Анна Родионова
Волшебный магазин

Художественное электронное издание

ХУДОЖНИК

Валерий Калныньш

ФОТО АВТОРА НА ОБЛОЖКЕ

Ксения Родионова

© Анна Родионова, 2021

© «Время», 2021

* * *

«Я – жизнь, которая хочет жить в живом окружении жизни, которая хочет жить»

Анна Родионова – живое воплощение этой максимы Альберта Швейцера. Я не знаю человека, чье сцепление с жизнью было бы таким полным. Хочется сказать: она держится за жизнь мертвой хваткой.

Знаю, что говорю: я наблюдаю это чудо уже тридцать лет. Кинолента памяти услужливо нарезает клип: мы с Аней бежим босиком голышом по снегу с ведрами крещенской воды из-под крана – облиться; мы с Аней чокаемся валерьянкой, решая, уходить ли мне от мужа; мы попадаем в аварию, и сливы из багажника летают по всему салону Аниных белых «жигулей».

Десятки, сотни эпизодов, и в каждом – сгущенная, стремительная, ослепительная жизнь. И Анька – можно я буду называть ее Анькой, как привыкла? – кидается в нее с головой, без промедления, никогда не уклоняясь. Отдается ей без остатка. Но при этом зорко выхватывает и накрепко запоминает ее признаки, ее особые приметы. Чтобы потом рассказать. Устно. За столом. Многочисленным гостям.

«Аня, почему ты не пишешь? Ты просто обязана писать!» – восклицают слушатели. Нет. Некогда. Жизнь отнимает все время. Один старый поэт как-то сказал мне: «Плох тот поэт, который, выбирая между писанием стихов и любовным свиданием, выбирает стихи». Анин выбор все эти годы был выбором настоящего поэта. И уже казалось, что ей суждено вслед за Сирано де Бержераком стать поэтом, не оставившим поэмы.

И тут – новое чудо: Анька стала писать. И кинулась в этот омут, как привыкла: очертя голову. Рассказ за рассказом. Книга за книгой. Когда Анька прислала мне первый рассказ, я открыла его со страхом. Вдруг сработает эффект гальки? Подбираешь ее на пляже влажную – нет ничего красивее. А высохнет – серый невзрачный камешек.

Начала читать – и с первых же слов испытала облегчение: не высохли. Вся стремительность Анькиной жизни, вся блистательность ее устных рассказов – тут. В каждой строчке, с безоглядной щедростью, с детской смелостью, с поразительной зоркостью сердца и гибкостью ума, – признаки жизни.

Вера Павлова

В спальном корпусе идет работа
повесть

Пробую писать левой рукой. Загружать другое полушарие.

Меня и так муж называет «Боккаччо». Тот в самый разгул чумы кропал своего стоглавого «Декамерона».

Предложила Саше писать с ним «двумя перьями». Сто глав не потянем, но двадцать вполне. Ответил: «Меня не надо уговаривать».

Ах, этот русский язык:

Не надо меня уговаривать – означает категорическое нет.

Меня не надо уговаривать – означает категорическое да.

Сошлись на воспоминаниях о начале нашей с ним жизни – ведь у каждого своя правда, интересно же увидеть себя с его стороны. Что он там про меня понял.

Саша сказал, что попробует, хотя завален работой.

А у меня уже азарт. Ни дня без строчки.

Начало

В Ялту Татьяна ехала в состоянии сильной неприязни к себе самой. Когда-то неплохо начала – писала пьесы, закончила Литинститут, кланялась на премьерах. Но источником хоть каких-то доходов этот труд не стал. А больше она ничего не умела. Конечно, она жаловалась на цензуру, и правильно жаловалась, но, честно говоря, положа руку на сердце, понимала – не ее дело.

Сердце давила тоска от невостребованности, невысказанности и никчемности. Зависть к успешным драматургам душила – когда она получала из ВААПа тоненький бумажный отчет распространения пьес по городам и театрам, ее внимание притягивали везунчики, у которых был городаж. Максимальным успехом пользовались пьесы, уже прогремевшие в столицах, а также детские поделки, которые разбирали ТЮЗы. Но за них мало платили. А вот городаж обеспечивал отличную жизнь, просто сказочную, – можно было путешествовать с детьми к морю, заказывать продукты в ГУМе и шить платья в литфондовском ателье.

Договоры под заявки с ней пока еще заключали. Она писала страничку какой-то лабуды, завершала удобоваримой моралью, как в басне, типа «Высокое чувство ответственности за свой труд и забота о процветании великой страны и бла-бла-бла…».

Но она страдальчески относилась к авансам, которые ей незамедлительно выплачивали, потому что их надо было отрабатывать. А именно это и не получалось. И не хотелось.

Поэтому согласилась поехать на семинар в Ялту, чтобы в уединении, вдали от семьи и детей, сосредоточиться на работе. Написать пьесу о молодежи. Сроки поджимали.

Заняла у обеспеченной родственницы сто рублей и оставила детей на няньку. На кого мужа – не знала и не вникала. У них уже давно все шло наперекосяк.

К поезду ее провожал один из поклонников – уже отработанный номер. Согласилась из жалости, ей он был совершенно по фигу.

Он жалко посидел в купе, неловко тюкнул в щеку и удалился, оглядываясь.

Она забыла о нем в ту же секунду.

В поезде ехал веселый народ – братья-драматурги. Государство изредка подкармливало авторов выездными семинарами. В Ялту в феврале на целый месяц – это была удача. С ними ехали руководители и их жены – наиболее свободная и обеспеченная группа товарищей. Хорошо одетые, с запасами хороших лекарств лечить свои хорошие болезни. Уже в поезде они все надели солнечные очки и стали похожи на кобр.

Ехали к теплу, везли легкую одежду, рассчитывали на приятный ранний загар, который потом закрепят в августе в Юрмале.

Татьяна, которую все звали Тусей, мучительно копалась в своей несостоятельности. Один известный, но полумаститый драматург – с поредевшей лысиной, но с хорошим чувством юмора, по имени Рудик, оказался с ней в одном купе СВ. Татьяне это не понравилось – пилить до Симферополя прилично, и что – не расслабиться, не переодеться?

Направилась к своей еще литинститутской преподавательнице напроситься к ней в купе. Но у той весь двойной номер был в ее пользовании и она совершенно не желала никого впускать.

– Ничего, справишься, будет хорошо, потом спасибо скажешь, – цинично утешила она и выставила бывшую ученицу в коридор.

По коридору фланировал драматург от Латвии Валдис, цепко наблюдая за перемещениями коллег, за стихийно возникающими романами, прислушиваясь к порхающим репликам, – и сразу же записывал в записную книжку. Он писал пьесу о богеме и ее тлетворном влиянии на здоровое советское общество.

Туська попила чаю со своим соседом по купе. Латыш, проходя мимо, каждый раз чуть тормозил возле приоткрытой двери. Рудик сыпал анекдотами, оттачивая их на Туське. А она была очень благодарным слушателем – хохотала как сумасшедшая.

Валдис старался запоминать анекдоты, но переспросить стеснялся. Надеялся, что потом вспомнит.

Наконец настало время ложиться спать. Давясь от хохота, Рудик и Туська решили не закрывать дверь – «чтобы все нам завидовали». Потом он все же вышел и дал ей переодеться. Она, радуясь, что у нее есть летнее платье, в котором можно было элегантно прилечь, быстро постелила постель и легла, натянув одеяло с простыней до глаз. Освобождать соседу купе она не собиралась.

Рудик быстро лег, и некоторое время они лежали молча. Туся думала, сказать или не сказать, что она храпит.

– Между прочим, я храплю, как денщик, – сообщила она соседу. Тот вынул беруши и спросил, что она сказала.

Повторять не хотелось. Она сказала:

– Надо занавеску спустить. Свет в глаза!

Это был как бы намек, чтобы это сделал Рудик, но тот уже запихнул свои беруши. Пришлось самой вылезти из-под одеяла и, радуясь своему летнему платью, потянуть вниз тяжелую штору.

Неожиданно раздался голос Рудика:

– Какая у тебя хорошенькая ночная рубашечка!

Туська задохнулась от негодования:

– Между прочим, это мое самое красивое летнее платье.

Рудик уже не реагировал, на глаза он натянул простыню. Некоторое время лежали молча. Потом вдруг оба начали хохотать. Валдис уже бежал от дальнего сортира с блокнотом наизготове.

Еще немного похохотали. Рудик заснул.

Туська лежала и думала, что жизнь не удалась и что никаких проблесков не предвидится, нет у нее способностей для легкого и быстрого заработка. Нет умения организовать жизнь. А жизнь стала очень тесной, как в коммунальной квартире, – варианты только в личной жизни. Не в работе, не в поездках, не в творчестве.

В ней кипела и перегорала какая-то страсть, она еще не понимала какая, но понимала, что наступает конец желаниям, новым встречам, подползает возраст, о котором она никогда не думала, – возраст подводить итоги.

В большой необъятной стране стало нечем дышать. Однажды от тоски она полетела от Бюро пропаганды на Дальний Восток, и когда вышла в Хабаровске из самолета и увидела корявое слово «Агитпункт» в окружении тусклых электрических лампочек, поняла, что все они живут в одной гигантской ловушке. И единицы, буквально единицы могут дышать, но за это надо стать сволочью.

Иногда она думала – может, стать, но и для этого надо было иметь связи, талант, как у Евтушенко, и в партию вступить, как ее уговаривали. Да она еле из комсомола вылезла по возрасту. А то должна была как миленькая ходить на собрания в Союз писателей и голосовать за весь этот бред.

Вспомнила, что на семинаре будут новые люди. Хотя бы пообщаться.

Драматургов встретили и на комфортабельном «икарусе» повезли через перевал в Ялту. После грязной московской зимы засияло крымское солнце. Вокруг все было совершенно вечнозеленое. После Байдарских ворот засинело море.

Автобус карабкался все выше и выше в горы. И море опускалось ниже. Туся заволновалась – а как же оттуда к морю ходить? Пешком?

– Канатная дорога! – объяснили ей. – И сразу на пляж.

– Какой пляж в феврале? Где купаться?

– В открытом бассейне.

Вот о таком она даже не мечтала – открытый бассейн, а вокруг горы и небо. Еще бы сюда какую-нибудь любовь. Как все засияет!

Народ был знакомый. Сказали, что еще подъедут из Ленинграда.

Туся пошла после завтрака с пластиковым пакетом и набрала зеленых веток – очень много самых разных. Вечная зелень была очень яркая и очень колючая.

А у нее был очень яркий плащ – пальто на теплой подкладке. Ярко-ярко красный.

Перед ужином зашла в столовую и спросила, нет ли ненужных стеклянных банок. Ее равнодушно послали на помойку. Там особенно подошли молочные бутылки с широким горлышком.

Ее комната превратилась в оранжерею. Вдохновения это не прибавило, но стало чуть уютнее в казенном номере.

На дверь, которая была обита звукоизолирующей паклей, прикрытой кожзаменителем, Туся прикрепила много фотографий: семейные, детские, из своих спектаклей со знаменитыми актерами – это особенно тешило ее страдальческое самолюбие. Но экскурсии она не водила и хвастаться особо не собиралась.

Поставила пишущую машинку «Олимпия», вставила бумагу и…

В коридоре послышались шаги. И смех. Время, отведенное для творчества, кто-то проводил весело.

Туся высунула нос: двое, удаляясь, несли свои чемоданы, непринужденно и довольно громко беседуя.

«Новенькие, – поняла она, – не читали, наверное, объявления при входе, которое неизменно вызывало восторг пишущей братии: “Тихо. В спальном корпусе идет работа!”».

За ужином она, как всегда сидя со своим руководителем и его женой, небрежно спросила:

– А что за шум в коридоре был? Народ появился?

– Двое из Питера сегодня приехали.

С соседнего стола ей кивал знакомый драматург из Молдавии. Она однажды переводила его пьесу. Это не значило, что она знает молдавский, все было с подстрочника. Но за литературную обработку подстрочника неплохо платили – половину стоимости сочиненного текста. Фамилия драматурга в переводе с молдавского означала Василёк. Этот Василёк хотел, чтобы она перевела еще одну его пьесу. Потому что она не просто переводила, а заново писала многие сцены и диалоги.

В конце концов, с паршивой овцы хоть шерсти клок, но сначала она была обязана написать договорную пьесу, а уж потом заниматься приработком.

Но Василёк был настойчив. Он сказал, что будет ей диктовать перевод, чтобы у нее уже был текст на русском. А потом она может с ним делать все что угодно.

В принципе, это было более реально, чем та молодежная лабуда, которую она должна была сдать. Молдавских героев звали красиво Аурел и Ануца. Звучало интереснее, чем Иван Пантелеев и Светлана Филимонова.

Как же она все это не любила! Давать имена – ну как в роддоме. Да не все ли равно, как их зовут.

Короче, она согласилась на молдавский подстрочник. Только велела все перевести, быстро и не очень афишируя. Потом она скажет, что вот случайно нашлась хорошая пьеса из дружественной республики.

Договорились засесть немедленно.

Когда шли к ней в комнату, навстречу в столовую, явно опаздывая, спешила давешняя парочка. Одного из них она знала по московским встречам. Поздоровались.

Странно, что они оба из Питера. Один точно москвич.

– Ты не знаешь, кто это в темном плаще и в красивых перчатках? – спросила она Василька.

– Народный артист Толя, – не моргнув глазом, ответил молдаванин.

До завтрака желающих отвезли на автобусе в бассейн. Туся плавала неважно, но все равно очень любила. Вставало солнце. Вокруг темнели горы. Василёк рвался ее учить, но она предпочитала собачий стиль каким-то там кролям и брассам.

Накупавшись, сели в автобус. Солнце уже сияло вовсю.

После душа побежала завтракать.

Народный артист Толя шел к столику с тарелкой рисовой каши. Она прошла было мимо, но Толя задержал на ней взгляд и спросил:

– Если не ошибаюсь, в мурманском театре идет ваша пьеса? Моя пьеса в том же театре, мы на одной афише.

Тусе польстило внимание. Ее мало где ставили.

– Вы – Таня, я – Саша, – распределил народный артист Толя, – правильно?

«Сволочь Василёк, хорошо, что я еще никак не назвала его, – мелькнуло в голове», – и она сказала:

– Правильно.

А что она еще могла сказать?

И разошлись по своим столикам.

Потом Туся вспоминала – пробежала ли хоть какая искра, хоть намек на значимость в этом диалоге. Кроме раздражения на молдаванина, ничего. Таня подумала: какая же я была толстокожая!

Сломанное колесо

Около него хорошо было быть. Просто стоять. Ни малейшей мысли о романе. Просто надежность. Просто тепло. Просто куда-то вместе пойти.

О чем говорили? О чем-то тогда важном. Может, о Чехове? Может, о погоде?

Сели в вагончик подвесной дороги. Последним подбежал Василёк. И сразу обида – мы же договаривались работать над подстрочником. Уже ногу поставил, чтобы войти.

И такое недовольство! Просто собственник. Татьяна этого очень не любила, давления любого.

Неожиданно Саша отстранил молдавского драматурга и не дал ему зайти внутрь. Вагон дернулся и пополз вниз.

– Это что такое? – возмущенно завопил Василёк.

– Ты нам надоел, – приветливо сказал Саша.

И Тусе немедленно захотелось его обнять.

Вагончик плыл не спеша, низко, почти касаясь крыш домов, сараев. Виноградные плети еще оставались голыми, но на них уже зарождались будущие грозди, наполненные крымским солнцем и вином. Обнажены были жалкие хозяйственные постройки. Стояли водокачки, ждали воды с гор.

Люди, собаки, кусты сирени ждали весны.

Рванул внезапно ветер, и Саша обнял ее, закрывая от негодования природы. Хотелось плыть и плыть. Татьяна ничего не знала ни о его профессии – понятно, что драматург, но это не способ заработка, это дар Божий и ничто больше (например, Татьяна себя числила домохозяйкой), ни о его прошлом, ни о его настоящем, ни где он живет, ни с кем он живет. Не знала и не хотела знать.

А вот бесконечно плыть к морю на подвесной дороге – хотела.

На набережной гуляли зимние курортники – тепло одетые, даже укутанные. От моря дуло ледяным весенним ветром.

Подошли к воде. Постояли. Вдали, на самом горизонте, шел большой пароход.

– Интересно, как его зовут? – произнесла Туся.

– «Александр Грибоедов», – моментально ответил Саша, даже не прищуривая глаз.

Туся подивилась остроте зрения, но решила, что врет. Надо было потом прожить столько лет, чтобы поверить, что сказал правду.

Зашли в цветочный магазин. Аромат был нежный и не депрессивный – Татьяна терпеть не могла цветочные магазины, они ей напоминали кладбища.

А здесь стояли слабо окрашенные природой фрезии – и от них шел запах, который обычно эти цветы не издавали. Зимние сорта не пахнут. У них нет на это сил.

Он хотел купить ей букет, но не решился. Не хотел походить на Василька.

А вот и он. Стоит, обиженный, смотрит на колесо обозрения.

– Пошли от него, – потянула Туся.

Саша уже купил в кассе два билета и повел ее к кабинке.

Василёк исчез.

Кабинки поочередно спускались вниз и заселялись пассажирами. А их кабинка поднималась по мере заполнения. И вот они уже на самом верху, вот стали спускаться.

– Ты боишься высоты? – спросил Саша.

«Очень, – хотела сказать Туся, но не сказала, а подумала: – С тобой я ничего не боюсь!» Но показалось тривиальным и то и другое. Смолчала.

И вот включили музыку, и под вальс Штрауса они стали вздыматься к небесам, к солнцу, к вечности.

И опять захотелось, чтобы никогда не кончалось это колесо. Какой сегодня насыщенный день – одни полеты!

На полуобороте их заваливало, но не вниз головой, слава богу. Просто возникало чувство, что они лежат на одной постели – головами к небу.

Пока шел круг, Татьяна ждала этого момента. Желала.

И по ее желанию именно в этой перевернутой позиции сломалось колесо обозрения. Встало.

В полувисячем положении Саша обнял ее, и они замерли.

Из соседней кабинки раздался певучий голос Василька:

– Хорошо из горла пить!

Он тоже висел, сильно запрокинувшись.

В его руках был остродефицитный, но доступный в Ялте 78-го года напиток пепси-кола.

Обратно поднимались пешком – подъемник уже не работал. Ужин диктовал расписание дня.

Влетели последними – никого уже не было в столовой. Официантки снимали с себя фартучки и кружевные наколки.

Ворчливо покормили чем Бог послал.

Татьяна и Саша были рады, что они одни.

Хотелось исчезнуть с поля зрения всего семинара.

Хотелось скрыть от самих себя волнение в висках.

Татьяна ушла в душ, который находился на этаже, и простояла под горячей струей почти час. Приходила в трезвое чувство.

Саша засел за пьесу, которую готовил к завершению. И хорошо пошло.

Потом Туся заперлась у себя в комнате и не отвечала на стук – не знала кто и не хотела знать, кому она понадобилась. Пусть думают, что она крепко спит или сидит в каком-нибудь номере в веселой компании братьев-драматургов.

День завершался, горы засыпали. Море исчезало. Чехов грозил пальцем.

На стене висело ружье.

Переговорный пункт

Утром в автобусе, который отправлялся в бассейн, Саши не было, а она была совершенно уверена, что будет. Что-то сбоило.

Без всякого удовольствия побарахталась в хлорке, выслушала очередные вопли Василька, обещала ему сегодня же записать под его диктовку весь текст.

Когда автобус вскарабкался в гору и подкатил к Дому творчества, наверху в окне мелькнуло Сашино лицо и скрылось.

«Ну и фиг с тобой!»

И пошла смывать хлорку. Еле успела на завтрак. Вяло жевала манную кашу и слушала новости про вновь прибывших. У москвича уже шли последние репетиции в питерском театре, а Саша, оказывается, никакой не артист и никакой не народный. Работает на телевидении. Но это было неважно. Важно было, что он дописывает пьесу и хочет ее прочитать перед самым отъездом, поэтому никуда не ходит и никого не видит.

Чуть отпустило. Решила сразу после завтрака пренебречь подстрочником и сходить на набережную позвонить домой.

Вниз бежать было легко. Навстречу с одышкой взбирался уставший полуклассик, с которым она ехала в одном купе, – Рудик.

– Рудик! Беги скорей завтракать. Ты куда ходил, звонить?

– А ты догадайся, – исчерпывающе сказал измученный Рудик и, задыхаясь, продефилировал к столовой.

Побежала дальше. Внизу на набережной зашла в цветочный и купила себе фрезии.

На переговорном была небольшая очередь к автомату. Встала за Валдисом. Поговорили о погоде. Вдыхая слабый дух весенних цветов, Татьяна поняла, что надо уехать как можно скорее. Наплести про детей, няньку, болезни – да мало ли…

Говорила с нянькой. Дети были в школе, младший в садике. Хозяин, как сказала о муже нянька, еще спит. Разбудить?

– Нет-нет-нет!

– А вы, Танечка, как?

– Работаю. Пишу, – покривила душой Туся, – привезу с собой пьесу. Продам – будут деньги.

Няньке эта мысль понравилась – ей не платили уже полгода и жили за ее счет.

Обратно шла очень долго – думала много. Надвигалось что-то очень страшное и серьезное. И при этом волшебное, такое, чего не было никогда. Такое страшное и волшебное обычно бывало в классических операх – там, где надо было выбирать между страстью и долгом, между детьми и силой судьбы.

Проще всего – убежать.

С полдороги вернулась в город и направилась на вокзал. Купила новый билет на послезавтра – через два дня.

Получалось ненамного раньше, но все же не со всеми. И вообще она никому не скажет.

И это придало ей силы.

Вошла в спальный корпус, прошла к себе. Спрятала билет. Порвала старый и бросила в корзину для бумаг и черновиков – не очень-то их много там было, этих черновиков.

Потом поднялась на верхний этаж, вошла к Саше, не постучавшись, заперла дверь и бросилась к нему – крепко, крепко, тесно, тесно, близко, до боли, – надо было отрываться, пока не приросла. Оказалось – приросла. И когда успела?

Она не разглядывала и не гадала, как он принял ее появление, – мысль была одна: это прощание, а на прощание можно все.

Да вообще мыслей не было.

Почему-то Саша сказал:

– Сейчас придет Толя.

– Какой Толя?

– Народный артист.

Решила – шутит.

Однако через какое-то время в дверь постучали. Они замерли, спрятавшись под одеялом, как преступники.

Но стук не повторился.

За окном стремительно темнело, и свет зажигать не хотелось.

Наутро выпал снег и не было бассейна.

За завтраком не общались. Делали вид, что незнакомы. В этом была какая-то сладость.

После завтрака сделали общее фото на фоне заснеженных пальм.

Недавно, ну вот как только начался карантин, умер самый последний из состава преподавателей на этом семинаре. Ему было девяносто четыре, как английской королеве.

На фотографии стоит впереди, среди руководства.

Остальные сзади.

Таня тоже впереди. В своем ярком красном плаще. Жаль, фотография черно-белая. Но она сама светилась, как этот плащ. Саша в темно-зеленом стоял сзади.

Когда Туся потом показала эту фотографию своей подруге и сказала, что влюблена страшно, – та спросила, где он на снимке. Таня удивилась: он – самый заметный, он просто бросается в глаза. И не поняла, почему подруга так долго разглядывает людей на фотографии, – глупости какие, он же виден невооруженным глазом. Подруга неуверенно ткнула в Рудика.

Оказывается, Саша был виден только ей.

Все равно пришлось сказать, иначе ее стали бы искать с милицией.

Оказалось, что маститый руководитель, тот, что проживет очень долго, должен был срочно увезти свою жену и им купили билеты на тот же поезд, что и Туся.

Саша расстроился, что она не услышит законченную пьесу, а ведь уже приехал режиссер из московского театра, готовый ее ставить. Но не решился ей дать прочитать. А вдруг не понравится?!

Последнюю ночь провели грустно, но с пониманием неизбежной разлуки. Было терпимо. Потом станет нестерпимо.

Рано утром троих «семинаристов» увезли на легковой машине в Симферополь.

Таня старалась весело покивать всем остающимся. И переключиться на будущее, но в будущем было очень скучно.

В голове бился кусок фразы из монолога Нины Заречной – очень короткий: «И потянутся дни…»

И потянулись дни

Они потянулись уныло.

Потом пришла телеграмма, за которую расписался муж, и сказал – тебе из Питера с киностудии.

Написана была одна фраза, полная лабуда, но Туся четко прочитала в этой законспирированной строчке «Приглашаем на переговоры по поводу сценария о молодежи на Ленфильм редактор Василек» – что ей надо срочно мчаться в Питер, срочно увидеться с Сашей, чтобы срочно поговорить… О чем?.. Какое это имеет значение.

Они только начинали очень долгий адский путь друг к другу, пройти по которому без ущерба, боли, муки, обид невозможно. Но если уж идешь – надо идти до конца.

Никогда еще Туся не была столь общественно активна. Фиктивный вызов на «Ленфильм» был сомнителен, потому что надо было покупать билет самой. И она поняла, что надо организовать коллективный выезд в город Петра, а заодно и гостиницу. Сделала. Вывезла большую группу молодых драматургов на встречу с аналогичной группой ленинградских авторов. За счет молодежной секции Союза писателей. Не слабо.

И все было у всех на глазах. И не скрыться, не спрятаться.

Улучили момент, когда все пошли культмассово в театр – и встретились в гостинице. Это опять напоминало оперу, только голосов не было. Только шептали.

Приняли решение расстаться навсегда.

Таких решений будет много. И нервы будут сдавать то у одного, то у другого.

Теперь по интернету: Аида, то Дон Карлос, то Норма – постоянно пели, страдали, убивали друг друга и предавали своих близких. И платили за это жизнями – своими и чужими.

Накал был такой же.

За каждым из них стояли судьбы, слезы, страдания.

Если бы у Туси были таланты к оперному пению, она не закрывала бы рта – пела бы и по-итальянски, и по-немецки, и по-французски.

А плакала по-русски.

Прощались в пошлом вокзальном ресторане под пошлую песенку модной певицы.

А больно было по-настоящему.

Официантка принесла заказ и заметила как бы про себя: «Нервные клетки, между прочим, не восстанавливаются!»

Это был его город, его территория, и он здесь царил. Его знали по телевизионным передачам. Его узнавали в метро. На него показывали пальцем.

Она даже не ожидала такой популярности.

Она любила Питер, но она была здесь чужой. И сразу хотела домой.

У нее в этом городе был неприятный инцидент в самом начале ее семейной жизни с мужем – они только что поженились сразу после института. Она приехала в Питер раньше на дневном поезде и ждала его в самом начале Невского у метро «Площадь Восстания» – в синтетической короткой шубке, в лыжной шапочке и с сумкой через плечо. А он опаздывал. Темнело. Вокруг стали толкаться и глазеть на нее неприятные личности. Тогда Туся поискала глазами милиционера и обратилась к нему за защитой. Он не понял, что она хочет, она не поняла, почему он не понял. Запахло неприятной сценой. Около милиционера она ощутила не только незащищенность, но и чувство, которое испытывает рабыня на невольничьем рынке. Было похоже, что ее приняли за кого-то другого. Но, к счастью, подошел муж, и они сразу ушли.

Саша храбро проводил ее до вагона. Дохнуло дивным запахом топящихся печек и замерзших клозетов. Вагон был плацкартный, но зато почти весь заполнен своими.

Вот так они и ездили все советские годы по городам и весям любимой родины и понятия не имели ни о каких заграницах.

– Не входи, – сказала она, не пуская в вагон.

Он стоял на платформе. И вдруг посмотрел на часы – ему казалось – незаметно. Она поняла: ему надо бежать. Помахала, показала глазами – мол, давай!

Отвернулась, собираясь войти в душный натопленный плацкарт и неожиданно возле проводницы с флажком в руке, стоящей возле еще распахнутой двери, в зеркальном стекле этой двери увидела крупный план, как в кино, растерянного человека – Сашу.

И вот через это немытое стекло они попрощались – навсегда.

До чего же безнадежное слово!

Как правильно по-английски: «never say never»?

Никогда не говори никогда!

…Уже через две недели в Москве Саша стоял с повинным видом в переулке и ждал Тусю.

Пик

Со своим мужем Туська быстро разобралась. И порхала, свободная, в ожидании Саши.

Но Саша был по уши погружен в семью, и у Туси роились страшные мысли, что все зря.

И вот настал его день рождения. Саша уже перешел на московское телевидение и ждал окончания отпуска, чтобы начать полноценно работать.

Его жена еще оставалась в Питере.

А тут Александру сорок. Придумали встретиться и пойти куда-нибудь отметить.

Он снимал квартиру очень далеко, и она однажды у него была и запомнила, где это находится. Попутно он рассказал, как он вышел выносить мусор и захлопнулась дверь его квартиры на втором этаже. И он легко взобрался с перил на козырек над подъездом, придерживаясь за водосточную трубу, а потом и на балкон.

Она решила повторить. Люди равнодушно скользнули взглядом по какой-то карабкающейся вверх женщине. Туся вошла в открытую дверь и придумала, как она его напугает. В однокомнатной квартире негде было спрятаться – но на кухне стоял диванчик, и она залегла там, представляя, что он сейчас войдет и как будет весело.

Время шло, но никто не заходил. Никаких мобильных телефонов тогда ни у кого не было. Она прошлась по квартире, прикидывая, куда его могло понести. Честно говоря, они еще плохо знали друг друга, просто безоговорочно доверяли и любили. Этой гарантии хватало.

Но легкая тревога, что с ним что-то могло случиться, легла на душу, и стало муторно.

Она вернулась на кухню и стала ждать.

Выйти из квартиры она не могла – замок не позволял. Сползать обратно по водосточной трубе не хватало духу.

Она долго лежала. Дневной свет погас. Где-то у соседей по радио играла музыка.

Она прошлась еще раз, все же обдумывая сползание по трубе. Но ее взгляд зацепила странная вещь – женская кофта элегантного вида. Вообще жена у Саши была очень модная и даже носила шляпку – это Туся заметила издали, при одном из прощаний «навсегда» в Юрмале.

И Туся поняла, что приехала жена, и они пошли отмечать, и, очевидно, Саше не удалось ее предупредить, да и как – при отсутствии связи?

И взыграло подлое женское: сейчас все и решим!

Пришлось еще основательно поваляться, слушая соседское радио.

Дверь открылась. Туся зарылась в диванные подушки и поняла, что скорее умрет, чем посмотрит на них.

– Повернитесь! Я хочу видеть ваше лицо! – с легким прибалтийским акцентом сказала жена.

Саши слышно не было. Хотя она знала, что он в комнате.

– Я хочу видеть ваше лицо! – уже с легкой угрозой повторила жена, и Туся подумала, что на ее месте не стала бы ничего просить, а вцепилась бы в волосы и разглядела без спросу.

Наступила пауза, и потом шаги. И потом хлопнула дверь, которую, к счастью, не заперли. И эта мысль очень четко прозвучала в Тусиной голове: могу уйти.

Тогда она оторвалась от диванных подушек, вышла на лестницу и, не торопясь, пошла по улице.

Зеленый глазок такси. И вот она уже едет домой. Рассказывает молчащему таксисту эту историю – интересно зачем? Тот молча дает сигарету. Она с благодарностью берет.

Входит в свою пустую квартиру – дети на даче. Муж живет у друга.

Пусто. И все же это ее квартира. Это ее дом. Это ее стены. Она столько сил потратила сделать ее уютной живой и, кстати, целой – после отсидки свекрови в сталинском лагере две комнаты были отданы эмгэбэшнику. Потом пришлось делать сложный обмен. И вот когда все сделано и трое детей растут и радуют родителей, с ней происходит «оперная страсть», и буквально выть хочется на этой драматической сцене личной жизни.

Накануне она травила тараканов и предполагала провести ночь у Саши. А теперь легла на раскладушку посреди этого смрада, и ей хорошо. Ей лучше, чем тем двоим, – им предстоит тяжелая ночь.

Чем оно закончится – неважно, главное, что они расстались, и, кажется, на этот раз всерьез.

«Завтра поеду к детям, сменю няньку, а то она совсем одурела: ни денег, ни выходных».

Уже две недели лил страшный дождь. Такой тропический, бесконечный на весь сезон, когда даже представить нельзя, что может быть солнце и сухая трава.

Дети сходили с ума на маленькой даче – отсыревший дом никак не мог согреться. Пили горячий чай, благо летний водопровод позволял набирать воду ведрами.

Туся делала перевод с чертова подстрочника и рассчитывала на хоть какой гонорар.

Саша возник внезапно, насквозь мокрый, без зонта, и счастливый, что ее видит.

– Всё, – сказал он, – мы разъехались. Теперь навсегда. Она вернулась в Питер.

Из соседней комнаты, где Саша писал сценарий, донесся его тревожный голос. Его сын заболел ковидом и теперь в госпитале.

И у Туси дочь в госпитале – ей пятьдесят пять лет, а решила покататься на роликах – два перелома со смещением. Не лучшее время валяться на больничной койке.

«Старшие наши чудят», – подумалось каждому из ведущих летопись своей жизни.

А ведь именно этим старшим досталось больше всего от той ситуации сорок с лишним лет назад, когда рухнули их семьи, устои, вера в родителей.

Но поверни все назад, останься она без Саши – страшно представить.

Первый дом

Сделали первый опыт – пожить вместе. Сняли квартиру в высоком доме – их окна выходили прямо на поле ипподрома. Саша стал звать Тусю Анной Карениной. Потом просто Анькой. Прилипло ненадолго.

Высунувшись в окно, они следили за забегами и делали свои ставки. Анька постоянно проигрывала. Она знала за собой это свойство – ни в карты, ни в лотерею, никогда ни в чем ей не везло. Везло в целом.

Утром ехала к детям, которые оставались с нянькой. Отправляла их в школу, младшего в детский сад на пятидневку. Сурово, конечно. Потом бежала к ипподрому. Потом опять к детям. Обед. Уроки. Потом к ипподрому.

Такие забеги изматывали очень, но впереди туманно светило лето.

День рождения Туся отпраздновала с Сашей и своим братом Колей.

Оба ехали на одном троллейбусе из центра, вышли на одной остановке и пошли в одну сторону. Саша заподозрил: брат или нет. Тот близоруко озирался и сверял по бумажке адрес. Попробуй не заподозри!

Вошли в лифт, и там Саша раскололся. Брат Коля был потрясен.

Посмотрели забег лошадей. Саша поставил на жокея в красном жилете. Брат Коля ничего не поставил – он по слепоте не разбирал цвета. Туся – на ярко-желтый камзол.

Выиграл Саша. Туся его поцеловала.

Ох, везучий был, но и работал как проклятый.

Душа у него болела за своих, преданных и брошенных на произвол судьбы. За сына, который отказался с ним общаться. Уехал в Тарту учиться на географа. За жену, ни в чем не виноватую.

Туся предприняла решительный шаг – пошла в женскую консультацию и попросила вынуть спираль. Тогда это был единственный способ избежать беременности, женщины объясняли так: матка думает, что она беременна и не принимает новых сперматозоидов. Именно это Туське не нравилось. Пусть не думает.

Детей было уже трое, но хотелось своего, общего, и лучше девочку. Саша тоже хотел девочку, прямо так и говорил: «Очень мне доченька нужна, Оленька».

Перед дачным сезоном Туся увезла детей в Коктебель – муж должен был сменить ее через полсрока. Саша одиноко домучивался у ипподрома, больше не интересуясь забегами. Жить было трудно, и надо было что-то решать – при категорическом отсутствии денег.

Туся тоже тосковала в Коктебеле – вода была холодная, дети не боялись, а она не хотела купаться. Ни разу не окунулась.

Общаться было особенно не с кем. Что делали? Собирали камни!

Здесь отдыхала знакомая редакторша с киностудии с внуком. Рассказывала, как приезжала в Коктебель девочкой с родителями и они общались с Волошиным. А потом хоронили. Тусю потрясло, что перед ней человек, который знал живого Волошина. Это в голове не помещалось.

Они все поднялись на гору к могиле Волошина. Дети и там собирали камушки. А Туся просто постояла. Она вспомнила, что Саша просил сходить в музей и передать от него привет хранителю. Пошла. Отыскала. Ей очень хотелось с этим Володей-хранителем поговорить о Волошине и о Саше. О Саше больше. Но в музее был ремонт. Ей с трудом удалось повидать этого Володю. И тот довольно равнодушно сказал спасибо и ушел ругаться с прорабом, который, как всегда, не понимал простых вещей.

Туся ушла. Еле дождалась приезда своей смены.

Это было на вокзале – приезд и отъезд. Дети и муж очень трогательно помахали ей вслед, и соседка по купе, с виду хиппи с большим рюкзаком, набитым камнями, умилилась: какая хорошая семья, какой муж, какие дети! Туся молча согласилась.

Хиппи взяла на себя инициативу и рассказывала свою жизнь до самой Москвы. Пропагандировала женскую свободу, восторгалась независимостью американок, которые борются за равенство во всем: и в оплате работы, и в выборе партнера, и при этом завидовала тихим семейным радостям. Тусю никогда не волновали принципы оплаты, потому что ей платили или не платили совершенно так же, как и мужчинам. А уж в выборе партнера она не собиралась ни с кем советоваться. Тихие семейные радости у нее тоже были. Она не видела смысла перебивать болтливую хиппи.

В Москве на платформе стоял Саша – такой дорогой, такой любимый, такой счастливый. Туся бросилась к нему и крепко прижалась животом, в котором уже жила Оленька.

Хиппи, обалдев, смотрела на эту встречу. У нее рушились моральные устои. И она поняла, что обманулась в этой семейной идиллии. И лучше продолжать хипповать и никому не завидовать. Она подняла свой неподъемный рюкзак с коктебельскими камнями и побрела к метро.

Стройка века

Туся, беременная повариха, варит два котла еды – суп с мясом в одном и две пачки макарон в другом. Команда строителей спит в сарае возле летней колонки. Саша мотается по складам в поисках всего – гвоздей, досок, балок, песка. Нет ничего.

Дети с восторгом наблюдают за стройкой. Самые лучшие каникулы.

Вечером все ходят на пруд купаться.

Поздно начали строить – в начале июля. Просто жить негде. А детей куда? А самим куда?

Бригада интеллигентная: бригадир-«бугор», доктор физических наук, два его зама – молодые инженеры. Два настоящих спеца – строители.

Строят по учебникам. Но выхода нет. Дом растет на глазах со всеми своими удачами и недочетами.

На запреты, на ограничения Татьяна истратила все нервы и силы, добиваясь разрешения на «восстановительный» ремонт. Получила.

Пока лето – можно жить беспечно. А потом? Лучше не думать.

Их стройка была первой в дачном поселке, в котором никто не строился с послевоенных времен – не было денег, не было разрешения и не было необходимости: дома стояли крепкие, построенные на века. Но рассчитанные на летний сезон. Заборов не было – все знали, что вон за теми кустами черной смородины начинается другой участок, а вот за малиной – любимые соседи, к которым тропа была вытоптана детьми основательно. Даже в дождь оставалась неразмытой.

Саша, который не был похож на человека, который умеет забивать гвозди, совершал ежедневные подвиги. Добывал, уговаривал, обнаруживал, добивался и доставлял.

Невыносимые обстоятельства требовали сверхусилий.

Но соседи и просто знакомые советовали заморозить стройку и поискать, пока не поздно, жилье в зимнем доме, и лучше в Москве.

Времена были самые глухие и безнадежные в политическом смысле: те, кто имели приличные условия, имели, но другим не давали. Это называлось «трамвайный закон», сформулированный еще в годы первобытного коммунизма: везунчики, которым удалось влезть в набитый трамвай, не желали никого больше впускать, а, наоборот, руками и ногами выпихивали новеньких, жаждущих прокатиться.

Летняя сказка заканчивалась – не удавалось построить дом с самого начала на новом месте с нуля за два месяца.

Самым душераздирающим было прощание со своими друзьями-соседями, деловито заколачивающими свои отслужившие сезон дома, доски ложились крест-накрест на окна. Все переезжали в свои московские квартиры, оставляя простор леса и нескученность обитания в угоду гарантированному отоплению и горячей воде в совмещенной ванной.

Выключался летний водопровод. А зимняя колонка была в конце улицы примерно через километр.

Туся, с животом, впала в истерику и умолила друзей не перекрывать летнюю воду. Те согласились, входя в обстоятельства. Разрешили подождать до белых мух. Потом неожиданно грянул сильный мороз, и не стало у них у всех никакой воды. Саше приходилось носить ведра от дальней колонки. Утром и вечером.

Все силы ушли на выживание. Куда-то исчезли легкость и нежность.

Котлы, грузовики, осенью пришли крысы и холод. Потом ушли рабочие, потому что кончились деньги.

Рванули из последних сил в сентябре. Туся, на сносях, прошла пешком пять километров лесом в аэропорт, там был телефон-автомат. Она раскрыла записную книжку и стала звонить подряд всем своим друзьям, знакомым, родным. Набрала пятнадцать тысяч. Вызвали бригаду обратно.

Выпал очень ранний снег, в самом начале октября.

Дети пошли в сельскую школу у станции. И это стало спасительным решением. Там уже учились дети некоторых зимующих жителей, которые вместе с деревенскими ходили туда лесной дорогой.

Саша сходил, поговорил с директором, тот долго и придирчиво спрашивал:

– Вы отец? Нет? А кто? Дядя? А с какой стороны дядя – отца или матери?

– Матери, – согласился Саша.

Туся ходила в своем красном с меховой подкладкой плаще в неблизкий магазин. Плащ поистрепался и облез, а ведь это был тот самый, в котором она горделиво прохаживалась по ялтинской набережной.

Что-то облезло и истрепалось в душе. Буднично жили. Саша уезжал ранней электричкой в город и возвращался последней после вечерней смены. Буднично ужинали. Туся упорно пекла пироги, потому что это было последнее средство сохранить видимость человеческой жизни. Но из старой плиты вдруг завоняло дохлыми мышами, и с пирогами было покончено.

Когда возник перерыв в стройке, детей отправили к отцу и махнули прямо из аэропорта в Ригу. Там гастролировал мурманский театр, в котором шли их пьесы. На гастроли привезли его спектакль.

Это были три дня нормальной жизни – с паркетным полом, с теплым туалетом, с прогулкой по красивому городу, с театром, в котором актеры играли Сашину пьесу. Ее радовали яркий уличный свет, пирожки с ревенем, дым каминов из труб, медленный неторопливый трамвай и море. Море. Все равно какое море.

Они подышали воздухом цивилизации, как будто побывали за границей. В иной цивилизации. Актеры, игравшие Сашину пьесу, были знакомы с ней по ее пьесе, которую там, в Мурманске, тоже еще играли. Туся ожила – она живет не зря. Приободрилась. Стала думать про новую пьесу.

Когда вернулись обратно, белье, повешенное ею на веранде, оставалось таким же мокрым, как и три дня назад. Вернулось отчаяние.

Ужас идет на спад

Им на помощь бросились друзья. Везли деньги. Везли заветные гвозди. Везли еду.

Вернувшаяся бригада в срочном порядке закрыла крышу, организовала две комнаты в нижнем этаже. Сомнительного вида водопроводчик провел зимнюю воду. А уже лежал снег.

Перебрались из крысиной хибары – успели перед самым морозом.

Умелые друзья перекинули воздушку с хибары на новый дом, и загорелся электрический свет, а с ним пришло тепло. А еще надо было гнать газовые трубы, и не было канализации, а еще дожидались своей очереди два откуда-то чудом найденных по соседям поношенных аппарата – газовый отопительный котел и нагреватель воды.

И все в ударном порядке, как все в Советском Союзе. Иначе не выжить.

Таню увезли рожать под Новый год. Оленька появилась как новогодний подарок. Как ангел к Рождеству.

Когда Туся внесла ее в новый дом – это уже было жилье. И все пахло живым деревом, из свежих досок от тепла струилась янтарем смола.

В ванной была горячая вода. В детской были две кровати для мальчиков. В углу большой комнаты стояла украшенная елка.

Приехала Сашина мама, привезла ребятам смешные подарки.

Не было только старшей дочки. Она осталась с отцом.

И у Саши был полный коллапс со своей брошенной семьей.

За все хорошее надо было платить. Дорогой ценой.

Но постепенно и неуклонно жизнь становилась все лучше и лучше. И они опять радовались друг другу, как прежде. И она бежала к последней электричке, чтобы встретить его после съемок. И доченька росла. И мальчики учились в сельской школе – ходили, дорогие Филиппки, каждое утро лесом по три километра.

И приехала старшая дочь. И тоже пошла в сельскую школу. Потом началось новое лето.

И началась знаменитая Олимпиада-80. Умер Высоцкий, вдруг заслонив своей смертью все политические страсти. Улетел в небо надувной мишка – советской власти оставалось жить недолго, но об этом даже не мечтали.

Туся сидела на кухне, катая коляску. Надо было столько всего сделать. Наверху стучала пишущая машинка – Саша торопился с текстом.

Дети с отцом уплыли по Волге. Отгремела Олимпиада. Загустела сочная растительность, готовясь заранее к осенней поре. Такая щедрая благодать. Солнце пронизывает свои лучи сквозь кусты давно отцветшей сирени. Доченька спать не хочет, размазывает замусоленный ванильный сухарь по щечкам и хнычет.

Дверь в сад открыта. На пороге появляется женская фигура контражуром. Не понять кто. Сверху спускается Саша как-то поспешно. Ребенок продолжает мусолить сухарь, создавая неприятное впечатление коросты.

Практически сразу Саша уводит женскую фигуру из контражура и прочь от дома. Туся не успела ее разглядеть, но поняла кто. Больше всего ее расстроило то, что дом был не убран, ребенок был в коросте, а сама она – просто чудовищна в халате и тапках. Это можно просто ненавидеть.

Потом пришло понимание и сочувствие. Как же трудно было ей сюда приехать, как же мучительно было пройти эти три лесных километра, сколько во всем этом было боли.

И что она увидела? Банальную идиллию: не очень красивый наспех построенный дом, малоприятную тетку в неряшливом халате и грязноватого ребенка в коляске.

И что, стало от этого легче? Или наоборот? А ведь развода она так и не дала. И это подтачивало устои нормальной жизни, потому что Оленька росла бастардом, а она сама была жалкой дурой, прельстившейся на известного человека.

Таня тупо требовала официального статуса, как будто была консервативной религиозной фанатичкой и ожидала, когда ее распнут вместе с незаконным ребенком.

Сильные и глухие годы мракобесия стучали в сердце. У Туси испортился характер.

Саша стал подавать на развод – жена не являлась. После третьей неявки их развели.

На это ушел год.

Спустя многие годы она умрет, не забыв и не простив, и попросит развеять ее прах над морем, чтобы подобно русалке, провести вечность в холодной балтийской волне. Про русалку Туся придумала, но решение такой смерти и такого погребения ее потрясли.

Опять Ялта

Казалось, прошел век с той Ялты, а ведь всего пять лет спустя они приехали в город своей первой встречи. Купили обычные путевки и приехали. Был летний сезон, и Ялта была забита знакомыми людьми – иногда просто лицами, которых где-то встречали. Может, на телеэкране. Саша многих знал.

Они мечтали вернуться в город их первой встречи, чтобы вернуть тот электрический ток, который тогда их ударил.

Жили у себя на горе и спускались по канатной дороге. Но все было другое. Не хватало той атмосферы творчества, споров, общения, всего того, что составляло тогда смысл.

Саша уверял, что им должны были дать его прежнюю комнату, но не дали. Упорства в достижении цели ему было не занимать. Он обнаружил пару – мать и дочь из провинциального города, которые занимали именно ту комнату, в которой он когда-то писал свою пьесу, которую поставили, кстати, в хорошем театре. Для Туси комната значила иное – как ждали народного артиста Толю и не дождались. Такую ерунду Саша не помнил.

Короче, он уговорил мать и дочь пустить их на минуту – зашли они в эту комнату, коротко ввели недоумевающих жильцов в курс дела – и ничего не почувствовали. Мебель была переставлена. За окном – не февраль. Народный артист Толя не стучал в дверь.

Поблагодарили и ушли на свой этаж.

А ведь приехали писать. Саша предпочитал писать ручкой в тетрадях, похожих на амбарные книги, – их продавали только в Питере.

Таня любила стучать по клавишам пишущей машинки. Но Саша писал постоянно и даже клал возле кровати листок с ручкой – чтобы ночью записать мысль. Туся спала крепко, и мысли ей не мешали.

И вдруг ее осенило – она обманула его, она сыграла роль талантливой пишущей молодой женщины. Тогда еще наметилась некая мода – жениться на молоденьких писательницах и ждать, когда у них начнется слава и как следствие слава мужьям, которые гордились ими. Она его обманула, а он ей поверил.

Только одна ее подруга упрямо твердила: «Пиши, пиши, пиши, не жди ни одобрения, ни денег, просто пиши. Ну хоть для меня – я буду твоей единственной читательницей».

На пляже обсуждали крушение южнокорейского «боинга» – ох как оно еще аукнется руководителям страны. Уже дули ветры перемен, но не каждый это чувствовал. Казалось, бесконечно будет длиться это безумие.

Опять «и потянутся дни»…

Да скажи им тогда, что вся страна со своими коммунистическими идеалами рухнет в одночасье, – кто бы поверил? Пророки молчали. Это они только потом начнут пророчествовать, задним числом.

А кто мог, отмечая в Новогодье веселые цифры «двадцать-двадцать» хоть на секунду, хоть в бреду представить, что весь мир, все страны, все города и веси за несколько дней друг за другом замрут в безлюдье и в ожидании смерти от ковида, царствующего над всеми силами, богатствами, политиками, и будут присматриваться со своих балконов – нет ли машин скорой помощи, не слышны ли сирены от ближайших больниц.

Но тогда обстоятельства душили – прежде всего невозможностью зарабатывать. Они хватались за все, что им предлагали.

Их дом продолжала оживать. Стали появляться многочисленные гости, возникать новые дружбы.

Саша много работал и приезжал вымотанный. А дома кипела жизнь.

Туся руководила всеми – друзьями и гостями, воспитывала детей, пекла пироги, и незаметно они стали отдаляться друг от друга. Это была ее вина.

Однажды он вошел в разгар веселой вечеринки. И один несведущий гость спросил его: «А вы, собственно, кто?»

Туся услышала, и ей стало страшно. В голове возникла фамилия «Дымов» из чеховской «Попрыгуньи». Но она же другая, она не строит из себя творческую личность. Она просто любит гостей – сначала были друзья, потом друзья друзей, а потом уже друзья друзей друзей. Она сама их не всех знала.

Она перестала бегать на станцию встречать поезда. Надо было быть дома. Варить, подавать, слушать телефон.

А дома были хорошие люди. Они привозили с собой еду, вино и веселые шутки. Детям нравилось. Да это всем нравилось. Было щедро, сытно, людей становилось все больше и больше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.