Сергей Васильевич Хоршев-Ольховский
Обыкновенная любовь. Повести и рассказы

© С. Хоршев-Ольховский, 2021

© Интернациональный Союз писателей, 2021

Сергей Хоршев-Ольховский

Об авторе

Сергей Хоршев-Ольховский – писатель, редактор, председатель правления Международного союза литераторов и журналистов APIA. Входит в редколлегию международных альманахов «Рукопись», «Литературная Канада», «Всеамериканский литературный форум»; интернет-журналов «Интер-Фокус», «Партнер-Норд». Соавтор и ведущий литературных рубрик «APIA НА ДОНУ». Автор многих произведений в прозе: романа, повестей, рассказов, новелл, очерков, юмористического цикла «Хуторские и охотничьи байки», детских рассказов. Публиковался в различных газетах, журналах, альманахах и сборниках в России, Англии, Германии, США, Канаде, Австралии, Латвии, Литве, Беларуси, Болгарии, на Украине, Кипре начиная с 1994 г. На основании этих публикаций в свет вышло пять книг: «Четыре бездны» (2009 г. – 1-е изд., 2018 г. – 2-е изд., 2020 г. – 3-е изд.), «Клетчатый пиджак» (2010), «Любовь и грех» (2014), «Запах родины» (2015), «Избранное» (2019). Готовятся к изданию шестая и седьмая книги: «Обыкновенная любовь» и «Край неба» (для детей). Один из соавторов книги «Русский акцент» (2005), главный редактор и один из соавторов книги «Английский акцент» (2013). Лучший автор альманаха «Литературная Канада» (2017, 2019, 2020). Фольклорно-исторический роман «Четыре бездны. Казачья сага» рекомендован директором Центра славянских языков и культур ВГУ Еленой Малеевой к изучению в литературных институтах России.

За роман «Четыре бездны. Казачья сага» и «Сборник донских рассказов» награждён атаманом Всевеликого войска Донского и атаманом Верхне-Донского округа именной казачьей шашкой, грамотой и медалью за возрождение казачества (2009–2010). За эти же книги награждён главным редактором газеты «Наш край» (Ростовская обл.) серебряным кубком (2009), а главой Кашарского района Ростовской области – памятной медалью им. М. А. Шолохова (2014).

Обладатель диплома и Большой золотой медали им. Франца Кафки в номинации «Проза» (2011), присваиваемой Европейской унией искусств; литературных медалей им. О. А. Афанасьева (2015), М. А. Шолохова (2016), Кирилла и Мефодия (2018), Пабло Неруды (2019), Сергия Радонежского (2021) и многих других наград.

Казачий полковник. Чрезвычайный и полномочный представитель Союза казаков России и зарубежья в Великобритании и странах Европейского союза. Образование высшее юридическое (военное училище, институт, академия). Уроженец Ростовской области, с 2001 г. проживает в Лондоне.

К читателю
Выдержки из рецензий на произведения Сергея Хоршева-Ольховского

* * *

Сергей Хоршев-Ольховский, вице-президент и председатель правления Международного союза литераторов и журналистов APIA, проводит большую общественно-организационную и редакторскую работу, но, несмотря на занятость, находит время и для собственного творчества. Его произведения регулярно издаются в разных странах. Сергей Хоршев-Ольховский – самобытный писатель со своим особым, неповторимым стилем – живым, лёгким, лиричным, приправленным смачным, хорошо знакомым автору народным языком и станично-хуторским юмором, который буквально приковывает читателя к увлекательным, исторически выверенным страницам его произведений.

Президент Международного союза литераторов и журналистов APIA, академик и поэт-песенник Давид Кудыков, Лондон

* * *

Когда я впервые прочитал рассказы Сергея Хоршева-Ольховского, сразу приметил в них живописность и голографичность слога. Я просто зарядился духовным здоровьем, радостным миро ощущением и подлинным патриотизмом и стал читать его произведения на литературно-творческих вечерах в Лондоне. Удивительная моторика, подвижность и пытливость личности автора молниеносно передаются слушателю, заражают и гипнотизируют его. Писатель создаёт живые, полнокровные образы, проявляя поразительную зоркость в отношении героев и их судеб. Джек-лондоновская простота в описании простых тружеников, бунинская страстность и чувственность в изображении женщин и шукшинская любовь к родной земле отличают стиль Сергея Хоршева-Ольховского.

Лауреат многих конкурсов мастеров художественного слова, артист Московской филармонии Борис Бурляев (поэт Борис Свободин), Москва – Лондон

* * *

Вот уже несколько лет я читаю на литературно-творческих вечерах в Лондоне рассказы писателя Сергея Хоршева-Ольховского и не перестаю удивляться, как просто, словно на фотографии, показаны жизненно-правдивые ситуации, которые легко вызывают не только смех, но и слёзы. Простое слово, сказанное вовремя, уже не может быть простым, оно несёт в себе много больше, чем слово!

Член Международного союза литераторов и журналистов APIA писатель Лана Свит, Лондон

* * *

Малая проза Сергея Хоршева-Ольховского – это всегда что-то особенное: яркий, непредсказуемый, самобытный мир, заключённый в небольшие литературные объёмы. «Краткость – сестра таланта», – сказал классик русской литературы А. П. Чехов, и в этой истине заключена большая мудрость. Только безукоризненно владея стилем и словом, понимая, зачем и о чём пишешь, можно вложить в произведения малой прозы глубокие мысли, свою философию. Каждый рассказ Сергея – это микромир, самодостаточный и уникальный, где люди предстают перед читателями такими, какие они есть, – открытыми, искренними, очищенными от «шелухи» образа, со всеми своими горестями и радостями. Они плачут, смеются, шутят… Чувства, эмоции, переживания, которыми автор наделяет персонажи, близки и понятны каждому из нас. В этом отождествлении, способности не просто придумать персонаж и поместить его в свой выдуманный мир, но и по-настоящему оживить его, сделать реальным, узнаваемым и состоит главный талант писателя Сергея Хоршева-Ольховского – писателя, способного понять русскую душу.

Эксперт и семиотик моды и искусства, основатель школы «Мода + искусство», член Международного союза литераторов и журналистов APIA Полина Уханова, Москва

* * *

«Писать надо не то, что есть, и не то, что “надо”, а то, о чём мечтаешь», – говорил Антон Павлович Чехов.

О чём мечтает Сергей Хоршев-Ольховский: «Пусть следующие поколения достоверно узнают, без прикрас, – хочется верить, что захотят узнать, – как жили их сельские предки в третьей четверти двадцатого века: чему радовались, от чего страдали, как любили, на каком наречии говорили».

Свои мечты Сергей Хоршев-Ольховский воплотил в своих произведениях, создав живые, полнокровные образы. Он поднял вечные темы добра и зла, дружбы и чести. Многие истории, которые обязательно оставят след в вашем сердце, – родом из детства. Как говорит сам Сергей, «я любил в детстве и юношестве слушать рассказы стариков о прошлом нашего края…»

Вице-президент Международного союза литераторов и журналистов APIA, председатель лондонского литературного клуба Валентина Коркоран, Лондон

Повести

Любовь и месть
Маленькая повесть

Братья-близнецы Борис и Глеб и их сверстник Илья[1] с раннего детства были неразлучной троицей. И на рыбалку всегда вместе ездили, и на дворовой площадке всегда играли за одну и ту же команду, и в школе были «один за всех и все за одного». Три мушкетёра, да и только. Но однажды неразлучная троица вдруг стала четвёркой. В компанию «мушкетёров» влилась, как-то незаметно для них самих, бойкая и симпатичная девчонка из дома напротив, которую во дворе все ласково звали Марийкой. А мальчишки окрестили её д’Артаньяном и относились к ней точно так, как к любому другому члену своего дружного коллектива – как к другу и брату и без скидок на то, что она девчонка. Однако время не стояло на месте. «Мушкетёры» подросли, и у них возникла трудноразрешимая проблема: они влюбились в своего д’Артаньяна. Влюбились одновременно, безоглядно и не знали, как быть дальше. Для решения этой нелёгкой задачи они втайне от д’Артаньяна собрались на дальнем пустыре и после долгих отчаянных споров постановили: «С Марий кой будет тот, кого она сама выберет. И всё должно быть честно, без подвохов». Свой уговор они скрепили крепким рукопожатием и кровью, разрезав лезвием правую ладонь.

* * *

Время быстро бежало вперёд. Марийка взрослела и всё хорошела и хорошела, на зависть другим девчонкам. Вскоре она совсем заневестилась и поняла, что влюбилась в близнецов, но в которого из них больше, так и не смогла разобраться, как ни старалась – они были одинаковые буквально во всём. А вот кто больше всех был влюблён в неё, она знала точно, – Илья. Каждый раз при встрече с ней он светился от счастья и не скрывал этого, несмотря на «мушкетёрский» уговор на пустыре. Да только душа у Марийки не лежала к нему как к любимому парню. Она видела, что он с каждым годом становится всё более и более самолюбивым и завистливым, и чувствовала бдительным женским сердцем, пусть ещё взрослеющим, девичьим: он ей не пара.

* * *

Скоротечное время всё продолжало и продолжало неумолимо бежать вперёд. Парни тоже всё взрослели и взрослели, всё мужали и мужали, и в конце концов настал срок служить им в армии. К тому моменту они все стали заметно отличаться друг от друга по характеру, даже близнецы. И Марийка на проводах наконец поняла, кого она больше всех любит, – Борьку!

Служили ребята по их горячей просьбе в одной и той же воинской части и по-прежнему были «один за всех и все за одного». И пока они были в армии, Марийка никого из них не выделяла, знала: двум другим будет невыносимо больно, особенно вдали от родины. А когда ребята отслужили, произошло совершенно непредвиденное событие: Глеб вернулся домой с женой.

Марийка с облегчением вздохнула и с радостью вышла замуж за Бориса. Глеб тотчас стал ей братом, а его жена Галя – близкой подругой. Только Илья остался обделённым её вниманием. Но он собрал всю волю в кулак и выполнил, как и подобало, давнишний юношеский уговор, скреплённый на пустыре кровью, – добровольно отошёл в сторону, безо всяких обид и претензий. Так всем показалось: и Борису, и Глебу, и даже Марийке, хорошо знавшей, насколько он был влюблён в неё.

* * *

Борис, Глеб и Илья все как на подбор были рослыми крепкими ребятами. Отслужив в ВДВ, друзья легко устроились на работу в охранную фирму. И опять они были «один за всех и все за одного», как казалось со стороны. Но на самом деле это было не так. Илья всё-таки затаил жгучую обиду на Марийку за то, что она сделала неправильный, с его точки зрения, выбор. Притом как это сделала – с радостью! А тут ещё на работе случилась оказия. Старший смены ушёл на повышение и рекомендовал руководству назначить на своё место одного из неразлучной троицы, отдавая некоторое предпочтение Илье. Но начальник охранной фирмы посчитал самым ответственным и коммуникабельным Бориса.

Глеб воспринял это спокойно, без зависти. А вот нервы Ильи сдали, он теперь затаил обиду и на Бориса и стал то и дело запускать в народ слухи про измены Марийки. И эти слухи выглядели вполне правдоподобно: Марийка работала медицинской сестрой в центральной городской больнице, и у неё частенько случались ночные дежурства.

Борис не понимал, откуда берутся эти непотребные сплетни, жутко нервничал и постепенно превратился в ревнивца. А Марийка, несмотря на необоснованную ревность мужа, с каждым днём любила его всё больше и больше, узнавая его всё лучше и лучше. Только это и сглаживало их пошатнувшиеся семейные отношения. Но Илья, разобидевшийся на всех и вся, не собирался отказываться от мести. Он неистово желал довести дело до их разлада, а может быть, даже и до развода, в трудную для Марийки минуту оказаться рядом с ней и подставить своё крепкое плечо.

– Боря, ты давно ушёл из дома? – спросил он однажды друга, когда они заступали на утреннюю смену.

– Как всегда, на полчаса раньше вас с Глебом. Я же старший смены, – спокойно ответил Борис, но тут же насторожился: – А ты зачем это спросил?

– Да какой-то подозрительный парень зашёл в наш подъезд, когда я уходил.

* * *

Солнечный зайчик не без труда проскользнул в маленькую щёлку между тяжёлыми тёмными занавесками и обозначился на лице Марийки золотистым пятнышком прямо под глазом.

У Марийки был выходной день, муж велел спать до самого обеда, но неугомонный яркий сорванец разбудил её. Она лениво отмахнулась от него ладошкой, медленно свесила с постели ноги и накинула на плечи мягенький, приятный на ощупь голубой халат из натурального шёлка, хорошо сочетавшийся с её большими глазами небесной синевы. Халатик ей очень нравился, она накануне с немалым трудом уговорила школьную подругу перепродать его, да ещё задёшево, в рассрочку, считай, почти что в подарок. Было такое приятное утро. Она сладко потянулась, её красивые золотистые волосы веером рассыпались по всей спине… И тут вдруг распахнулась дверь – в комнату ворвался запыхавшийся Борис.

Марийка с радостью бросилась к мужу на грудь, но тот грубо оттолкнул стройное, всегда приводившее его в восторг тело жены, по-солдатски упал на пол на ладони и заглянул под кровать. Потом резко вскочил, кинулся в другую комнату, распахнул шкаф. Вывалив всё из него, он немного успокоился и вернулся в спальню. Марийка лежала на полу навзничь, из её носа текла кровь.

– Любимая! Что с тобой?! Что?! – в испуге грохнулся Борис на колени и стал трясти за плечи жену.

Но Марийка не подавала признаков жизни.

– Я убил её! Убил!.. – отчаянно завопил он и сломя голову выскочил на улицу.

* * *

Борис с ходу нанёс Илье фиксированный удар в переносицу, как учили в армии, и в пылу, возможно, вовсе прикончил бы закадычного друга, оглушённого неожиданным нападением. Но у него на плечах вовремя повис Глеб.

– Ты зачем наврал Борису? – нервно схватил Глеб Илью за грудки, когда тот пришёл в себя.

– Подумаешь! – вызывающе хмыкнул Илья. – Пошутил малость, только и всего. Я же не думал, что он такой психованный и нарвётся на срок.

– Ладно, прости его за горячность.

– Не знаю, не знаю, – уклончиво пробурчал Илья, прикрывая ладонью глаза, вокруг которых стали отчётливо вырисовываться багрово-синие пятна. – За такое дело есть уголовная статья…

* * *

Илья всё-таки простил Бориса. Об этом его убедительно просили давние друзья-мушкетёры Глеб и д’Артаньян. Марийка потеряла сознание не столько от удара, сколько от испуга за жизнь ребёнка: она узнала о беременности накануне, при осмотре у врача, но придержала радостную весть на одну недельку, ко дню рождения мужа.

Руководство фирмы тоже постаралось замять инцидент по-тихому. Все прекрасно понимали, включая самого Илью, что в этом нелепом происшествии была немалая доля и его вины.

Борис искренне извинился перед Ильёй, а Илья – перед Борисом и позвал его на дальний пустырь, как бывало в юности, «раздавить» вечерком, в честь примирения, бутылочку дорогого шотландского виски, привезённого ему кем-то из Лондона.

* * *

Примирение вышло весёлым. Илья и Борис оживлённо вспоминали школьные и армейские похождения, спорили о шансах на чемпионство ЦСКА и «Зенита» и прикидывали, куда бы лучше поехать на рыбалку. Всё виски выпил Борис, а Илья, сославшись на изжогу от заморского напитка, опустошил бутылку водки. Разошлись друзья в ночь под песню «Синева», нетвёрдо переставляя ноги. А под утро изжога от виски появилась и у Бориса и переросла в нестерпимые боли в желудке.

Борис больше никогда не пил ни виски, ни какого-либо другого алкоголя. На него невесть откуда свалилась острая форма язвы желудка и быстро переросла в хроническую. Ему сделали операцию, после которой случилось серьёзное осложнение, и он совсем слёг, так и не увидев рождения первенца.

* * *

Родные и друзья безмерно сочувствовали Марийке и помогали чем могли. Илья был внимательнее всех, но соблюдал правила приличия. В настойчивого ухажёра он превратился только год спустя, помянув на годовщину Бориса. Марийка, мучительно страдавшая от одиночества, постепенно привыкла к его ухаживаниям и согласилась сойтись: ей и её маленькому сыну нужен был надёжный помощник и защитник. Окончательное решение она должна была принять в День святого Валентина – так они уговорились с Ильёй. Но накануне Дня влюблённых к ней в процедурный кабинет забежала запыхавшаяся Галя, которая работала в регистратуре больницы, и с порога взволнованно закричала:

– Не сходись с Ильёй! Не сходись! Это он убил Бориса!

– Да ладно тебе. Как он мог убить его?

– В виски подмешал известь!

– Ты-то откуда знаешь?

– Он сейчас в кабинете у главного врача.

– Ну и что?

– Торгуется с ним. Дверь была приоткрыта, я всё слышала.

– Что значит торгуется?

– Главный врач – его родственник. Он скрыл правду за кругленькую сумму. И, видно, за очень кругленькую. Потому что Илья только сейчас смог собрать половину денег, а вторую часть отказывается платить. Говорит: «Если будешь настаивать, вместе загремим в тюрьму. А там я, бывший десантник, легко выдержу. А вот ты, хлипкий докторишка, быстро окочуришься. Уж я-то об этом позабочусь». Представляешь?

– Да разве можно отравить известью? Это же не яд!

– Ещё как можно! Особенно негашёной. Потому он и выбрал виски, там не так заметно, как в водке. Пойдём скорее, – схватила Галя за руку Марийку. – Они ещё спорят, убедишься сама.

* * *

Четверть часа спустя Галя привела Марийку обратно, усадила на кушетку и стала тыкать ей в нос тампоном, пропитанным нашатырным спиртом.

– Где я?! – вздрогнула Марийка, ошалело оглядываясь по сторонам.

– Не волнуйся, ты в своём процедурном кабинете. Я вовремя увела тебя.

– Слава богу, – перекрестилась Марийка, приходя в себя. – А то бы я на нервах наломала дров.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Пока не знаю. Завтра решу.

– Правильно. Утро вечера мудренее.

* * *

– Ну и что ты придумала за ночь? – спросила Галя Марийку, когда они утром вместе шли на работу.

– Пойду в полицию.

– Не стоит. Будь уверена, главврач все концы скрыл в воду. Наоборот, тебя могут осудить за клевету.

– Тогда я отомщу! – решительно заявила Марийка. – Я недавно случайно прочитала, что так поступила одна восточная девушка.

– Случайно?

– Да, случайно. Но выходит так, как будто специально попался мне в руки тот журнал.

– Ладно, не томи. Рассказывай, что ты там вычитала.

– У той девушки был возлюбленный, и она очень хотела выйти за него замуж. Её отец был не против, даже слово дал отцу парня – они были соседями. Но однажды на их пастбища напала большая стая волков. Отец парня погиб, защищая отару, а отца девушки спас сильный и ловкий охотник. И захотел тот ловкач жениться на дочке спасённого им пастуха – очень уж она была ему по душе. Отец девушки сгоряча отказал, ссылаясь на своё слово, но потом остыл, понял, что может получить богатый выкуп за дочь, и согласился, думая, что никто не слышал его слов. Но не тут-то было – нашёлся свидетель. И тогда охотник, пожелавший добиться своего во что бы то ни стало, исподтишка убил возлюбленного девушки…

– Ух, гад какой! – не вытерпев, в сердцах воскликнула Галя, но тут же осеклась, заметив, что сбила с мысли и огорчила Марийку: – Не останавливайся, пожалуйста. Не останавливайся, – стала она виноватым голосом просить подругу и подхватила её под руку. – Рассказывай дальше.

– Девушка чуть ли не до безумия горевала по возлюбленному, но противиться воле отца не могла… – начала Марийка и неожиданно замолчала: её мысли улетели в каком-то другом направлении.

– И что было дальше? Что? – стала Галя в нетерпении теребить руку подруги.

– Она пошла на хитрость. Попросила нового жениха вырыть глубокий колодец, так как вода в тех краях всегда была превыше других ценностей, и предложила использовать для спуска на глубину свои длинные, чуть ли не до пяток, косы. Охотник согласился, привязал косы к поясу и стал копать колодец. И как только он достиг такой глубины, что сам уже не мог выбраться, она полоснула острым ножом по своим волосам.

– Интересная, но грубоватая история, – равнодушно сказала Галя. – Не для тебя.

– Можно подумать, ты знаешь что-то другое! – возмутилась Марийка.

– Да. Я читала, что одна женщина отомстила любовью.

– Как это – любовью?

– Узнала, кто виноват в смерти её мужа, до беспамятства влюбила его в себя и вчистую замучила безответной любовью.

– Неужто так сразу и влюбила?

– Всё гораздо проще. Всё как у вас. Он ухлёстывал за ней со школьных времён. Вот она и подлила масла в огонь.

* * *

Марийка долго перебирала в мыслях всевозможные способы возмездия и пришла к выводу, что кара безответной любовью действительно будет самым страшным наказанием.

Не прошло и года, как самолюбивый, импульсивный Илья напрочь потерял покой и, сгорая от ревности, застрелился на ночном дежурстве из табельного оружия.

Любовь и грех
Маленькая повесть

Предисловие

Самый великий грех – лишить жизни другого человека! В нём повинны, конечно, не все. Но многие. Они, вольно или невольно, посмели искоренить жизнь в самом её начале. Думали ли они когда-нибудь об этом?.. И знают ли, что совершили великий грех?.. А если думали и знают, то готовы ли признать его? И, не дай бог, не собираются ли повторить?

Он и она без ярких опознавательных признаков – просто молодые и красивые люди. Их объединяют любовь и грех. Почти каждый может подогнать себя под их образ. И каждый может решить для себя, идти по их пути или нет. Задумайтесь!

Часть 1. Любовь

Он увидел её в летнем кафе. Она сидела за маленьким столиком под полотняным грибком, укрывавшим её от жгучего июльского солнца, и пила газированную воду со льдом из большого стеклянного бокала. Соломинку она отбросила в сторону и пила прямо из бокала не спеша, маленькими, редкими глоточками. Перед ней лежал красочный глянцевый журнал, но она не читала и даже не листала его, а отрешённо смотрела вдаль на длинную прямую улицу, поверх голов многочисленных праздных прохожих, которых, возможно, вовсе не замечала. По её лицу было видно, что она о чём-то или даже о ком-то думает. Её взгляд уходил в чистое и необыкновенно синее в тот день небо и упирался в единственное белое облачко, напоминавшее маленького игривого зайчика.

У него тоже пересохло в горле, и не столько от несносной в тот день духоты, сколько от вида этой необыкновенной девушки. Он тоже купил стакан фруктовой газированной воды со льдом и сел за такой же маленький пластиковый столик напротив неё. Он тоже отбросил в сторону соломинку, пил просто из стакана маленькими, редкими глотками и зачарованно смотрел на неё.

Она была в белом ситцевом платьице в синий горошек – большая редкость. Теперь прекрасная половина человечества предпочитает носить джинсы, шорты, брюки всевозможных фривольных фасонов и даже какие-то панталончики, напоминающие ночную пижаму. А эта не такая – она была необычайно женственна и красива в своём воздушном одеянии.

«Боже мой, какая девушка! В такую невозможно не влюбиться! – подумал он и засмотрелся на её вьющиеся каштановые волосы и золотистую от лёгкого загара шею. – Да она же совершенна!.. – внутренне воскликнул он. – А впрочем, другому мужчине, быть может, она не покажется такой красивой и обаятельной, как мне, – поймал он себя на мысли и тут же отогнал её: – Нет! Она красива! Очень красива!»

Она подсознательно почувствовала на себе его долгий, пристальный взгляд и повернула голову.

«Какой симпатичный парень! – подумала она, рассматривая его длинные светлые волосы, какие были в моде во времена «Битлз», и мускулистое, ладное тело, облачённое в ярко-оранжевую рубашку до талии, какие тоже были в моде ещё во времена «Битлз». – Боже мой! Я всегда о таком мечтала! – внутренне воскликнула она и тут же засомневалась: – Да разве такой будет одиноким?.. Конечно, такой ни за что не будет один!» – утвердилась она в своём мнении, и по её спине пробежал неприятный холодок.

Она влюбилась с первого взгляда и почему-то испугалась своей яркой, внезапной любви. Она тотчас выпорхнула из-за столика и заспешила по длинной многолюдной улице, ничего не замечая вокруг себя, – в её сознании стоял только его образ.

Он тоже испугался – испугался, что потеряет её навсегда, и в этом необыкновенном страхе побежал следом за ней. Но когда догнал, неожиданно сконфузился и пошёл рядом, словно случайный прохожий. Она искоса посмотрела на него с благодарностью и тоже ничего не сказала. Так они долго шли молча, украдкой изучая друг друга стеснительными взглядами.

– У тебя очень красивое платье… – проронил он наконец тихим, неуверенным голосом.

– Тебя привлекло моё платье? – удивилась она.

– Нет-нет! Всё сразу! Я в одно мгновение понял: это она! За такую можно полжизни отдать!

– А всю что, слабо́?

– Можно и всю! Но кто же тогда будет любить?

– Ладно. Хватит и полжизни!.. – засмеялась она и остановилась.

– Мы что, пришли?.. – заволновался он, не желая расставаться.

– Да, пришли, – с сожалением вздохнула она и как-то слишком уж медленно достала из сумочки ключи.

Они, любуясь друг другом, потеряли счёт времени и не заметили, как оказались на окраине города, на узенькой улочке, рядом с небольшим кирпичным домиком.

– Может, мы ещё чуточку погуляем? – несмело предложил он.

– Ладно, заходи. Мама на даче. – Она открыла дверь и элегантно перешагнула порог.

Сердце его резко подпрыгнуло. Он рывком вскочил в комнату, не помня себя от волнения. Перед его взором стояло только её ослепительно-белое платье в горошек, и ничего более.

Она тотчас обернулась и раскрыла губы для поцелуя. Он целовал её страстно и долго. Она тихонько и радостно вскрикивала и не сопротивлялась.

– Я люблю тебя и хочу быть твоей!.. – пролепетала она обессиленно, когда он угомонился.

Часть 2. Грех

– Мама, это мой жених. Мы любим друг друга, – взволнованно бормотала она вечером и, не ручаясь за поведение вспыльчивой матери, заставшей в своём доме незнакомого мужчину, робко добавила: – Мы распишемся с ним.

Мать нисколько не смутилась и не стала возмущаться. Она устало уронила на пол сумки с овощами и фруктами и сухо приказала ему:

– Отнеси на кухню.

Когда он вернулся, она внимательно осмотрела его и, удовлетворившись увиденным, повелительно сказала:

– После свадьбы жить будете у нас и первые пять лет не станете заводить детей. Поживём для себя. Успеем ещё с пелёнками навозиться да ночных криков наслушаться.

Так и порешили.

Но тот первый день не прошёл бесследно. У неё вскоре начала слегка кружиться голова, появилась вялость, пропал аппетит.

Она скрывала, стесняясь мужа и матери, сколько могла. Но когда её стало подташнивать при виде любой пищи, мать обо всём догадалась и тотчас повела её к врачу, а когда тесты оказались положительными, велела прервать беременность, несмотря на уже весьма солидный срок.

Вся родня тотчас разделилась на два лагеря. Одни были за сохранение жизни, другие – против этого. Все говорили много, с жаром, приводили многочисленные аргументированные примеры и сов сем сбили с толку молодых.

Одни просили оставить всё как есть, ссылаясь на Божье провидение, а другие требовали закончить учёбу, утвердиться в обществе, создать материальную базу, а потом уже думать о наследниках – таких было большинство. Их абсолютно не волновало, что маленький человечек со своими определёнными внешними признаками и темпераментом уже существует.

Он и она, несмотря на юность и неопытность, отчётливо сознавали, что их заставляют поступить неправильно – не по-божески и даже не по закону природы. Но пойти против авторитетного и активного большинства, от которого они зависели морально и материально, не осмелились.

* * *

Малыш всегда спал спокойно. Ему всегда снился один и тот же хороший сон. Но в тот день, когда все много кричали, а мама даже плакала, он спал беспокойно. Он каждой клеточкой своего маленького тельца чувствовал, что с ней творится что-то неладное. И ему стали сниться нехорошие сны: он видел, как что-то чёрное надвигается на него. Он в испуге дёргал ручками и ножками, кричал, просил помощи, но его никто не слышал…

Она, с тех пор как раскрылась тайна, спала мало и тревожно. А в последнюю ночь ей было совсем плохо: вероятно, передалась тревога малыша. Она ворочалась, стонала и всю ночь лицезрела не то во сне, не то наяву, не то вовсе в призрачном видении розовое шелковистое тельце малыша. Его пухленькие ручонки тянулись к ней. Он силился сказать что-то для него весьма важное, но вместо этого всё время выходило забавно-певучее «у-у-у… а-а-а…». И его светлое личико расплывалось от этого непроизвольного конфуза в лучезарной улыбке. Она тоже смеялась и тянула к нему руки… Но под утро в её видения стремительно ворвался какой-то тёмный острозубый ужасный силуэт с железными когтями и поглотил малыша своей сатанинской массой… Она не задумываясь с нечеловечески пронзительным криком коршуном накинулась на этот чёрный силуэт и стала отчаянно рвать его ногтями и зубами. Она его рвала, рвала и рвала… до самого утра. Но так и не добралась до малыша.

* * *

В больницу её, безвольную и измученную ночным кошмаром, сопровождал утром целый эскорт: мать, свекровь и две тётушки. А он остался дома и страдал: он боялся за неё, ненавидел за слабость духа себя и испытывал стыд за их общий грех. Он то и дело порывался вслед, чтобы остановить это нелепое убийство, но тут же в безволии возвращался, судорожно обхватывал голову руками и падал на диван. А через мгновение опять вскакивал… Наконец, не вынеся мук сомнения, бросился за советом к богобоязненным, добродушным соседям.

– На, почитай! И если не поздно, спасай! – сунул ему сосед в руки толстую газету вместо ответа и ткнул пальцем, где надо прочитать. – Там Макаренко пересказывает сценарий фильма «Безмолвный крик»[2]. Я-то думал, ты в этом детоубийстве со всеми заодно, поэтому раньше не предлагал тебе эту статью.

– Не Макаренко, а Макаренков, – взяв газету, буркнул он машинально.

– Да какая разница! Наверное, тоже педагог.

– И что он пишет?

– Про то, как ироды, такие как вы, неродившихся детей убивают! – не вытерпев, истерично выкрикнула жена соседа, обычно молчаливая.

– Да ты читай! Скорее! – торопил сосед.

Он попытался сосредоточиться, но перед раздражёнными от бессонницы глазами буквы прыгали и расплывались.

– Погоди, глубоко вздохни и читай здесь, – черкнул сосед по газете маркером, видя, что он запутался в первых строчках.

Он глубоко вздохнул, и его слезящиеся глаза стали быстро вырывать из текста отдельные фразы:

«…На экране появляется картинка… голова ребёнка… тельце… Маленькая ручка тянется ко рту… Различаются не только ротик, глазик и носик… но даже… что головка заполнена мозгом… Внизу… крохотные ножки… Сердечко бьётся ровно… Время от времени малыш слегка меняет своё положение. Все его движения спокойны, он ощущает уют и безопасность.

Вдруг рядом… появляется зловещая тень… Она медленно, но неумолимо приближается к малышу. Он ощущает опасность… пытается отодвинуться, его активные… беспомощные движения выдают панический страх.

Вакуум-кюретка[3] нащупывает ребёнка… Его маленький ротик раскрывается в безмолвном крике. В последнем порыве отчаяния он трогательно и беззащитно отодвигается в сторону…

Сердце бьётся быстрее и быстрее… Плодный пузырь прорывается, утробные воды, составляющие тёплый уютный мирок этого маленького человечка, быстро исчезают. Кюретка безжалостным драконом впивается в тельце ребёнка и буквально отрывает его от крохотной головки.

Теперь всё…

Секунду спустя врач вводит абортцанг. Он крепко обхватывает оставшуюся в матке головку. Слабые, ещё не сформировавшиеся косточки маленького черепа раздавливаются и расплющиваются в одно мгновение.

То, что ещё несколько минут назад было головкой, удаляется. Теперь на экране видны только сгустки тканей и осколки – всё, что осталось от крошечного и беспомощного человеческого существа…»

– Боже мой! – уронил он на пол газету. – Что же теперь делать?

– Спасать! – в сердцах закричала соседка. – И как только вы, окаянные, решились на этот жуткий поступок?! Вы же с такой страстью и любовью сошлись!..

– Поздно, – нечленораздельно пробормотал он. – Не успею.

– Не дури! – встряхнул его за плечи сосед. – Успеешь!

– Да! Успею! – уже твёрдо и осознанно сказал он и выскочил на улицу.

– Не успеет, – с сомнением покачал головой сосед. – Но что-то же делать надо.

– Успеет! – решительно возразила ему жена, взяла икону Божьей Матери и стала торопливо шептать молитву.

– Вряд ли. Но я тоже, пожалуй, помолюсь за них…

Послесловие в вопросах

1. Почему любовь, зарождающая новую жизнь, иногда сама отбирает её?

2. Почему это вообще возможно физически?

3. Почему могучая и мудрая природа и всеобъемлющий разум допустили это?

Девятый угол
Маленькая повесть. Из цикла «Донские рассказы»[4]

Предисловие

После долгих лет разлуки я снова захотел побывать в любимом городе своего детства – городе Шахты. Там, по моему тогдашнему убеждению, было самое вкусное в мире мороженое и самые красивые в мире трамваи и кинотеатры.

По воле случая в те несносно жаркие августовские дни мне довелось познакомиться с интересной рассказчицей – Клавдией Гуровой. Эта невысокая, кругленькая, подвижная как ртуть пожилая женщина была неутомимой говоруньей.

– Это тот самый, что «Маманю» написал? – с живостью спросила она, едва только родственники представили меня ей.

– Вы читали мой рассказ? – удивился я.

– И главы из романа читала, что были напечатаны в той же газете. По-нашенски написал, по-простому, – похвалила она меня. – Да и не сбрехал нигде. У меня ведь в родне, с материнской стороны, похожая оказия была: один дядя за белых воевал, а другой – за красных.

Не желая упускать возможность, я тут же попросил свою собеседницу рассказать мне эту интригующую историю.

– Ладно, расскажу, как пообедаем, – охотно согласилась Клавдия.

Трапеза мне показалась нескончаемо длинной. Едва дождавшись её конца, я тотчас подсел поближе к бабе Клаве и стал обдумывать, как бы поделикатнее возобновить наш разговор.

– Не суетись, милок, – опередила она меня. – Не позабыла я про своё обещание. Только, боюсь, не всем мои побасёнки будут интересны. А докучать людям я не люблю. Пойдём ко мне, я живу через дорогу. Там, в тишине и прохладе, я и расскажу, что знаю. Выдумывать не стану.

Я с готовностью вскочил с места и первым направился к двери.

– Погоди, а тетрадку взял? – охладила мой пыл баба Клава. – Записывать-то куда станешь? На ладонь, что ли?

Я хотел было сослаться на хорошую память, но мельком поймал её непреклонный взгляд и поспешил достать из дипломата записную книжку и авторучку.

1

Домик бабы Клавы с зелёными, сработанными на деревенский манер узорчатыми ставнями, в дневное время наглухо закрытыми, мало чем отличался от соседних приземистых построек, прикрывшихся от жгучего степного солнца густо разросшейся виноградной лозой. Преимущество таких, будто бы вросших в землю, изб перед многоэтажными коробками я почувствовал сразу: сюда почти не проникала уличная духота.

Усадив меня на крохотный старый диванчик, который, вероятно, был моим ровесником, баба Клава тоже присела рядом и без всяких предисловий, – лишь выпростав из-под белой ситцевой кофточки, сшитой на старинный манер, с рюшечками и вытачками, шёлковую золотистую нить с крестиком, видимо, для того чтобы я положился на искренность её слов, – начала повествование:

– Так вот, было это в Гражданскую, кажись, в девятнадцатом году. Дядя мой, Фёдор, воевавший дотоле за красных, взял да и перешёл ни с того ни с сего к белым. И надо же было такому случиться: в первом же бою столкнулся лицом к лицу с братом своим Павлом, оставшимся у красных. Как начали они шашками звенеть – аж искры полетели во все стороны! Видит Павел, что дело нешуточное, запросто может закончиться братоубийством. Заложил он шашку в ножны и стал просить младшего брата Фёдора вернуться к красным, пока не натворил грехов. А тот ни в какую: «Лучше ты переходи к нам! – орёт. – Не то насмерть зарублю!» И тут Павел, слава богу, вспомнил, что новая власть арестовала из-за политической измены Фёдора жену его – Ксению. Обмяк сразу Фёдор и ради спасения жены – любил он её дюже! – согласился-таки вернуться к красным. И так лихо воевал за них, что даже получил орден. А как с войны пришёл, сразу стал хлопотать за Ксению: её-то к тому времени уже отправили в Сибирь. А в Сибири она, решив, что Фёдор бросил её, согласилась от нужды сожительствовать с каким-то офицериком. Дитя даже родила от него. А тут подоспела амнистия. Не знает бабёнка, что и делать… «Подкинь ты его кому-нибудь – и делу конец», – стали советовать подруги по несчастью.

Думала она, думала, слёзы все выплакала, а решилась-таки подкинуть родное дитя чужим людям. До смерти захотела домой, к законному мужу. Завернула она сыночка своего полуторамесячного потеплее в разное тряпьё и отнесла в посёлок – в самый справный двор. А когда назад возвращалась, кошку повстречала – она, бедняжка, чуть ноги волоча от голода, принесла из лесу к человеческому жилью котёночка. Дверь царапает и страсть как жалостно мяукает – просит, стало быть, чтобы обогрели её дитёночка. И тут у Ксении будто оборвалось всё внутри, залилась она слезами и помчалась назад что есть духу. Слава богу, недалеко отошла, хозяева не успели забрать её сыночка со своего порога. «Будь что будет, – решила она, – а дитя не оставлю! С ним поеду!»

Встречать её приехали на паре лошадей свёкор с мужем. Целый день крутились они на платформе, даже не зашли ни разу погреться на станцию. Боялись пропустить поезд. А он, как назло, опоздал: аж под самый вечер прибыл в Миллерово. Вышла Ксения из вагона, увидала мужа со свёкром и остолбенела от страха. А они её, с ребёночком на руках, не заметили даже. Раз да другой проскочили мимо. Опознали только после того, как все пассажиры разошлись с платформы. Свёкор, ни слова не говоря, взял у неё с рук дитя и прижал к себе. А муж на радостях её подхватил на руки и понёс в сани. Всю дорогу обнимал он её и целовал, ни разу не спросив про ребёнка. Свёкор тоже ни единым словом не обмолвился – откуда, мол, и чей? Знай себе баюкает его да лошадей постёгивает кнутом. А когда на рассвете домой приехали, он первым вошёл в хату и сказал: «Того, кто на Ксению плохое слово скажет или насчёт ребёнка станет интересоваться, прогоню со двора!» С тех пор никто и ничем не попрекал её в семье. Со временем у Фёдора с Ксенией ещё трое детей народилось, но первенец, сибирячок Илю шечка, остался любимчиком. Сердешный был дюже, никому ни в чём не откажет, каждого уважит чем может. А уж отца-то любил!.. Страсть как! В тридцать седьмом от смерти даже спас его. Фёдор ремонтировал колхозный амбар и в щелях да под половицами насобирал полчувала[5] подпорченного зерна и отнёс домой. А тут, как на грех, председатель сельсовета приехал проверять по доносу соседний двор вместе с милицией, и заодно заглянули к Фёдору. Что полагалось за саботаж человеку, метавшемуся от белых к красным, сам понимаешь… Но Илюша – он работал у отца в строительной бригаде помощником – взял всё на себя. Сказал, что отец велел ему отнести зерно в колхозную клуню, а он посамовольничал и тайно высыпал в свой закром. Фёдору за такое дело, конечно, каюк был бы, а Илюшку всего-то на пять лет сослали в Сибирь.

– Везучий этот Фёдор, – заметил я не без иронии. – Наверно, дожил до ста лет?

– Ничего подобного, офицер в войну застрелил из нагана[6].

– За что?

– За то, что проведал без разрешения семью. Он воевал как раз в той самой части, какая в сорок втором году гнала из-под Сталинграда румын прямо на его родной хутор Ольховый. И как ему было не заглянуть домой? Только надо было с разрешения, а он побоялся, что не получит такового: дюже уж сумасбродный был у него командир. На свой страх и риск забежал на минутку домой, проведал жену и детей и кинулся следом за своими. Догнал он их всего лишь через три километра, под хутором Вяжа. Однако командир всё равно осерчал, несмотря ни на какие объяснения, и обвинил его в дезертирстве.

– Неужели отправил в штрафбат? – изумился я. – Совсем бессердечный человек!

– Хуже! Застрелил острастки ради на глазах у других солдат. Ксении тоже досталось. Её как жену врага народа опять отправили в Сибирь. Но хоть там ей повезло: попала в то самое место, где и сын её отбывал наказание. Илюшка к тому времени своё почти отбыл, но мать одну оставлять не захотел, вместе вернулись домой. Это было уже после войны. Такая вот, брат ты мой, печальная история.

– Действительно печальная история, – согласился я. – Только вы её рассказали очень красноречиво, как истинная казачка.

– Истинная я только по духу, – возразила моя собеседница, – а по крови – только наполовину.

– Разве? – засомневался я.

– Погоди, и про это расскажу, – успокоила меня баба Клава и, скрестив руки на груди, призадумалась.

2

– Да, я не чистокровная казачка, – встрепенулась она мгновение спустя. – Мать была из потомственных казаков – это верно, а отец – из семьи иногородних[7]. Дедушка мой, Андрей Андреевич Гуров, был крепостным плотником у какого-то богатого помещика в Воронежской губернии. А бабушка Тамара была дочерью гувернантки того самого помещика. И, надо сказать, слыла в девичестве превеликой красавицей. Барин любил звать её к себе по вечерам – почитать книгу или спеть песню. Он тоже, хоть и не молодой уже, а ничего из себя был – статный и весёлый мужчина. Всегда старался удивить чем-нибудь бабушку. И так промеж них зародилась любовь, о которой вскорости стали поговаривать все дворовые, даже до самой барыни дошли слухи. И помещик тот, чтобы не усугублять дело, отправил бабушку учиться в Петербург – там им легче было встречаться тайно. А когда она закончила учёбу и возвратилась в поместье, барин определил её вместо умершей к тому времени прабабушки гувернанткой к своим троим детям. И всё у них было бы хорошо, да бабушка забеременела вскоре. А барин, желая скрыть позор, насильно выдал её замуж за своего самого лучшего работника. Дал им обоим скрепя сердце вольную, снабдил лошадью, повозкой, деньгами и велел немедленно убираться в казачьи края. Целый месяц колесили дедушка с бабушкой по степи, пока нашли людей – казаков Кубановых, согласившихся приютить их на своей земле, в самых верховьях речки Ольховой. Определившись, дедушка отстроил на деньги, доставшиеся бабушке от барина в приданое, мельницу и хатёнку-полуземлянку. Казаки запрещали строить большие дома иногородним. Так вот и поселились они в хуторе Ольховом и нарожали на казачьей земле десять детей, не считая дочери от помещика, хоть и не любили друг дружку. Дедушка всю жизнь жалел, что не ослушался барина. Крепостное право-то отменили всего через год после того, как они с бабушкой уехали на Дон. Он даже порывался бросить всё и вернуться к своей любимой невесте, оставшейся в поместье. Но, как узнал, что её выдали замуж, остепенился, построил вторую мельницу и стал копить деньги как скаженный. Ассигнации аккуратно связывал ленточками в пачки и совал в кожаный мешок, а золото складывал в чугунок и ночью закапывал в землю. Всё надеялся построить собственную усадьбу, да ничего не вышло: вначале казаки мешали, потом – революция, коллективизация. И когда его при раскулачивании схватило на девяносто пятом году жизни сердце, только и успел сказать: «Бабка, золото в земле, на девятом углу!..» Бабушка тоже долго прожила – сто пять годков, но золота не нашла. Никто из нас так и не сообразил, про какой такой девятый угол он завёл речь. Деньги, правда, нашлись в сорок шестом году, когда мы съезжали со старого двора и за ненадобностью снесли коровник. В нём-то, под камышовой крышей, и был кожаный мешок со старыми ассигнациями. Однако проку нам от них было мало. Печь за неимением бумаги долгое время растапливали, да и только. А что золото не сыскали – это к лучшему. Оно дедушке счастья не принесло, и нам от него одни неудобства от властей были бы, – философски закончила свой рассказ баба Клава и тут же как ни в чём не бывало проворно соскочила с диванчика и потащила меня за руку в сад. В саду она снабдила меня грушами, жердёлами[8], виноградом и, провожая за калитку, кротко, к моему удивлению, промолвила:

– А я ведь могу вспомнить к следующему лету ещё что-нибудь интересное про наши края. Ты уж наведывайся ко мне.

– Приеду. Обязательно приеду, – пообещал я.

– А будешь у Мамани на могилке, то бишь у Петра Некрасова, про которого ты рассказ написал, – передай ему привет. Я тоже благодарна, что он не выдал нас уполномоченному, когда мы в коллективизацию воровали семечки.

– Вы тоже там были? – всё больше и больше удивлялся я. – Прямо на поле?

– Была. И на току была, и окопы рыла, и на коровах землю пахала, и сама впрягалась в плуг вместо коня. Как все бабы в то время, так и я. Всё правильно ты прописал в своём романе[9].

Я жутко расчувствовался, неосторожно крепко прижал к себе кульки, сминая фрукты, и ещё раз пообещал бабе Клаве навещать её, когда судьба занесёт меня в пределы родной Донщины.

Любовь до Дона довела
Отрывки из фольклорно-исторической повести «Качкины»[10]

Часть 1. Приднепровье. Начало XIX века

– Софійка, Софійка! – окликнул через плетень любимую дивчину молодой красавец запорожец – косая сажень в плечах.

Софийка, мывшая на завалинке добротной, свежо побелённой хаты горшок, вспыхнула румянцем, ловко подобрала края юбки и сломя голову кинулась на зов любимого. Не было в запорожских хуторах краше дивчины. Кто только к ней не сватался! Софийкин батько сразу уразумел выгоду и решил: отдаст замуж свою красавицу в самую зажиточную семью. Да только сердце Софьи с детства было отдано соседскому казачку Матвейке.

– Що коханий? Що? – упала грудью на плетень запыхавшаяся Софийка.

– Як твій батько? – ухватил Матвей за руки любимую. – Чи прийме наших сватів?

– Ні. Чекає багатих. У неділю приїдуть?

– Бігти треба, Софійка! Бігти!

– А може, твій батько домовиться з моїм?

– Софія! Софія! – в горячке выскочил из хаты с плёткой в руке могучий вислоусый запорожец. – Йди в хату! А то!..

– Як тут домовишся! – вспыхнул Матвей. – Мій теж знайшов для мене іншу. Приходь вночі до криниці.

* * *

Светало. Матвей издёргался, извёлся весь в ожидании любимой. И решил, что она уже не придёт, и надумал покинуть родные края один. Не было ему тут места. Не мог он равнодушно смотреть, как его любимую отдадут за другого и она у него на глазах будет рожать этому другому детей. Никак не мог. В жилах вскипала бурная, горячая кровь запорожского казака. Запросто мог порешить и соперника, и самого себя, да и всех причастных к этой несправедливости людей и накликать беду на весь род.

– Но-о! – вздёрнул вожжами Матвей, и кони побежали лёгкой рысцой. – Но-о! – взмахнул он кнутом, желая пустить их вскачь, и услышал вдруг позади себя глухой звук. Он резко обернулся и увидел в пустой бричке полный мешок с вещами и крепко державшуюся за борт обеими руками разгорячённую Софию.

– Софушка! Ладушка! – вскричал вне себя от радости Матвей, на ходу выпрыгнул из брички и подхватил на руки любимую.

– Куди ж ти розігнався без ладки своєї? – улыбнулась счастливая Софийка.

– З тобою хоч на край світу!

– Так не годится, – здраво рассудила София.

– На Дон, Софушка. На Дон, кохана! З Дону видачі немає!

Часть 2. Верхний Дон. Начало XIX века

Матвей и София ехали осторожно, в основном ночью, чтобы избежать погони. К концу второй недели пути они оказались на территории Донецкого округа Войска Донского.

Миновав на рассвете хутор Сетраки Мигулинской станицы, они остановились на отдых на опушке Липяговского леса. София достала из дорожного узла остатки пищи – совсем маленький кусочек слегка прокопчённого сальца и ломтик чёрствого хлеба. Она разделила это вкусно пахнущее яство на две равные частички и устало взглянула на любимого:

– Це все що є.

– Значить, поживемо в цих краях, – решительно заявил Матвей и обнял любимую. – Козаки не видадуть нас.

Лошади неожиданно насторожили уши и, широко раздувая ноздри, стали бить копытами землю. Мгновение спустя из глубины леса раздался заунывный волчий вой, и кони бросились с места без команды. Расторопный Матвей успел подхватить едва не сорвавшиеся на землю вожжи и умело вывел насмерть перепуганных лошадей на ровную ковыльную степь, чудом избежав края глубокого ярка, в который они ринулись в неистовстве.

Волчья стая позади брички разделилась на две части и стала охватывать задыхающихся от быстрого бега лошадей с двух сторон. Матвей выхватил из-за голенища хромового сапога нож и уже приготовился к смертельной схватке, когда услышал впереди пронзительный свист.

Наперерез волчьей стае со свистом и гиком неслись на резвых откормленных конях три молодых казака с нагайками в руках. Один из них приотстал и выстрелил в стаю из ружья.

– Кто такие? По какому случаю в наших местах? – спросили молодые казаки, поравнявшись с бричкой.

Открытые, добрые лица казаков Матвею понравились, и он поведал им свою интригующую историю, не утаивая подробностей.

– А мы Хоршевы. Я Юрий, – сказал казак, что постарше, – а это мои братья Петро и Николай. Мы внуки атамана хутора Ольхового Михаила Хоршева. Его тут все зовут дед Хороший.

– Это мы пасём наших коней, – с гордостью кивнул Николай на большой табун, рассыпавшийся по балке.

– Зажиточно живёте! – воскликнул Матвей в удивлении.

– Зажиточно, – согласился Юрий. – У деда ещё постоялый двор и две карусели – одну в хуторе запускаем по праздникам, а другую возим по ярмаркам.

– У нас тут все хорошо живут, – успокоил удивлённого Матвея Петро.

– А что же хутор, большой? – вкрадчиво поинтересовался Матвей.

– Большой. И всё растёт и растёт с каждым годом.

– Оно и неудивительно. Купцы гоняют через наш хутор скот и платят за перегон и ночлег золотым рублём, – пояснил Юрий.

– Хорошо бы и нам как-то обжиться в вашем хуторе, – неуверенно проронил Матвей. – А то у нас уже вышел весь запас еды.

– Это надо говорить с нашим дедом, – тоже не вполне уверенно сказал Пётр.

– Да, это надо говорить с нашим дедом-атаманом, – подтвердил Юрий. – Без его ведома и одобрения в хуторе не делается ни одно дело. Но вершит он по добру и справедливости. За то и величают его все дедом Хорошим.

* * *

На своё обширное подворье пожилой уже, но ещё весьма крепкий душой и телом атаман Михаил Хоршев въехал на вороном пританцовывающем коне. Весь день, с самого рассвета, он был в делах и заботах о благополучии основанного им поселения. Он объехал все хуторские угодья, выслушал и решил все просьбы казаков.

– Дедушка Миша! Дедушка Миша! – выбежала ему навстречу старшая, уже заневестившаяся внучка Нюра. – У нас приезжие на базу!

– И что они там делают?

– Наши только что коров подоили, молоком парным угощают их.

– А кто такие?

– Парень молодой с девкой! Всё шокають, всё шокають! – затараторила Нюра. – А ещё у парня на стриженой макушке косичка, а девка лицо всё хоронить в платок! Стеснительная!

– Так это запорожцы будуть, – улыбнулся задору своей внучки дед Михаил и не по годам проворно соскочил с коня.

* * *

– И кто она тебе будет, – кивнул атаман на девушку, выслушав в подробностях Матвея, – жена или сестра?

– Ни то и ни другое, – засмущался Матвей.

– Так кто же тогда?

– Невеста.

– Значит, любовь до Дона довела? – добродушно улыбнулся атаман и тут же повысил голос: – А точно невеста?!

– Точно.

– Я ить не зря интересуюсь: стелить-то как вам? Вместе?

– Не знаю… – ещё больше засмущался Матвей.

– Что ж ты, две недели возишь девку по степи – и ни разу не тронул?

– Ни разу. У нас всё будет как положено.

– Молодец! – удовлетворённо крякнул дед Хороший. – Надёжный парень! Пойдёшь ко мне работать погонщиком?

– Пойду! – обрадовался Матвей. – Мы и сами хотели проситься к вам!

– Вот и ладно. Из тебя выйдет толк, сразу видно, – похвалил атаман до глубины души понравившегося ему молодого запорожца. – У меня большое хозяйство. Постоялый двор, три больших куреня, уйма всяких капитальных амбаров и сараев, табун лошадей с племенным хозяйством. Про всякий мелкий скот и птицу я уж не говорю. Да мне-то и надо много, – подытожил дед Хороший. – У меня большая семья. Четыре женатых сына и две дочери замужние. Внуков уже шестеро взрослых да маленьких столько же. А и будет ещё сколько. Но всё ж таки, – вздохнул он, – не хватает рабочих рук. Мои погонщики каждый божий день принимают под расписку гурт из хутора Мрыхова, а после ночлега гонят его дальше, на Марьевку. Позарез надёжные люди нужны. А ты вот как раз как по Божьему велению свалился мне на удачу. Я сделаю из тебя самого лучшего погонщика, потому как сразу вижу: и силушка у тебя есть немереная, и желание работать, и порядочность. Вон какие натруженные руки. Но дело это дюже серьёзное. Надо хорошенько поучиться, согласен?

– Согласен! – воскликнул Матвей и тут же стушевался: – Нам бы надо где-то определиться с Софийкой.

– Поживёте на первых порах у меня на постоялом дворе, – заключил атаман. – А как подзаработаешь на прибыльном деле деньжат, так и начнёшь строить собственный курень.

– Курень? – удивился Матвей. – Мы же иногородние! Нам положено по вашим законам строить только хатки-времянки.

– Ничего, сынок. Ты станешь со временем донским казаком, по твоей закваске сразу видно. А уж я подсоблю, дюже по душе пришёлся ты мне.

– Я буду честно служить вам! – пообещал Матвей.

– Не мне, а казачеству, – поправил запорожца атаман и, удовлетворённый его ответом, подкрутил ус. – Иди на постоялый двор, там вам с невестой подготовили комнату.

– А что она будет делать? – в нерешительности спросил Матвей.

– На постоялом дворе всем хватит работы. Кто только не заезжает передохнуть и поменять лошадей! Шлях[11] всё-таки рядом. Всех надо принять, помыть, покормить, спать уложить, да ещё чтобы все остались довольны. Так что не переживай, при деле будет твоя зазнобушка, – хлопнул Матвея по спине широкой ладонью дед Хороший, – а теперь иди отдыхай. Дорога всё-таки неблизкая была, – и, видя, что тот всё ещё в сомнении, добавил: – Да не дам я её в обиду. Не дам.

Солнце скрылось за горизонт. Сумерки быстро переросли в тёмную южную ночь с густой россыпью ярких звёзд на небе. На постоялом дворе зажгли огни в фонарях, а затем и в помещениях…

Часть 3. Запорожье. 1943 год

Закончились страшные для Советского Союза 1941 и 1942 годы, ознаменовавшиеся отступлением Красной армии до берегов самой матушки Волги. Под Сталинградом враг был повержен, фашистов погнали смертным боем через вольные степи батюшки Дона в угольные районы Донбасса и далее, к Днепру.

– Мне нужен решительный доброволец для разведполётов! – прокричал во весь голос командир эскадрильи, и вся эскадрилья сделала шаг вперёд. – Но пересесть придётся на По-2, – добавил он, и вся эскадрилья сделала шаг назад.

– Летать на этажерке?! На этой фанере?! Да кто же согласится на это?! Он что, сдурел совсем?! – послышались обиженные голоса лётчиков-истребителей.

– Зря вы так, – расстроился командир. – Задание опасное. Летать придётся без прикрытия в Донбасс и далее, до самого Днепра.

– Я согласен! – выскочил вперёд, к удивлению сослуживцев, Александр Качкин, нутром почувствовавший, что это как-то поможет ему в поисках земли предков – эта идея крепко засела у него в голове после последней встречи с отцом, рассказавшим ему не то правдивую, но уже изрядно подзабытую легенду, не то откровенно красивый вымысел, сложившийся в поколениях за долгие годы пересказов, про основателей рода Матвея и Софию.

* * *

По-2 легонько, сухим листиком взлетел со степного аэродрома в верховьях Дона, набрал высоту и взял курс на запад. У истоков речушки Ольховой он круто завалился на левое крыло и низко пошёл по течению на юг.

Над родным домом Александр Качкин покачал крыльями, и самолёт опять круто завалился на крыло, теперь на правое, и, набирая высоту над древним хуторским кладбищем, расположенным на высоком песчаном холме, пошёл на запад, отдав честь погостам предков.

* * *

Настал 1943 год. Коварный и сильный враг был отброшен от берегов матушки Волги и батюшки Дона на территорию Украины.

Получив очередное задание, Александр взял курс на запад – к Днепру. Пролетая Запорожье, мимо красивого озёрного края, он решил сверить свой курс – открыл планшетку, и по его спине пробежал горячий луч.

– Вот она, разгадка! Вот! – прошептал он пересохшими от волнения губами, когда его взгляд случайно упал на маленькую, едва различимую, находившуюся в стороне от его маршрута надпись на военной карте, только что полученной им, – хутор Качкин.

Александр резко повернул и решительно бросил вниз лёгкий самолётик. Под крыльями замелькали рощи и озёра, ниточкой потянулась хорошо утоптанная степная дорога, по которой старик с вязанкой дров на спине вёл на привязи корову. Александр направил маленький некапризный По-2 на дорогу как на посадочную полосу. Самолёт плавно коснулся земли и с торможением пошёл навстречу старику с коровой, остановившись перед самым его носом. Александр мгновенно выскочил из кабины, не заглушив двигатель, и пустился за стариком, попытавшимся скрыться в чаще, но благо его отступление тормозила корова на налыгаче.

– Стой! Стой! – отчаянно закричал Александр. – Я свой!

Услышав русскую речь, старик остановился и обернулся к незнакомцу.

– Я Качкин! Понимаешь, Качкин!

– Подумаешь, – пожал плечами старик. – У нас тут много Качкиных. И хутор наш Качкин.

– А почему он так называется?

– А ты глянь на озёра, – ухмыльнулся старик. – Что там?

– Утки! – воскликнул Александр. – Сплошь утки качаются на волнах!

– Вот-вот! Качаются. Утка по-нашему – качка. Поэтому так и называется хутор.

– По легенде, больше ста лет назад мои предки Матвей и София убежали из этих мест на Верхний Дон. Там осели и основали свой род. Каких только уличных дразнилок у них нет – Софешки, Ромашки, Карпушки, Кролики, Сашкины, Васюнины!.. А все они одного рода, хоть многие из них уже и не знают этого. От Матвея и Софии пошли все Качкины на Верхнем Дону. Может, слышали что-нибудь про них?

– Как же, слыхал, – подтвердил старик. – До сих пор это будоражит местных влюблённых. Такого сроду в нашем хуторе не было, чтобы молодые воспротивились воле родителей. Да ещё чтобы убежали в чужие края.

– Спасибо тебе, дедушка! Спасибо огромное! Ты помог мне подтвердить легенду о моих предках! – вскричал от радости Александр. – А теперь мне пора! Военное время не терпит!..

Обыкновенная любовь
Киноповесть

Предисловие[12]

Родился и вырос я в большом казачьем хуторе[13] на Верхнем Дону. В этих местах на памяти моих дедов и прадедов произошло много неоднозначных исторических событий. Я любил в детстве и юношестве слушать рассказы стариков о прошлом нашего края и зачастую сам подталкивал их к беседе простыми вопросами.

Наслушавшись долгими зимними вечерами былей и баек, я пытался на другой день заводить об этом разговоры со сверстниками, но им это было неинтересно. И тогда, уже повзрослев, я поставил себе цель: написать для земляков литературное произведение о бурных и весьма трагичных событиях, происходивших на нашей исторической родине, у истоков двух издавна казачьих рек – Чира и Ольховой. Что это будет за произведение – очерк, рассказ, повесть – я тогда ещё не знал. Вышел большой фольклорно-исторический роман в пяти частях, который получил несколько литературных и казачьих наград. Черновой вариант романа так и назывался: «В верховьях Чира и Ольховой». Но серьёзный материал я начал собирать поздновато, когда оказался вдали от родины – в Литве. Жил я в то время в Каунасе, учился заочно в Вильнюсе, а работал в городке Кибартай. Такое положение дел заставляло меня по несколько часов в день проводить в пути.

Осенью 1988 года я приступил к первым литературным пробам в электричке, на дипломате, служившем мне столиком. Первые строки романа получились не совсем убедительными – это и неудивительно, я тогда ещё не имел писательского опыта. И я решил пробовать силы в фантастике, а попутно продолжал собирать материал для романа и с этой целью в октябре побывал с коротким визитом в родных краях.

На родину я летел самолётом – экономя время, а обратно добирался поездом – экономя деньги.

На железнодорожной станции Миллерово я сел в плацкартный вагон скорого поезда «Тихий Дон». Людей по какой-то непонятной и удивительной для тех времён причине почти не было в вагоне. Это меня обрадовало, я поспешно открыл общую тетрадь и мгновенно ушёл мыслями в события только что начатой фантастической повести «Контакт с параллельным миром».

Когда поезд тронулся, рядом со мной неожиданно появилась скромная женщина неопределённых лет. Она присела на нижнюю полку напротив и тайком наблюдала за мной. Я спешил записать новую, только что прорезавшуюся мысль и никак не отреагировал на её внимание. Попутчица улыбнулась краешками губ, достала из сумки какой-то журнал и стала внимательно рассматривать его. А когда рассмотрела, вкрадчиво спросила:

– Письмо невесте, небось, строчишь?

Я сбился с мысли и с неохотой, не поднимая головы, коротко бросил:

– Нет.

– А что же тогда?

– Повесть, – сказал я правду, надеясь, что это избавит меня от дальнейших расспросов.

Я ошибся. Глаза моей попутчицы вспыхнули неподдельным интересом, и из её уст вырвался извечный женский вопрос:

– Про любовь?

– Фантастика, – уныло буркнул я.

– А-а-а… – сразу исчез из её выразительных васильковых глаз всякий интерес к моей писанине. – Несерьёзное это дело. Надо писать про жизнь.

– Я хочу написать и про жизнь, и про любовь, и про войну… Да только опыта ещё не имею, учусь вот на фантастике, – честно признался я и отложил тетрадь в сторону.

Попутчица моя оказалась вопреки первому впечатлению удивительно обаятельной и с необычной судьбой. Она так умело и ненавязчиво рассказывала весь вечер о себе, что даже заставила меня воскликнуть:

– Да про это можно написать книгу!

– Вот и напиши, я буду ждать, – повелительно сказала она, как будто речь шла про обыкновенное дружеское письмо.

В этот момент поезд остановился на станции Воронеж-2.

– Сейчас мешочников[14] налезет полный вагон, – с сожалением вздохнула попутчица.

– Каких мешочников? – удивился я.

– Которые едут в Москву за сливочным маслом и колбасой.

– С какой стати? – удивился я ещё больше. – Разве нельзя купить в своём городе?

– Да ты будто с луны свалился! – осуждающе покачала головой женщина. – Никогда в магазин не ходил, что ли?

– В детстве я жил в деревне. Потом армия, загранфлот. А теперь вот женился, жена любит ходить по магазинам, – виновато пробурчал я.

– И что?.. Она всегда приносит свежие продукты?

– Всегда.

– А живёшь ты где?

– В Литве. Вот уже несколько лет.

– Конечно! – осуждающе воскликнула она. – В Прибалтике всё есть, лишь бы не рыпались против советской власти! И мясцо, и колбаска, и сливочное маслице. И всякие вещи. Это у нас шаром покати. Люди с вечера очередь занимают у магазинов и всю ночь дежурят, сменяя друг друга, чтобы косточек купить на суп, а на них и мяса, считай, нет. В Москве только и выбрасывают ещё что-то на прилавки, чтобы запылить глаза иностранцам.

– Да этого не может быть! – воскликнул теперь уже я.

– А вот увидишь сейчас.

И я увидел. По вагону спешили люди с огромными сумками и чемоданами. Двое из них бесцеремонно бросили нам под ноги свои вещи и полезли на верхние полки.

– Василь, ты на этот раз сграбастал торбы поздоровее от себя! На весь подъезд будешь закупаться, что ли?.. – засмеялся мешочник, который взгромоздился на полку выше меня.

– На весь, а ты как думал! А вообще-то мы по двое ездим, да напарник мой, Аркашка, прихворал малость, – весело ответил Василь, шумно умащиваясь над головой моей попутчицы.

Возвратиться к прерванному разговору мы с ней больше не смогли, но утром, когда пассажиры дружно вывалили из вагонов поезда на платформу Казанского вокзала и, гомоня на разные голоса, разъединили нас, унесли потоками движения в разные стороны, она успела крикнуть:

– Напиши про обыкновенную любовь!..

А я успел расслышать, теряясь в массе кричавшего и толкавшегося со всех сторон народа, и, когда вернулся в Литву, написал на чемоданчике-дипломате под монотонный стук колёс пригородных поездов повесть «Обыкновенная любовь».

Написал и положил, от греха, «в стол», а точнее – в дипломат. И прошло несколько лет, прежде чем я решил вернуться к этой повести. Я открыл дипломат, в котором хранил всякие ценные бумаги, взял местами затёртый черновик, напрягая зрение, прочитал и опять положил на прежнее место. Но тут в дело вмешалась мистика. Хотите – верьте, хотите – нет, дорогие читатели, мне приснился сон: скорый поезд «Тихий Дон», я что-то быстро и самозабвенно записываю в общую тетрадь, напротив сидит та самая женщина и критически смотрит на меня. Наконец опять не выдерживает, спрашивает: «Ну и где же “Обыкновенная любовь?” Я ведь семнадцать лет жду её!..» И так несколько ночей подряд. Я перекрестился, достал рукопись из дипломата, занёс текст в компьютер и принялся за работу. И повесть снова получилась, по моему мнению, слегка шероховатой. Тем не менее я намереваюсь выставить её, как принято говорить, на строгий суд читателей. Только выражение это не совсем верное: читатели – добрые люди. Вот критики – это да-а! Серьёзные товарищи! Сами никогда ничего толкового не напишут, а другого растерзают в два счёта. Но тут как раз всё верно, как бы то ни было обидно литераторам – не будь критиков, всякий писал бы невесть что. С «Обыкновенной любовью» ситуация несколько иная: боюсь я критиков или нет, но повесть опубликовать должен. А как иначе? Мистика! Да и слово дал женщине. Она ведь ждёт именно такое произведение – про обыкновенную жизнь и про обыкновенную любовь. Была бы моя воля, честно признаюсь, натворил бы я тут!.. Да не могу. Обещал писать так, как было. Пусть последующие поколения достоверно узнают, без прикрас, – хочется верить, что захотят узнать, – как жили их сельские предки в третьей четверти двадцатого века: чему радовались, от чего страдали, как любили, на каком наречии говорили[15].

Глава 1

– Ульяна, ты нынче зорюешь, как городская. Вставай скорее, твоя очередь растапливать печку, – шутливо напустился на жену Фёдор Ткачёв, едва только забрезжил за окном поздний сырой и туманный ноябрьский рассвет.

– Уймись, Федя, – перебила его Ульяна. – Я, кажется, помираю…

– Да будет тебе притворяться, – недоверчиво фыркнул Фёдор и соскочил с кровати.

– Мне правда плохо… – застонала Ульяна и скрутилась калачиком.

– А ты встань, походи. Глядишь, пройдёт, – посоветовал Фёдор, ловко запихивая в печку дрова.

– Не пройдёт, как ножом режет в правом боку.

– Если как ножом, то помрёшь – это точно. По себе знаю, – продолжал подшучивать Фёдор, помня об отменном здоровье жены, ни разу за годы их совместной жизни не подводившем её.

– Эх, Федя, Федя, – ласково улыбнулась Ульяна, превозмогая боль. – Ты и шутить-то иначе как грубо не умеешь.

Фёдор сконфузился и замолчал: он действительно не умел шутить по-другому. Жизнь так научила – с малолетства не знал он ни материнской ласки, ни отцовской заботы. И в его сознании тотчас скоротечно пролетело его невесёлое, холодное и голодное детство…

Отца, мелкопоместного нэпмана[16] из небольшого провинциального городка, убили конкуренты – убили зверски, на глазах у жены и сына, когда тому едва минул второй годок. А мать, не пережив горя, запила и, потеряв достаток, связалась с каким-то случайным, заезжим пройдохой. И когда Федя подрос и стал помехой в её непотребных утехах, она прогнала его в пьяном угаре со двора по требованию очередного собутыльника, продала дом и укатила в неизвестном направлении. Да так и сгинула где-то.

Босоногого, оборванного семилетнего мальчугана приютила у себя в деревне отцова тётка – немолодая уже, скупая, нервозно-грубая, но всё ещё привлекательная и любвеобильная женщина, прикормившая в своём доме моложавого любовника-дармоеда. Содержала она до чрезмерности худенького Федю в строгости: ходил в обносках, спал на полу, ел, как собачонка, что останется со стола после её бесталанного дармоеда – и если ещё останется. Единственное, чем не был обделён Федя в ту пору, так это тяжёлой сельской работой. Чудом уцелел он в дико голодном тридцать третьем году. Оттого и огрубел душой: говорил скупо, шутил угрюмо, смеялся редко, песен не пел, близкой дружбы ни с кем не водил. И только благодаря Ульяне не очерствел окончательно.

Ульяна в юности была статной и необычайно резвой девушкой. Везде первая – и в работе, и в веселье. Во всём колхозе не было лучше невесты. Кто только не сватался к ней! А она, поди ж ты, его выбрала – угрюмого и бездомного. Кто же их поймёт, этих чудных, загадочных женщин?.. Кто до конца разузнает, что им нужно в этой нелёгкой земной жизни?..

Фёдор с Ульяной оказались хорошей, практичной парой. Работали много и тяжко и добились чего хотели: построили просторный дом в четыре комнаты, родили четверых детей, завели большое хозяйство. И ничего другого не желали. «Им теперь жить да на детей радоваться», – так говорили о них в народе.

Но жизнь распорядилась иначе. К вечеру Ульяне стало совсем плохо. Она закрыла глаза и попросила икону. И только тогда меланхоличный Фёдор не на шутку встревожился и опрометью помчался за фельдшером.

– Эй, Федя, погоди! – окликнула его соседка Раиса, судачившая у плетня[17] с кумой своей Марусей. – Куда это ты летишь как угорелый?

– За фельдшером! – нервно выкрикнул Фёдор, пробегая мимо.

– А что стряслось-то? – не отставала любопытная соседка.

– Отстань! – отмахнулся от неё Фёдор. – Потом расскажу.

– Вредный какой, сроду не дождёшься от него нормального ответа! – искренне возмутилась Раиса и обратилась к куме: – Маруся, вот скажи, чем только этот обормот завлёк Ульяну?

– Взглядом своим жутким! Бывало, как глянет исподлобья, так аж спина вся похолодеет. И не поймёшь толком, отчего, то ли от страха, то ли от услады.

– Да ты что?! Он и на тебя заглядывался?

– Заглядывался иной раз на игрищах[18]. Да больше таращился на Ульяну.

– А ты, небось, с него не сводила глаз! – озорно засмеялась Раиса.

– Больно нужен был, – смутилась Маруся, – кобель хмурый!

– Знать, не хмурый, раз две самые лучшие девки колхоза хотели за него замуж.

– Так он же красивый был, – всхлипнула Маруся, – и работящий как вол.

– Что работящий, то работящий, – охотно согласилась Раиса. – Вон какой дом отгрохал! И двор полон всякой живности. И огород ухожен как ни у кого. Тебе такой был бы в самый раз.

– Ничё, – стёрла Маруся с глаз слёзы рукавом и успокоилась, – рано или поздно всё равно приберу его к своим рукам. Или даже к ногам!.. – с ехидцей засмеялась она.

– Вряд ли получится, – засомневалась Раиса.

– Получится. Я уж погрелась с ним разок в копне сена.

– Да не может быть, брешешь!

– Не брешу. В пух и прах растоптали копну. Сенокосы-то наши по соседству.

– Это же что случилось, что он решился на такое? – с недоверием посмотрела на Марусю подруга. – Он же ни на шаг не отходит от юбки жены!

– Да кто там решился? – хихикнула Маруся. – Сама залезла к нему в штаны.

– Ах вот в чём дело! А я-то думаю, чё это он стал обходить тебя стороной. Не-е-ет, ничего у тебя не выйдет, бабонька.

– Ещё как выйдет! – упорствовала Маруся. – Лиха беда начало.

Фёдор вернулся домой вперёд фельдшера и, задыхаясь от быстрого бега и забыв про свою обычную меланхолию, зачастил:

– Потерпи, Ульянушка. Потерпи чуток. Скоро придёт Матвеич, он вмиг поставит тебя на ноги. Он уже не одну душу вытащил с того света, добре знает своё дело.

* * *

Сельский фельдшер Евгений Матвеевич приехал в Павловку следом за местной красавицей Надюшей Барбашовой, с которой они вместе прошли всю войну во фронтовом госпитале и хотели вместе прожить всю оставшуюся, как им казалось, долгую жизнь. К своей работе фельдшер относился с любовью. Он бежал по зову больных на быстрых нестареющих ногах, словно автомобиль скорой помощи – на любые расстояния и в любое время, будь то день или ночь, зной или холод, дождь или снег, здоров ли он был сам или нет. В деревне его за это все искренне любили и по-свойски звали Матвеичем.

* * *

Фёдор ещё не успел раздеться, когда вслед за ним в комнату заскочил разгорячённый фельдшер и скомандовал прямо с порога:

– Ульяна, раздевайся, готовься к осмотру.

– Не стану я обнажаться перед чужим мужчиной! Уйди от меня! – возмущённо замахала на него руками Ульяна.

– Прости, Ульяночка, дурака старого. Прости. Это я брякнул с горячки, – спохватился Матвеич, стыдясь за свою случайную бестактность. – Я осмотрю тебя и через одежду.

– Не надо! Мне полегчает к утру! – продолжала противиться Ульяна, никоим образом не желавшая ощутить на себе чужие мужские руки.

– Ульяночка, дорогая, я обязан сделать это. От тебя так и несёт жаром, – стал уговаривать её фельдшер вкрадчивым голосом. – Наверно, придётся ехать в районную больницу.

– В больницу? Ни за что на свете! Дома помирать буду!.. – в полуобмороке заметалась по постели Ульяна.

– Придержи её маленько за плечи, – шепнул фельдшер Фёдору. – Кажется, начинается истерика.

Фёдор крепко схватил жену за плечи и, неловко себя чувствуя из-за этого, виновато буркнул:

– Ульянушка, дорогая, а кто будет девок отдавать замуж? Не спеши помирать.

Матвеич тем временем засуетился около больной. Он то и дело прикладывал к её телу трубочку и то и дело что-то тихонько и невнятно бурчал себе под нос.

– Ну, как там? Как? – в свою очередь спрашивал Фёдор, ревниво следя за быстрыми движениями фельдшера, но тот всё продолжал и продолжал колдовать, не обращая внимания на его нетерпеливые возгласы.

– Аппендицит, – сказал он наконец и стал складывать инструменты в старинный, изрядно потёртый чемоданчик.

– Вот те на!.. – удивился Фёдор. – И чё теперь делать?

– Ищи транспорт. Операцию нельзя откладывать ни на минуту.

– Я щас, мигом! – сорвал Фёдор с вешалки фуфайку и засуетился, не попадая рукой в рукав.

– Да беги ты уже! – вытолкал его Матвеич, полураздетого и обескураженного, из комнаты.

Вернулся Фёдор тотчас.

– Что так скоро? Неужели не нашёл?! – испугался Матвеич.

– Митька!.. Сосед!.. Шофёром работает!.. Ни в какую не соглашается ехать без пол-литра водки!.. Что за молодёжь пошла, шагу не сделают без магарыча!.. – в возмущении и одышке выкрикивал Фёдор.

– Ладно, не суетись, мы ему, паршивцу, целый литр потом зальём за воротник.

Фёдор утвердительно кивнул, но всё-таки достал поллитровку из шкафа.

– Оставь водку! – прикрикнул на него Матвеич и потянулся за бутылкой.

– Так не поедет же?!

– Куда он денется, поедет!

– Нет, я отдам её, от греха! – увернулся Фёдор от Матвеича и выскочил на улицу.

Ульяна, сломленная авторитетом и убедительной речью всегда напористого Матвеича, сопротивлялась только на словах. Она возмущалась, плакала, но покорно дала дочерям переодеть себя в новое бельё и согласилась, чтобы Матвеич и Фёдор вынесли её из дома на руках и усадили в кабину Митькиного газика.

Фёдор с Матвеичем ехали в кузове. Они лежали на охапке соломы, дрожали от рано наступившего, чуть ли не зимнего холода и думали каждый о своём.

Фёдор страшился больницы – и за себя, и за жену. Они ни разу в жизни не были в этом страшноватом для них обоих учреждении. Ульяна даже рожала дома все четыре раза.

А Матвеич думал о своей Наде. Он всегда думал о ней, когда оставался наедине со своими мыслями, и винил себя в её преждевременной смерти. И на этот раз мысли его улетели в те далёкие фронтовые годы…

Он никогда не боялся за Надю. Знал: всё выдержит, что бы ни случилось на войне. Она была самая умелая и сильная духом среди всех медсестёр и санитаров. Но в тот промозглый мартовский день сорок третьего года, поди ж ты, с самого утра кошки скребли на душе. Он предчувствовал беду, но оставить её под благовидным предлогом в полевом госпитале не мог, не имел права. Да Надя и сама ни за что на свете не согласилась бы на это. Она знала, что там, на поле боя, она нужнее, и всегда рвалась туда. И он знал, что там она нужнее – там её отчаянная храбрость, ловкость и удача вдохновляли и заставляли других ползти вперёд, в самое пекло, и тащить на себе раненых под градом пуль и леденящим душу завыванием осколков снарядов. В то время он был ещё мало верующим и никому в своей, пусть и малой, вере не признавался – не те были времена. Но как он молил Бога, когда её, израненную и контуженную взрывом немецкого снаряда, притащил на себе в полевой госпиталь молоденький санитар, сам едва живой от ран. Молитвы ли помогли или профессионализм хирурга – одному Богу известно. Так или иначе, но Надя выкарабкалась из той, казалось, безнадёжной ситуации и даже вернулась в строй. Они поженились прямо на фронте и всю оставшуюся войну прошли бок о бок в полевом госпитале. В самом конце войны Надя ещё раз попала под разрыв немецкого снаряда и была ещё раз страшно изранена и контужена. Евгений написал Надиному отцу, воевавшему рядом, и тот после войны, закончившейся через несколько дней, забрал её из госпиталя и увёз в родной хутор. Ухаживал Степан за дочерью как за малым дитём: кормил и поил из ложечки и пеленал как малютку, несмотря на то что сам ходил с застрявшей в груди пулей. И Надя в очередной раз выкарабкалась с того света. А через год и Евгений закончил свою воинскую службу и приехал на Надину родину. Место ему нашлось в соседней деревне – в Павловке. Он перевёз к себе Надю и её отца, и они зажили дружно и счастливо – мечтали о ребёнке. Но судьба отвела им немного времени. Степана вскоре убила-таки застрявшая в его груди пуля – убила эта пуля косвенно и Надю. Она тотчас слегла на нервной почве и на этот раз уже не смогла одолеть тяжёлые фронтовые раны. В Павловке тогда все сразу засуетились, занервничали: думали, что городской фельдшер, к которому они успели прикипеть душой, тотчас покинет их. Но они ошиблись – куда же ему было ехать от своей Надежды? Кто тогда ходил бы к ней по воскресеньям на кладбище? Кто охорашивал бы могилку? Кто выпивал бы на поминовение сто грамм водки? И кто, наконец, часами сидел бы у её памятника и разговаривал с ней? Кто?..

Быстро скачущие мысли Матвеича оборвал пронзительный скрип тормозов. Машина внезапно остановилась, и Матвеича с Фёдором резко бросило спинами на передний борт.

Митька посигналил два раза, длинно и коротко, и выскочил из кабины с резиновым шлангом в руках. А из дома напротив вышел на условленные сигналы невысокий лысоватый мужичок с двумя большими железными канистрами. Митька проворно открыл бензобак, впихнул шланг в горловину, подул в него, прислушался и шумно, как насос, потянул топливо ртом на себя.

– Тьфу ты, зараза! – чертыхнулся он мгновение спустя.

– Что случилось? – спросил лысый.

– Глотнул бензину! На!.. – в раздражении сунул Митька шланг лысому. – Сам наливай!

Матвеич тем временем свесился за борт и заглянул через окно в кабину. Ульяна сидела с закрытыми глазами, кусая в кровь губы.

– Митька, прохвост! Поехали скорее! – закричал он гневно и, не дождавшись ответа, ловко перемахнул через боковой борт грузовика.

А следом за ним через борт перемахнул Фёдор.

– Где он есть? Болван треклятый! – неумело выругался Матвеич, уверенно приземлившийся на ноги. – Только же был здесь!

– Пошёл за бутылкой. Где же ему быть? – догадался Фёдор, приземлившийся рядом.

– Я убью его! – в гневе потряс кулаком Матвеич.

– И я убью! – сердито выпалил обычно сдержанный Фёдор.

Самодовольный Митька возвратился через пару минут.

Но Матвеичу эти две минуты показались нескончаемо длинными, он хорошо знал, что в данной ситуации дорога не то что каждая минута – каждая секунда.

Митька весело насвистывал «Чёрного кота» и нёс в руках две большие бутылки дешёвого вина, прозванного в народе червивкой.

– Митька, ты с ума сошёл, что ли?! Где твоя совесть?! – кочетом налетел на него Матвеич.

Митька злорадно ухмыльнулся и вызывающе пробормотал:

– На совести далеко не уедешь.

– Что-о?.. Что ты сказал?! – рассвирепел Матвеич ещё больше. – Неужели не понимаешь, что делаешь, обормот?!

– Так я же остановился всего на пять минут. Что тут такого особенного?

– Вот за это и ответишь!

– Ещё как ответит! – сжал кулаки Фёдор.

– Ах так?! – взвизгнул Митька. – Я дальше не поеду! Я не напрашивался к вам!

– Да куда ты денешься?! – закричал Фёдор и сграбастал Митьку за шиворот.

– Не поеду! – орал Митька, дрыгая худыми ногами.

– Поедешь, ещё как поедешь! – приговаривал Матвеич, грубо подталкивая Митьку коленом под зад.

– Ладно, поеду! Только не бейте! – согласился Митька и так резво запрыгнул в кабину газика и запустил двигатель, что Фёдор с Матвеичем едва успели вскочить обратно в кузов.

– Он что, продаёт государственный бензин? – отдышавшись, спросил Матвеич.

– Да кто ж его теперя не продаёт? Теперь-то не расстреливают за это!

– Интересно дело!.. А куда смотрят заинтересованные лица?

– Они теперь заинтересованы в другом! – сплюнул с досады Фёдор.

– В чём это?

– Как бы простой народ дюжее обмануть да поскорее отрапортовать наверх, что у них всё хорошо, план сделан, народ доволен, радуется, партию благодарит и «всё выполним» говорит. Глядишь, орденок подвесят за это. А орденоносцы у нас непогрешимые теперя.

– Погоди-погоди! – рассердился Матвеич. – Заладил одно и то же! Теперя, теперя! Слишком уж неприглядную картину обрисовал ты.

– Может, и преувеличил я маленько, – не стал спорить Фёдор. – Но, как ни крути, много воровства и обмана. Вот скажи: стал бы этот недоносок бензином торговать, не доводись он завгару племянником?

– А сам?.. – пристально посмотрел Матвеич на Фёдора. – Никогда, что ли, не воровал из колхоза?

– Было дело.

– Вот видишь, нет в этой жизни безгрешных людей!

– Есть.

– Разве?

– Я был таким до прошлой зимы. Не то что зёрнышка – соломинки никогда не присвоил. А тут, как на грех, завхоз мне на ферме под руку подвернулся, а точнее, я ему: «Отвези-ка, Федя, нам с заведующим три мешочка дерти, – говорит он. – И не сомневайся, мы выписали в правлении колхоза. Всё по закону». Ну я и отвёз. Два у них выгрузил, а третий остался у меня в санях. Тут-то я сразу догадался, в чём дело, да поделать с собой ничего не мог – впервые досталось задарма. И так каждую неделю стал я увозить с фермы по три мешка. А одним вечерком взял да и прихватил вдобавок ко всему полные санки люцерны. Завхоз сразу пронюхал про это дело, вызвал к себе и ла-а-асково задребезжал голоском своим паршивым: «Нехорошо, Федя, делаешь, крадёшь государственное добро. Придётся в тюрьму засадить тебя, коли и нам не подбросишь ночью люцерны». Понятное дело, отвёз я им сена с испугу, сколько просили – утром только очухался от страха и сразу пошёл к завхозу: «Как хочешь, Гаврилыч, хоть обижайся, хоть нет, но я тебе больше не товарищ, – сказал ему напрямую. – Молчать буду – Бог свидетель, а воровать не стану. И не смей неволить. Пришибу!» И представил ему под нос свой волосатый кулачище. Затрясся он весь, глазками мышиными заморгал, сло́ва вымолвить не мог…

– И что, помогло?

– Помогло. Приставать не стали, но подыскали другую работёнку.

– И какую же?

– Начальником куда пошлют.

– И как тебе такая работёнка?

– Ничё. Жить можно. Меня не напугаешь никакой работой. Воронка́, правда, жалко… Я ж его взял ещё малюсеньким жеребёночком. Он околевал от какой-то мудрёной болезни, а коновал хотел усыпить его. Уж как я только за ним не ухаживал – как за дитём родным! Он даже жил у нас в хате зимой. Теперь, как завидит меня где-нибудь, так жалостливо ржёт – аж душа у меня выворачивается наизнанку! Санки тоже забрали, а они же у меня были как игрушечка – подгонял досточка к досточке. Да, видишь ли, оглобли оказались казёнными, – усмехнулся Фёдор и стал скручивать самокрутку – козью ножку.

– И как ты стерпел такую несправедливость? – удивился Матвеич. – Надо было обратиться в партком. Мы бы быстро навели порядок. Да и сейчас ещё не поздно.

– Нечего ворошить старое, сам виноват. Как говорится, знай своё корыто, – философски, с усмешкой подытожил Фёдор и заглянул за передний борт грузовика. – Матвеич, мы приехали! – воскликнул он.

Митька сбил в спешке табличку «ВЪЕЗД ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ТРАНСПОРТА» и лихо зарулил в узкие ворота районной больницы. Он на скорости подкатил прямо к ступенькам приёмной, резко затормозил и первым кинулся помогать тётке Ульяне, пытаясь загладить свою недавнюю нелепую вину.

Глава 2

– Ткачёва! О чём задумалась? Мечтаешь о Синдбаде-мореходе? – прикрикнула голосистая учительница, заметив, что лучшая ученица десятого класса Люба Ткачёва сидит в задумчивости перед чистым листом бумаги и совсем не собирается писать сочинение.

Учительница литературы в глубине души любила Любу, но относилась к ней с некоторой предвзятостью. И всего лишь за то, что Люба успевала прочитать книг больше, чем она сама.

Люба вздрогнула от неожиданности и заплакала: она не мечтала, она думала о маме.

– Ткачёва, не подавай дурной пример! – не вдаваясь в тонкости происходящего, потребовала учительница.

– Александра Ивановна, она не может писать сегодня, – вступился за Любу сосед по парте.

– Виктор, я ничего у тебя не спрашивала, не отвлекайся, пиши сочинение!

– Она правда не может писать сегодня. Разве не видите?

– Ещё бы!.. Это же не любовная записка!

– Александра Ивановна, – не унимался Виктор, – вы раните психику формирующегося человека. А ведь в скором времени она сама будет мама и…

И класс содрогнулся от хохота мальчиков, не давших сказать Виктору последнюю фразу. А девочки смущённо потупили глазки, и их щёчки зарделись румянцем.

Учительница была возмущена, она что-то кричала о долге и порядочности, но Люба этого уже не слышала – она бежала по коридору, растирая по лицу слёзы.

– У неё беда, маму увезли в больницу!.. – в горячке выкрикнул Виктор и тоже выскочил из класса.

Догнал он Любу в коридоре, забежал ей наперёд и взял за руки.

– Пойдём, пожалуйста, в класс, – вкрадчиво начал он. – Смеяться никто не будет.

– Я хочу на улицу, – возразила Люба.

– На улице дождь, промокнешь вся и тоже попадёшь в больницу.

– И пусть! Мне теперь всё равно!.. – всхлипнула Люба и попыталась освободить руки.

– Не говори так, – придержал её Виктор. – Тебе не может быть всё равно, ты осталась в доме за хозяйку.

«Какие у него тёплые и сильные руки!.. Такой сумеет постоять за свою честь, – подумала Люба и поймала себя на мысли: – И не только за свою…»

– Пойдём в класс, так лучше будет, – ласково посмотрел Виктор ей в глаза.

На душе у Любы сразу стало спокойнее, и она заколебалась.

– Пойдём, так правда лучше будет, – повторил он и легонько потянул её за руку.

И Люба пошла – сейчас, держа свою руку в его, она готова была пойти куда угодно, даже обратно в класс.

Класс встретил их одобрительным шёпотом.

– Ну вот, явились и даже не запылились, – добродушно пошутила учительница, уже забывшая обиду, и кивком велела ослушникам сесть на место.

Люба с Виктором сели за парту и переглянулись, и это был решающий взгляд. Они теперь были как никогда близки и как никогда понимали друг друга.

* * *

Учительница не доложила директору школы о случившемся, но тем не менее директор на большой перемене вызвал к себе Виктора и Любу и огорошил их:

– Так, ребятки дорогие!.. – сказал он многозначительно. – Повторите подобное ещё раз – оба получите неуд по поведению.

– Но за что неуд? – удивился Виктор. – Вы же не знаете, как всё было.

– Знаю. Ещё как знаю, – усмехнулся директор.

– Да откуда вы можете знать?! – не сдержался Виктор, забыв в запальчивости, что говорит с директором школы. А когда опомнился, страшно сконфузился и опустил глаза.

– Знаю. Ещё как знаю, – спокойно повторил директор. – Рассказали сознательные ученики.

– Не может быть, у нас таких нет… – в растерянности пролепетала Люба.

– Иди на перемену. Иди. С тобой всё понятно: больная мама, – выдворил директор Любу из кабинета, взмахивая в её сторону тыльной стороной ладони. – А ты останься, – пальцем поманил он к себе Виктора, направившегося вслед за Любой, и сурово сказал: – Что же ты, парень, разлагаешь дисциплину? На самом деле хочешь получить неудовлетворительно по поведению?

– Так я только ради справедливости, – сконфузился Виктор ещё больше.

– А вот как пропустишь из-за неуда экзамены, тогда будет тебе справедливость. Наверное, придётся забыть про мореходку.

– Не пропущу! – возразил, глядя исподлобья, загнанный в угол Виктор.

– Это ещё почему?

– Испортите хорошие показатели.

– Эх, Виктор, – с сожалением вздохнул директор, – школа доверила тебе право подписать приветственное письмо двадцать четвёртому съезду партии, а ты?..

– А что я? Разве я плохо учусь?

– Хорошо. Очень хорошо. Но частенько говоришь лишнее.

– Так я же борюсь за правду.

– За какую правду?

– Какая есть.

– Нет, брат ты мой, не всякую правду можно говорить вслух… – нервно застучал директор школы пальцами по столу. – Не всяк её может правильно воспринять, правду-то. Ты парень умный, должен понимать это и вести себя соответствующим образом. А коли возникнет в чём-то сомнение, заходи, рассказывай, вместе решим проблему. Хорошо?

– Не знаю… – в сомнении пожал плечами Виктор.

– Заходи-заходи, – дружески похлопал его по плечу директор. – Я отлично тебя понимаю, сам в похожей ситуации защищал девушку.

– Правда? – обрадовался Виктор.

– Да. В студенческие годы.

– Ладно, зайду как-нибудь, – соврал Виктор, уловив хитринку во взгляде директора.

– Ну вот и отлично! – удовлетворённо хмыкнул тот, когда Виктор захлопнул за собой дверь. – Глядишь, да и проболтает что-нибудь сгоряча.

– Ага, ждите, каждый день буду заходить к вам! – возмущённо фыркнул Виктор за дверью.

* * *

Из школы десятиклассники вышли не разрозненными, маленькими группками, как обычно, а организованно – всем классом. Виктор прямо на пороге школы попросил у Любы, немного смущаясь, её портфель. И она отдала, но прежде с тревогой окинула одноклассников быстрым испытывающим взглядом. Тревога её была напрасной – одноклассники отреагировали так, как будто у них в Павловке мальчишки всегда оказывали девчонкам подобные знаки внимания.

Шли медленно, говорили тихо. Только Галинка, младшая сестра Виктора, почему-то увязавшаяся за старшими, дурачилась:

– Как родной сестрёнке, так он никогда портфель не носит! А Любе – всегда пожалуйста! – притворно возмущалась она, неумело надувая губки.

– Ну как же?.. – засмеялся Виктор. – А когда была первоклашкой?

– Это не в счёт. Мне теперь надо.

– Зачем?

– А затем, чтобы был пример моим кавалерам.

– Ничего, научатся и без примера!.. – засмеялся Виктор ещё звонче и рассмешил весь класс.

На повороте – так в Павловке называется развилка дорог – все разошлись в разные стороны: кто прямо – в центр деревни, кто влево – через мост, на другой берег речки, а Виктор с Любой пошли вправо – на самую дальнюю окраину.

– Люба, не нагружай сильно портфель! А то надорвёшь моего брата! – шаловливо крикнула им вдогонку Галинка.

Люба согласно кивнула и улыбнулась – впервые за всю дорогу.

Проводил Виктор Любу до самого крыльца. Там он быстро ткнулся в её щёку пересохшими от волнения губами и пустился наутёк.

Люба была ошеломлена. На душе у неё никогда прежде не было так хорошо и так томно, но и никогда ещё не было так тревожно.

* * *

В доме было сумрачно и тихо. Только из-за самого большого портрета со старинными, уже пожелтевшими от времени фотографиями доносился истеричный писк мухи. В другое время Люба обязательно вытащила бы это неосторожное насекомое из липких, смертельно-цепких объятий насильника-паука, но теперь она была полностью поглощена своими тревожными мыслями.

– Ох уж эта Оленька, опять свою одежду разбросала по всей комнате! – возмутилась Люба, заметив беспорядок, оставленный поутру младшей сестрой. Она искренне любила подвижную, всегда весёлую сестрёнку, но никогда не прощала подобных проделок. Она ловко подхватила с пола свалившуюся с вешалки кофту и натолкнулась взглядом на отцовское новое пальто, обычно висевшее в шкафу. – К маме поедет! – догадалась она, уже сама небрежно бросила кофту сестры на лавку и в порыве чувств схватила со стола кухонный нож, кинулась в палисадник и стала поспешно срезать поздние, чуть-чуть прибитые осенним инеем астры.

– Кума, ты слыхала?! – долетел вдруг до неё из-за плетня встревоженный, резкий голос соседки. – Ульяна померла!

– Да ты чё?! – ужаснулась кума. – И чего это она?

– Сделали операцию!

– Мамочка! – содрогнулась Люба и, теряя сознание, неосторожно полоснула себя острым ножом по левому запястью. Из пораненной руки брызнула горячая алая струйка…

Очнулась Люба в своей постели. Из соседней комнаты доносился всхлипывающий голос сестры:

– Я ещё за калиткой услыхала, как она крикнула, но не поняла, откуда. Побежала в дом, обыскала сараи… Нигде нет. Заглянула в палисадник, а она лежит на цветочной грядке. Вся в крови!..

– Крепись, Оленька, крепись. Ты же у нас боевая, – послышался второй, очень знакомый голос.

Люба была в полуобморочном состоянии и, как ни силилась, не могла вспомнить, что с ней произошло.

– А как сейчас она чувствует себя? – послышался мгновение спустя всё тот же глуховатый голос.

«Александра Ивановна, литературка!» – узнала Люба.

– Спит, – едва слышно сказала Оля. – Матвеич сделал ей успокоительный укол.

– Это хорошо, пусть набирается сил. А то она впечатлительная, не выдержит похорон.

«Мама!..» – обожгла Любу страшная мысль.

Когда она снова пришла в себя, в комнате уже было тихо. Оля примостила голову на краешек её подушки и дремала, сидя на стульчике.

Люба осторожно привстала на локтях и попыталась неслышно сползти с кровати. Но Оля тотчас открыла глаза.

– Нет-нет! Тебе нельзя вставать! – запротестовала она и уложила сестру обратно в постель.

– Голова ужасно болит… – простонала Люба и спряталась под одеяло.

– Погоди минутку! – Оля сдёрнула одеяло с лица сестры и стала проворно шарить под подушкой, нашла там какую-то таблетку, сунула Любе в рот, подала ей стакан с водой и повелительно сказала: – Выпей. Это хорошее лекарство.

Люба послушно проглотила таблетку и обессиленно добавила:

– И вдобавок приснился страшный сон.

– Спи. Ты ещё совсем слабая… – всхлипнула Оля.

– Это не сон? – догадалась Люба, всматриваясь в заплаканное лицо сестры. И сестра не выдержала, упала лицом на подушку рядом с ней, и они, обнявшись, горько разревелись. А когда слёзы кончились, Люба спросила:

– А сейчас она где, в больнице?

– В морге, – всё ещё всхлипывая, ответила Оля. – Завтра привезут домой.

* * *

Хоронили Ульяну на третий день, под самый вечер (ждали из армии сына, но так и не дождались). Народу было не счесть. В деревне всегда так. Каждый знает каждого, и каждый приходит почтить память усопшего, твёрдо уверенный, что его тоже все придут проводить когда-нибудь в последний путь.

Люба страшно осунулась и побледнела за эти дни. Даже её необычайно яркие васильковые глаза, казалось, выцвели от слёз и уменьшились в размерах.

Перед выходом процессии из дома Матвеич дал ей очередную горьковатую пилюлю, и она до самого кладбища не проронила ни единого слова. Но на кладбище при прощании её едва оторвали от тела покойницы. Никак не хотела она поверить, что её любимой мамочки уже нет на этом свете и никогда больше не будет. Перед её глазами опять всё затуманилось и стало расплывчатым…

– Воды! Свячёной воды! Дочь обмерла!.. – смутно, под стук молотков, донеслось до её угасающего сознания.

Глава 3

– Вот я и приехал! – весело воскликнул солдатик и ловко соскочил с верхней плацкарты.

– Эх, какая жалость! Такого хорошего попутчика теряю! – стал сокрушаться сухонький бравый старичок.

– Ничего не поделаешь, дедуня, приехал я. А к тебе, глядишь, в Миллерово подсядет другой хороший попутчик.

– Нет, такой не подсядет. Ты, Павлуша, не такой, как все.

– А какой же?

– Весёлый, находчивый да и порассказать мастак. Одним словом, служивый! Редкость теперь такие люди.

– Спасибо, Иван Иванович, за добрые слова, – протянул Павел руку говорливому старичку. – Прощаться будем, что ли?..

– Ну что же, прощаться, так прощаться, – с неохотой протянул старичок сухонькую, но ещё твёрдую жилистую руку и бойко добавил: – Удачи тебе, Павлуша. И девку хорошую в жёны!

– Удачу давай, а с девкой погоди малость! – отшутился Павел и вышел в тамбур.

В тамбуре он достал из кармана блестящую пачку сигарет «Лайка» с рисунком собачки-космонавта, но тут же засунул её обратно, в волнении припал к окну и стал наблюдать, как на нерасторопно светлеющем осеннем небосводе медленно тускнеют и с неохотой исчезают одно за другим последние, самые яркие ночные светила. И только утренняя принцесса неба – планета Венера всё ещё красовалась перед другими космическими братьями и сёстрами своим блистательным, немеркнущим нарядом. Состав тем временем круто изогнулся в правую сторону и стал терять скорость. В мутноватой утренней дымке показались первые городские огоньки.

– Наконец-то! Вот обрадуется моя семья! Праздничный стол накроют, позовут всю родню и соседей, а я вечером соберу молодёжь!.. – мечтательно говорил Павел сам с собой, не отрывая взгляда от окна, в котором с каждой минутой всё прибавлялось и прибавлялось городских огней.

– Молодой человек, немедленно освободите проход! – звонко прокричала ему в затылок голосистая проводница и оборвала приятные думы.

Павел галантно пропустил вперёд себя полненькую симпатичную проводницу и, едва только она открыла дверь, спрыгнул с двумя чемоданами на платформу. Он ловко спружинил на крепких, натренированных солдатских ногах и стремительно взбежал, перескакивая через ступеньку, на железнодорожный мост. На мосту он перевёл дыхание и с нарастающим волнением окинул скорым взглядом панораму города.

– Нисколько не изменился! – воскликнул он и стал вдыхать на полную мощь лёгких свежий и необычайно вкусный, как ему показалось, родной воздух.

– Пашка, привет! – раздался вдруг позади него знакомый голос.

Павел резко обернулся и увидел друга детства – Ивана Толстяка.

– Ванька, дружище! – радостно вскричал он. – Что ты тут делаешь в такую рань?

– Иду на занятия в техникум.

– А чего такой кислый, поругался с какой-нибудь толстушкой? – балагурил Павел, обнимая друга прямо с чемоданами в руках.

– Да погоди ты!.. – стал сердиться Иван, уворачиваясь от его объятий.

– Ты что, Толстяк, не рад видеть меня?

– Рад. Ещё как рад. Только…

– Что только?

– Разве ты ничего не знаешь?

– Ничего. А что, собственно, я должен знать?

– Тут, понимаешь, такое дело… – отвёл Иван глаза в сторону.

– Что ты мямлишь? Говори прямо!

– Во вторник твой отец дал тебе телеграмму.

– Телеграмму?! Во вторник?! – предчувствуя недоброе, закричал Павел. – Но в понедельник я уже уехал из воинской части! Говори скорее! Говори! – стал он трясти Ивана за грудки. – Что случилось?!

– Умерла твоя мама. Сколько могли, ждали тебя.

Павел сразу обмяк, бросил новенькие дембельские чемоданы, обклеенные красивыми картинками, на мокрый бетон моста и мешковато рухнул на один из них.

Иван попытался утешить товарища добрым словом, но скоро понял, что в данной ситуации лучше дать ему выстрадаться самому.

Павел сидел на мосту долго. Мимо него то и дело сновали люди. Одни спешили на работу, другие – на учёбу, третьи – на поезд… А иные и сами не знали, куда их несут ноги. Им всем не было никакого дела до горя Павла, и все они подозрительно косились на него, принимая за пьяненького отпускника. Только сердобольные неторопливые старушки, засеменившие по мосту немного позднее, протягивали ему пирожочек или яблочко и, утирая фартуком слезу, вспоминали своих внучат, тоже исполняющих свой нелёгкий долг перед Родиной на её далёких, бескрайних просторах. А старички, сами познавшие тягость воинской службы, даже предлагали опохмелиться. Павел ни с кем не заговаривал и ни у кого ничего не брал. Он молча выкурил пачку сигарет и уже полез в карман за другой, когда увидел прибывший на рядом расположенную автостанцию автобус из его родной деревни. Из автобуса тотчас стали выскакивать односельчане с большими сумками. Они приехали за покупками в городские магазины и на базар. Многих из них Павел сразу узнал и испугался, что его тоже узнают и станут приставать с длинными соболезнованиями и нудными расспросами о том, как же он умудрился опоздать на похороны. Он как по команде вскочил на ноги, схватил чемоданы и побежал по ступенькам железнодорожного моста вниз, издавая подковками солдатских сапог звонкую трель, походившую на серебристый звон бубенцов. А куда бежал, сам толком не знал. Он хотел только одного: чтобы ему никто не докучал в эту трудную минуту.

* * *

– Эй, отец! Встречай служивого! – радостно прокричал из кабины старенького, изрядно потрёпанного временем долгоносого грузовика ЗИС[19], остановившегося рядом с домом Ткачёвых, шофёр партизанского вида, облачённый в видавшую виды полинялую и местами подлатанную солдатскую гимнастёрку, и, азартно потирая замасленные руки, деловито добавил: – Да готовь поскорее сто грамм. А то и все двести. Командировочным полагается вдвойне.

Павел неуверенно открыл дверцу и не по-солдатски нерасторопно выпрыгнул из кабины. Той искромётной, обжигающей разум и сердце радости, которую чувствуют все солдаты, возвращающиеся в отчий дом, не было. Вместо этого его охватило другое чувство – чувство щемящей, никогда ранее не испытанной тоски. Три года[20] ждал он той минуты, когда его встретит у калитки мама и с радостью скажет: «Здравствуй, сынок! Возмужал-то ты как! Стал настоящим мужчиной! – и, обнимая, восхитится: – А значков как много! Хорошо служил, молодец!». А отец сказал бы: «Заждались мы тебя, Павло. Твои сильные руки нам страсть как нужны. Видишь, какое у нас теперь большое хозяйство?». Но он молчал и неподвижно стоял посреди двора. Только его крепкие, натруженные руки, длинно торчавшие из коротковатых рукавов старенькой фуфайки, то и дело вздрагивали и выдавали волнение.

– Прости, папа. Не успел я, – виновато сказал Павел и обнял отца.

– Ничё, сынок. Ничё, – успокаивающе похлопал Фёдор сына по спине. – Ты же не по своей воле.

– Я мог бы самолётом, да вовремя не получил телеграмму… – заплакал Павел, не отрываясь от плеча отца, но тут же взял себя в руки, утёр слёзы и попросил: – Папа, угости человека. Как положено, по обычаю. А я пойду прилягу, устал с дороги.

– Иди, сынок. Иди. Я всё сделаю как надо. И обед соберу, и налью водочки, – засуетился отец.

– Да, ещё, – уходя, обернулся Павел, – разбуди меня, когда сестрёнки придут из школы. Я привёз гостинцы.

Истерзанный за утро тяжкими думами Павел долго не мог заснуть, ему всё чудилась в полудрёме мама. Она всё говорила и говорила с ним: о том, что девочек надо скоро отдавать замуж, о его скорой женитьбе, о хозяйстве, об отце и о самой себе… В сон он провалился как-то внезапно и спал необычайно крепко. Когда проснулся, на улице уже стемнело. На свежепобелённых стенах его комнаты отражалась тусклая малиновая заря заходящего за горизонт солнца. Сестрёнки молча сидели напротив на лавке и терпеливо ожидали его пробуждения. Заметив их, Павел тотчас вскочил на ноги, ловко набросил на себя гимнастёрку, бряцавшую многочисленными значками, и по-солдатски скомандовал:

– Дневальный, зажечь свет!

Проворная Оля тотчас юркнула к выключателю и щёлкнула кнопкой.

– Ой, Павлуша, какой ты здоровенный стал! Прямо богатырь! – в удивлении воскликнула она и со слезами кинулась к брату на шею.

– Это ты, Оленька, преувеличиваешь, – засмущался Павел и вопросительно посмотрел на Любу, всё ещё сидевшую поперёк лавки с поджатыми к подбородку коленями. – Ведь преувеличивает, да?

– Нет. Ты правда стал здоровенный, – подтвердила Люба и тоже кинулась к брату на шею. – Как же мы теперь без мамы? Как?.. – расплакалась она.

– Пожалуйста, не плачьте. Слезами горю не поможешь, – стал Павел в растерянности успокаивать сестёр, но мгновенно расплакался сам.

Выплакавшись, Павел раздал сёстрам подарки и пошёл в прихожую комнату. Отец провожал у порога загостившегося пьяненького шофёра. Шофёр клялся в вечной дружбе, обещал приехать в гости ещё раз и то и дело заводил боевые походные песни. Павел вернулся к сёстрам и стал любоваться, как они со свойственным молодым девушкам восторгом и торопливостью разглядывают модные яркие кофточки и блестящую бижутерию. И когда заметил, что они увлеклись примерками окончательно, быстро переоделся в гражданскую одежду и попытался незаметно выскользнуть на улицу – ему сейчас необходимо было встретиться с кем-нибудь из друзей детства и хоть как-то отвлечься от невесёлых мыслей. Но сестрёнки, несмотря на увлечённость примерками, заметили его бегство и в один голос воскликнули – в удивлении и отчаянии:

– Павлуша, ты уходишь?!

– Нет. Покурю только во дворе, – соврал Павел и поспешно вышел на улицу.

Снаружи было свежо и тихо. За те часы, что Павел спал, крыши домов по всей деревне стали походить на белые холмы, мерцающие серебристо-бронзовыми зеркальными отблесками, ритмично отражающимися от рано выплывшей из-за горизонта необычайно большой и тяжко пульсирующей, будто бы отчего-то вздыхающей, полной луны. Ещё никогда на памяти Павла не падал так рано снег. В пространстве всё ещё лениво летали редкие, небывало крупные и пушистые, будто ватные, снежинки. Но Павлу сейчас было не до красот природы. Он машинально достал из кармана брюк сигареты, закурил, и взгляд его невольно упал на единственное светившееся в доме окно: сёстры сидели в своей комнате и опять грустили, прижавшись друг к дружке. Их больше не интересовали подарки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все имена взяты автором произвольно. Любые совпадения случайны.

Вернуться

2

Фильм «Безмолвный крик» создан на основе научных исследований американского доктора Бернарда Натансона, изучившего с помощью ультразвука, что же на самом деле происходит во время искусственного прерывания беременности.

Вернуться

3

Вакуум-кюретка – специальный инструмент, присоединённый через вакуумную трубку к электронасосу давлением около 55 мм ртутного столба.

Вернуться

4

В настоящем издании повесть публикуется в некотором сокращении.

Вернуться

5

Полчува́ла – полмешка, чува́л – большой мешок.

Вернуться

6

Наган – так в народе называли, обобщая, пистолеты и револьверы любых систем и модификаций. Изначально название произошло от револьвера системы Нагана образца 1895 года, разработанного и выпускаемого братьями-промышленниками Эмилем и Леоном Наган.

Вернуться

7

Иногородние – так казаки называли всех пришедших на их землю (в том числе русских и украинцев), причисляя их к инородцам, к иному, не казачьему роду. Большинство иногородних были временными работниками, к ним также относили торговцев, интеллигенцию. Со всеми иногородними казаки обращались высокомерно и, подчёркивая своё самосознание, именовали их пренебрежительно мужиками. Назвать же казака мужиком считалось в высшей мере оскорбительным, и обидчику такая вольность никогда не прощалась. Даже женщина считала наивысшим оскорблением, если её называли мужи́чка.

Вернуться

8

Жердёлы – сорт абрикосов, более мелких, чем обычные (дикие абрикосы).

Вернуться

9

Имеется в виду роман «Четыре бездны. Казачья сага».

Вернуться

10

Впервые повесть опубликована под названием «Качкины». В настоящем издании печатается в сокращённом варианте.

Вернуться

11

Шлях – большая наезженная степная дорога на Украине и на юге России. Торговый путь в пределах Войска Донского.

Вернуться

12

В данной книге предисловие публикуется в сокращении.

Вернуться

13

Хутора на Дону – это большие поселения, обычно вытянувшиеся по обоим берегам речек на несколько километров (три-пять, иногда и более). Бытует мнение, что это небольшие поселения в два-три дома, как в других регионах. Это не так.

Вернуться

14

В 80-е годы XX века в стране был повальный дефицит любых товаров, включая продукты. Но Москва снабжалась, для показухи иностранным туристам, которых и пускали-то чаще всего только в столицу, относительно прилично. Вот и ехали со всей страны свободные от работы люди, называемые в народе мешочниками, за маслом, колбасой и другими продуктами и товарами первой необходимости в Москву. Ехали одиночками, мелкими группками и даже целыми бригадами, отряжая с каждого дома, подъезда, предприятия одного-двух, а то и больше человек.

Вернуться

15

Автор старался передать разговорный деревенский язык полувековой давности в диалогах литературных героев как можно ближе к оригинальному. Современная деревенская речь и прошлая – не одно и то же. Для современных и будущих читателей она может показаться несколько корявой и наивной, но это наша речь, и она должна сохраниться хотя бы частично, пусть даже только в литературных источниках. Желая её сохранить, автор, возможно, несколько злоупотребил ею на каких-то отдельных страницах, но в целом старался придерживаться литературного языка.

Вернуться

16

НЭП – новая экономическая политика. Во времена НЭПа, в 20-е годы ХХ века, в Советском государстве разрешалась частная предпринимательская деятельность и лиц, занимавшихся ею, называли нэпманами.

Вернуться

17

Плетень – забор, сплетённый из тала, краснотала, чернотала. Но могут также применяться молодая верба (ветла), ива, ракита и другие молодые деревья. Тал и краснотал часто используются в южных регионах России, так как эти кустарники растут повсеместно: тал – около рек, в левадах, а краснотал – на песчаных почвах, которые он скрепляет своими корнями. Плетение может быть как вертикальным, так и горизонтальным.

Вернуться

18

Игрища (или игрище, игришша, игришши) – в тёплое время года – гулянье молодёжи на улице с песнями, танцами, народными играми, в холодное время – вече ринки (посиделки) в помещении (в хате) с теми же песнями, плясками и играми.

Вернуться

19

ЗИС – советский грузовой автомобиль грузоподъёмностью три тонны; второй по массовости (после ГАЗ). Выпускался в Москве, на заводе имени Сталина (отсюда и название ЗИС) с 1933 по 1948 год, а с различными модификациями – вплоть до 1965 года. Имел прозвище Захар, иногда уважительно – Захар Иваныч.

Вернуться

20

С 1949 по 1967 год по закону о всеобщей воинской обязанности солдаты Советской армии служили три года, а в Военно-морском флоте (ВМФ) – четыре года.

Вернуться