Виктория Габриелян
Тридцать три счастливых платья
Сборник рассказов

Посвящается маме

Благодарю всех, кто поделился своими историями. Особенно университетскую подругу Арину Месропян за фонтан идей, поддержку и малиновый сарафан

Предисловие

Резкий химический запах ударил в нос, и я закашлялась. «Так борются с "книжными червями", – подумалось мне, – но нас не так легко победить».

Довольно разрозненная русскоязычная диаспора, проживающая в окрестностях американской столицы, только однажды, лет пятнадцать назад, объединилась и выступила единым фронтом против угрозы сожжения русских книг. Старая фирма книготорговцев Victor Kamkin, Inc., существовавшая в Вашингтоне с 1953 года, объявила о банкротстве и невиданной распродаже книг на русском языке со склада за бесценок. «Всё, что не будет продано, будет предано огню!» – страшными для всех книголюбов словами завершалось объявление. Всем, кому были дороги русский язык и культура, кто хоть раз слышал слово «русский», ринулись спасать книги. Склад, расположенный где-то в индустриальном районе за много миль от Вашингтона, никогда доселе не видел такого столпотворения. Люди хватали всё: драгоценные в полметра высотой альбомы с репродукциями картин русских художников, коллекционные миниатюрные книжки стихов с микроскопическим шрифтом, полные собрания сочинений русских и иностранных классиков, партитуры симфонических произведений. Книги разлетались, как стая встревоженных птиц.

Подруга Аня, активно работая локтями, расчистила нам дорогу в «святая святых»: к полкам и столам, заваленным сериями «Жизнь замечательных людей», «Библиотека всемирной литературы» и «Иностранный детектив».

– Я обожаю мемуары, – кричала Аня. – Хватай всё!

У меня разбежались глаза. Такого великолепия сразу в одном месте, и за копейки, я никогда не видела. Книги всегда были для меня священны. Кто рос в пору советского дефицита и приобщался к прекрасному по книгам, полученным по талонам за сданную макулатуру, тот меня поймет.

Из какого-то угла наши мужья притащили коробки, и мы с Аней бросали в них всё, что успевали схватить.

В это время появился растерянный фоторепортер и, пощелкав камерой толпы покупателей, направился прямо к нам с Аней. Попросил разрешения сделать наше фото в момент выбора книг: видимо, наши лица на фоне взмыленных покупателей показались ему самыми адекватными. Мы, чуть отдышавшись, улыбнулись в объектив.

На следующий день передовица «Вашингтон пост» вышла с большим фото улыбающейся Ани. Позади живописно высились развороченные книжные полки. Я, вероятно, не поместилась.

Статья рассказывала о судьбе и банкротстве торгового дома Виктора Камкина, сына русского финансиста. Когда-то компания Камкина была самой большой иностранной фирмой в мире по продаже и изданию русских книг. На ее складах скопилось двенадцать миллионов томов. Сам Виктор Камкин был большой книголюб и успешный книготорговец. Свой первый книжный магазин он открыл в русскоязычной части китайского Харбина еще в 1933 году. Во времена холодной войны фирма Камкина являлась связующим звеном между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Советские издания и периодика продавались только в магазинах Камкина. После его смерти фирма перешла к вдове, а затем – к внуку Игорю. Но времена изменились: Советский Союз, который всегда поддерживал фирму Камкина, канул в Лету, появились конкурирующие фирмы на волне новой эмиграции, и компания обанкротилась.

Мне достался богатый улов: три тома из полного собрания сочинений Льва Толстого 1962 года издания с синей печатью на каждом титульном листе Printed in USSR (точно такое издание стояло когда-то на полках нашей ереванской квартиры), роскошный альбом с репродукциями картин и дневниками Казимира Малевича, «Джейн Эйр» и «Учитель» Шарлотты Бронте, сборник статей Аветика Исаакяна «О России и русской культуре» издательства «Советакан Грох»[1]1979 года и многое-многое другое. Из серии «Жизнь замечательных людей» – книги о Федоре Достоевском и Михаиле Салтыкове-Щедрине.

Тогда еще муж, а сейчас – бывший тоже был счастлив. Он откопал в сваленных в кучу книгах, по-видимому, отложенных для сожжения и отдаваемых бесплатно, переписку Энгельса с Каутским (шучу) «Избранные статьи Владимира Ленина» на английском языке. И заявил мне, что это библиографическая редкость.

С той памятной распродажи прошло пятнадцать лет. За это время я успела оформить развод с одним мужем и выйти замуж за другого, у дочери родился сын, я сменила профессию и купила новый дом.

С новым мужем в новом доме у меня наконец-то дошли руки до той коробки с книгами от Камкина. Нет, не подумайте, что они так и валялись забытые все пятнадцать лет, некоторые из них я читала и перечитывала. А некоторые… Аветик Исаакян, например, мирно отдыхал, дожидаясь своего часа.

В новом доме мне отвели целую стену под русскую библиотеку, и я открыла ту коробку. Нашла детские миниатюрное, размером в спичечный коробок, издание афоризмов и эпиграмм Расула Гамзатова. И – «Женские истории от Оксаны Пушкиной». Это были простые житейские истории известных актрис, спортсменок, певиц, в том числе Ады Коджубей и Ирины Запашной. Оксана Пушкина записала рассказы выдающихся женщин о поисках собственного пути, разводах, браках, любви, эмиграции.

Я так увлеклась чтением, что бросила разбирать книги, заварила чаю покрепче и завалилась с «пушкинскими историями» на диван. Книжка была закончена в тот же вечер.

И я подумала: «Жизненные истории моих подруг не менее интересны, а некоторые и покруче пушкинских. Пусть подруги мои неизвестны большому кругу людей, но их истории заслуживают быть рассказанными».

Так родилась идея книги правдивых историй от Виктории. Имена некоторых героев изменены, но не сильно.

Приятного чтения!

Тридцать три счастливых платья

Телевизор слегка напрягся, поморгал и сменил цветную картинку высокой четкости на поцарапанное изображение какого-то пляжа. Знакомый, но давно позабытый голос запел: «Если б жизнь мою, как кинопленку, прокрутить на десять лет назад…» Я прищурилась, пытаясь разглядеть внизу экрана имя певца. Точно, Владимир Маркин. Память тут же услужливо подкинула воспоминание: выпускной моих учеников-одиннадцатиклассников. И «паровозом» к выпускному всплыли кукарские кружева. Но о кружевах позднее.

Маркин приплясывал на пляже. «Наверное, Ялта, – подумала я. – Усы как у Влада Листьева, очки-"хамелеоны". Страсть какие модные были в восьмидесятых». Усы мне напомнили дембельские альбомы двоюродных братьев. За «сто дней до приказа» всем необходимо было отпустить усы и сфотографироваться: грудь колесом в тельняшке, фуражка залихватски набекрень и усы – под старшину.

Моя память как большой сундук, в котором хранится много историй. Время от времени я копаюсь в нем, выуживаю очередную, разглаживаю, наношу новые стежки, кое-где подрезаю, подшиваю, утюжу… и – вуаля! Готов рассказец. А еще я складываю в сундук откровения подруг, рассказанные за бокальчиком белого вина, когда устроимся на уютном диване, расслабившись, скинув туфли… Мы любим прокрутить наши кинопленки назад.

«Пора созвать девичник, – размышляла я. – И повод надо придумать, чтобы собрать как можно больше знакомых и незнакомых женщин. И вдоволь наболтаться».

Когда поблизости нет мужчин и женщины остаются в своей компании, то они более естественны. Если на горизонте появляется хоть один мужчина, начинается кокетство, соревнование, выпускаются коготки. Или наоборот, некоторые женщины замыкаются: слова из них не вытянешь, мол, вот какие мы загадочные… Так что мужчины отпали сразу как класс.

Второй куплет со словами «Не целуйся, слышишь, без любви» всколыхнул кучу новых воспоминаний, и я побежала вниз, к Джеффу в кабинет. Он, как обычно, забаррикадировавшись от внешнего мира четырьмя компьютерами, нервно стучал по клавиатуре.

– Джефф!

– Yes, honey!

– Какой у нас ближайший праздник?

– Пасха.

– Нет, не подходит.

– Mother's Day[2].

– Тоже не подходит, это семейный праздник.

– А зачем тебе?

– Подруг хочу собрать. Ой, 8 Марта же скоро!

– Это что такое?

– Это Международный женский день.

– Опять подарок нужен?

– Конечно, но не то, что ты подумал. Я хочу пригласить подруг, и чтобы они привели своих подруг, и чтобы мы все разоткровенничались и рассказали друг другу истории из своей жизни.

– А ты уверена, что они захотят с тобой откровенничать?

– Нет.

– Тогда ты должна закинуть удочку, причем так, чтобы никто не догадался, что ты ловишь рыбку, – вычурно выразился Джефф.

– Удочки у меня пока нет, но я что-нибудь придумаю.

– Пригласи на свой день рождения. Более естественного повода и не придумаешь.

– Ждать до августа?!

– Дарлинг, время летит быстро.

Конечно, Джефф был прав. День рождения – отличный повод, да и поиск «удочки» вскоре навел на мысль: мужчина, которому предстоит сделать решительный шаг, думает: «Что я скажу?», а женщина – «Что я надену?».

У каждой настоящей женщины есть особенное платье. Бывает, открываешь шкаф, перебираешь вешалки, прикидывая, что надеть, или копаешься на полках в поисках нужной вещи, и вдруг на глаза попадается уголок старого платья, которое не носишь давно, но выбросить рука не поднимается, – и замираешь, и на минуту забываешь, зачем полезла в шкаф, и что-то уже всколыхнулось в груди, и сердце забилось чаще, и ты вытаскиваешь это платье из небытия, прижимаешь его к лицу, вдыхаешь тот самый, только тебе знакомый аромат, и в голове уже звучат стихи, музыка или особые слова. И, забыв, что уже везде опаздываешь, примеряешь платье, бежишь к зеркалу и видишь себя счастливой, красивой, как в тот незабываемый день.

Вот и придумалась «удочка» – девичник «Платье с историей».

А Джефф придумал ресторан. Культовый для нас с ним. Со стеклянными стенами. И обещал мужей взять на себя.

Ресторан со стеклянными стенами

Тысячелетиями люди задаются вопросом: что такое любовь? Химическая реакция? Электрический разряд, удар молнии? Или особое психическое состояние, сродни эйфории? Почему вдруг вполне адекватный человек начинает думать только об «объекте», все планы подстраивать под кого-то, поступки соизмерять с чьими-то желаниями, а свои желания задвигать на второй план? Хорошо, если любовь взаимная, а если нет?

Безответная любовь – это большое бедствие. Такая любовь может сломать жизнь или вылиться в неконтролируемое состояние, которое американцы называют obsession.

Вот и меня однажды, без объявления войны, сразила обсессия.

Удивительные дела творятся под луной и солнцем: больше года я не замечала человека, но однажды…

День был самый обычный: осенний, с шуршащим ворохом золота и багреца на тротуарах. Домой не хотелось – там ждал нелюбимый муж. Хотелось неспешных разговоров под лампой с абажуром, но не с этим «спутником жизни», и я заехала к друзьям на чашку кофе.

Все сидели за большим столом, пили кофе и красное вино. Среди гостей был офицер американской армии, только что вернувшийся из командировки в Кувейт. Он рассказывал о восточных нравах, о таинственных женщинах, закутанных с головы до пят в черное, о серьезных до угрюмости мужчинах. «Там никто не улыбается», – сказал офицер и посмотрел мне в глаза.

Да, мы встречались раньше, сидели за тем же столом, болтали о пустяках и пили то же вино, но в тот день то ли звезды сложились на небе в какую-то особую комбинацию, то ли магнитная буря незримо вилась над нами, только ударило ножом – да-да, как у Булгакова, – и мы пропали.

Случайность это или нет:
Единство душ, единство лет?
Руками тронули сердца,
Глазами верим до конца.
Случайность это или нет?
И кто-то скажет: «Это бред…»
Щека к щеке, вокруг – туман.
Единство или всё ж обман?
Ревнуем или просто спим,
Болеем или говорим,
А можно обойтись без слов:
К нам просто так пришла любовь.

Спустя несколько дней я переехала к нему.

Его эйфории хватило ненадолго, он поостыл, а во мне закипели страсти. Было всё: битье посуды, уходы, приходы, разъезды и съезды. Стены дрожали, щепки летали, задевая окружающих, полицейские машины, проезжая мимо нашего дома, подозрительно замедляли ход.

Пять лет длилось это действо, а затем ревность съела остатки добрых чувств друг к другу, и мы окончательно разошлись.

Я страдала, надоедала друзьям плохим настроением и навязчивым желанием говорить только о нем. Меня уже избегали.

Приближался День благодарения. В офисе только и говорили об индюшках, стаффингах и греви[3], делились рецептами клюквенного соуса, строили планы на четыре выходных дня. Спрашивали и меня. Мне хотелось выть, но я улыбалась и заверяла, что у меня все хорошо.

В американском обществе не завалишься просто так, «на огонек»: «Здрасте, я проезжала мимо». Надо созвониться за месяц, а лучше – за полгода. У друзей на праздники уже всё устаканилось с семьями, детьми, съехавшимися из колледжей, внуками, собаками… Я не звонила никому, не хотелось слушать вежливые отказы.

В среду перед праздником босс летал по клинике, как будто к его спине привязали пропеллер, и мы закончили прием пациентов к трем часам. Все наскоро попрощались, пожелали друг другу happy Turkey Day – и разбежались. Я долго еще сидела перед выключенным компьютером, в тысячный раз прокручивая в голове вечное: «Вчера еще в глаза глядел» и «Мой милый, что тебе я сделала?»[4].

Приехала бригада уборщиков, надо было выметаться из офиса.

«Только не домой, только не в ту дурацкую съемную квартиру. Если я окажусь сейчас там, то завою на луну. Бокал красного вина – то, что мне нужно». Пережевывая мрачные мысли, я свернула на парковку у ресторана и поплелась в бар.

Ресторан был выбран мною неслучайно: хотелось вновь разбередить душу.

Пять лет назад в середине ноября вдруг пошел снег. С утра бесшумно и красиво падал большими ватными хлопьями. Через несколько часов весь Вашингтон спрятался под белой шалью, город и окрестности вымерли: закрылись школы, почти все магазины, рестораны, правительственные и частные конторы.

– Ну и что, что снег, не хочу сидеть дома!

– О'кей! – согласился он.

Мы поехали куда глаза глядят. На улицах было безлюдно, встречались только редкие буксующие в снегу машины.

– Я проголодался, – сказал он, – давай найдем ресторан.

– Мы заблудимся, нас завалит снегом по самую крышу, и мы умрем от голода в сугробе. Все закрыто.

– А мы уже заблудились, я понятия не имею, где мы находимся. Поищи в телефоне.

– Ты умрешь со смеху: я забыла телефон.

И вдруг сквозь сплошную белую стену замерцали лампочки.

– О, наконец-то что-то вижу, – сказал он. – Проверим? Через минуту он вырулил на стоянку перед рестораном.

Двухэтажное здание окружали деревья, покрытые пушистым снегом, а сквозь него мигали золотые огоньки. Ресторан был открыт. Мы выбрали место поближе к окну. В зале мерцал камин, а за окном волшебно и тихо падал снег. Мы пили красное вино, держались за руки и объяснялись друг другу в любви…

Любовь не лампочка: захотел – включил, передумал – выключил. И даже понимая, что ты больше не нужна, не можешь разлюбить вот так сразу и придумываешь своему нежеланию видеть очевидное кучу оправданий. Тяжело сказать самой себе: просто он меня не любит. Мы встретились, когда оба разводились, мы поддержали друг друга в непростой период жизни, мы держались за руки, потому что оба оказались в одинаковой ситуации.

«Может, и не было никакой любви? А только привычка быть с кем-то», – думала я, уставившись в бокал с вином. Тоска по бывшему бойфренду стояла в горле комом.

Я чуть не зарыдала, увидев тот самый столик у окна, вспомнила снег и камин, и непокорная слеза сползла по щеке. Я поспешила вытереть ее салфеткой, пока никто не заметил. Да и замечать-то было некому. В баре, кроме меня, был только один посетитель. Он повернулся ко мне и сказал:

– Я открывал этот ресторан.

Я подпрыгнула от неожиданности.

– Не пугайтесь, – улыбнулся незнакомец. – Давным-давно, когда еще был студентом, я прочитал в газете объявление, что открывается этот ресторан. Принимали всех желающих поработать, а мне карманные деньги ох как нужны были. Я устроился сюда сначала помощником бармена, а потом освоил непростую, между нами говоря, науку смешивать напитки и общаться с подвыпившими клиентами. Проработал вот за этой стойкой несколько лет.

Я даже жонглировать стаканами научился.

И выгнул одну бровь.

Я молча смотрела на него, не понимая: при чем тут его биография и таланты и мои слезы-сопли?

Он тем временем продолжал:

– На втором этаже, прямо над нами, есть прекрасный банкетный зал. Там стеклянная стена с потрясающим видом на холмы. Когда ясная погода, можно даже разглядеть далласский аэропорт и полюбоваться на самолеты, на взлет и посадку. Это так красиво.

Я не заметила, как начала улыбаться.

– А хотите, я вам покажу этот зал? Сегодня мало посетителей, все разъехались на праздники, я уверен, что там никого нет.

«Вот пристал», – подумала я.

– Там еще и рояль есть.

– А вы играете на рояле? – Это была моя первая фраза.

– Я – нет. А вы?

– Тоже нет, – соврала я, чтобы отстал поскорее.

– Thanks, sir, – сказал незнакомец бармену и протянул ему кредитку: – И за леди, please.

– Нет-нет, – сказала я. – Я и сама могу.

– Конечно, можете. А теперь за мной. Я покажу вам весь ресторан.

Мы поднялись на второй этаж, он уверенно шел впереди, открывая и закрывая двери.

И вдруг мы оказались в большом зале, две стены которого были стеклянные. С одной стороны открывался вид на прозрачные крыши первого этажа, сквозь которые можно было разглядеть обеденные столики, между ними высились живые пальмы, упирающиеся кронами в потолок, и пустой бар, где мы только что пили вино.

За другой стеной мерцал Вашингтон. Начинались сумерки, в серой пелене сверкали фонарями мосты; хайвеи вытянулись в красные и белые нити, бесконечно уходящие за горизонт, блестела огнями река. Стрела монумента Вашингтона величественно подпирала небо, как на ладони был виден Капитолий с подсвеченным куполом, белая колоннада Линкольна и ротонда Джефферсона четко выделялись на фоне чернеющего неба.

– Не верится, что это только второй этаж. Вид как с небоскреба.

– Архитектор был не дурак. Видите водонапорную башню?

– Ну?

– Значит, это самое высокое место в округе. Ресторан стоит на холме.

Вглядываясь в вечерний Вашингтон, я еще острее почувствовала свое одиночество. Я прижалась лбом к холодному стеклу и как в старом кино передо мной пронеслись картинки из прошлой жизни. Ереван, я, маленькая девочка, тащу домой на третий этаж охапку сирени, теряя пахучие ветки на ступеньках. Миша, мой первый муж, студенческая любовь и вечная боль: почему ЭТО случилось с ним, зачем умирать молодым? Новорожденная Евочка, ее первый удивленный и серьезный взгляд на новый мир: я пришла, а ты кто? Донецкая школа № 15, последний звонок моих учеников – вон они на линейке, все на голову выше меня. Париж, Эйфелева башня, сотни туристов, дух захватывает не столько от высоты, сколько от сбывшейся мечты – вот он, Париж, у твоих ног. И невозможность насладиться желанным городом, потому что рядом ходит американец, который станет моим мужем, а честности признаться, что не люблю, не хватает.

– Я живу в Сан-Диего, – вдруг сказал незнакомец. Я и забыла, что он стоит за спиной. – Иногда навещаю сестру в Вашингтоне. В понедельник лечу обратно. Вы бывали в Сан-Диего?

– Нет, – я оглянулась. – И знаете, мне пора домой. Спасибо за экскурсию.

– Можно попросить ваш e-mail? – старомодно робея, спросил он.

«Почему бы нет? – подумала я. – Он уедет в свой Сан-Диего, и я больше никогда его не увижу».

Я написала адрес электронной почты на салфетке с логотипом ресторана.

Он проводил меня до машины и на прощанье сказал:

– Я буду заходить сюда каждый день, пока не уеду. Приходите, если будет скучно.

– Непременно, – пообещала я и вырулила со стоянки.

Четыре дня я валялась на диване, обложившись салфетками, проливая слезы под черно-белые фильмы о несчастной любви.

Прошло два года. Снова наступил ноябрь. За это время я выносила, родила и вскормила непреложную истину: страсть не проходит одномоментно, поэтому всегда есть жертва и есть злодей. И только когда разлюбишь сам, поймешь, что и тебя разлюбили. Только когда упадут шоры с глаз, увидишь, что тебя не любят, не хотят, не ждут и даже ненавидят. Осознав такую умную мысль, я расслабилась и перестала ждать, когда мой бывший бойфренд образумится и явится на порог с повинной.

И как-то совсем неожиданно я получила e-mail: «Привет, Виктория, я – Джефф. Помнишь, мы познакомились в ресторане два года назад? Я показывал тебе вид на Вашингтон через стеклянную стену. Месяц назад я получил работу в Вашингтоне и переехал сюда из Сан-Диего. Я подумал, если у тебя нет планов на выходные, то мы могли бы встретиться в том же баре for a drink».

Я простая сентиментальная женщина. Скажите, кому не было бы приятно, что вас не забыли после десятиминутной встречи два года назад?

Я его даже толком не разглядела. Слезы мешали…

Я поехала к нему. Он сидел на том же высоком стуле в уголке бара, как и два года назад. Такой же высокий, голубоглазый, такие же светлые волосы, зачесанные со лба назад.

Позже он признался, что я ему напомнила 1977 год. Тогда на экраны вышел очередной фильм про Джеймса Бонда «Шпион, который меня любил», где американская актриса Барбара Бах подражала русскому акценту.

«Барбара разговаривала так мило и была такой загадочной, непонятной, но очень сексуальной "русской". Мне было семнадцать, и я влюбился в персонаж Барбары», – рассказывал Джефф.

И вдруг посреди Вашингтона, в каком-то ресторане, перед ним появляется женщина – длинноволосая шатенка, как Барбара, и, не притворяясь, разговаривает с тем же милым акцентом, который звучал в его ушах с семнадцати лет. «Наоборот, всеми силами ты старалась правильно выговаривать английские слова, приглушить акцент, который я уловил с первой секунды», – смеялся Джефф.

После того вечера он приглашал меня каждый уик-энд на дринк или в кино. Мы ходили на выставки и концерты. Он подвозил меня к дому и желал хорошей недели. Он не брал меня за руку и не пытался поцеловать.

Накануне Дня всех влюбленных Джефф прислал очередной e-mail: «Dear Victoria, позволь мне пригласить тебя на дружеский ужин в честь Valentine's Day! Форма одежды – парадная!»

Я погуглила ресторан: ну ни фига себе! Он разорится. Сгоняла в магазин за новым платьем и бельем (на всякий случай). Записалась в парикмахерскую на всё, что можно (никогда не помешает).

«Ах, что ж раньше-то не предупредил?» – переживала я. Села бы на диету и побегала бы по району в целях улучшения фигуры.

Джефф заехал за мной и обалдел: «Victoria, you are beautiful!»

Я еле улыбнулась, поскольку разговаривать не могла: в новое платье я влезла, только выдохнув из себя весь воздух.

Ресторан сверкал хрусталем, серебряными ведерками для шампанского и белыми перчатками официантов.

– Джефф, это больше похоже на свидание, чем на дружеский ужин. – Я решила взять инициативу в свои руки.

– Да, – сказал Джефф, – так и было задумано, я хотел пригласить тебя на первое настоящее свидание в День всех влюбленных!

И полез в карман. Нет, не бриллиантовое кольцо появилось в его руке одновременно со словами «Will you marry me?». А та салфетка с логотипом ресторана со стеклянными стенами и моим корявым почерком.

Какая женщина устоит? Я и не устояла. После ужина мы поехали ко мне.

Я благодарна Джеффу за неторопливость, за то, что всё было сделано в правильное время, за его нерешительность и ненавязчивость. За романтизм и сентиментальность.

За все пять (пардон, семь) лет, что мы вместе, он не дал мне ни одного повода сомневаться в его преданности.

Салфетка у него хранится до сих пор. И, чтобы сбить пафос, признаюсь честно – Джефф просто такой человек, который никогда ничего не выбрасывает: а вдруг пригодится?

Bed and Breakfast

– Джефф, у меня есть мечта!

– Господи, дай мне силы, – прошептал Джефф, а громко сказал: – Какая, дарлинг?

– Когда-нибудь превратить наш дом в «Bed and Breakfast»[5].

– Так ждать осталось недолго. Скоро гости соберутся на твой день рождения, и наш дом автоматически превратится в гостиницу. Причем бесплатную.

Люди делятся на три категории: на тех, кто любит свои дни рождения, тех, кто не любит, и тех, кто не знает или не помнит, когда у них день рождения.

Я отношусь к первой категории, хоть помидорами меня закидай. Даже если кто-то там думает: стыдно, тетка старая, поскромнее надо быть, – всё равно люблю. Люблю приглашать, готовиться, нервничать, испытывать легкое возбуждение перед приходом гостей: всё ли успела, красиво ли сервирован стол, хватит ли угощения, исправен ли проигрыватель, магнитофон, CD-плеер, iPod. Хорошо ли сидит на мне новое платье и какие туфли, бижутерия, косметика будут к лицу и к платью? Приятные, одним словом, хлопоты.

Люблю, когда гости поднимают тосты, нахваливают еду и хозяйку. Люблю слушать, хотя бы раз в году, какая я молодая, красивая, умная и гостеприимная.

В этом году, поскольку был как бы о-о-о-очень круглый юбилей, гости пожаловали с проживанием. Ну не возвращаться же им в Нью-Йорк или Калифорнию после пьянки-гулянки. Поэтому празднование растянулось на несколько дней, и дом наш превратился в отель. Утро начиналось с ведра кофе, затем плавно перетекало в завтрак-ланч-обед-ужин-вино-коньяк-виски, а в седьмой номер, пожалуйста, шампанское. Кухня превратилась в предприятие общепита, из загашников выудились кастрюли-выварки и сковородки размером с мини-футбольное поле. Хорошо, приехала мама Джеффа, Барбара, и как-то сразу взяла плиту-духовку в свои руки. А еще между делом посадила цветы вокруг беседки, переставила мебель и перекрасила сарай из скучного белого цвета в сочный зеленый.

Наступил день X. Подруги рыскали по шкафам, гардеробным и сундукам в поисках «особенного», «счастливого» платья.

Кто-то решил не заморачиваться и пойти по простому пути: «Представлю-ка я свадебное платье, чем не особенное?»

К сожалению, не у всех свадебные платья оказываются счастливыми – люди расстаются, разводятся.

Некоторые звонили, сетовали:

– Вика, ну ты и придумала. Мы же эмигранты, всё наше особенное осталось дома.

Я приводила им в пример Аню.

Однажды я зашла в гости к Ане. Мы поболтали о том о сём, и разговор плавно свернул на свадебные платья. Я долго описывала, где у меня была какая розочка, а Аня сказала:

– Хочешь, я тебе мое свадебное платье покажу?

– На фото?

– Нет, в гардеробе, – совершенно серьезно ответила она.

– Аня, я не могу в это поверить. Ты привезла из Киева в Вашингтон свадебное платье, в котором выходила замуж двадцать пять лет назад?

– Вика, я тебе еще больше скажу. Я привезла сюда школьную форму, которую носила в десятом классе, и платье, в котором я встретила Петю.

Я всегда знала, что наш народ, который так чтит святыни, «не задушишь, не убьешь».

Или рассказывала об Арине.

– Извини, подруга, из Таллина к тебе на девичник прилететь не смогу, но вышлю по почте тот самый малиновый сарафан, я надевала его на твое двадцатипятилетие в Ереване, помнишь?

– Ага, забудешь такое. Он еще жив?

– Когда моя дочь ищет что-то в малодоступных местах нашего большого шкафа и ей попадается этот довольно дурацкий сарафан, у меня нет внятного ответа на вопрос, почему я не могу выкинуть эту тряпку. Просто не могу – и всё.

– Высылай.

Рассказывала я и про Лену, у которой «особенное» платье – маленький велюровый кусок ткани на бретельках, едва прикрывающий попу и грудь. Зато «от самой Патрисии Каас».

Лена, как услышала однажды голос Патрисии, как увидела на мадмуазель синее бархатное платье-мини на тоненьких бретельках, так потеряла покой. Искала платье и кассету с песнями.

Голос Патрисии Каас забыть невозможно. Впервые я услышала ее песни в машине друга. Он привез кассету с ее первым альбомом в Армению из Венгрии.

В одном из баров Будапешта, где друг в основном проводил свой отпуск, он услышал песни неизвестной француженки, поинтересовался у бармена:

– Кто это?

– Патрисия Каас.

Вышел из бара, целенаправленно пошел в магазин и купил кассету.

С фотографии на меня смотрела худенькая девушка с короткой стрижкой и в маленьком черном платье, похожем на комбинацию. Голос у девушки оказался низким, сильным, пела она с неожиданной экспрессией, доставала до самых глубин и сразу же запоминалась.

Лене всё не удавалось найти платье, она уже подумывала купить синий бархат и заказать в ателье, но в начале девяностых из магазинов исчезло всё, в том числе и ткани. А бархат остался только тяжеленный, негнущийся и побитый молью, как занавес в Доме культуры.

В те годы модницы из магазинов «Березка»[6] и ателье перебрались на рынки. И вот однажды, когда Лена отправилась за продуктами, в палатке с гордым названием «Мода из Милана» на пластмассовом полуманекене она вдруг увидела платье своей мечты: точно такое же, как у кумира. Синее, мини, велюровое: еще лучше, чем бархат, мягче подчеркивало фигуру в самых аппетитных местах, открывало ноги и грудь. И размер был именно тот, что нужен – petit, Лена невысокая. Уронив сумки с курицей и картошкой, она бросилась примерять платье за занавеской. Оно сидело на ней как влитое. Лена с удовольствием осмотрела себя в огрызке зеркала: ноги стройные и красивые, грудь торчком, лифчик не нужен, талия подчеркнута. Она повернулась к огрызку спиной и кокетливо изогнулась, чтобы оглядеть себя сзади. «Смерть мужчинам, – подумала Лена. – Надо брать». Но денег на платье с собой не было.

– Пожалуйста, не продавайте! – попросила Лена необъятную продавщицу в ватнике, лузгающую от скуки семечки. – Я вмиг слетаю домой за деньгами.

– Лети, – согласилась женщина. – Оно всё равно ни на кого не лезет.

И сплюнула цепочку шелухи на грудь.

Прошло двадцать лет, много интересного было пережито и переделано в любимом платье. Ничего с ним не случается, выглядит так же презентабельно и до сих пор носится, потому что самого простого фасона. А как известно, все гениальное – просто.

Подруги слушали мои истории и хныкали:

– Но у нас ничего особенного нет, только ширпотребные платья из американских магазинов, купленные уже здесь.

Вспомнив, что я учительница, строго сказала:

– Девочки, не верю. Творите новейшую историю. Включите креатив.

И они включили. Нашли не только особенные платья, но еще и историями поделились, только успевай записывать.

Бобби и Кристи

Узнав про девичник, Бобби и Кристи вызвались всё организовать. Бобби – это Барбара, мама Джеффа, а Кристи – его сестра. Я была в полном неведении относительно их приготовлений и, появившись в ресторане со стеклянными стенами как гостья, ахнула. Центр каждого круглого стола, покрытого белой скатертью, украшала ваза с желтыми пышными розами. «А-а, вот почему Кристи позвонила за три дня и спросила, какой мой любимый цвет». Я тогда «с потолка» ответила: желтый. На столах – легкая закуска, фрукты, пирожные, в ведерках со льдом – шампанское. У нас же девичник всё-таки. Шашлыки, барбекю и кабаны на вертеле остались мужчинам. На рояле рассыпаны желтые и белые орхидеи. Вокруг рояля – безголовые манекены с «особенными» платьями моих подруг, а на подрамниках – рисунки из коллекции вечерних платьев известного дизайнера Зухаира Мурада. Я застыла перед рисунками Мурада: «Слава богу, не перевелись еще дизайнеры, которые шьют не уродующую женщин одежду, а поистине красивые вещи».

– Кристи, Барбара, спасибо, у меня нет слов! Вы воплотили мою идею в жизнь. Я только мечтала, а вы сделали «платье с историей» реальным. А где ваше платье, Бобби?

Барбара царственным жестом указала на манекен с необычным свадебным платьем, расшитым жемчугом.

– Из Пуэрто-Рико, – сказала Барбара. – И что интересно, я купила его в очень несчастливый период своей жизни просто потому, что оно мне понравилось. Оно мне было не нужно, я тогда была замужем за Рональдом – отцом Джеффа и Кристи.

Барбара подошла к ведерку с шампанским, налила себе в бокал немного шипучего напитка.

– Платье долго пылилось в шкафу, дожидаясь своего часа, – продолжала она. – И этот час настал, когда я встретила Фреда. На нашу с ним свадьбу я надела это платье. Обрати внимание, оно скроено в креольском стиле.

Я подошла поближе. Платье открывало плечи и спину, пышные рукава до локтя отделаны кружевом, пелерина с узором из жемчуга небрежно накинута на светлый шелк.

– Для меня это платье – абсолютно особенное. С Фредом мы уже тридцать лет вместе и… счастливы.

Кристи подтащила меня к манекену с великолепным бело-голубым вечерним платьем, расшитым бисером и стеклярусом. Потрясающая работа дома «Кристиан Диор».

– В этом платье я появилась на инаугурации Билла Клинтона, а затем на балу в отеле «Омни»[7], – сказала Кристи.

Сегодня она была одета скромнее. Черные короткие шортики, желтенькая маечка на тонких бретельках и летние босоножки на высокой платформе. Всегда удивляюсь, как все-таки желтый цвет идет блондинкам. Может быть, секрет в белой-белой коже и голубых глазах?

– Поверь, миссис Клинтон на инаугурации мужа была в более скромном платье.

– Охотно верю, – рассмеялась я, представив мымру Хиллари в чопорном деловом костюме. – Ты получила приглашение на инаугурацию?

– Нет, конечно. Можно было купить билет. Вот он, смотри, я его сохранила.

И протянула мне кусок картона, на котором тиснеными буквами с загогулинами было выведено: «20 января 1997 года».

– Это та самая инаугурация, на которой Клинтон играл на саксофоне?

– Та самая, и где Хиллари танцевала.

– О, она еще и танцует.

– Клинтон дал четырнадцать балов в тот день. Самый веселый бал, говорят, был в «Омни». Нам повезло.

– А вот и первые гости, – воскликнула Бобби. – Надеюсь, сегодня мы услышим много интересных историй.

– Точи перо, Виктория, – засмеялась Кристи. – Или что у тебя там? Айпад?

Кружево

«Там, где узкий перешеек разделяет две реки, Пижму и Вятку, и где находится устье третьей реки, Кукарки, с незапамятных времен жили люди, называвшие себя булгарами…»

– Болгарами, – поправила я бабушку.

– Нет, Виточка, булгарами, их почти не осталось, и многие путают их с чувашами, – пояснила бабушка и, предвосхищая мой вопрос, который уже вертелся на языке, сказала: – Это народ такой в России. Берега вдоль этих речек называли Трёхречье. Там и возник древний город Кукарка.

– Кукарка! – засмеялась я. – Бабуль, ты придумываешь, чтобы еще смешнее было?

– Нет, дыком курциць[8], – улыбнулась моя греческая бабушка. – «Кукар» в переводе с булгарского означает «ковш». Там три речки причудливо изгибаются, вот в народе и прозвали это место – Ковш, а поселение – Кукарка.

– А откуда ты про это знаешь? Потому что учительница или ты там была?

– Нет, мне там бывать не приходилось, это папа рассказывал. Я маленькой девочкой была, такой, как ты. Мне десять лет было.

– Мне – восемь, – гордо сказала я, – и я уже не маленькая.

– Конечно, нет, – пряча улыбку, согласилась бабушка. – Он случайно оказался в Кукарке и оттуда привез маме кружева.

Я приподнялась на локте и попыталась разглядеть бабушкино лицо. Я знала каждую ее морщинку, родинку на шее, каждое пятнышко на руках, но в темноте ничего не было видно. Ночи в Украине черные-пречерные, вязкие. Ни зги не видать. Я не знала, что такое «зги», мне казалось, что это такая черная ночная птица, которая вылетает на охоту в сумерках и иногда задевает людей крыльями, люди пугаются и вскрикивают: «Ой, ни зги не видать!»

Я очень боялась спать одна в большой комнате – зале, где было четыре окна. Два выходили на улицу Партизанскую, а два – на передний двор. Окна всю ночь тускло светились в плотной, густой темноте. Если я просыпалась среди ночи, то не могла разглядеть своей руки, а покачивающиеся ветки в светящихся прямоугольниках были хорошо видны. Они мне казались то Черным человеком из детских страшилок, то огромным динозавром, которого я видела в музее, то соседкой напротив – колченогой и одноглазой тетей Дорой. Но я никому не говорила о своих страхах, потому что мне было стыдно в них признаваться, ведь больше всего на свете я хотела поскорее вырасти и стать взрослой, чтобы уже никого и ничего не бояться.

Каждый вечер бабушка укладывала меня спать и рассказывала длинные истории. И каждый вечер надеялась, что я усну быстрее, чем история закончится. Но сама засыпала раньше меня, не закончив рассказ, а я еще долго лежала в темноте, стараясь не смотреть на окна, слушая ровное дыхание бабушки и придумывая продолжение истории.

А вот про кружево бабушка еще не рассказывала.

– У отца было большое хозяйство по тем временам, мама очень боялась, что его тоже назовут кулаком, всю скотину заберут в колхоз, а семью вышлют в Сибирь. Шестеро детей. Старшая сестра Василиса уже была замужем, когда революция случилась, а мы еще дети были малые.

– Кулаки – они же плохие, они боролись против советской власти, – сказала я – достойный продукт эпохи.

– Эх-эх, – вздохнула бабушка, – не такие уж они и плохие были. Работящие, вставали с петухами, работали сами и другим работу давали. А как кормили своих работников! Лучше, чем домочадцев. А ежели плохо кормили или платили мало, то у таких работать никто не хотел, а люду безработного после революции много шаталось. Село наше вдали от больших дорог всегда стояло, может быть, поэтому и хозяйство удалось сохранить. Долго нас никто не трогал.

– А почему дедушка Иван поехал за кружевом?

– Да я и сама не знаю… Доверял ему наш председатель сельсовета, и когда надо было собрать зерно для Красной армии, и потом – сопровождать подводы в главный город нашей губернии, Сталино, сейчас это Донецк…

– Правда? – удивилась я.

– Слушай дальше. Назначили его старшим поезда с зерном уже в Сталино, послали дальше в Харьков, потом – в Москву, а оттуда – в Вятку. Мы его четыре месяца не видели. Хорошо, что мой брат Дмитрий…

– Дедушка Дима? – уточнила я.

– Дима уже помогал по хозяйству и работал наравне со взрослыми, хотя ему едва двенадцать исполнилось.

Мама Пелагея, твоя прабабушка, ее все звали Паней, каждый день молилась перед иконой святого Пантелеймона – той, что у бабушки Насти на кухне висит, помнишь?

– Угу, – кивнула я в темноте.

– И папа вернулся. С кружевами. Это пелерина на платье. Отец рассказывал нам про Кукарку и как там все женщины умеют плести кружева. Только плести им сейчас не из чего, да и в новых колхозах все работают. Не до кружев. Ему один мужик отдал за шапку зерна.

– Шапку?

– Ну да. Шапку или картуз. Подошел, отец рассказывал, в рваной рубахе, босой, попросил зерна в шапку насыпать. Детей, говорит, кормить нечем. Многие подходили, но почему-то этого отцу больше всех жалко стало. Он насыпал ему зерна в торбу, у него торба была, и в шапку, а тот достал из-за пазухи кружево и отдал отцу. «Ромашки», сказал, называется. Женушка сплела. Отец еще рассказывал, что вдоль берегов рек, которые они проезжали на поезде, сплошь росли ромашки. Миллионы, миллиарды ромашек. Мама пелерину отстирала, выбелила, да только ни разу не надела.

– Почему?

– По дороге домой отец заболел, аж пылал жаром, когда вернулся, – бабушка помолчала, – оказалось, воспаление легких. И вскоре… умер. Тогда антибиотиков еще не было.

Бабушка вздохнула:

– Я отца плохо помню. А кружево у нас сохранилось до сих пор.

– Где оно?

По моему голосу бабушка поняла, что я плачу.

– Ой, Виточка, ой, дура я старая, расстроила тебя на ночь. Не плачь, кружево мама мне подарила, но я тоже его ни разу не надела. Вон оно в маленькой спальне. Я им машинку швейную накрываю.

– А-а-а-а, – обрадовалась я. Слезы сразу высохли. – Это то, беленькое, с кругленькими цветочками?

– Да, вот вырастешь, и я подарю кружево тебе, ты же у меня единственная внучка!

– А зачем оно мне? Сейчас мода другая.

– Ну, тогда просто на память. А теперь всё. Спать пора.

– Только не уходи, – попросила я.

Бабушка заснула через секунду. А я долго еще лежала, уставившись в черный потолок, думая о прадедушке Иване и о мужике, которому нечем было кормить детей, но у которого жена была мастерица. И радовалась я, что сейчас совсем другие времена и живу я в самой лучшей стране на свете, где всё есть.

А потом потолок раздвинулся. Засияло солнце, и я увидела ромашковые поля, и я летела над ними, и белые ромашки устремлялись за мной и, переплетаясь стеблями и листьями, превращались в белое кружево, а кружево – в облака.

Через двадцать пять лет, когда уже не было в живых бабушки Нины, я выпросила кружево у мамы. В девяностых родители переехали из Еревана в «дом предков», слегка модернизировали его, но кукарское кружево по-прежнему покоилось на старой швейной машинке.

У меня намечался выпускной: мои одиннадцатиклассники оканчивали школу. Я была молодая учительница, и мне очень хотелось соответствовать торжественности события. Уже был придуман фасон платья: длинная черная юбка в пол с завышенной талией и лиф из бабушкиного белоснежного кружева с короткими рукавами, слегка прикрывающими плечи. «Гимназистка румяная», – тут же нашлась мама.

Я была первая, кто надел пелерину, привезенную из России в конце двадцатых годов прошлого века. Мама шутила: «Не прошло и ста лет…»

Наша Ялта

Греческая ветвь моей семьи родом из Ялты. Но не крымской. Наша Ялта находится на берегу Азовского моря, между городами Мариуполь и Бердянск, в Донецкой области. Когда я училась в Ереванском университете, то частенько пользовалась этой географической путаницей: если слишком назойливые поклонники приставали с вопросами, куда я собираюсь летом на каникулы, я признавалась:

– В Ялту, к дедушке и бабушке.

– А на какой улице они живут?

– На Партизанской, – ничего не скрывая, отвечала я.

И честно отправлялась в Ялту.

Когда осенью мы опять встречались на лекциях, поклонники, которые, кстати, проводили каникулы еще лучше, чем я, а именно в крымской Ялте, обиженно заявляли, что на Партизанской улице такие не проживают, и зачем ты нас обманула?

Даю историческую справку: в 1780 году в двадцати пяти верстах от Мариуполя мои греческие предки – переселенцы из Крыма – основали село с красивым названием Ялта в память о Крыме.

Легенда гласит, что в далекие времена по Черному морю плыли греки из Константинополя, море бушевало, отчаяние охватило людей. Но однажды утром буря стихла – и люди увидели зеленый берег и горы.

– Ялос[9]! – закричал дозорный.

То была древняя Таврида.

Спустя века потомки греков и армян, чтобы спасти свою церковь от омусульманивания, переселились: греки – в Приазовье, а армяне – за Дон. Так появилась на карте еще одна Ялта – на берегу Азовского моря. Каждое лето я приезжала туда на каникулы, и каждый вечер бабушка Нина рассказывала перед сном удивительные истории.

Бабушка окончила учительский институт и работала в ялтинской школе. По ее выражению, научила читать и писать пол-Ялты, и меня тоже. Книжки я любила, но еще больше мне нравилось устроиться на тахте в зале под одеялом вместе с мягкой бабушкой и слушать ее истории из настоящей, не книжной жизни…

Бабушка рассказывала про семью, соседей, кто чей родственник и, конечно, про Ялту. Тогда, в детстве, бабушкины истории казались таинственными и даже страшными. Бабушка любила повторять:

– Нашему дому сто лет!

Значит, сейчас этому дому минимум сто пятьдесят! Наш дом был кулацким. Несчастных кулаков куда-то выселили во время недоброй памяти коллективизации, и следующим хозяином стал человек, женатый на старшей сестре моей бабушки – Василисе. Жизнь Василисы сложилась еще печальней, чем у бывших кулаков: ее единственный ребенок умер в младенчестве, и сама она умерла в двадцать лет от тифа. Муж ее остался один, жил вдовцом, ни с кем дружбы не водил и работал в правлении колхоза. Однажды ночью, в начале 1936 года, возле дома остановился грузовик. Соседи напротив видели, что из машины вышли трое, потом залаяла собака на цепи, загорелся свет в доме. Люди пробыли там недолго. Вывели хозяина в ватнике, сапогах и с вещевым мешком. Пес выскочил из будки вслед за хозяином. Грузовик, брызнув грязью, укатил в ночь, а пес, поднявшись на задние лапы и опершись передними о калитку, завыл протяжно и страшно, как будто знал, что оттуда не возвращаются.

В доме пытались открывать всевозможные конторы, но работники там не приживались по неизвестным причинам, и на него махнули рукой. Дом долго стоял заброшенный, пока после войны его не выкупил у колхоза мой дедушка. С тех пор началась новая история дома. Дедушка был на все руки мастер, изобретатель, механик, садовод, винодел. Как-то в Ереване попробовал чудесный армянский виноград «дамские пальчики» и заболел идеей вырастить такой же у себя, в Ялте. Лозу привез в чемодане, посадил возле летней кухни и за колодцем, лелеял ее, как дитя. И вырос виноградник, и плодоносил, и каждая гроздь, как вспоминает мама, была по полтора килограмма. Мы много лет наслаждались сочными, сладкими ягодами, а виноградные листья, пересыпанные солью, закатывали на зиму в пол-литровые банки – на долму. Дом дед достраивал и перестраивал, и однажды на чердаке, над дальней спальней, нашел пачку старых бумажных денег. Бабушка рассказывала, что это были «керенки», их печатали в короткий, но знаменитый период правления Керенского.

Интересно, что уже здесь, в Америке, мой первый главный врач, с которым я работала, Билл Лоэн, старый, но еще очень крепкий, без единого седого волоса еврей, чьи родители эмигрировали еще до революции из Украины, как-то сказал мне, что он слушал лекции Керенского в Нью-Йоркском университете. А потом подозрительно посмотрел на меня и спросил:

– А ты вообще знаешь, кто такой Керенский?

– Да знаю, знаю, – ответила я.

Во времена моего детства наша Ялта была очень популярным местом отдыха советских граждан скромного достатка. Более обеспеченные проводили отпуск на Черноморском побережье Кавказа, в Прибалтике или даже за границей – на Солнечном Берегу в Болгарии.

Азовская Ялта расположилась в бухте, образованной Урзуфской и Белосарайской песчаными косами, поэтому море там теплое и мелкое, что было очень привлекательно для отдыхающих с детьми. Дно побережья покрывал ил черного цвета, который местные жители называли «муляка». Существовало мнение, что приазовский ил лечит все болезни. Пляж в Ялте был битком забит детьми и их родителями, перемазанными с головы до ног этой черной мулякой. В те далекие времена еще работал на полную мощность рыбный завод, где когда-то служил дедушка, в море еще водилась белуга, и на базаре можно было совсем недорого купить черной икры и наесться всласть. Летом в Ялту съезжались десятки тысяч человек. Вдоль берега на много километров протянулись пансионаты и пионерские лагеря. Местные жители делали хорошие деньги на сдаче комнат приезжим и продаже им же всего на свете на базаре. Ялта была богатеньким поселком.

Наш дом был всегда открыт для всех. Кто только к нам в гости не приезжал! Даже космонавт номер два Герман Титов. Его дедушка встретил на пляже, подружился и пригласил к себе. Они посидели на веранде, поговорили, повспоминали каждый свое. Следующим летом Герман Степанович уже отдыхал в нашем доме как друг. Летом ни дня не проходило без гостей. Готовились огромные кастрюли еды, два-три раза в день накрывался длинный стол под арками, увитыми виноградом. Стол не разбирался и не уносился в дом в течение всего лета. Редко когда никто не оставался у нас ночевать. Благо комнат и спальных мест было много. Плюс полы, покрытые коврами, тоже всегда были в распоряжении ночующих.

Сколько я себя помню, дедушка и бабушка спали в разных комнатах. Неважно, сколько гостей оставалось у нас ночевать, дедушка Митя всегда спал в своей постели. Поговорка «гостю – место» ничего не значила для него. Зато значила для бабушки Нины. Где только она, бедная, не укладывалась, уступая свою кровать! Лишь бы дорогим гостям было удобно.

Я ни разу в жизни не видела, чтобы дедушка закурил сигарету или выпил что-нибудь крепче, чем компот, хотя погреб был забит бочонками с вином собственного изготовления. И гостей он потчевал по полной программе.

Дедушка Митя воевал в Великую Отечественную, закончил войну в Гинденбурге, в Германии, и вернулся домой с орденом Отечественной войны первой степени и десятком медалей.

Когда у дедушки появилась лысина, он отпустил волосы с одной стороны и с помощью воды и лака для волос приклеивал их к голове. Получалась прическа-«коридор». Но в ветреной Ялте волосы не хотели лежать, как требовалось, поэтому с одной стороны у деда всегда торчал седой клок. Если он выходил на люди, то надевал шляпу и ни при каких обстоятельствах ее не снимал, даже в помещении.

Наша греческая семья всегда разговаривала очень громко. Со стороны могло показаться, что мы ссоримся. Если бабушка Нина звонила своей сестре Ане, то можно было смело забыть про сон, телевизор или чтение книг.

– Аня! – кричала бабушка в трубку так, что мы временно глохли. – Ты кукурузу продала? Та ты шо?! По сорок копеек?! Вуй како! (Непереводимое греческое выражение, употребляемое по любому поводу; менялась только интонация.) – Митя! – Это уже к дедушке. – Митя! Ты слышишь?! – Слышно было даже на соседней улице. – Аня вчера сорок три рубля (бешеные деньги) с кукурузы выручила, завтра отвези меня на базар. – И шла варить кукурузу.

Младшая сестра Анна была красивой и властной женщиной. Природа щедро наградила ее всем тем, чего не хватало трем старшим сестрам: яркой внешностью и энтузиазмом. Она была «двигателем прогресса» всей семьи. Училась в техникуме, выходила замуж, разводилась и снова выходила. И любила повторять: «Я никогда не сидела на месте». Черные влажные глаза с поволокой, греческий прямой нос и ладная фигурка навсегда сразили капитана Красной армии, которого прислали руководить районом в их захолустье из самого Харькова! Анна как раз развелась с… «Даже имени не помню», – смеясь, говорила она.

Капитан умер после войны. Внезапно. Сказались ранения, изношенное сердце. После его смерти Анна перестраивала и достраивала дом, растила детей. И никто бы не поверил, любуясь добротными постройками во дворе, огородом без единого сорняка, погребом, под завязку забитым банками с овощами и бочками домашнего вина с собственного виноградника, что мужчины в доме нет уже лет пятьдесят.

Пенсия у Анны была малюсенькой, свою она не заработала, получала копейки по потере кормильца, но жила на широкую ногу. Немалый доход приносили ей платья: Анна была портнихой. Самой дорогой и известной на весь район. Ее наряды и вкус были эталоном для всех модниц в округе. Дочери, внучки, сестры, племянницы щеголяли в нарядах от Анны.

Она могла шить всё. Начиная от пальто, заканчивая домашними халатами. Но ее коньком были свадебные платья.

Когда любимая племянница Светочка, единственная дочь Нины и Мити, будущий врач, собралась замуж, Анна лично прибыла в Ялту, нагруженная гипюром и капроном. Светочка выходила замуж зимой, а нормального сообщения между Ялтой и остальным миром отродясь не было. Зимой дороги развозило так, что намертво застревали и автобусы, и грузовики. Анну в Ялту доставили на тракторе. Муж клиентки, тракторист, подвез.

Три дня, вооружившись вырезками из «Работницы», «Крестьянки», а также взятыми из сельской библиотеки журналами мод социалистического лагеря, Аня вместе со Светочкой изобретали необыкновенное платье, чтобы утереть нос городской семье жениха из Донецка.

Платье получилось роскошное: с пышной прозрачной капроновой юбкой поверх плотной нижней, с рукавом три четверти и острым вырезом – «мысом», подчеркивающим длинную шею и великолепную грудь – «гордость семьи», по выражению Анны.

Платье потом долго хранилось в сундуке на веранде у бабушки Нины и помогало мне и подругам изображать принцесс и невест в домашних спектаклях. Мамина фата, отделанная гипюром, не сохранилась, и если надо было по сценарию, то фатой нам служила тюлевая накидка на подушки с кровати бабушки.

Анна прожила долгую жизнь. Девяносто девять лет. До последнего дня ее голову украшала корона из тяжелых черных кос без намека на седину, а в ушах блестели цыганские золотые серьги полумесяцем.

Добрее и гостеприимнее моей бабушки, мудрее и трудолюбивее дедушки никого никогда для меня не было. Жаль только, что я не говорила им это, когда они были живы.

Дедушка Митя умер ранним утром 3 января 1989 года. Накануне вечером он пошел играть в домино к друзьям на соседней улице, а когда возвращался домой, поскользнулся и упал. Пришел домой, сказал бабушке: «Нина, я упал, но очень удачно: голову не ударил». Позже ему стало плохо, скорая увезла в больницу, и там через несколько часов он умер. Оказалось, от удара лопнула аорта.

Бабушка не спала, ходила из комнаты в комнату, вспоминала, как пристраивали комнаты к дому, как радовались успехам единственной дочки Светочки, рождению внучки, а потом и правнучки. Думала о том, что весной надо побелить дом и покрасить стены на кухне. Еще много планов у них с Митей. Летом Вита с Мишей прилетят из Еревана и маленькую Евочку привезут…

Первый раз Митя оставил ее одну в этом доме. Она не узнавала комнат: какие они большие и неуютные. На потолке в зале появилась трещина.

«Опять стена отходит, как в тот год, когда умерла Тамарочка». Бабушка заплакала. Она отчетливо видела лицо пылающей в жару маленькой дочери. Они с Митей не спасли ее, но она простит их. Митя поставит лестницу, смешает песок с цементом и замажет трещину. «Да, Тамарочка?» – шепнула бабушка. И четырехлетняя девочка улыбнулась в темноте…

Вдруг резко зазвонил телефон. Бабушка остановилась, у нее упало сердце – она все поняла.

Она наконец подняла трубку, выслушала сбивчивый рассказ доктора, что они делали все, что могли, но медицина бессильна, спокойно сказала: «Да-да, я уже знаю». И повесила трубку.

Бабушка Нина ушла через два года от тоски, так и не смирившись с потерей ее дорогого Мити.

Свадебное платье про запас

I

Бобби сварила чашку бразильского кофе и плеснула туда немного ликера «Бейлис». Утро, как всегда, начиналось прекрасно: легким бризом с океана, ласковыми солнечными лучами, шелестом пальм. Так в Калифорнии начинаются минимум триста шестьдесят дней в году.

Большая стеклянная дверь легко отъехала в сторону, и Бобби вышла к бассейну. От яркого солнца и голубой воды зарябило в глазах. Бобби с удовольствием оглядела патио у бассейна: все, что так нравилось ей, мужу и детям, было делом ее рук. Нет, конечно, не своими руками она вырыла яму под бассейн. Зато из личных средств оплатила работу лучшей в округе строительной компании, которая занимается исключительно бассейнами. А оформление площадки вокруг – это ее. Высадить магнолии, азиатские карликовые клены и туи вокруг бассейна помогли нелегальные эмигранты-мексиканцы, круглосуточно толпящиеся возле магазинов Seven-Eleven в надежде заработать несколько долларов, готовые на любой тяжелый труд. Розы, бегонии и ноготки Бобби посадила сама. За два года розовые кусты и деревья разрослись, магнолии уже выше глухого забора, которым пришлось отгородиться от соседей, потому что у тех маленькие дети. Власти города четко следят за тем, чтобы все частные бассейны были ограждены, а то с маленькими детьми и до беды недалеко.

Бобби босиком подошла к бассейну, села на теплый край, опустила ноги в прохладную воду.

«Оказывается, даже на заднем дворе можно устроить рай», – подумала Бобби и потянулась к солнечным очкам на шезлонге. Утреннее солнце еще приятное, а днем будет жарить по-настоящему. Белую кожу и голубые глаза надо беречь.

Барбаре Андерсон всегда хотелось иметь свой бассейн: в ее понимании – признак роскоши. В Северной Дакоте, в фермерском доме, где она жила с мамой, отчимом и сводными братом и сестрой, было не до бассейнов. Вот новый амбар построить или трактор купить – это да! А бассейн – это игрушки-погремушки для бездельников, как считал отчим.

В школу, где учились Бобби с братом и сестрой, неизвестно каким ветром эмиграции занесло итальянку – маленькую, пухленькую, черноволосую, с оливковыми глазами – учительницу музыки мисс Капони. После первого же урока учительница попросила Бобби подойти к ней после занятий. Девочке очень хотелось снова оказаться в музыкальном классе и послушать удивительное пение на незнакомом языке, но она торопилась на школьный автобус, который развозил учеников по домам, и не смогла остаться.

Ночью Бобби плакала и молилась. Она просила у Бога чуда – научиться играть на пианино. Бог, видимо, услышал маленькую девочку. На следующий день мисс Капони сама пришла в класс Бобби и уговорила учительницу мисс Свенсон, которую коллеги за глаза называли Blockhead[10] за почти квадратную голову, отпускать Барбару на полчаса пораньше, чтобы успеть позаниматься до отхода автобуса. Бобби оказалась талантливой и прилежной ученицей, и вскоре ни один школьный концерт не обходился без выступления Барбары Андерсон.

Через год, предварительно помолившись Богу, Бобби выпросила у родителей пианино. Инструмент привезли из большого магазина, из самого Фарго. Всё свободное время Бобби занималась музыкой, ее детский голосок окреп, и к пятнадцати годам она прекрасно исполняла итальянские песни, аккомпанируя себе сама. Мисс Капони готовила девочку к консерватории, но мать Барбары Элвайна и отчим объявили, что платить за обучение в другом штате им не по карману и, не вняв мольбам дочери, отправили ее в университет Северной Дакоты, в фонд которого они регулярно отчисляли деньги со своих скромных прибылей. Даже этот заштатный университет проделал приличную дыру в их бюджете, и оплатить колледж для младших детей они так и не смогли.

О музыке как о профессии пришлось забыть, и Бобби углубилась в изучение английского языка и литературы, готовясь стать учительницей. Но в ее планы опять вмешалось провидение, в этот раз по имени Рональд Нильсен. Внешне он был чем-то похож на Бобби, тоже светловолосый и голубоглазый, что неудивительно для потомков викингов. Рональд был лучшим студентом, лучшим спортсменом университета, был красив, остроумен, и Бобби, тая от восторга от его манер и ума, все чаще показывалась с ним на студенческих вечеринках на зависть многим девушкам. Рональд был довольно амбициозен и собирался продолжить учебу после университета в law school. В юридическую школу попасть было трудно, поэтому парень грыз науку всё время, свободное от спорта. Но миниатюрной, женственной Барбаре удалось достучаться до сердца будущего правоведа, и сразу после выпуска они поженились. Рональд продолжал учиться, а Бобби, не найдя работу в малюсеньком городке, где находился юридический колледж, сидела дома и ожидала рождения первенца. Мальчик родился в день, когда Рональд получил диплом юриста.

После вручения дипломов декан факультета доктор Харрис вызвал Рональда к себе в кабинет. Профессор всегда благоволил к способному студенту. Пожал Рональду руку, похлопал по спине:

– Поздравляю, дружище. Университет гордится твоими успехами. Мы наблюдали за тобой пять лет и можем с полной ответственностью порекомендовать тебя в академию Федерального бюро расследований.

Доктор Харрис поднял руку, не давая Рональду ничего сказать или возразить:

– Ты заслужил эту честь, и теперь ты должен послужить своей стране, потому что ты – лучший.

Это был первый шаг на пути к блестящей карьере.

С того дня и до самой отставки из ФБР Рональд больше не мог выбирать себе место жительства, время отпуска или поездки за границу. Теперь он навсегда был подчинен американской системе секретной службы.

Бобби пришлось еще раз распрощаться с мечтами о собственной карьере. Ее жизнь тоже закрутилась по распорядку ФБР.

Рональда почти никогда не было дома. Бобби сама запаковывала и распаковывала семейный скарб, снимала дома и квартиры, воспитывала детей, находила школы, спортивные секции для Джеффа, кружки танцев для Кристи. Переезжали с места на место часто, почти каждый год, поэтому забрать пианино с фермы родителей никак не получалось.

Если Рональд не находился в командировке с каким-нибудь важным расследованием, которое могло затягиваться на месяцы, то каждый вечер, ровно в шесть часов, вся семья усаживалась за стол обедать. Это было то короткое время, когда дети общались с отцом. Остальное свободное время он проводил в своем кабинете, работая с документами.

За восемь лет Джефф и Кристи поменяли шесть школ. Они не успевали познакомиться с одноклассниками, сблизиться с ними, как приходилось прощаться и расставаться.

Пятнадцать лет совместной жизни Рональд и Барбара отметили в Лос-Анджелесе. Они переехали в Город ангелов год назад и решили купить дом – надоело жить в съемных квартирах и домах. Барбаре хотелось свить постоянное гнездо, найти применение своему врожденному чувству прекрасного.

В один из редких совместных вечеров Барбара с мужем отдыхали в креслах с бокалами вина в небольшом патио за домом и любовались закатом сквозь листья раскидистой пальмы.

– Как ты думаешь, Рональд, не устроить ли нам здесь бассейн?

– Было бы здорово, но у нас нет средств. Это огромные деньги, а еще расходы на содержание и очистку.

– Не такие уж и огромные, я всё выяснила. Пять тысяч долларов. А Джефф уже достаточно большой, чтобы помогать мне чистить бассейн.

– Ты же никогда не ухаживала за бассейном, это целая технология. Ты понятия не имеешь, во что собираешься ввязаться!

– Я научусь, – сказала Барбара, – я пойду работать.

– Это дурацкая затея, у тебя ничего не выйдет. Денег я тебе не дам.

Рональд встал и ушел в дом.

На следующий день Барбара записалась на курсы по строительству и содержанию бассейнов. Через три месяца легко нашла работу в компании по обслуживанию домашних бассейнов. Спустя год после той беседы с мужем у нее уже был свой бассейн.

Барбара была по-настоящему счастлива в Лос-Анджелесе. У нее была работа, дети подросли: Джеффу было тринадцать, Кристи – одиннадцать. Барбара наконец-то перевезла свое пианино с фермы, много занималась, вспоминая забытые за много лет произведения, и даже подумывала поступить в консерваторию, как вдруг из Северной Дакоты позвонила мама. Отчим Барбары был при смерти. И Бобби вылетела в Фарго. Муж матери был для Бобби отцом, она никогда не чувствовала, что он, может быть, любит своих родных детей больше, чем ее. Рак съедал большого и сильного человека, помочь было уже нечем. Барбара пробыла с родителями неделю, попрощалась с отцом и вернулась домой.

Рональд встретил жену в аэропорту:

– Бобби, у меня хорошая новость!

– Да? Какая?

– Меня переводят в Вашингтон! Мы переезжаем.

– Рональд, ты что, серьезно? Ты называешь переезд хорошей новостью?

– Но я всегда стремился в Вашингтон, это прорыв для моей карьеры.

– Но нельзя же думать только о своей карьере. У тебя есть семья, жена, дети. У нас тоже есть желания, планы.

– Барбара, я считаю, что твои возражения неуместны. Ты думаешь только о занятиях музыкой и бассейне.

– И что? Что в этом плохого? Почему твои расследования важны, а моя музыка нет? И то, что у детей будет седьмая школа? Сколько это будет продолжаться?

– Столько, сколько я буду служить своей стране.

Барбара уже открыла рот, чтобы возразить, но, увидев жесткий взгляд мужа, брошенный вскользь на нее, передумала.

«Бесполезно, ему не объяснишь, что моя жизнь проходит в переездах, что у меня нет постоянного дома, работы, карьеры. Надо самой выкручиваться», – поняла она.

И впервые за всю жизнь с Рональдом Барбара задумалась о разводе.

Через два месяца, продав дом в Лос-Анджелесе, Барбара с детьми вылетела в Вашингтон. Следом по железной дороге шел контейнер с вещами, мебелью и пианино.

Рональд получил повышение и большую прибавку к жалованию, а Барбара нашла хороший дом в три этажа в пригороде Вашингтона, в штате Вирджиния. Уютный и ухоженный городок Октон очень понравился детям, новая школа тоже. Рональд купил Джеффу мотоцикл, и тот гонял по крутым и запутанным дорогам октонских холмов. Казалось, всё наладилось, но мысли о разводе всё чаще и чаще приходили Барбаре: «Что есть муж, что нет. Разницы никакой. Я даже вспомнить не могу, когда мы были близки последний раз. Как женщина я его больше не волную. Кроме работы ему не интересно ничего. Его и дети не интересуют».

С детьми было много проблем, тинейджерами они были сложными. Кристи прогуливала школу, уезжала с ребятами на машинах, не ночевала дома. Джефф тоже мог укатить на мотоцикле в неизвестные края и днями не показываться на глаза родителям. Если Рональд бывал дома, он пытался поговорить с детьми, но они его слушать не желали, скандалы и ссоры теперь были каждодневным явлением в семье. Барбара просила мужа быть терпеливее, сдержаннее, говорила, что криком ничего не добьешься, но и сама часто срывалась. Дети становились совершенно неуправляемыми. Ночами Бобби ворочалась в постели без сна или дежурила у окна на кухне, поджидая загулявших где-то ребят, опасаясь, что вдруг раздастся звонок и ей сообщат ужасную новость: «Ваш сын или ваша дочь погибли».

Единственной отдушиной для Бобби была работа. Она сдала экзамен на лицензию агента по недвижимости и теперь вполне успешно продавала и покупала дома. А еще она возобновила занятия музыкой и пела в церковном хоре. За три года путем неимоверной экономии Бобби скопила небольшую сумму и теперь была готова подать на развод, но решила сделать последнюю попытку спасти семью.

В один из вечеров Рональд, вернувшись со службы домой, обнаружил жену в легком кружевном халатике, из-под которого просвечивало тонкое белье. Барбара выглядела великолепно: несмотря на возраст, приближающийся к сорока, фигуру она сохранила девичью. Стройные ноги, плоский живот; грудь только пришлось слегка подправить у пластического хирурга. Рональд, во всяком случае, не заметил. Светлые волосы Барбара уложила так, как любил муж – волнами по моде пятидесятых, когда они познакомились. Их с Рональдом спальню она украсила свечами и розами. На тумбочке у кровати поставила ведерко с охлажденным шампанским во льду. Устоять перед такими соблазнами было сложно.

Последним штрихом, когда Барбара с мужем допивали бутылку шампанского после близости, оказались два билета на самолет: романтическое путешествие в Пуэрто-Рико – только такой недорогой отпуск могла позволить себе Барбара со своей зарплаты. Она достала билеты из-под подушки:

– Honey, мы летим с тобой в отпуск!

– Когда?

– Через неделю, как и планировали.

– Извини, я не успел тебе сказать, но у меня командировка в Оклахому. Ты можешь поменять билеты?

– А ты можешь изменить сроки командировки? Наш отпуск был запланирован три месяца назад!

– Прости, но я не могу.

– Тогда и я не могу.

– Не упрямься, Бобби, мы поедем через две недели.

– А ты уверен, что сможешь через две недели?

– Не уверен, но я надеюсь.

– А я уже ни на что не надеюсь, поэтому полечу в Пуэрто-Рико сама.

– Ну, возьми с собой хотя бы детей.

– Дети останутся с Элвайной. Она прилетает через неделю. Я ее попросила присмотреть за ребятами, они обещали не доводить бабушку до инфаркта. Рональд, я всё устроила, чтобы провести две недели только с тобой, а ты опять не можешь.

– Я присоединюсь к тебе, как только сумею.

– Можешь себя не утруждать.

Через неделю Барбара улетела в Пуэрто-Рико. Рональд так и не смог присоединиться к ней. Из Оклахомы он вернулся только через месяц. Расследование взрыва в офисном здании, унесшего жизни ста шестидесяти девяти человек, в том числе девятнадцати детей, занимало все его время. И даже уведомление от юриста о том, что Барбара подала на развод, не отвлекло его от расследования. Он всё оставил жене и детям и легко перевелся в Оклахому.

В Пуэрто-Рико в один из одиноких, но прекрасных солнечных дней Барбара зашла в небольшой магазинчик, торгующий женскими платьями в национальном стиле жибаро[11]. Среди ажурного великолепия перьев, кружев, ярких полосатых и цветных тканей ее внимание привлекло элегантное свадебное платье цвета слоновой кости с накидкой, расшитой речным жемчугом. Она застыла перед необыкновенным нарядом как вкопанная. К ней подошла хозяйка в пышной цветной креольской юбке и белой кружевной блузе со спущенными рукавами до локтей, открывающей смуглые плечи. Черные как смоль волосы украшал гребень с белыми цветами.

– Я сшила это платье для племянницы, украсила жемчугом, сто ночей провела за вышиванием, – сказала женщина с сильным испанским акцентом.

– Сто ночей! – ужаснулась Барбара.

– Да, это очень кропотливая работа, но племянница купила готовое американское платье, – пожаловалась женщина Барбаре.

– А я бы выбрала это!

– Ну так примерьте, я же вижу, что оно вам понравилось.

– Платье прекрасно, без сомнения, но мне не нужно свадебное платье. Я замужем.

– Я умею читать по глазам, – улыбнулась женщина, – а в ваших глазах я вижу растерянность и сомнение. Вы хотите изменить свою жизнь, не так ли?

– А у меня получится? – вдруг спросила Барбара.

Женщина засмеялась:

– А вы примерьте. Вам необязательно покупать, просто полюбуйтесь на себя. Индейцы тайно верят, что девушка, покупающая свадебное платье, выбирает себе судьбу. Главное – выбрать правильное.

Барбара послушалась, всё равно занять себя в одиноком отпуске было нечем.

Платье сидело на ней великолепно, она даже помолодела лет на десять. Жемчужный цвет очень шел к ее загорелой коже и голубым глазам. Легкими складками, подчеркивая стройное тело, шелк струился по ногам и касался пола. Барбара привстала на цыпочки, прошлась перед зеркалом и засмеялась. Она обязательно купит платье – просто так, назло всем.

Хозяйка заглянула в зеркало из-за спины Барбары.

– Не сомневайтесь, платье принесет вам счастье, уж я-то знаю, – сказала женщина и подмигнула Барбаре, – а это вам в подарок.

И протянула Барбаре роскошный веер из перьев фламинго.

Самолет оторвался от земли и, сделав круг над изумрудным берегом острова, взял курс на север. Барбара откинулась в кресле и прикрыла глаза. Ей почему-то вспомнилась бабушка Лина, которая показывала маленькой внучке свое свадебное платье, сшитое из белого поплина, с кружевной фатой и сохраненное ею в память о муже и счастливой семейной жизни.

На похоронах бабушки, когда все, опустив головы, молились вокруг гроба, красивая белая птица в серых крапинках и с горбатым клювом, разогнав ворон, уселась на голую ветку прямо за спиной священника. Мама подняла голову, и птица вдруг крикнула громко и протяжно, потом расправила широкие крылья и стремительно улетела вверх, стрелой рассекая свинцовое небо.

– Это сокол, – мама наклонилась к Бобби. – Бабушка с нами попрощалась… В девичестве она была Каролина Фальк.

Бобби ничего не поняла. Спустя много лет она узнала, что девичья фамилия бабушки была Фальк, что в переводе со шведского означает «сокол».

И, уже погружаясь в сон, Барбара вдруг четко, как будто наяву, увидела лицо бабушки, которая прошептала ей, как в детстве, на ушко: «Allt ska bli bra…»[12]

II

Лина Фальк никогда не видела такого высокого и чистого неба. В Швеции небо часто бывало свинцовым, тяжелым, иногда бледно-голубым, иногда прозрачно-белым с прожилками перистых облаков, но никогда – таким ярким.

В Северной Дакоте небо было настолько голубым, что, казалось, его покрасили самой насыщенной лазурной краской. Высоко парили ястребы, они почти не двигались, как будто их подвесили к небесному своду. Лина долго наблюдала за птицами, пока глаза не устали от голубизны и яркого солнца. Справа и слева от дороги тянулись пшеничные поля. Прямая пыльная дорога уходила далеко за горизонт. Ни деревца, ни дома, ни холмика… Только небо, пшеница, ястребы и дорога. Лине было семнадцать, когда она и старший брат покинули Швецию. В Канаде жили родственники, и раз в год от них приходила рождественская открытка. Старший брат отца обстоятельно, обращаясь ко всем двойными именами, поздравлял с Рождеством, а затем детально описывал, сколько акров земли оставили под озимые и сколько пудов зерна засыпали осенью в свой собственный элеватор. Заканчивалась открытка всегда одним и тем же вопросом: «Что ты решил?» Отец вздыхал, пыхтя, раскуривал трубку и прятал открытку в жестяную коробку из-под печенья с полустершейся картинкой на крышке: мальчики катаются с горки на санках, на одном из них красная вязаная шапка. Точно такая была у его старшего брата, который теперь жил в Канаде. Шапка переходила от брата к брату, отец был самым младшим в семье, всё донашивал после братьев, и красную шапку тоже.

Но однажды, в году так 1892-м, из конверта с открыткой выпали письмо и фотография. На ней был изображен светловолосый мужчина в пиджаке и шляпе: губы плотно сжаты, лоб широкий, нос прямой, всё лицо как будто из камня вытесано, сразу видно – скандинав. Из кармана пиджака выглядывала цепочка часов. Отец повертел фотографию в руках и принялся читать письмо. Брат подробно описывал ферму, принадлежащую хозяину фотографии. Звали того Оле Доккен, и имел он пять тысяч акров земли в штате Северная Дакота, в основанном норвежскими переселенцами местечке Доккен, что на границе с Канадой. У брата были какие-то дела с этим фермером.

«Твоя Каролина подрастает, ей уже скоро пятнадцать-шестнадцать? Пора замуж. А лучшей партии для нее и не сыскать. Мистер Доккен – вдовец, у него пятилетняя дочь растет без матери. Хозяйка нужна в дом и мать для девочки. Долго не думай, а то какая-нибудь шустрая девка приберет Доккена к рукам».

Прочитав письмо, отец присоединил его к открыткам в коробке, еще раз внимательно рассмотрел фотографию и повернулся к жене:

– Что ж, так тому и быть!

Сам он не решился оставить Швецию и пересечь океан. Старшей дочери Лине справили нехитрое приданое: два хороших шерстяных платья – синее и коричневое, вышитую скатерть и две нарядные наволочки. Вместе с бельем сложили всё в небольшой старый чемодан. С Линой отправили и старшего сына: всё-таки боязно было отпускать за океан дочку одну совсем ещё ребенка. Мать сняла с плеч шерстяной платок, повязала его дочери и заплакала.

Лина долго стояла на нижней палубе третьего класса и смотрела вдаль, пытаясь разглядеть в толпе провожающих отца, мать, младших братьев и сестер, пока берег не скрылся в свинцовой дымке.

В Канаде Лина надолго не задержалась. Дядя купил ей место в повозке из Квебека до Доккена, дал на дорогу два американских доллара, поцеловал в лоб на прощанье. Брат долго бежал за повозкой, размазывая слезы по лицу. Больше Лина никогда никого из них не видела и ничего о них не слышала. В большой семье она оказалась отрезанным ломтем, и только шестьдесят лет спустя младшая сестра из Швеции нашла Лину в Америке.

Лине досталось крайнее место в повозке, ее подбрасывало на ухабах, но она радовалась, что может видеть небо и дорогу. Пыль в Америке была какая-то красноватая. Подол синего платья и ботинки словно заржавели от этой пыли, она украдкой пыталась очистить их концом платка, прикрывавшего плечи, но вдруг женщина, сидевшая напротив, засмеялась и сказала что-то по-английски. Лина не поняла ни слова и остаток пути просидела не шевелясь. Дорога с остановками заняла почти два дня. Переночевали пассажиры в придорожной гостинице, где одноместный номер под самой крышей стоил один доллар. Следующим утром выехали рано. Через пару часов стали попадаться редкие деревянные дома с резными террасами и креслами-качалками на них. Повозка покатилась по единственной улице небольшого городка и выехала на пыльную площадь, на которой стояли три церкви, почта, несколько магазинов, парикмахерская и салун. Повозка остановилась у входа в булочную, и вооруженный ружьем кондуктор, сидевший всю дорогу вместе с кучером на ко́злах, помог Лине достать с крыши повозки ее небольшой чемодан. Так шведская девушка Каролина Эриксон с одним долларом в кармане нового синего платья прибыла в Америку.

Двое мужчин во фланелевых куртках и брюках, заправленных в сапоги, разгружали с телеги мешки с мукой под вывеской Dokken Bakery. Одного из них Лина узнала. Это был мужчина с фотографии и ее будущий муж, Оле Доккен.

Доккену было сорок, а Лине – шестнадцать. Но разве возраст имеет значение, если браки совершаются на небесах? А это был именно тот случай. Лина была девушка видная – достойная дочь Скандинавии. Белая, легко краснеющая кожа, светлые волосы, заплетенные в косу, голубые прозрачные глаза. Лина была невысокой, но крепко сбитой. Она всё умела и ничего не боялась. Мистер Доккен остался доволен: такая не подведет ни в хозяйстве, ни в постели. Общих детей у них было восемь. Лина успевала везде и всегда, вот только английский язык так и не освоила. Дома говорили на смеси норвежского и шведского, и дети свободно болтали на этом «языке».

Когда Лина забеременела в восьмой раз, мистеру Доккену было пятьдесят шесть – преклонный возраст по тем временам. «Потянем ли?» – хмурился он, но, когда на свет появилась девочка, он дал ей имя Элвайна, что означает «счастье», и с первого дня нещадно баловал ее. Девочка росла, не зная, что такое тяжелый фермерский труд. С ранних лет чета Доккенов прививала ей желание вырваться из бесконечных пшеничных полей в большую жизнь, где есть автомобили и самолеты, где женщины снимаются в кино и поют на сцене. Они сделали всё, чтобы отправить любимицу в колледж. «Пусть хоть одна будет белоручкой», – надеялась Лина.

Говорят, дочери повторяют судьбу матерей, но Лина делала всё возможное, чтобы Элвайна не повторила ее путь. Элвайна выросла упрямой, бескомпромиссной и последовательной в достижении целей. Характер совсем не вязался с внешностью: она была миниатюрной девушкой с кукольным фарфоровым личиком и большими серыми глазами. На Элвайну заглядывались все местные парни, но она не обращала на них никакого внимания. Училась прилежно и сдала все необходимые экзамены для поступления в колледж.

Северная Дакота в начале XX века была преимущественно сельскохозяйственной. Коренного населения осталось немного, большинство составляли переселенцы из Северной Европы: Германии, Швеции, Норвегии. Самым большим городом был и до сих пор остается Фарго, где и находился колледж.

Элвайне нравилось в колледже всё: трехэтажные корпуса, кафетерий, даже ее комната, похожая на монастырскую келью. Она с удовольствием ходила на лекции и занималась в библиотеке, допоздна засиживаясь за учебниками.

В библиотеке она встретила Раймонда Стенли.

Любовь не планируется, любовь приходит вне плана, и Элвайне пришлось оставить колледж – она забеременела. Лина и слышать не хотела о том, чтобы Элвайна бросила учебу, она предлагала взять ребенка на воспитание, только бы любимая дочь окончила колледж. Элвайна и здесь оказалась непреклонной: она вышла замуж за Стенли, высокого ирландца с копной красных волос и прозрачной кожей, и занялась устройством их дома. У семейства Стенли были деньги, но Раймонд оказался таким же принципиальным, как его молодая жена: ради своей семьи он ушел из докторантуры и устроился учителем в местную школу.

Элвайна и Раймонд ждали мальчика, придумали имя – Джеффри. До родов оставалась неделя, как вдруг Раймонд заболел. Накануне он играл с учениками на школьном стадионе в бейсбол, отражал битой броски, ловил мяч, потом мылся дома под холодным душем. На следующий день поднялась температура, но Раймонд не воспринял недомогание всерьез и продолжил ходить на работу. Через два дня Раймонда без сознания увезли в госпиталь прямо из школы. К вечеру он скончался от отёка легких. Ему было всего двадцать восемь.

На следующий день Элвайна родила девочку в том же госпитале, где в морге лежало тело ее мужа. Назвала дочку Барбарой – «чужестранкой», ведь они с Раймондом ждали мальчика.

За похоронной процессией Элвайна наблюдала из окна госпиталя, держа на руках новорожденную девочку.

Да, у Стенли были деньги, и жизнь Раймонда была застрахована. Он умер, не оставив завещания. Элвайна должна была получить приличную сумму. Когда молодую вдову с дочерью наконец-то выписали из роддома, Стенли пришли познакомиться с внучкой. В доме Раймонда и Элвайны собралось много людей. Все жалели малышку, у которой жизнь началась с потери. Приехала Лина, она жила теперь одна – муж умер несколько лет назад, дети выросли и покинули родительскую ферму. Лина взяла на руки внучку.

– Красивая девочка, – сказала по-шведски Лина. – Я научу ее вязать носки и печь лепешки с медом.

И запела какую-то старую песенку.

В комнате рядом беседовали Стенли с соседями. Элвайна склонилась над Барбарой, стараясь не прислушиваться, как вдруг отчетливо услышала голос отца Раймонда:

– Я сделаю всё, чтобы Элвайна не получила страховку.

Мать Раймонда добавила:

– Мы платили за его обучение, он должен был стать доктором наук, но не доучился из-за нее и поэтому оказался в этом захолустье, в школе, которая его и доконала.

Элвайна больше никогда не видела Стенли. Она вычеркнула их из своей жизни и жизни маленькой Барбары.

Когда Лина попыталась заступиться за родителей Раймонда и напомнить Элвайне, что Барбара их внучка тоже, дочь их умершего сына, и что они имеют право встречаться с ней, Элвайна возразила:

– Они не заботились о том, как будет расти Барбара, они горевали не о рано оборвавшейся жизни Раймонда, а о страховке и своих несбывшихся надеждах.

И добавила:

– А вдруг я опять выйду замуж, рожу детей. Зачем Барбаре три комплекта бабушек и дедушек? Я не хочу запутывать ребенка. У нее всё должно быть как у всех. Страховая компания выплатила деньги Элвайне. Этих денег хватило на покупку небольшого дома в другом городке, подальше от Стенли и поближе к колледжу. Лина переехала к дочери, помогать с воспитанием внучки, и Элвайна смогла наконец-то закончить обучение. Через год она снова вышла замуж и переехала к мужу на ферму Барбару муж удочерил и дал ей свою фамилию – Андерсон.

Каждый вечер Элвайна приходила в комнату к дочери почитать на ночь книжку с волшебными историями и пожелать спокойной ночи. Но однажды она сказала:

– Сегодня я расскажу тебе новую сказку.

«Жила-была молодая женщина с мужем – добрым учителем. Женщина очень хотела иметь детей, и Бог послал ей маленькую дочку. Девочка росла внутри женщины и скоро должна была родиться на свет, но злой колдун по имени Тяжелая Болезнь забрал мужа у женщины. Она много плакала и горевала, пока не родилась ее маленькая дочка. Еще женщина много молилась Богу и просила сделать ее и ее дочку счастливыми. Как-то поехала женщина на ярмарку за овощами и новой одеждой для дочки, а там встретила молодого фермера. Они разговорились и очень понравились друг другу, а через месяц фермер приехал за женщиной и ее маленькой дочкой и увез их к себе на ферму. Девочка выросла, ей уже пять лет, и скоро у нее родится братик или сестричка. И зовут эту девочку… Знаешь как?»

– Как? – спросила Бобби.

– И зовут ее Барбара Андерсон.

Бобби села в постели:

– Это я?

– Да, honey.

– И у меня скоро будет братик или сестричка?

– Да, sweetheart.

Бобби задумалась:

– И у меня был другой папа?

– Его у тебя почти не было. Он умер еще до того, как ты родилась.

Барбара часто вспоминала тот разговор с матерью и думала о ее жизни. В двадцать лет Элвайна потеряла мужа, но не отчаялась, в двадцать один снова вышла замуж. Родила троих детей. Работала на ферме, так и не воспользовавшись образованием, полученным в колледже, помогала мужу, помогала детям. Когда Элвайне исполнилось пятьдесят пять, умер ее второй муж. Барбара всегда считала его своим отцом. В шестьдесят Элвайна в третий раз вышла замуж и снова счастлива.

Значит, и Барбара будет счастлива. Счастью надо открываться, а судьбу лепить своими руками.

Не про платье

Джефф – это Шурупчик из книжки Носова про Незнайку. У Шурупчика дома всё было на кнопках. Сам он валялся в гамаке, а за него работали роботы: кололи дрова, месили тесто, стирали белье.

Наш дом тоже забит всякой электроникой, и что самое удивительное, вся она работает, потому что Джефф ею умеет пользоваться и, если что-то выходит из строя, умеет починить.

Джефф – это мечта любой жены. Он на все руки мастер. Вот, например, свет в нашей спальне включается от дистанционного управления, а не от выключателя на стене. Таким же образом включается и выключается вентилятор под потолком и разное другое, по мелочам. Вы даже не представляете, как это удобно. Особенно вечером, когда вы заходите в темную комнату, по привычке нащупываете на стене выключатель, легким движением пальца нажимаете и… ничего не происходит, потому что пульт на тумбочке возле кровати. И вы, роняя мебель и набивая синяки и шишки, доползаете до пульта, тычете в кнопки, и не факт, что попадаете сразу в нужную. Вас сносит вентилятором, открываются-закрываются жалюзи и шторы, и только с десятой попытки включается свет. С другой стороны, вы можете выключить свет лежа в кровати, и не надо, замерзая, бегать к выключателю. Я спросила Джеффа:

– А можно сделать так, чтобы свет включался обыкновенным способом, на стене, а выключался от пульта?

– Можно, – сказал Джефф, – только я еще не придумал, как это сделать.

С моей мамой, которая ни слова не понимает по-английски, он общается с помощью мобильного телефона.

Например, Джефф говорит в телефон: «Happy Birthday!» И телефон переводит человеческим голосом: «С днем рождения!»

Как-то прихожу я с работы домой и обнаруживаю маму с очень озабоченным лицом, скорбно сидящую в кресле. По столовой на карачках ползает Джефф. Он стелет невероятно крепкий бамбуковый паркет и чертыхается.

– Что случилось? – спрашиваю у мамы по-русски.

– Вита, – говорит мама (в голосе – трагедия), – у Джеффа геморрой.

Я роняю на пол сумки и рожаю вопрос:

– А как ты узнала?

– Он сам мне сказал.

– Как?

– Через телефон. Что мы будем делать, если Джефф умрет? В голосе – вековая печаль древнего народа.

– Мама, успокойся, от геморроя еще никто не умирал. А зачем он тебе сказал?

– Потому что я врач.

Да, это аргумент. Иду пытать Джеффа:

– Что ты маме сказал?

– Ничего особенного, honey. Я просто хотел ей объяснить, что класть бамбуковый паркет очень тяжело, даже моя суперпила за миллион долларов не выдержала и обломала зубы. Я жестами маме показывал: понимаете, это pain in the ass. Так и сказал в телефон. А телефон ей перевел.

– Покажи, – потребовала я.

– Pain in the ass, – сказал Джефф в телефон.

Экран засветился и выдал большими русскими буквами: БОЛЬ В ЗАДНИЦЕ.

Кто спорит? Телефон – молодец, правильный перевод.

– А мама что подумала? – спросил Джефф.

– Что геморрой у тебя. Вон сидит с трагическим лицом, стратегию твоего лечения разрабатывает.

Джеффа аж скрутило от смеха. Вытерев слезы, он спросил:

– А как перевести на русский: «Одни проблемы с этим паркетом, зачем я только взялся, этот бамбук меня доконал»?

– По-моему, мама права, это так и переводится: «геморрой».

Кримплен

Светочка была и остается той женщиной, про которую очень многие представительницы прекрасной половины человечества говорят: «Хотела бы я хоть один день пожить так, как она».

С детства Светочка не знала, как добываются деньги, где они хранятся, откуда берутся продукты, как и где люди платят за коммунальные услуги, что такое очереди в магазинах и как отправляют и получают посылки. Пока Светочка была девочкой и привлекательной девушкой, всеми нудными сторонами жизни занимались ее родители Нина и Митя. Потом она вышла замуж, и сорок пять лет все заботы по общению с миром за дверью уютной и стерильно чистой квартиры брал на себя ее муж – Саша, или Шуша, как называли моего отца в семье. А когда его не стало, маминым бытом стали заниматься Джефф и я.

Откуда в Светочке, деревенской девочке, взялись эти стать, властность и повадки королевы, для всех остается загадкой. Стоит ей войти в комнату, и разговоры смолкают, гости поворачиваются к ней, мужчины уступают ей стул, кресло, предлагают напитки, руку и сердце, ловят каждое ее слово, хотя говорит она мало. Больше слушает и редко поддерживает беседу. Но если скажет, то ее тут же цитируют. Потому что она не говорит, а изрекает. В молодости все ее подруги, а потом и мои подражали манерам Светочки, копировали наряды, запоминали ее словечки и повторяли их своим кавалерам.

Светочка любила ходить в парикмахерскую. У нее были длинные каштановые волосы. «Очень послушные», – не уставала повторять ее любимый и преданный мастер парикмахерского дела Иоланта.

Когда Светочка еще была студенткой мединститута, она сооружала на голове всякие «вавилоны» по моде шестидесятых и умудрялась запихнуть их под белую медицинскую шапочку В те годы правила для студентов были строже: обязательные белые халаты и шапочки, а также сменная обувь.

Когда в моду вошли начесы и шиньоны, Светочка без сожаления отрезала косы и организовала из них шиньон. В 70-е годы модницы остриглись под «сассун», тогда в маминой жизни и появилась Иоланта.

Очереди в парикмахерские во времена развитого социализма были с километр, поэтому все следящие за собой женщины старались обзавестись личным мастером. Света и парикмахерша с оперным именем Иоланта встретились в салоне, куда мама по протекции подруги и соседки тети Розы прорвалась с боем. С тех пор мама, все мамины подруги и я стриглись и наводили неземную красоту исключительно у Иоланты. Но не в парикмахерской, а дома (не царское это дело – ходить в парикмахерскую).

Проживала Иоланта в высотном доме, на первом этаже которого располагалась та самая парикмахерская, где и произошла судьбоносная встреча мамы с ее единственным на все времена личным мастером.

В нашем ереванском 15-м квартале, где мы и Иоланта жили в соседних домах, горячую воду подавали на несколько часов по четным дням недели, то есть во вторник, четверг и субботу. Это были банные и постирочные дни. В остальные дни мы умывались холодной водой, которая также подавалась строго по графику, поэтому ванна у нас всегда была полна воды – на всякий случай. Вода в ванне стояла необыкновенного голубого цвета. Наши гости из разных краев Советского Союза не верили своим глазам, они подозревали, что мы подкрашиваем воду синькой или что в воде отражается цвет голубых стен. Мы выпускали воду из ванны и на глазах у изумленных гостей набирали из крана полную ванну голубой воды.

– Самая вкусная и чистая вода в мире, – хвастался папа. – Прямо с горных ледников к нам в водопровод стекает.

Гости ахали.

Армяне всегда были очень предприимчивы: в своей однокомнатной квартире Иоланта оборудовала парикмахерский салон. Даже в отсутствие любой воды у Иоланты всегда имелась горячая. За небольшую плату сантехник приварил кран к батарее центрального отопления. К кранику присобачивался шланг, и вот вам, пожалуйста: горячая вода круглые сутки. А охладив горячую воду, получаешь холодную. Правда, вода из батареи не блистала голубизной, как из крана, она была желтой и содержала в себе огромное количество микроэлементов распада труб, то есть ржавчины. Зато как стоял начес из волос, вымытых водой из батареи, – как железобетон. Прическа не ломалась неделю.

Иоланта была из ахпар. Так армяне называют своих соотечественников, переехавших в Армению из других стран, в основном из Ирана, Сирии, Ливана. Иоланта свободно разговаривала на пяти-шести языках, в том числе на арабском и фарси, а ее армянский был чистым и красивым, без заимствований из русского. По-русски она изъяснялась очень смешно.

Иоланта была маленького роста, кособокая: хромала на правую ногу. Ее черные густые волосы были выжжены до состояния «соломенной блондинки», брови выщипаны в ниточку по моде 70-х годов и оставались такими и в 80-е, и в 90-е. Черными от краски пальцами она потрясающе изящным движением выуживала сигарету из пачки и прикуривала от красного лакированного чемоданчика-зажигалки, оставшегося ей от матери. Иоланта презирала перчатки и красила своих клиенток исключительно голыми руками. Мама приносила ей из больницы дефицитные перчатки и умоляла Иоланту пользоваться ими, та благодарила и прятала перчатки в шкаф.

Иоланта жила с маленькой дочерью Мариной. «Был ли муж?» – в детстве меня очень волновал этот вопрос. Меня хлебом не корми – дай, развесив уши, послушать разговоры Иоланты с мамой и ее подругами, но как только разговор заходил о муже, меня выгоняли из комнаты. Если выгнать было некуда, то говорили полунамеками или шепотом. Наивные, думали, я не догадалась, что мужа не было.

Лет через десять плотной дружбы уже не мама ходила к Иоланте, а Иоланта – к маме. Благо все оценили прогресс, и теперь заветные краники были на всех батареях 15-го квартала.

Иоланта четко знала расписание моих родителей, и стоило папе отчалить на работу, как она звонила маме:

– Света-джан, ставь вода на плита, иду тебе красить.

– Иоланта, не приходи, у меня денег нет!

Иоланта кричала в трубку так, что мама вздрагивала и подпрыгивала:

– Света-джан, какой ти плахой. Я на твои деньги пилию. Я хороший краска достал. Звони Роза и Валя.

Мама звонила, прибегали ее неразлучные подруги: Валя из второго подъезда и Роза со второго этажа. Иоланта, не выпуская сигареты изо рта, красила всех в один типовой цвет «махагон». Пока волосы «схватывались» краской, подруги заваривали крепкий армянский кофе, и начинался традиционный перекур.

Перед летним отпуском происходила главная в году покраска. Из замусоленных журналов мод Иоланта вырезала картинки самых продвинутых стрижек того времени «паж» и «каре» и приносила маме. Они выбирали стрижку и новый цвет. Иоланта что-то смешивала, подливала, кипятила, процеживала, и получался нужный оттенок «баклажан». После приходило время стрижки и укладки.

В день отлета в отпуск, в пять утра, прибегала, припадая на правую ногу, Иоланта, чтобы поправить маме волосы после сна. И, если мама пыталась положить ей деньги в карман, Иоланта кричала на весь квартал: «Слушай, не стыдно тебе? Ты вчера заплатил пять рублей, это я тебя должен!»

А еще Светочка была супермодницей.

У соседки тети Розы была знакомая портниха-самоучка, я бы даже сказала недоучка – инженер Римма. Отсутствие у Риммы профессиональных навыков с лихвой компенсировалось фантазией. Она неустанно придумывала новые фасоны, отделки и смело претворяла их в жизнь. Ну и что, что подол кривоват, а при ходьбе платье с талии подпрыгивало под грудь, зато таких модных воротников и авангардных сочетаний цветов и фактур ни у кого в Ереване не было. Помню, как тетя Роза чуть не плача жаловалась «дизайнеру одежды»:

– Римма-джан, кажется, в груди узко и руки выше головы поднять не могу…

– А зачем тебе руки поднимать выше головы?

– Мелом на доске писать.

Тетя Роза была учительницей.

– Такое шикарное платье ты хочешь в школу надевать? Роза-джан, это банкетное платье. Вай!

– А танцевать? – скулила бедная тетя Роза. – Смотри, что получается.

Народный армянский танец, предполагающий гордо вскинутые над головой руки, в платье от Риммы походил на семь-сорок.

– Скромно себя веди, – выносила приговор Римма.

Римма с мужем, тоже инженером, жили в обычной трехкомнатной квартире панельного дома. Но красиво жить не запретишь, и Римма на заработанные портняжным делом деньги сделала, как сказала мама, «ши-и-ика-а-арный ремонт». Пришли скрипачи Государственного симфонического оркестра телерадио Армении (это была их шабашка) и покрасили стены в комнатах в насыщенный изумрудный, благородный бордо и нежный лазурный цвета, а потолки щедро покрыли белой с позолотой гипсовой лепниной. Римма где-то разжилась черным концертным роялем, а также антикварной мебелью – и в рамках отдельно взятой квартиры в хрущевке получился мини-Версаль.

Из негнущегося кримплена личная портниха, пардон, дизайнер одежды Римма шила новомодные платья и для Светочки.

В 1975 году маму и папу пригласили на встречу выпускников Донецкого мединститута, отмечали десять лет. Римма сшила маме желтое кримпленовое платье простого фасона а-ля Жаклин Онассис и щедро украсила его на груди замысловатой аппликацией из зеленого шелка. Перед самолетом прибежала ни свет ни заря Иоланта и уложила маме волосы в «сассун».

Вечером после встречи мама рассказывала: «Я как вошла – все ахнули».

Черный рельефный кримплен с помощью кроильных ножниц Риммы и швейной машинки «Подольск» превратился в элегантное платье мини, открывающее стройные ноги Светочки, а два ярких пятна из цветастого атласа в виде квадратного кармана чуть пониже талии и широкого мужского галстука, подчеркивающего пышную грудь, придавали платью шик. Пятнадцатый квартал города Еревана валялся в обмороке, когда Светочка дефилировала в лакированных розовых туфлях на черной, тоже лакированной платформе и широком каблуке.

Сейчас Светочка редко выходит из дому, разве что на процедуры. Волосы у нее белые, она их больше не красит. И платья больше не шьет. Нет ни Иоланты, ни Риммы. И Розы нет, и Вали…

Но стоит мне закрыть глаза, и я вижу черное платье с карманом и галстуком и розовые туфли, которые взбудоражили весь мой третий класс, когда мама по дороге из поликлиники домой заглянула к нашей учительнице Эдиве Суреновне, чтобы поделиться с ней рецептом торта «Микадо». А как Светочка пекла! «Микадо» был ее коньком. Ради него папа отстаивал многокилометровые очереди, чтобы купить все ингредиенты, как то: сгущенку, хорошее сливочное масло в блестящей упаковке (почему-то считалось, что масло в блестящей упаковке качественнее, вкуснее, чем в обычной оберточной бумаге, и крем из него получался воздушнее), муку высшего сорта и деревенский мёд.

«Микадо» выпекался огромного размера, затем разрезался на ромбики, складывался в высокую бежевую эмалированную кастрюлю с коричневой крышкой и хранился на балконе – в холодке.

«Микадо» – это праздник. Новый год, или дни рождения моих родителей, или 8 Марта.

К 8 Марта в Ереване обычно теплело, и уже можно было позволить себе надеть тонкие колготки, платье с коротким рукавом, легкое пальто и туфли. К весне Светочка заранее запасалась прозрачными чулками. Колготки она принципиально не носила. Только чулки, только на ажурном пояске.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Սովետական Գրող – «Советский писатель» (арм.).

Вернуться

2

День матери – общенародный праздник в США.

Вернуться

3

Стаффинг – начинка, греви – соус (англ.).

Вернуться

4

Строчки из стихотворения М. И. Цветаевой.

Вернуться

5

«Ночлег и завтрак» – система предоставления услуг в гостинице (англ.).

Вернуться

6

Сеть закрытых розничных магазинов в СССР, реализовывавших продукты питания и потребительские товары за валюту (иностранцам) или по специальным сертификатам.

Вернуться

7

Один из балов, устроенных в честь инаугурации президента Клинтона, прошел в отеле «Омни» в Вашингтоне.

Вернуться

8

Малышка.

Вернуться

9

Берег, пляж.

Вернуться

10

Block – здесь: детский кубик (англ.).

Вернуться

11

Jibaro (исп.) – национальный пуэрториканский костюм, в котором отразилось влияние испанской, карибской и латиноамериканской культур.

Вернуться

12

«Всё будет хорошо…» (швед.)

Вернуться