все еще скакали по дереву.

Народ вмиг бросил костер и спешно отправился в сторону ели, пытаясь не упустить заветную цель. А Дуняшка тоже бросилась, но к костру с пылающим батюшкой. С силой толкнула его и повалила на снег. Обжигая руки, била по пылающим остаткам одежды, насколько хватило сил, забрасывала снегом, а метель ей в этом помогала.

Проворные мужики поймали злыдня и притащили к костру, обнаружив там спасительницу священника. Бунтовщики решили, что она тоже в сговоре, потому избили ее до полусмерти.

Наступило утро, кладбище покрыл толстый слой пушистого снежка, церковная ограда тоже побелела, лишь маленькое окошко в высоком сугробе издавало струйку слабого пара.

Под сугробом лежали двое, в обнимку. Дуняша грела обгоревшее, изуродованное тело священника, пытаясь не обращать внимания на свои побои, сломанные кости, боль.

Прошло несколько лет. Деревенские суеверные бабы все еще передавали друг другу тыквенные семечки, что странным образом помогали в моменты бед и неурядиц. Односельчане изредка искали по соседним деревням другого знахаря или шептуна, и однажды даже услыхали новость о дивном монахе, что принимает народ в соседнем монастыре, излечивая любую душевную и телесную боль.

Люди говорили, что монах скрывает свое лицо, потому что его внешность ужасно уродлива. Еще болтали, что с ним живет не менее страшная, горбатая келейница, которая помогает ему в исправлении человеческих душ.

Монах и ведьма

Неспешно шел монах по пыльной дороге, припеваючи выходил из густого леса, направлялся к деревне за пригорком. Вдали слышался лай собак, тянул аромат дымка из печных труб и манил запах домашних, свежеиспеченных пирогов.

– Авось угостят, бедного монаха, не зря топал в такую даль, – тихо бурчал Фома, на что ему отвечал похожими звуками голодный живот.

– Пора бы и поесть, – присаживаясь на старый пень, – жизнь у меня одна, а вас вон сколько, что ни день к умирающему зовут, только и бегай туда-сюда.

Вытаскивая из котомки кусок твердого сухаря, размышлял вслух:

– Да-а, таким харчем сыт не будешь, надо бы поплотнее чего. Вообще, раз отправили в путь, надобно и провиант выдавать, ну да ладно, терпи пока брюхо, выслушаем умирающего, а там и пожуем.

Долго сидел, идти дальше совсем не хотелось, над головой, по густым веткам прыгала проворная белка, таскала орехи в дупло, над верхушками елей плыли причудливые облака.

– А-а-а, – сладко зевнул, – сейчас бы вздремнуть малехо. Ну да ладно, раз вызвали, пойду, а то глядишь и солнце зайдет, может и приютят на ночь, не откажут. Как-никак, а божье дитя.

Деревня затихла после трудового дня, по дороге важно шагали утки, пастух плелся за стадом коров, что возвращались с луга, за спиной послышался скрип телеги и топот усталой лошади.

– Здоров будешь отец! Никак в Петров двор торопишься? – окрикнул Фому, крестьянин с телеги.

– И тебе не хворать! Угадал, к ним спешу, – повернулся в сторону скрипучих колес, монах.

– Ну садись. Раз так, подвезу, они-то на окраине живут, далеко еще.

Усталая лошадка остановилась и фыркнула, надоедливые мошки старались забраться прямо в нос.

Фома забрался на край телеги и свесив ноги удобно уселся:

– Эх брат, хорошо тут у вас! – разглядывая босоногих крестьянок с деревянными граблями на плечах, что возвращались с поля и протяжно пели свежими девичьими голосами.

– Да, отец, неплохо! – ухмыльнулся крестьянин, – Да ты никак новый, а где ж Никодим? Его обычно к нам посылают!

Фому передернуло, он вспомнил, как брат Никодим отчитывал его за лень, внимание к женскому полу и нерадивость к службе еще пару дней назад.

– Молится. Все молится, а теперь я буду вместо него, – с прищуром произнес монах.

Лошадь шла неторопливо, проезжали мимо деревенского ставка, где купались ребятишки, вдоль пасеки и стогов, затем телега проплывала вдоль мельницы, у которой дымил трубкой огромный мужик. Наконец крестьянин дернул вожжи, и телега пошатнулась.

– Добрались. Вот он – Петров двор! – кивнул крестьянин.

– Благодарствую, – отряхивая от соломы котомку, ответил Фома.

– Ты это… там смотри, жена у Петра непростая. Уж не знаю и чего они позвали вас, монастырских. Осторожнее там, отец, ну, бывай! – телега тронулась, крестьянин, махнув рукой, поехал дальше.

– Ладно уж, не впервой, разберемся, – поглядывая на высокий забор, проговорил Фома.

За забором надрывалась от лая собака, почуявшая лошадь. Через мгновение широкая дверь отворилась и за ней показался статный мужик в плотной рубахе с густой черной бородой.

– А-а, монашествующие прибыли! Что ж вы отец, с утра выглядываем, померла баба, не дождалась покаяния! Ай, беда, беда, что делать-то?! – причитал мужик, пропуская монаха во двор, под лай злющего цепного пса.

Фома прошел в дом, переступив порог, услышал завывание женского голоса. На стульях сидели люди и молча смотрели на опоздавшего гостя. На стене висела большая картина с купальщицами, над печкой сушились травы, под которыми спал черный, как ночь – кот, а в перерывах между завыванием из соседней комнаты, жужжала толстая муха, что билась в окошко.

– Ну отец, проходи, раз пришел, – к Фоме подошел хозяин дома, прося благословения.

Фома перекрестил его и не спрашивая разрешения, присел на скамейку у стола.

– Горе отец, померла Фроська, второй день, как послали за тобой, а все нет никого! Говорит болезная – помирать буду, уж сил больше нету ждать, так и отошла, – вздохнул хозяин, – ты, теперь не обессудь, хоронить будем, отпой ее, да три дня чтобы молитвы, как полагается, а я отблагодарю!

Фома хотел выдумать историю, о том, как его задержали в лесу неприятности, вывихнутая нога или даже свирепые волки, но ясно не смог представить подходящее оправдание, поэтому по привычке ответил:

– Ну отпевать так отпевать. Про молитвы не волнуйся, все выполним по чину, как нужно, только что же, мне к вам каждый день теперь прогуливаться? Чай неблизкий свет, сам видишь, сколько брел! – в надежде, что его оставят на ночевку, накормят, да еще и оплатят труды.

Хозяин дома ответил:

– Уж потрудись, сам видишь – покойница, гостя не смогу разместить, сейчас почитай, а завтра снова приходи, заплачу, и харчей в дорожку получишь, до монастыря пару часов ходьбы, а если поторопишься, то и быстрее доберешься.

Услышав о еде, Фома обнадежился и стал вытаскивать книги из котомки, начиная готовиться к молитвам.

Покойница лежала на кровати – молодая женщина, с красивыми чертами лица, длинными волосами и каким-то странным цветом кожи, как будто живая. Совсем рядом стоял добротно отделанный, закрытый гроб.

Люди постепенно разошлись, стемнело, муха перестала жужжать и биться в окно, упав в ведро с водой и барахтаясь там в надежде выбраться. В комнате воцарилась бы мертвая тишина, если бы ее не пронизывал унылый гул Фомы, что второпях читал одну за другой строчки из книг. Муж покойницы сидел рядом и внимательно слушал. Спустя несколько часов Фома произнес последнюю молитву и перекрестившись громко захлопнул тяжелую книжку, от чего поднялась пыль от страниц, и монах громко чихнул.

– Все брат Петр! Пора мне! – засовывая книгу второпях в сумку.

Хозяин выдал монаху сверток с едой, и проводя за ворота, произнес:

– Завтра утром жду тебя отец, пораньше приходи, не будешь ночью по лесу бродить!

Фома торопился как мог, на ходу отрывая шмат хлеба, заедал кольцом колбасы, подумалось: «Хороша, с дымком! Надо бы успеть слопать, наместник еще увидит или Никодим, авось завтра и не отпустят».

Минув деревню, подошел к лесу, у первого дерева остановился и вздохнул:

– Луна, слава богу, дорожку бы не потерять.

– А это еще что, тьфу…

– Мать честная, да что там в этой колбасе, – разглядывая сочное домашнее кольцо в свете луны.

Присмотревшись, впотьмах обнаружил внутри сочных белых червей, что, не спеша ползали и тоже, видимо, подкреплялись перед сном.

– Вот тебе Фома и провизия, вот тебе монах – благодарность! – швырнув оставшийся кусок изо всех сил в дальний куст.

Кусок плюхнул, словно упал в воду.

– Что еще за вода, отродясь тут не видал ни озера, ни реки? – свернув с дорожки, что освещалась лунным светом, направился в сторону звука.

Пролез через колючие кусты, затем сквозь густой камыш. Неподалеку послышался смех.

– Это еще кто, посреди ночи в лесу? – пробирался дальше в потемках.

Смех приближался, стало отчетливо слышно девичий голос, что задорно хохотал. Взобравшись на пригорок, высунул голову за камышовые заросли и увидал купающуюся девицу, что плескалась в воде.

– Что за диво-о-о эдакое? – прошептал монах, почесывая скудную бороденку.

Нагая девушка играла с водой, но веселье ее было странным, вода неестественно поднималась и обнимала ее, затем красавица шлепала по ней, отчего волна вздымалась и падала каплями вниз. Приглядевшись, Фома опомнился и прошептал:

– Какие еще движения вод, когда ветра нет, а волна прямо как живая, что за чертовщина?! Нужно топать отсель, пока не заметила, – не сводя глаз с девичьего тела, попятился назад и оступившись, кубарем покатился с края пригорка прямо в воду.

Плюхнувшись в озеро, оказался спиной на отмели, лишь голова да сапоги торчали на поверхности, а совсем рядом у камыша, лежало кольцо колбасы.

– Все из-за тебя, негодная ты снедь! И как я теперь в монастырь явлюсь в эдаком виде?

Волна застыла в ожидании, а обнаженная чаровница тоже остановилась, уставившись на Фому.

Не прошло и минуты, как девица пальцем поманила его к себе, отчего вода вокруг монаха взвихрилась и потащила его прямиком по направлению к красавице.

Фома стал сопротивляться, пытаясь грести руками назад, к камышам, но не тут-то было, волна еще быстрее волочила его вместе с сумкой прямо по поверхности озера. Через мгновение он оказался у ног девицы. Прямо у нее над головой оказалась яркая луна, потому разглядеть лицо не представлялось возможным, но что-то необычное или даже знакомое промелькнуло в ее чертах.

Монах попытался рассмотреть ее, но девица, усмехаясь, произнесла:

– Что же это делается? Монахи по ночам больше не молятся, а по кустам шастают!

– Да я-я-я, э-э, заблудился немного, темно, – промямлил в ответ.

– Ну-ну, раз пришел, давай купаться! Вместе веселее, – девица махнула в сторону озера, отчего волна отпустила Фому и он встал на ноги.

По колено в сапогах хлюпала вода, выцветший старый подрясник облепила тина, а заплечный мешок значительно потяжелел.

– Я того. Я лучше пойду, меня брат Никодим заругает, нельзя мне, – пытаясь отвести взгляд от девицы, тихо промычал Фома.

– Ну как знаешь, как желаешь! – ответила девушка и кивнула озеру.

Вода поднялась и встала столбом, от которого одна за другой отлетали капли, постепенно создавая огромную скульптуру. Затем скрутившись в узел, вздрогнула и снова став изящно-фигурным телом, от которого отпали ненужные куски, превратилась в полную копию собеседницы Фомы. Фигура протянула водянистые руки к нему, приблизилась, обняла и страстно поцеловала в щеку, а девица захихикала и прыгнула в озеро, оставив от себя лишь круги на воде.

Монах постоял, вылил воду из сапог и отправился назад в лес.

– Ай да чудеса, и что это такое, никак ведьма?!

– Ба! Да уже светает, и сколько же я там времени провел, пойду-ка назад в деревню, все равно не успею выспаться.

Пока добрался до деревни, до Петрового двора, успел слегка обсохнуть, снова встречал его лай собаки, а хозяин у ворот рубил дрова.

– Что не весел отец, не выспался? А я вот, решил протопить, холодает. Заходи, можешь начинать свое дело.

Ефросиния лежала в новой белой рубахе, волосы были прибраны, на устах застыла печать покоя, а губы, казалось, сложились в улыбку.

Вытащил мокрые книжки, и аккуратно переворачивая страницы, чтобы не порвать, начал читать.

На кухне гремел дровами хозяин, разжигая печку. Молитва совсем не шла, и Фома изредка поглядывал по сторонам, вертясь в сторону печки в надежде, что скоро станет теплее и он согреется, а книги просохнут, изредка посматривал на настенные часы, ожидая окончания, то рассматривал покойницу, читая по памяти. Внезапно Фома вздрогнул, по шее Фроси стекли обильные капли воды.

Мысль пронзила голову: «Да неужто, это она?! Или я с ума сошел, покойница мокрая вся, да вот, и на руках то же самое, вода, волосы влажные? Не-е-ет, не может такого быть, та молодая, а эта уже в годах, выдумал же себе».

Продолжил читать, а мысль все не унималась: «Да как же она тогда мокрой стала? И правда, похожа на ту нагую, что при луне!»

Остановив чтение, обернулся и спросил:

– Хозяин! А что у вас покойница мокрая вся, аж течет с нее?

Петр оторвался от розжига и ответил:

– Да, как же! Отец, да ведь обмыть полагается, вот и мокрая она, ты читай, читай, не отвлекайся, я сейчас.

«Фух, аж вспотел. Ну и лезут же мысли дурные, а ведь говорил мне брат Никодим – будешь и дальше лентяем, попустит тебе Господь скорби! Пора, пора мне исправиться!»

Усердно читал, молитва пошла как нужно, даже хозяин стал шепотом повторять за Фомой строки из псалмов.

Отчитал все, что требовалось, мягко закрыл книжку, чтобы не разорвать и уселся рядом с теплой печкой. Хозяин накрыл стол. Фома согрелся, поел, сразу же поклонило в сон.

– Э-э нет отец! Пора тебе обратно! Ко мне сейчас бабы придут, все равно не уснешь, готовить будем съестное на похороны, да и ты вон в каком виде, – хозяин ухмыльнулся, прищурившись, – так, что иди отдыхай, а завтра жду тебя раненько. А за службу благодарю. Тебе в котомку снедь положил.

Снова поплелся в сторону леса. Вышел на большую поляну и возле стога сена расположился отдохнуть.

– И что он там мне засунул, – бурчал, развязывая котомку.

В котомке лежали пироги, а в баклаге молоко. Наполовину опустошив сосуд, Фома заприметил внутри горлышка свежую озерную тину, ощутив болотный привкус, вылил остатки на траву.

– Да что же это, порченые они там в этом дворе или как, что ни еда, то на выброс!

– Эх, не дадут человеку поесть! Ну, хоть отдохну.

Задумался о ночной встрече, о красавице. Пока размышлял, зашуршали кусты и оттуда вылетел крупный ворон. Подлетел к сумке, выхватил пирог и поволок его назад в сторону зарослей.

– А, ну ка, наглец, я тебе покажу! – монах поднялся от стога и бросил в кусты палку, не попав в птицу.

Кусты шелохнулись, затряслись и оттуда вылетел разъярённый черный кабан, с красными как огонь глазами. Не останавливаясь, прямо с разбегу вонзился он острыми клыками в ногу Фомы.

Монах завопил что есть мочи, но животное не отреагировало, а разбежавшись снова нанесло удар по второй ноге. Фома упал, ужасная боль сковала тело, от страха он стал ползком пробираться в сторону ближайшего дерева, пока дикий зверь возился с мешком, разнося содержимое в клочья, по всей поляне. Дополз до дерева и цепляясь за ветки почти забрался на одну из них, но ощутил сильный толчок, а затем его дернули сзади и жестко поволокли вниз лицом, прямо по влажной траве лесной поляны. Лицо и руки бились об коренья деревьев, цеплялись за сухие ветки и камни, пока тот, кто тащил его не остановился у высокого дуба. Невероятная сила подняла его как легкое перышко за ноги, и что-то черное все мелькало за пеленой грязи в глазах. Сразу же он ощутил, как болтается на мощном суку дерева, вниз головой. Паника, страх и острая боль в ногах накатила одновременно, всего минуту назад, сидел он и спокойно размышлял у стога, а сейчас болтался на суку, словно попал в руки к разбойникам.

– Вы кто? Чего надо, у меня нет ни денег, ни добра! Монах я, монах, слы-ы-ышите, отпустите?! – вопил Фома.

Резкий и противный запах ударил в нос, по глазам провели словно шерстью жесткой кисти, оттряхивая облепленную грязь, что отваливалась кусками.

Болтаясь из стороны в сторону, монах открыл глаза и развернув голову, обнаружил прямо перед собой ужасное существо, размером с корову, которую поставили на задние лапы, с загнувшимся толстенным хвостом, которым невиданное существо стряхивало с лица Фомы остатки грязи.

Грубый и насмешливый голос произнес:

– Ну что братик, такой же черный, как и я? Давай дружить! – затем лохматое существо хлестко шлепнуло Фому по ноге хвостом, от чего он затрясся и завопил снова.

– Ты кто такой? Поставь меня на землю, я монах, меня нельзя!

– Монах он, ха-ха! Монахи сидят да молятся, а не по кустам дрыхнут. Брат ты мой черный, ты вот в Петров двор ходишь, да Фроську мучишь. Прекрати, а то хуже сделаю! Считай нашу встречу предупреждением. Ефросинья моя! Нечего возле гроба ее бормотать, всю жизнь нам служила, а тут ты приперся да отнять ее задумал, смотри мне! Сейчас же топай в свой монастырь, да сиди невылазно, а то покажу!

Фома протер глаза и рассмотрел существо. Морда его больше походила на свиную, но что-то шевелилось в ней человеческое, вместо ушей торчали рога, вместо пальцев согнутые острые когти, а под крючковатым хвостом виднелись копыта. Существо воняло хуже помойной ямы, но слова произносило с хорошо поставленным произношением, что делало его еще ужаснее.

Монах почувствовал, что рогатая тварь отвязывает веревку на суку и через мгновение полетел вниз, больно ударившись носом о камень. Лежал и не шевелился от страха, а мохнатое копыто придавило его щеку плотно к земле:

– Смотри отец! С нами шутки плохи, лучше прекрати, Фроська моя!

Монах закрыл глаза и стал молиться, внезапно копыто испарилось. Поднял голову, потер вдавленную щеку.

В кустах послышалось:

– Ефросинья моя! Моя-я-я!

Сердце вылетало из груди, тело тряслось. Открыл глаза и вздохнул, обернувшись от удивления, обнаружил, что сидит снова под стогом сена в центре поляны, на ветвях поют птички, на земле лежит нетронутая сумка.

– Неужели приснилось? – почесал голову и встал.

Ой-ой, какой ужас бывает во сне, такого не придумать, пойду-ка лучше дальше.

Сделав шаг, ощутил пронзительную боль в ногах. Задрал подрясник и штаны и обнаружил крупные синяки, в том самом месте, где приснился удар кабана.

– Хм, бесовщина какая-то, надо будет потом духовнику рассказать, может, посоветует, что, – и спешно отправился в монастырь.

Добрался вскоре в келью, положил книги на просушку и отправился, прихрамывая на вечернюю службу. Братья, с кем здоровался Фома, странно на него косились, а некоторые даже хихикали вслед.

Навстречу шел строгий отец Никодим:

– Так! И где же ты отец шляешься второй день? А это еще что у тебя такое? – глядя пристально на щеки монаха, – угу, понятно все. Давай-ка друг назад, в келью, а потом разбираться будем, что ты такое вытворяешь!

– Не пойму. Вы сами меня отправили на исповедь к умирающей, а теперь ругать. Как скажете, пойду назад, – ответил Фома.

– Ты сходи на себя глянь, молитвенник ты наш! – ухмыльнулся отец Никодим.

Дошел до кельи, присмотрелся в отражение в бочке с дождевой водой, что стояла у входа.

– Ба! Да это же женские губы, засос на щеке! Какой стыд, и это я так уже второй день хожу, вот ведь негодная ведьма!

Крепкий поцелуй озерной девицы убрать не получилось, поэтому из кельи до утра не выходил, лишь как солнце взошло, нагрянул к нему наместник с отцом Никодимом. Наложили на него дополнительные послушания и велели завершить, что начал в Петровом дворе. Делать нечего, хоть и страшно, а пришлось выполнять порученное.

Измученный и уставший снова приплелся в деревню, закрыл лицо мантией, только одни глаза торчат, чтобы не выставлять щеку свою напоказ. Пробрался мимо цепной собаки, прошел в комнату, а покойницу уже в гробу прилежно лежит, сложа руки. Стал он молитвы вслух читать, да так ревностно старался, что даже охрип, пришлось заканчивать шепотом. Вскоре мужики деревенские подоспели, гроб выносят на улицу, чтобы в церковь нести, отпевать покойницу.

Фома все сделал как полагается, отпел ее, хозяин остался очень доволен службой. Мужики во дворе возились, а монах так выдохся, что задремал, сидя в теплой церкви.

Стали Ефросинью хоронить, гроб закапывают, а бабы деревенские, которые у могилы стоят, все шушукаются и на странного монаха поглядывают, что сиплым голосом поет, да в мантию по уши завернут.

Закопали гроб, на могилку цветы положили и отправились в Петров двор, поминать всей деревней, приглашали и монаха к застолью, да руками отмахивался. Выдали ему в дорогу угощений две сумки для братии обители, а хозяин щедро службу оплатил, на том и распрощались.

Идет монах по тропинке лесной, закутанный в мантию по уши, подходит к дорожке, что на пруд ведет, а навстречу ему отец Никодим.

– Отец Фома, молился я сегодня, да страх на меня такой напал за тебя, что решил я навстречу выйти, авось случится что! Рад, что встретились, а то пришлось бы до самой деревни топать. Да, что ты завернулся как неродной, знаем мы про твои похождения, ну ничего, отмолишь, дай-ка я тебя перекрещу, – и перекрестил, да за мантию взял, чтобы раскрыть лицо.

Тут мантия спала наземь, а под ней девица нагая. Завизжала что есть сил нечеловеческим голосом и бегом в кусты с воплями и криками, а как отбежала подальше, послышался оттуда топот копыт, словно лошадиный.

Испугался Никодим, но понял, что спасать нужно брата, и как мог, поторопился в деревню. Прибежал, а там поминки уж начались.

Где? – говорит, – могила покойницы, ведите меня к ней, беда приключилась с Фомой нашим!

Мужички встали, да бегом к кладбищу.

Очнулся Фома в темноте. Лежит, да чувствует, как голова трещит от боли, как будто ударил его кто сзади и ничего вспомнить не может, воздуха мало вокруг. Пробовал на ощупь разобрать, где он находится. Теснота, доски какие-то рядом, уперся что есть мочи в них, да нет сил никаких, не открываются.

Как завопит тогда он:

– Да, что же это творится батюшки, да как же я тут очутился, неужто в гробу лежу, да разве же людей заживо хоронят? Уж наверно и отпели раз не слыхать ни звука. Стал он молиться, да так сильно, что чувствует, что вот-вот от напряжения силы совсем иссякнут и сознание потеряет.

Вопил, пока не устал, а затем зашевелились мысли одна за другой. Вспомнил он все свои жизненные беды, что случались с ним, вспомнил как по его нерадению на монастырской мельнице промокли тридцать мешков муки и братия долго еще голодали, припомнилась ему крестьянка, за которой наблюдал часто на службе, а потом бегал на речку чтобы посмотреть как она белье стирает, забыв о данных обетах. Пришла на память и корчма, в которой любил засидеться с местными пьянчугами, драки и порванная одежда, от чего стыдно было потом возвращаться в монастырь.

Смирился Фома со смертью, расслабился, лежит и ждет, как он прямо сейчас в аду окажется. Тело все затекло, шевелиться никак не получается. Стал он просить о помиловании, лежит и в мыслях готовится к худшему. Тут слышит – шорох какой-то, а воздух у него заканчивается, уже и голова думать не может, а шорох все сильнее и громче, будто рядом совсем. Почувствовал Фома, как гроб его качать начало, да потрясывать. Подумалось, что так всегда в ад отправляются грешники, тут и отключился совсем.

Подняли мужики его гроб из могилы, открыли, а он уже и не шевелится, стали трясти его с отцом Никодимом да водой поливать, и понемногу привели его в чувство. Очнулся Фома, огляделся, а волосы седые стали, как будто у старца древнего. Отсиделся немного, выдали ему поесть и отправились вдвоем они с Никодимом в монастырь.

После этого уж не помышлял Фома никогда о нерадивом отношении к служению, да к лени, так его промысел и научил!

Семь семечек

Ну, красотка, целуй Миху. Сейчас же! Что значит не-е-ет?! Ну и-и пошла, че в клуб приперлась дура-а… другую найдем, во-он вас, сколько пляшет! – резко встал из-за столика Мишка. В глазах поплыло, хмельная голова потяжелела, казалось вот-вот упала бы и покатилась в сторону танцующих каблучков, словно увесистый шар для боулинга.

– Серег-а-а, пора выбираться из этой клоаки, – пробурчал Мишка, пошатываясь к выходу, – все равно выпить не смогу – не лезет.

Город еще спал, у двере ночного клуба дежурил таксист, а Мишка по обычаю, скрючился за мусорным баком.

– Что там намешано в их негодных коктейлях?! Завтра душу выверну новому бармену!

Желудок, не дожидаясь вечера, стал выворачивать наизнанку самого Мишку.

Таксист, по привычке распахнул дверь и любовался рассветом, пока два парня в модных пиджаках усаживались в авто, затем тронулся с места, не спрашивая адреса.

На пустынных улочках прогуливались лишь сонные собаководы, да редкие торопливые старушки в платочках.

Светофор подмигивал желтым светом уборочной машине, а такси плавно остановилось у автобусной остановки.

– Серый, оплати. Башка не варит, – промычал Мишка.

Серега уставился в смартфон и тыкая по экрану, пытался сфокусироваться и понять, нужно ли от него какое действие после завершения поездки.

Желтая машина уплыла дальше, а парни, обнявшись по-братски, стояли, придерживаясь друг за друга. До дома оставалось совсем немного, обоих клонило в сон.

– Дава-а-ий отсиди-мся-я, во-от ме-естчеко что надо, – мычал Мишка, примостившись на край скамейки.

Сидели, закрыв глаза. Издали послышался легкий топот. Мишка приоткрыл один глаз, по тротуару бежала спортивная девушка, в обтягивающей одежде и выпирающих наушниках.

– У ты моя хорошая, ах-х какая! Поймаю смо-три-и! – Мишка выпрыгнул на тротуар и растопырил руки, словно вратарь.

Девушка попыталась пробежать, но парень вцепился в нее и с легкостью оторвал от земли. Спортсменка вскрикнула и шлепнула его по ушам, затем забарабанила кулаками по носу изо всех сил. Хулиган, не выдержав отпора, упал вместе с ней и сразу же ощутил острую боль в ноге. Мельком глянул, рядом согнулся Серега, пытаясь оттянуть средних размеров собачонку, а та злобно рычала, не отпуская Мишкину штанину.

Прицелившись, удалось попасть ногой в животное, отчего собака отстала и понеслась вслед за обтягивающими легинсами удаляющейся спортсменки.

Угар почти улетучился и парень, разглядывая красное пятно на джинсах, прошипел:

– Ну, лахудра! Бегает, стерва! А мне прохода нет от псины!

Серега промямлил:

– Не бери в голову, встре-етимся еще! А я пойду, устал, спать охота!

– Давай, Серег, до вечера! – ответил друг.

Миша встал, огляделся и только сейчас заметил бабку, что сидела рядом с остановкой. Она с интересом наблюдала за происходящими событиями последних минут. Впереди старушки стояла сумка-тележка, на которой аккуратно уместился пакетик со стаканчиком, наполненным жаренными тыквенными семечками.

– Че уставилась, акула бизнеса? – Мишка подошел и протянул руку к стакану, – дай попробовать, что там у тебя?

Старушка прикрыла стакан ладонью и покачала головой.

– Шкуришься? Ну, получай! – парень пнул ногой тележку, отчего стакан улетел на асфальт и разбился вдребезги, а семечки разлетелись по остановке.

– Так вам, торгашам, знайте место! – Мишка отвернулся, направляясь в сторону дома, но услышал бормотание старухи.

Обернулся и обнаружил, что она очутилась прямо перед ним. Лицо ее обдавало леденящим спокойствием, а в глаза поблескивали, точно сияли, как бывает у кошек, на которых светят фонариком в темноте.

– Да ну вас. Бродят уроды по воскресеньям, пойду спать лучше, – и отправился в сторону подъезда.

Спал без сновидений, под вечер очнулся от телефонного и дверного звонка одновременно, голова раскалывалась, страшно хотелось накинуться на потревожившего сон гостя.

Сдерживая себя, злобно прохрипел:

– Небось Серега, пусть только попробует минералки не притащить, вышвырну его в подъезд! – прихрамывая на распухшей ноге с кровоподтеком, побрел в коридор.

За дверью стоял друг и держал в руках синюю бутылочку:

– Вот, Миха, как ты любишь, лучшая, что была в магазине, – протянул бутылку через порог.

– Умница, заходи, раз приперся. Надо было позвонить, лекарство купил бы, нога распухла от псины, – открывая шипящую воду, пробурчал Мишка.

– Ко мне Катюха зашла, толком и не выспался, – ответил друг.

– Я тебе удивляюсь, и че ты такой охламон? Привязался к одной, а другие как же? Их ведь навалом, бери какую хочешь! Учись у мастера, – Мишка взял смартфон, на котором пролистал одну за другой фотографии подружек, – зацени, вот так нужно! А ты все Ка-атю-юха, Ка-атюха, – промычал как в трубу, усмехаясь.

– Давай быстренько, сгоняй в аптеку за пластырем или что там нужно, нога тянет, не могу уже, – похлопал по плечу Серегу, давая понять, кто здесь хозяин ситуации.

Друг ушел, а Мишка зашел в ванную, начал бриться и задумался о подружке Сереги: «А она аппетитная, и зачем ей такой олух, надо будет провентилировать вопрос с ней».

Заметил на щетине оранжевый налет, присмотрелся, бритва покрылась ржавчиной:

– Что за… – водопроводный кран крепко чихнул и выдал обильный поток рыжины, запачкав стены и ноги Мишки.

– Да чтоб тебя, прямо на рану! – выбежал на кухню с пеной на бороде.

Бутылка из-под минералки опустела, в холодильнике одиноко мерцала грязная лампочка, мысли собрались в комок: «Срочно промыть!»

В дверь позвонили, открыл. В квартиру вошел Серега:

– Пластырь и таблетки, там почитаешь, как пить. Пойду я, хочу в парк с Катькой успеть, – настороженно поглядывая на ногу Мишки.

– Предатель, ну и вали, сам разберусь, без недоумков! Воды не мог принести, ногу промыть, нужен ты мне такой?! – захлопнув дверь прямо перед носом приятеля.

Вспомнил, что из жидкостей имеется одеколон. Вернулся в ванную разыскивая на полочке подаренный гламурной девицей бутылек, вылил на ногу дорогущий парфюм, поморщился от боли.

Кран снова чихнул, а унитаз забурлил и обдал едким облаком зловония. Рассматривая в зеркало половину бритой бороды, громко выругался. Потух свет, а в отражении за спиной выросла тень, затем свет моргнул снова, отчего лампочка неестественно накалилась и звонко лопнула вместе с плафоном. Тень за спиной беззвучно обросла волосами и крепко обняла Мишку вокруг шеи.

– Да чтоб вас! – быстро обернулся, рядом никого не было. Выскочил на кухню, проверил комнату, коридор. Выбежал на этаж, затем ниже, на ступеньках послышалось удаляющийся топот. Прыжками пересек три пролета вниз и уперся во входную дверь подъезда, кнопка отпирания, как на зло не срабатывала, с размаху ударил ногой по двери и пошел назад. Запыхавшись, босиком, в одних трусах и с половиной бритой бороды плелся вверх, не обращая внимания на выглядывающую из соседней квартиры старушку.

– Проклятие какое-то, от управляющей компании крышу уже сносит, что с водой? Где электричество?!

– Жрать охота, – оделся, нащупал что-то во вчерашнем пиджаке.

– Семечки? Тыквы? И где я их раздобыл? Может, Серега-нищеброд купил…

Вышел на улицу, живот крутило от голода, пока шел к магазину кинул в рот одну семечку. Жевал, навстречу шла та самая девушка-спортсменка, с собачкой на поводке. Опустил глаза и спешно протопал мимо рычащей псины. Душу крутило от отвращения.

Вернулся домой, промыл рану, набил брюхо, но внутри что-то неестественное горело, терзало, шевелилось.

Привел себя в чувство и отправился в ночной клуб.

На подъезде у парковки встретил Серегу, он, видать, особо не обрадовался встрече, и довольно холодно поздоровался.

– Ты че, друган? Тачилу прикупил, а мне не сообщил? Ну, даешь! Ну ка, дай, посижу? – открывая без спроса водительскую дверь, залез внутрь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.