# Август Козьмины

Сергей Ледовских

Действие романа привязано к изнуряющей жаре лета 2010-го. Впрочем, отношение к жаре автора и героев довольно прохладное. Гораздо пристальней в романе рассматриваются мысли и поступки главных персонажей, которые твёрдо уверены в том, что если с ними в описываемом Августе ничего не случится, то уже не произойдёт никогда. Из этой уверенности рождаются неожиданные открытия, непредвиденные события и случайные встречи. Автор, повествуя о любви, по непонятной причине избегает использование в тексте самого слова «любовь», кроме исключительных случаев, когда совсем уж никак нельзя от него отвертеться. Кроме того, автор довольно часто пытается разнообразить сюжет своими личными фантазиями, но это его право, и усердному читателю придётся с этим смириться.

## I

Открытие Козьмины

Странички календаря испуганно вздрагивали от сквозняка и, торопливо подталкивая друг друга, перелистывались. Козьмине показалось, что все дни месяца тоже перемешались и август – это пугающе длинный, почти бесконечный, сумрачно-блескучий виток Земли вокруг какой-то неразгаданной оси, один конец которой спрятан где-нибудь в безднах Атлантики, другой выглядывает наружу с противоположной стороны, мешая судоходству. Спешащие вспыхнуть и исчезнуть над этим странным местом метеоры, заворожённые видением, невольно меняют свои траектории, приговаривая к несбытию так и не загаданные мечты. Козьмине захотелось найти эту ось и прикоснуться к её шероховатой, обязательно грубой до наждачности поверхности; если ухватить ось обеими руками, сжать крепко-крепко и затормозить её вращение, то август никогда не пройдёт и останется единственным месяцем в единственном году единственного века единственного тысячелетия. И тогда не останется именин и дат, и в графе «время рождения» будет лишь необходимо указать, родились вы в августе или вне его – «да» или «нет». Внеавгустовское поколение будет признано ворчливым и невыносимым. Августовские будут щеголять в ореоле избранных.

Воздушные токи вдруг стихли, и видение неотвратимости сентября промелькнуло в Козьминином мозгу. «Зачем же? – спросила она себя. – Мне и здесь неплохо – в густоте августа.

Бред! Я лучше лягу спать, а завтра снова проснётся ветер. Он будет шелестеть августом, перечитывать его, заглядывая в будущее, и мне станет покойно и воздушно».

Сон Козьмины

Во сне Козьмина окончательно запуталась в причинно-следственных связях. Думалось: если место причинное, то это обязательно должны быть глаза. Ведь именно глаза есть мерцание души, которое привлекает внимание прежде всего. Ведь от того, что узнаётся, замечается в самом начале, зависит цепочка последующих событий: свиданий, вздохов, шумных как августовский горячий ветер прикосновений, выразительных заглядываний в причинные места – в глаза. В последнюю же очередь следует то самое следственное место, которое почему-то называют причинным. Бред! Не пора ли проснуться? Ещё и потому, что кто-то мужеского пола уже тянется руками к следственному месту Козьмины и пытается приложить к нему маску. У маски высунут язык и рот искривлён в гримасе, она холодна и неприятно щекочет кожу. Лицо у лица мужеского пола сурово и сосредоточенно, и язык тоже высунут, словно тот не маску прикладывает к месту, а строит башню из кубиков – старательный, масковик-затейник. Козьмина до боли зажмуривает причинные места, и они раскрываются в темноту.

Ночь ещё не ушла, но засыпать не хочется. Не постукивает на ветру форточка, не слышно шелеста листвы, и даже ходики молчат. Явь настойчиво убаюкивает, словно ей, яви, интересно, чтобы этот путаный сон как-нибудь закончился. «Нет, – твёрдо решает Козьмина, – генитальный маскарад пусть транслирует кто-нибудь другой». Она отбрасывает одеяло, поднимается и на цыпочках подходит к окну. Луна на небе отсутствует, звёзд не видно. Босая и угрюмая ночь, застигнутая врасплох, потерянно молчит – она не знает, о чём в этот поздне-ранний час можно говорить с Козьминой. Но вот издалека становится слышен шум надвигающегося ветра. Ветер приближается лениво и тяжело, набегает нехотя, принося запах душного и дымного утра. Окончательно разогнав назойливые, беспорядочные образы, навеянные недавним сновидением, Козьмина опять ложится и медленно успокаивается, засыпает с мыслями о скором пробуждении. Теперь ей снится дымящийся суп в большой тарелке. Ложки почему-то нигде нет, и она лишь долго созерцает этот скучный суп, пока от тоски, от бесперспективности такого занятия не просыпается.

Имена Козьмины

Её хотели назвать Людмилой. Её мать, обмякшая, измученная родами, нацарапала маленькую записульку тем, кто терпеливо ждал снаружи под больничными окнами: «У нашей Людмилы очень серьёзные глаза». На улице прочли: «У нашей Козьмины…» Имя почему-то сразу понравилось – всем, особенно строгой бабушке, которая искренне мечтала о Ядвиге или Эсмеральде. И, наблюдая через окно посеревшие материны глаза, все окончательно полюбили свою Козьминушку.

Девочка уже в одиннадцать месяцев громко пыталась что-то объяснить окружающим. Наверное, кричала на своём замысловатом языке: «Забыли Людмилу! Проворонили! А-а-а-а-а! Вульгарные ономасты всех мастей!» Взрослые выражали восторг и полное понимание, но при этом почему-то никак конкретно на возгласы ребенка не реагировали и в ЗАГС за новой метрикой не бежали. Так она Козьминушкой и осталась…

Ну, всё! Пришёл детский сад. Вернее, это она пришла в детский сад. Её привели в понедельник. Во вторник она уже была Козой, в дни похуже – Козой Неминучей. «Вот, – говорили, – бредёт Коза Неминучая, непосед всех сейчас забодает, а мямлей и тюфяков сжуёт как вчерашнюю газету». И мямли, и непоседы после этих слов одинаково энергично разбегались от Козы в игрушечном страхе.

Во втором классе у неё появился первый поклонник, который размышлял над её именем неделю или две и решил называть её Касей, Касюшей, хотя злые девчоночьи завистливые языки за глаза дразнили её Козьей Миной. Дразнили за отсутствующее выражение её лица, когда к ней обращались по жгучим вопросам. Казалось, в школе все её мысли были обращены в себя, девичьи вздохи и шушуканья она, всем думалось, оставляла для каких-то внешкольных особенных подруг.

Другая бабушка, что жила в Пеледуе, звала её Миночкой. Всегда привозила Минусе конфеты, которые сама и ела, а ещё без конца водила внучку в цирк, который, кажется, без памяти любила сама; Миночка же шла с ней просто так, за компанию.

Как-то Козьмина поехала наведать своего двоюродного братишку. Малыш похлопал на неё глазами, познакомил со своими одушевлёнными игрушками, похохотал над её манерой складывать кубики пирамидкой и после всего спросил Зимочку, когда же она в следующий раз скоро придёт? Даже обещал одолжить ей своего самого главного друга – грустного жёлтого кролика с бархатными ушами и оторванным глазом; чтоб кролик пожил и повеселился в гостях у Зимы.

Козьмина никогда не отдавала предпочтения ни одному из имён. Принимала все покорно и бесстрастно. «У нашей Людмилы очень серьёзные глаза», – любила повторять мама.

Супружеский файл Козьмины

«Каська, дура ты такая, опять оставила дверь незапертой!» – устало кричал ей вечерами бывший мальчик-второклассник, который окончательно полюбил её в четвёртом классе, однако до восьмого открыться не решался; в девятом только решился, уже успел сказать «что», кое-как добрёл до второго предложения, чтобы поведать «почему»; когда попытался объяснить «как», заметил, что Кася совсем его не слушает и чему-то про себя улыбается. Ну и ладно: почесал затылок, с обидой в глазах отошёл в сторонку и разлюбил. Назло.

Потом он назло ей закончил десятый класс. Назло поступил в негуманитарный вуз, хотя до этого непрерывно писал стихи про какую-то не то Кассиопею, не то Кассандру. Каждое стихотворение обычно значилось как неоконченное, так было солидней. Перед самой защитой диплома, кажется, злость у него окончательно иссякла. Возможно, это произошло гораздо раньше, но именно в те горячечные преддипломные дни он вдруг опять встретил Касю – озабоченный и задумчивый столкнулся с ней на улице. Она, как выяснилось, занималась на очень нужных, злободневных курсах – не то лингвоакустики, не то лингвомелодики – и училась совсем рядом, в двух остановках автобуса от его института.

Именно тогда, на оживлённой и нервно кричащей улице, ему впервые показалось, что её бездонные глаза наконец-то заметили его. Через два года, когда они уже были мужем и женой, бездетными мечтателями, он ощутил, что всё-таки показалось. Померещилось, будто блеск её глаз осветил именно его в момент их неожиданной встречи. На самом деле он просто явился ей знакомым пятном в безликой журчащей толпе, объектом из прошлого, человеком, который сделал её Касей. Ей было забавно это. Она тогда же поместила его в один из своих мысленных файлов, чтобы не забывать и иногда открывать этот файл для просмотра и редактирования.

Впрочем, в самом конце их супружества она всё же научилась, уходя, не забывать запирать дверь.

Телефонный разговор Козьмины

Козьмина телефон не любила и, если звонили, никогда трубку не снимала – дожидалась сообщения. Её собственное приветствие на автоответчике содержало лишь вопросительно-телефонное «Да?». Звонящие не соображали, что говорит машина, начинали что-то объяснять, ожидая ответа. Поняв затем, в чём дело, чертыхались на разные лады. Монологи, обращённые к неразговорчивому автоответчику, сначала забавляли Козьмину, потом же она просто привыкла к этим вопросам и чертыханиям, как к уличному шуму за окном. Перезванивала обычно только маме. Услышав знакомое «Людмилочка…», сразу отвечала. От мамы она узнавала все новости: кто родился, кто пока нет, у кого сессия, у кого запой. Мама всегда ещё спрашивала, ела ли она. Ей почему-то казалось, что Людмилочка голодает. Это было вовсе не так, Козьмина не голодала, ей просто иногда по нескольку дней кряду совсем не хотелось есть. Мама это как-то странным образом быстро обнаруживала и приходила в гости с пирожками и другими вкусными вещами навестить свою Люлечку.

В этот раз Козьмина подняла трубку, даже не сообразив, зачем она это сделала. Слушала бесстрастно и безмолвно, прищурив глаза и разглядывая небольшие вздутия на обоях.

Голос в трубке, озвучив несколько междометий, начал говорить сам с собой:

– Чёрт, туда ли я попал?

Козьмина не знала, туда ли попал голос, понятия не имела и поэтому продолжала молчать. Странное дело, на том конце трубку не повесили и стали размышлять вслух:

– Знаете, мне показалось, что женщина с именем как у вас именно так и должна себя вести у телефона – раздумывать, стоит ли тратить слова на всякие глупости, когда есть мысли поважнее.

Голос немного помолчал.

– Я тут нашёл книгу. На скамейке. На обложке имя написано. Необычное очень. Я пробежал в справочнике – такого в нашем городе больше нет. Вы – одна… Знаете, в вашей книге высказываются довольно странные мысли. Космогенез какой-то склочный очень, буйный… Вы не возражаете, если я её дочитаю и потом только вам верну? Я читаю быстро. Послезавтра книга будет у вас. Я оставлю её в почтовом ящике. Адрес, как вы понимаете, я тоже узнал… Козьмина. Можно мне вас так называть? Я не уверен…

– Почему вы считаете, что меня нельзя называть моим собственным именем? – впервые откликнулась она.

– Ну, я не знаю. Вас, наверное, хотели назвать как-то иначе, а вышла ошибка. Но из жизни ведь имени не выкинешь, как из песни слова… Козьмина – что-то космическое.

– А вам не кажется, что, обыгрывая звучание чужого имени при знакомстве, вы рискуете в тысячный раз повториться? Ведь каждый человек в своей жизни выслушал, возможно, не одну сотню комментариев по поводу своего имени, и в каждом из них, скорее всего, прозвучала та же мысль, та же метафора. И то, что в самом начале могло представляться оригинальным, искромётным, превращается в пошлость и занудство.

– Да-да, я об этом подумал. Вырвалось просто.

– Читайте. Вернёте послезавтра.

И положила трубку. Впрочем, ненадолго – тут же подняла опять и набрала мамин номер: «Надо спросить про пирожки, очень хочется».

Музыка Козьмины

Козьмина с самого раннего детства слышала музыку, не вычурную мелодию мыслей или фантазий – просто музыку.

Случалось это длинными тихими вечерами. Сначала невидимый оркестр давал какую-то ноту, словно настраиваясь. Внимательно выслушав ноту, Козьмина разрешала продолжить. Робко вступали струнные и, пока Козьмина ещё не сосредоточилась, выдавали какие-то вымученные пассажи – просто так, для поддержания темы. Они могли нудить долго и терпеливо до тех пор, пока Козьмина наконец не зажмуривалась и не начинала командовать. Слово «дирижировать» в данном случае она не употребляла. Любила валторны, она их включала в первую очередь. Валторны умиротворённо вторили струнной группе, самовыражались слегка и затем медленно притихали. Затем вступали клавишные, они изливали всё, что им было предписано, и тоже уходили на задний план. Тут наступала очередь всяких неожиданных и даже экзотических инструментов – вклинивались замысловатые рожки, шамисены, дудуки, звучала гитара, затёсывались синтезаторы, даже колокольный звон присутствовал иногда. Вечер проходил. В самом финале оставались опять только струнные, которые Козьмина постоянно унижала, они звучали всегда до последнего, без выкрутасов, для гармонической поддержки, раболепно и назойливо. Когда хотелось заснуть, она отправляла невидимых струнников на покой, иногда прикрикнув даже: «Пошли вон! Надоели!» Невидимые пюпитры складывались, и Козьмина утихала.

Из внешней музыки ей больше всех нравился Скарлатти – Доменико. Да, она преклонялась перед гением Баха, но в конце каждой баховской пьесы с ускользающим смыслом слышала: «Ну вот, а теперь послушайте ещё это». Музыка Баха была нескончаема, вненадоедлива, она была органична и безгранична, как жизнь, но ей больше нравился Скарлатти. Каждая его соната, обрываясь, говорила: «Это всё! Навсегда! Уйдите все!» Такого рода финал завораживал Козьмину больше всего. Доменико был её лучшим воображаемым другом. Моцарта она считала легкомысленным мальчиком, одарённым повесой. Бетховен был букой. Шопен заставлял страдать от сладостного диабета. Мусоргский был гениальный неряха. Римский-Корсаков – академический шмель, работяга и ворчун. Штраус – вальсирующий жуир. Любила она Рахманинова и Прокофьева, но времени разобраться в их замысловатых формах не хватало. Она словно отложила их в сторонку для будущих впечатлений. «Пусть Серёжи полежат пока на полке», – говорила себе она.

Музыкального образования у Козьмины не было. Имея в голове собственный оркестр, она сознательно упустила из виду, что существует иная, непонятая теория музыки, отличная от её собственной. Её устраивала своя, уютная и послушная, и казалось, если она вдруг начнёт постигать какую-то иную музыкальную грамоту, это может разрушить её собственную внутреннюю гармонию звуков. «Ни за что!» – говорила она себе. Отсылала струнников спать, и сама засыпала.

Ожидание Козьмины

Козьмина ожидала возвращения книги. Ей нужна была книга, и только. Она себя убеждала в этом, впрочем, не настаивая, – конечно же, книга. Она ведь не смогла её в очередной раз перечитать, что до этого случалось регулярно. Задумавшись и забыв книгу в парке, она прервала цикл общения с ней. Ничего не произошло, мир не перевернулся, и Козьмина начала сомневаться – так ли уж нужно было в сотый раз перечитывать книжные мысли, ещё раз убеждаясь, что понято правильно и другого смысла в строчках уже не существует. Строчки были досуха выжаты Козьминой, словно виноградные грозди. Выжатый сок этих строчек уже давно перебродил в вино и с каждым новым прочтением пьянил Козьмину гораздо сильнее, чем будоражил. Может быть, поэтому она и забыла её на лавочке, задумываясь о большем, о том, чего в строчках уже не было. У книги наступил возраст ненужности, что эквивалентно старости у людей, и бумажный источник мудрости был безмятежно утерян.

Козьмина была голубой планетой, открытой, но пока не исследованной. Ей очень нравился газовый гигант, жёлтый с воинственно красноватыми оттенками. Его вращение вокруг своей оси завораживало её. Оно было стремительным и агрессивным, словно он всегда был готов к отпору неведомого врага. У него было множество планет-спутниц, преданно вращавшихся вокруг него и всегда повернутых к нему одной стороной, словно боявшихся потерять из виду его мужественный образ. Он вращался на отдалённой орбите, и по законам физики и диалектики их пути не должны были пересечься в ближайшие двести пятьдесят шесть миллионов лет. Ей приходилось довольствоваться какими-то серыми неотёсанными астероидами, пробредавшими мимо, а иногда и залетавшими на огонёк. Всё бы было ничего, если бы она сама их выбирала. Так нет же – довольствовалась теми, кто вероломно вламывался в её атмосферу, принося шум, хаос и неприятности. Несмотря на это, она привечала их, однако эти незваные нахалы через некоторое время вдруг заявляли, что очень жалеют, что упали не на ту планету. А красновато-жёлтый гигант был далеко, и в долгие скучные фазы зимнего солнцестояния она незаметно грустила, глядя на воинственного соседа и его спутниц.

Впрочем, возможно, тайком oна была даже рада, что гигант eё игнорирует – он был нужен ей лишь как светило, образ, ночной призрак. В космосе ведь всегда ночь, для того чтобы видеть и ощущать день, нужна атмосфера, эта драгоценная оболочка жизни, существующая во вселенной с вероятностью один к никогда. Козьмине чудилось, что её собственная атмосфера тонка и слишком уж прозрачна для снующих наглецов, пытающихся нарушить хрустальную чистоту оболочки.

Бред! Скорей всего, она была кометой, косматой гостьей, сторонившейся звёздных миров и появлявшейся только в самых неотвратимых случаях, чтобы немного покрасоваться, известить суеверных о надвигающихся выдуманных страхах, поразить романтиков, озадачить учёных, исчезнуть по расписанию и, упиваясь вернувшимся одиночеством, свободно лететь сквозь межмировую пустыню духа и материи. Впрочем, и это было неясно.

Где же всё-таки книга? Послезавтра клонилось к вечеру. Неужели опять внутренняя музыка вместо чтения? Половина струнной группы бастует, отказывается служить статистами – самореализации хотят. Дудук охрип. Предвечерняя какофония неистовствует. Пустота пульсирует в мыслях.

Хлопоты Козьмины

На другой день после обеда Голос всё же позвонил.

– Ну что же вы не несёте? Послезавтра уже прошло. Вы разве необязательный человек?

– Извините, вчера дочитал только поздно вечером.

– Значит, книга уже на месте?

– Козьмина, я поэтому и беспокою. Стою тут рядом с вами, на углу, звоню из автомата. У вас почтовый ящик нараспашку, дверца находится в загнуто-выгнутом состоянии. Не хочется книгу в нём оставлять. Могут унести.

– Так, и что же вы предлагаете?

– Не уверен, честно говоря, какой ещё вариант доставки вас может устроить… Гм… Знаете что, давайте я починю эту вашу дверцу. Только вот сейчас сбегаю за инструментом. Там всё просто должно быть.

– Н-ну хорошо. Жду.

Прошло два часа или шесть – Козьмина не почувствовала разницы. Ходики молчали. Она взглянула мельком в зеркало, поправила чёлку. Ушла в спальню, скинула халат, надела выходную блузку, джинсы. Посуетилась ещё у зеркала. Глянула в окно – кажется, начинало темнеть. Предвечерние музыканты внутреннего оркестра уже принялись рассаживаться и раскладывать пюпитры. Она безмолвно отправила их отдыхать. Открыла входную дверь и по ступенькам осторожно спустилась вниз. У дверей лифта огляделась – никого. Её взгляд привычно упал на почтовый ящик. Сквозь дырочки в надёжно прилаженной дверце виднелись фрагменты обложки её книги. Нащупала в кармашке ключ, открыла ящик. Внутри, прижатый обложкой, сиротливо лежал сложенный вдвое клочок бумаги. Она развернула записку. Текст был краток: «Спасибо, Козьмина!» – «Пожалуйста», – мысленно ответила она. Вдруг кровь бросилась ей в голову – слово «Козьмина» было нацарапано ужасным почерком так, что непосвящённому, скорее всего, было бы непонятно: написано «Козьмина» или «Людмила». «Бред!» – решила она и пешком, неторопливо начала подниматься наверх.

Вернувшись, присела на диван, всё ещё держа книгу и записку в руках. «Надо ходики завести», – наконец мелькнула мысль. «Да!» – вдруг сказал автоответчик Козьмининым голосом. Она вздрогнула, потому что совершенно не слышала звонка.

– Кася, это я, подними трубку, если ты есть. Не ленись. Подойди. Ты ведь дома всегда в это время. Я же знаю…

– Да.

– Кася, мать приглашает. Пирог испекла, хочет на нас поглядеть. Ты ведь ей не чужая. Пойдём?

– Хорошо, я буду в восемь. Оденусь только.

– Кася.

– Ну что ещё?

– Будешь уходить, дверь не забудь запереть.

– Сам ты дурак. Выхожу через полчаса.

Ночь Козьмины

– Кася, ты спишь?

– …

– Знаешь, мне показалось, что мама тебя по-прежнему любит, даже больше, чем собственного сына. Меня она считает…

– Я сплю.

– Я хотел…

– Я сплю. Мне снится, что ты встаёшь и тихо уходишь.

В глубине коридора откашлялся и заговорил автоответчик: «Людмилочка, ты уже легла? Звонила свекровь твоя бывшая, говорила, что вы приходили на пирог…»

– Да, мама.

– Этот Aмарал к тебе не приставал опять?

– Нет, мама. Он проводил меня и ушёл.

– Смотри, Люля, не потакай ему. Он тебя уже довёл один раз.

– Всё в порядке, мамуся, не волнуйся. Я иду спать. Целую.

Козьмина вздохнула, постояла ещё немного у телефона, затем вернулась в спальню.

– Да иди ты уже домой! Чего разлёгся тут как марал?

– Мама твоя звонила?

– Звонила. Спрашивала: «Как там твой олень, за тобой ухаживал?»

– Ну да, поверил я тебе. Выговаривала, наверное, за меня.

– Ой, какая тебе разница?! Одевайся! Я устала.

Козьмина подождала, пока захлопнется входная дверь, приподнялась на кровати и села. Взяла в руки записку и стала рассматривать. Это был листок от перекидного календаря. Седьмое число – как раз тот день, когда она ушла из парка, позабыв книгу на скамейке. Странно, этот Голос, чтобы написать ей записку, пролистал календарь на пять дней назад и лишь затем вырвал листок. А может быть, он перестал следить за числами после того момента, как нашёл книгу? Или же, найдя книгу и увидев автограф на обложке, в тот же день пытался сообразить, откуда такое имя могло возникнуть, и нацарапал простой пример, пытаясь исказить почерк при написании имени. Бред!

А может, это был ветер? Козьмина вздрогнула от последней мысли. Душный ветер августа перелистал странички и его календаря, спутав числа и дни недели. Неужели ветер приходил к нему тоже?

Козьмина встала с кровати и подошла к окну. Звёзды, поочерёдно выглядывая из-за бегущих облаков, беспорядочно мерцали, словно каждая из них хотела сообщить Козьмине что-то своё, важное, перебивая остальных. И лишь какая-то из планет, наверное, Сатурн, появляясь и опять исчезая за облаками, молчала, безмолвно испуская ровное сияние. Ну да, планеты ведь не раскрывают своих мыслей, они лишь повторяют то, о чём мерцают звёзды, отражая их свет.

## II

Andante

Знойный, пыльный, удушающий август перевалил за середину. Ветер гонял по асфальту опавшие раньше времени, иссохшие листья. Запах гари бесцеремонно бродил по бульварам и настойчиво врывался в неплотно закрытые форточки. Козьмина забыла уже, что бывает зима и снег. Время остановилось и замерло, словно задумавшись – двигаться ему вперёд или повернуть назад, повторно истязая измученных нестерпимым зноем людей. Козьминa жары не замечала, вернее, жара действовала на неё совсем не так, как на остальных. Непонятное ощущение тихого ожидания сменилось таким же непонятным ей чувством тревожного беспокойства: казалось теперь, что если с ней в этом августе ничего не произойдёт, то уже не произойдёт никогда. Она по-прежнему часами просиживала в тенистых уголках ближайшего парка, праздно раскрывая свою постаревшую от ненужности книгу, словно жалея её, демонстрируя той, что по-прежнему любит её и нуждается в ней. Сама же она украдкой вычитывала свежие мысли из других, более юных изданий, сверкающих глянцем и уверенностью в своей оригинальности и новизне.

По утрам шла в библиотеку, в прохладу и тишину её залов. Долго что-то выискивала, выбирала, перечитывала, никогда ничего не записывала. Иногда, бродя среди стеллажей, закрывала глаза, пытаясь на ощупь определить примерное содержание той или иной книги, её настроение. Шла в музыкальный отдел, где, дотрагиваясь до корешков сонатных альбомов, мысленно беседовала с Доменико обо всём, о чём ещё не успела. Сосредоточенно прослушивала. Просто подолгу сидела, размышляя.

Однажды, находясь в привычной задумчивости, она почувствовала чьё-то присутствие. Кто-то лет двадцати восьми, мужеского пола – как мысленно величала всех мужчин Козьмина, – держа под мышкой фолиант, о чём-то её спрашивал; Козьмина включила внимание и взглянула на него.

– Может, вам помочь? – он задавал этот вопрос, вероятно, уже в третий или четвёртый раз. – Вы так задумались, словно не можете определиться с выбором.

– Вы разве работаете здесь? – Козьмина сделала подозрительные глаза. – Я вас не помню.

– Нет, что вы. Я просто предлагаю помощь. Я здесь часто бываю.

– Я тоже здесь часто бываю и вас не помню.

– Мне кажется, вы не можете никого здесь помнить. Такое ощущение, что вы чувствуете себя единственным посетителем. Это что, ваша зона комфорта – никого не замечать?

– Моя зона комфорта – не разговаривать с незнакомыми мне людьми.

Незнакомец вынул фолиант из-под мышки, прижал его к груди, слегка поклонился и застыл в поклоне.

– Коротко и ясно. Что ж, тогда я пошёл… – он вздохнул и выпрямился, собираясь уйти, но неожиданно осенился новой мыслью. – Знаете, у меня есть ещё только один вопрос. Я заметил, вы любите Скарлатти.

– Слушаю, – устало отозвалась Козьмина.

– Вам не кажется, что Скарлатти в конце каждой своей сонаты словно говорит: «Хватит!»?

– Бред!

– Да, вообще, конечно…

– Меня он просит больше не приходить. Но я всё равно возвращаюсь.

– Ах, вот что, – незнакомец явно пытался сдержать улыбку.

– Постойте! – встрепенулась Козьмина. – Что? Что он вам говорит?

– Да нет, мне лично – ничего. Я просто…

– Это вы у меня просили почитать книгу! Вы?! – Козьмина поднялась со своего места и приблизилась к собеседнику. – «Космогенез и Разум». Отвечайте!

– Я? У вас?.. Ну, не знаю. Мы с вами каждый день посещаем эту библиотеку. Тут хранятся миллионы томов… Впрочем, конечно, я бы предпочёл одолжить её именно у вас.

– Вы не одалживали. Я забыла её на скамейке, а вы нашли, позвонили и попросили дочитать. А потом вовремя не вернули.

– Очень романтично. Но хочу заметить: я всегда книги возвращаю вовремя, даже если это «Космогенез и Разум». Это мой принцип. Я не люблю никого задерживать. Ведь кто-то, может оказаться, нетерпеливо ждёт своей очереди.

– Я тоже терпеть не могу, когда задерживают.

– Подождите. Хотя если бы кто-то нашёл мою, я в знак благодарности…

– Извините, мне пора. До свидания.

Allegro ma non-troppo

Козьмина обычно не нуждалась ни в чьём присутствии. Всегда считала: если кто-то очень нужен, обязательно случается цепочка счастливых или просто удачных совпадений, в зависимости от степени нужности, и всё разрешается само собой. Если же не само собой, то при небольшом усилии – мысленном, конечно. Энергия мысли, витая в пространстве, создаёт события благоприятного свойства, затем, словно бусы, нанизывает их на верёвочку жизненной линии. А дальше – сколь верёвочке ни виться…

Её отец в юности учился на архитектурном факультете политеха. Учился долго и терпеливо, пока, наконец, не наступил столь долгожданный для него преддипломный вечер, тихий такой, уютный, полный неги честно выполненного дела.

Измученный проектом молодой отец, уложив чертежи и папку, принял освежающий душ, выпил пивка и улёгся на диван, чтоб напоследок полистать зачётку и предаться воспоминаниям. Любовно просматривая реестрик своих академических успехов, он вдруг с ужасом обнаружил, что у него отсутствует один зачёт по практике, то ли с четвёртого, то ли с третьего ещё курса. Мелочь, конечно, в представлении непосвящённого, но мелочь очень неприятная, более того – ужасная, потому что без полного комплекта автографов всех преподавателей никакая комиссия защиту всё равно не примет. Не примет ни за что… Вот именно в тот момент отец понял, что ему ужасно необходимо срочно разыскать одного человека по имени доцент Гричук и попросить его об одной очень важной вещи. А лучше будет просто припасть к туфле доцента и прорыдать: «Нужна мне подпись, только подпись – какой пустяк». А тот ему в ответ, типа, «как бы не так, как бы не так» – для рифмы, чтоб складно было. Нельзя так шутить – это жестоко! О таком повороте событий папаше не хотелось даже и думать!

На часах было семь вечера. Казалось, времени достаточно. Однако первый же сокурсник сообщил ему по телефону, что преподаватель этот в институте больше не работает, нанимается лишь на время практики, местонахождение его неизвестно и номера его он не знает. Как выяснилось позже, координат доцента Гричука не помнил никто из друзей убитого горем студента. Вечер хмурился.

Радиостанция «Маяк» беспощадно пропикала двадцать ноль-ноль. Папаша взял с полки телефонную книгу, зажмурившись, прижал её к груди, словно Библию. Со словами «Одна надёжа осталась, спаси и сохрани» раскрыл справочник и начал листать. Нашел Гричуков двенадцать человек, жирно обвёл список рамочкой, плотно уселся у телефона и стал названивать всем по порядку. Надежда угасала и таяла с каждым неверным звонком. Вот уже одиннадцать Гричуков, холодно и безразлично хмыкнув, положили трубку. Оставался последний, двенадцатый.

Отец сжал волю в кулак и набрал нoмeр. Kтo-тo нетрезвый на тoм конце провода пoпытался ответить:

– Вам што?

– Здравствуйте, – просто и твёрдо начал дипломник. – У меня ваша подпись отсутствует – за практику, третий курс, а завтра защита. Мне срочно нужно.

– Што за муть, вы к кому?

– Да из политеха я! – засуетился отец. – У меня…

– А! – воскликнул голос, нащупывая суть. – Институт… Это к моему сыну, наверное. В-валентин, подойди.

К трубке подошёл сын Гричука двенадцатого.

– Слушай, Валентин, что делать? – скорбно вопросил погибающий студент. – Я ищу доцента Гричука. Он мне срочно нужен, понимаешь? Срочно!.. Отец твой выпил слегка. Это не страшно, бывает… Слушай, может, он у тебя забыл, что он архитектор? – начал нести уже полную чушь утопающий дипломник.

– Папа не работает ни в каком институте, – приветливо объяснил Валентин, – никакой он не архитектор.

– Может, ты хоть знаешь доцента? Ты же из политеха.

– Нет, я в медицинском учусь. У отца, когда он в таком состоянии, все институты одинаковы.

– Что же делать? Вы у меня последние в списке. Остальных я уже обзвонил.

– Не знаю, – сочувственно вздохнул начинающий медик.

– Может, родственник у тебя есть с такой фамилией?

Валентин задумался.

– Я в лагерь пионерский ездил в четвёртом классе, семь лет назад. И там был ещё один Гричук, просто мой однофамилец. Нас так и называли: Гричук Первый и Гричук Второй. Я Первым был.

– Ну и где он?

– Я не знаю. Мы не дружили.

– Э-эх, это вы зря…

Помолчали. Дипломник вспомнил беспечное, бесконечно светлое время школьных каникул. Валентин вспоминал море, ночёвку на косе и два гола, забитые им головой в матче со вторым отрядом.

– Вообще-то, – отозвался он наконец, – в конце смены, когда мы уезжали, каждому подарили футбольный мяч. И все ребята друг у друга на них расписались… Телефоны, кажется, тоже оставляли. Точно!.. Только где этот мяч сейчас?

– Что ты! – встрепенулся папаша. – Слушай, поищи, а? Может, в сарае где-нибудь? На антресолях? Сходи, глянь. Погибаю!

Валентин, кротко вздохнув, отошёл. Через некоторое время вернулся довольный:

– Нашёл! Представляешь? Как его мама ещё не выбросила? Сейчас гляну… Вот, Гричук Второй. Записывай телефон…

Козьминин отец дрожащими руками набрал номер, которого – о, чудо! – не оказалось в списке двенадцати. Первое, что отец услышал после того, как представился, было: «Студент такой-то! О чём вы вообще думаете? Вы полагаете, что это я должен бегать за вами?! Сейчас же приезжайте, пока я не уснул!» Аллилуйя!

Первая бусинка удачи – небольшая, но очень важная, – эта бусинка сделала так, чтобы нетрезвый отец семейства попался последним; окажись он одиннадцатым или каким-нибудь другим, измученный дипломник перелистнул бы его, не думая. Вторая бусинка сделала так, чтобы Гричук Последний не бросил трубку. Третья – чтобы зацепился сознанием за сына и позвал его, хотя тот, казалось, был вовсе ни при чём. Четвёртая – чтобы сын оказался отзывчивым парнем. Пятая – чтобы дипломник был до идиотизма настойчив. Шестая – чтобы парень случайно отдыхал в одном лагере с сыном доцента Гричука. Седьмая – чтобы парень вспомнил это. Восьмая – чтобы существовал футбольный мяч с телефонами всех подряд, а не только друзей. Девятая – чтобы мяч уцелел. Десятая – чтобы Валентин потерял интерес к футболу и номер телефона не стёрся. Одиннадцатая – чтобы Гричуки Вторые за семь лет не съехали и не поменяли телефон. И, наконец, двенадцатая бусина, самая большая, счастливо-розового цвета, сделала так, чтобы доцент Гричук вспомнил самого себя в молодости, не стал ерепениться и не глядя подписал.

Чудесные бусы – символ счастья и вечной удачи. Их Козьмина всегда представляла себе очень отчётливо, мысленно прикасаясь к ним и рассматривая каждую бусину.

Allegretto

В конце следующего ещё одного изнуряюще жаркого дня Козьмина стояла в библиотеке в секции живописи с раскрытым каталогом в руках и напряжённо вглядывалась в репродукцию «Посещение волхвов». «Ну вот, получилось», – подумала она.

Козьмину посещали волхвы. Они топтались теперь у неё в прихожей и, смущённо покашливая, ожидали аудиенции. Козьмина, для солидности немного помедлив, позволила, наконец, им войти. В руках она держала те самые замечательные бусы счастья и удачи. Бусины были нанизаны на толстую верёвочку, раззолоченную и счастливо прохладную на ощупь. В самом центре ожерелья располагалась огромная алая бусина вечной любви, её соседкой была чёрная бусина такого же размера – любви неразделённой. Неразделённая любовь тоже являлась большой удачей, хоть и неприятного свойства. Лучше полюбить и разбить себе сердце, всегда считала Козьмина, чем вовсе не ощутить никогда и ничего в течение всей жизни. Козьмина мельком заметила, что именно эта чёрная бусина привлекала волхвов больше всего. Поражала также размером и цветом бусина материнства. Были соседки помельче, сулящие успехи на разных поприщах, несущие удачу в женитьбе, охоте и рыбалке. Мелкие бусины, творящие такие, например, чудеса, как билеты в Большой театр и на Таганку, или приглашение в массовку на телепередачу, были зеленовато-жёлтых расцветок. На верёвочку было нанизано ещё и огромное число мельчайших серебристых бусинок для самых небольших, но всё равно приятных сюрпризов.

Началась раздача бусин. Волхвы забеспокоились, запереминались, попихивая друг друга локтями, нервно поглаживая бороды. Козьмина церемонно, с достоинством снимала по одной и одаривала каждого из посетителей, оставляя самые большие и значительные нетронутыми. Вдруг верёвочка с треском разорвалась, бусины весело посыпались во все стороны, с шумом ударяясь о пол, как градины. Волхвы, отталкивая друг друга, с безумно расширенными глазами бросились их собирать… В этот момент Козьмина услышала возню и покашливание за спиной.

– Разрешите, я представлюсь, на всякий случай, раз уж мы собираемся продолжать регулярно посещать это заведение.

– Зачем так длинно? Представляйтесь, – ответила она, не оборачиваясь и не отрываясь от изображения.

– У меня необычное имя. Меня зовут Никодим.

– Необычное? – повернулась она и, увидев вчерашнего собеседника, добавила: – Откашляйтесь. Сейчас я вам своё скажу. Откашлялись?.. Очень приятно, Козьмина.

– Козьмина? Замечательно! Полный набор раритетов.

– Ну, вот и познакомились. Что-то ещё?

– Позвольте мне пригласить вас в театр. Я уверен – вы любите. Или в оперу.

– Я предпочитаю симфоническую музыку. Вам что же, понравились мои глаза?

– Почему глаза? Я этого не говорил.

– Собирались. Лучше не пытайтесь. Все мужчины с этого начинают.

– О ваших глазах?

– Это для них причинное место.

Никодим вдруг закашлялся.

– Ох, что-то меня кашель мучит – шумлю, мешаю. Давайте сегодня уйдём вместе, – натужно произнёс он. – Простите, я отойду на минуту, мне нужно позвонить.

Он отошёл, продолжая покашливать. Вынул листок с номером телефона и начал набирать, сверяясь с цифрами. Козьмина поёжилась от пикающих звуков примитивной мелодии.

– Алло, я не уверен, туда ли я попал. Мне нужно… – начал он.

Козьмина вдруг быстрым шагом подошла к нему.

– Что вы сказали? Вы не уверены?

– (Минуточку.) Что случилось?

– Скажите, они там, в трубке, молчали? И вы были не уверены?

– Да нет, они… В чём дело, объясните мне?

– Послушайте, давайте я вам скажу номер своего телефона, пойду домой, а вы мне позвоните.

– Что за чушь? Козьмина, вы же здесь. В конце концов, у вас разве нет мобильника?

– Нет. Вы мне позвоните, а я буду молчать. А вы скажете: «Чёрт, туда ли я попал?» Скажете?

– А почему же молчать? Что за спектакль? Козьмина!

– Оставьте меня! Я пойду…

Presto

Козьмина шла вдоль нескончаемых витрин, и ей было противно. Противно от своей несдержанности. Каждая вещь, увиденная за стеклом, её раздражала. Раздражало также собственное отражение, призрачно бредущее на фоне выставленных образцов. Любого другого это отражение могло бы только привлечь – изящная походка раздосадованной, разгневанной, длинноногой грации с пухлыми лодыжками, чуть смугловатой кожей и волнистыми каштановыми волосами. Отражение словно пинало и распихивало выставленные в витринах бытовые приборы, россыпи кухонных принадлежностей, умудрялось не запутаться в ворохе мужских галстуков и сорочек. Чуть не наступив на связку саксофонов и тромбонов, отражение остановилось и затем, приблизившись к Козьмине, исчезло. Козьмина решила посетить салон музыкальных инструментов. Оказавшись внутри, она вдруг подумала, что никогда ещё не видела, как выглядит дудук. Её собственный внутренний дудук с прекрасным жалобным тембром в её фантазиях выглядел как очень тонкая амфора с узким горлышком – абсолютно неверное и нелогичное представление, но Козьмину это очевидное заблуждение совершенно устраивало. Потусторонний, невнятного вида инструмент охрип, ослаб, вероятно от жары, и вторую неделю отлёживался в футляре непонятной формы, отказываясь звучать.

Ей немедленно захотелось поглядеть на настоящий – невыдуманный и менее избалованный. Она подошла к ассистенту и спросила:

– Скажите, у вас есть дудук?

Ассистент вежливо улыбнулся и нарочито громким голосом обратился к кому-то за перегородкой:

– Алёна, у нас есть дудук?

– У нас всё ест, – отозвалась невидимая Алёна, имитируя кавказский акцент.

– Алёна шутит, – тут же заметил ассистент, обращаясь к Козьмине. – Сейчас данный товар у нас отсутствует. Но мы можем заказать его для вас, если вы пожелаете. Доставка – в течение двух недель.

– Нет, мне нужно было сейчас. Я пойду, – ответила Козьмина. Но когда ассистент удалился, задержалась и с любопытством, энергично двинулась в просторную глубину торгового зала.

Она разыскала секцию струнных и остановилась. Оглядев хрупкие, тонкошеие виолы и виолончели с контрастными талиями и широкими бёдрами, она мысленно пообещала себе извиниться вечером перед струнниками.

– Знаете, у вас глаза… – послышалось со стороны.

– У меня глаза, – перебила голос Козьмина. – И вы туда же?

– Куда? – не понял голос.

– Окунаете свои мысли в мои причинные места. Лучше скажите про волосы или, например, лодыжки, – Козьмина решительно повернулась в направлении голоса.

– Лодыжки? – безнадёжно спросил по виду вконец оробевший молодой человек.

– Да, лодыжки. Взгляните, не стесняйтесь. Опускайте глаза, я подожду.

– …Слегка пухловаты.

– Какой вы искренний! Ну надо же! Режете правду в глаза. Это хорошо. Это замечательно!.. Послушайте, вы любите театр? А давайте сходим! Никогда не была.

– Вы никогда не были в театре?

– Ну, допустим, была. Но я обычно не слушаю, о чём они говорят. Я им не верю.

– Вы прямо Станиславская.

– Станиславская? Прекрасно! Вы тогда будете Немировичем-Данченко. Господин Немирович, берите меня под руку. Мы идём в театр. Немедленно!

Agitato Gioccoso

Козьмина открыла дверь ключом. Вошла. Затем повернулась и позвала:

– Ну, проходите. Что же вы? Вам разве не понравилась постановка? Мы сейчас её обсудим.

– Я даже не знаю ещё, как вас зовут.

– Могли бы догадаться, господин Немирович тире Данченко, – Константина Сергеевна.

– Константина – не женское имя.

– Ах, не женское? Скажите спасибо, что я вам не открыла своё настоящее имя. С вас пока хватит и этого.

– Ну, хорошо, К-константина, я зайду… У вас есть кофе?

– У меня всё ест, – медленно произнесла Козьмина, имитируя кавказский акцент. – У меня ест коньяк. У меня ест дудук. У меня даже ест бивший муж, да? Он даже иногда наведывается. Его зовут Рамал. Джигит необыкновенный.

– Ревнивый?

– Про джигита шучу. Тут целая история. Мы его вообще-то Ромкой зовём. Ничего кавказского, просто его папу зовут Радий Савельевич, а маму – Мальвина Викентьевна. Вот. Когда Ромка родился, они и решили это имя составить. Тогда все выпендривались, имена изобретали. Им показалось, что «Рамал» звучит очень мужественно. Вот и получился джигит. После того, как мы поженились, моя мама стала втихую называть его Маралом. Когда мы разводились и был большой общесемейный скандал, мой папа гневно сказал Радию Савельевичу: «Если ваш Марал будет распускать копыта, я ему их быстро отстегну! Вместе с рожками!» Я думала – подерутся, а они все вдруг рассмеялись, и расстались мы мирно. Но моя мама после развода всё равно зовёт его Амаралом.

– А что случилось?

– Не хочу об этом, хватит. Ну, давайте. За знакомство… Так что же с нашей постановкой?..

Козьмина, выпив всю рюмку до дна, поднялась и прошлась по комнате. Затем остановилась, словно задумавшись о чём-то. Лицо её потемнело, плечи опустились, в глазах заблестели слёзы.

– Что с вами? – вскочил Немирович-Данченко.

– Поверили? – мгновенно ожила и усмехнулась Станиславская. – А зря. Я всего лишь вспомнила, как в детстве ушибла коленку. Мне было больно, обидно и одиноко. Вот. Я представила, что это случилось именно сейчас. Налейте мне ещё.

Выпила и продолжила:

– …А эти лунатики сегодня бродили по сцене, словно никогда в жизни не падали и не раздирали локтей и коленок. В зале хлопали гораздо натуральней, чем они играли, – закончила она, покачнувшись.

– Константина, что с вами? Вы, кажется, опьянели.

– Кажется.

– Вы выпили всего две рюмки.

– Я никогда ещё не пила алкоголь. Эта бутылка – для гостей.

– Ну, вы даёте! Я сейчас же уложу вас спать и пойду.

– Договорились. Вы не могли бы завести мои ходики?

– Хорошо-хорошо, пойдёмте, ложитесь… Вот так.

– Я не спросила ваше имя.

– Называйте меня Володей, раз уж я – «тире Данченко».

– Ладн-но, Володя. Скажите, вы меня уважаете? Вы мне благодарны за что-нибудь?

– Конечно-конечно. Укройтесь.

– Тогда будьте ещё так добры – перед уходом напишите мне записку «Спасибо, Коз… Константина» на листке от календаря за седьмое число и бросьте её в почтовый ящик.

– Обязательно. Я вам позвоню. До свидания, Константина.

Allegro Vivo

Козьмина проснулась от тиканья ходиков.

Было уже позднее утро. Солнечный свет укоризненной и насмешливой волной заполнил всё пространство спальни. Одеяло горкой громоздилось на полу, на тяжёлых ресницах лежала тушь. Голова не болела, но мысли были какие-то обыденные, незамысловатые – что хорошо бы, наконец, в сентябре вернуться на работу – в конторе Рамала ей всё всегда прощают, но терпение может иссякнуть и у них; что надо купить стиральный порошок и прекратить отдавать стирку маме; что нужно наведаться к родителям, ведь последний раз был ещё в июне. Этот немыслимый ворох мыслей о делах почему-то начал волновать Козьмину гораздо больше, чем космогенез и разум. Она встала, окончательно привела себя в чувство и для начала набрала номер Рамала.

– Ромка, привет.

– Привет, одноклассница! Ты уже зарегистрировалась на «Одноклассниках точка ру» или ждёшь, пока изобретут внутренний компьютер? Как зарегистрируешься, будешь моим самым главным виртуальным другом.

– Слушай, как ты смотришь на то, если я в сентябре приду к вам опять поработать?

– Нет слов, Касьяныч! Рад безмерно! Приходи, когда созреешь.

– Спасибо.

– Касьяныч, ты только Таньке из отдела продаж не проговорись про прошлый раз.

– Я уже забыла про это. Не волнуйся.

– Ну, целую. Ждём.

«Тэ-э-экс. С этим оленем разобрались», – подумала Козьмина и набрала мамин номер.

– Алё, мамуля, я решила зайти к вам в гости сегодня вечером.

– Ой, как здорово, Людмилочка! Папа будет очень рад!

– Мама, ты ещё, пожалуйста, купи стиральный порошок для меня, а то я не смогу выбрать.

– Хорошо, Люлечка… Ой! Забыла! Папа-то у нас сегодня в вечернюю смену. Расстроится, если тебя не увидит. Знаешь, доченька, ты приходи в субботу, а порошок я куплю и занесу сегодня. Гляну на твою машину, заодно и постираю. Ты не волнуйся, иди по своим делам, я возьму ключ с собой.

«Как удачно и легко сегодня всё организуется», – сказала себе Козьмина. Она быстро оделась, выпила чаю и вышла из дома, втайне надеясь не встретиться в библиотеке с Никодимом и отдохнуть в одиночестве.

Moderato Misterioso

Козьмина прохаживалась вдоль стеллажей секции нот и музыкальной грамоты. Она разглядывала издания, всматривалась в нотные знаки, пытаясь заставить эти закорючки зазвучать. Они же всего лишь беззвучно позировали, корчились, выгибались, словно исполняли замысловатые фигуры непонятного ей танца. Шестнадцатые и восьмые резвились группами, взявшись за руки. Поодиночке, словно ирландские плясуны, солидно вытанцовывали четвертные и половинки. Целые ноты, эти большие белые сливы, не желали двигаться и лениво полёживали, отгородив для своей лени весь такт.

Козьмина взглянула на полосатую страницу исподлобья. Теперь ноты превратились в стираные тряпочки, висевшие на верёвочках и слегка покачивавшиеся на невидимом ветру. Тряпочки были прищёлкнуты прищепками диезов и бекаров, с них каплями бемолей стекала влага. Большой скрипичный ключ, словно свернувшийся узлом сторожевой удав, охранял всю эту стирку.

Козьмина немного наклонила голову. Так получалось проще всего: расправив побеги, сквозь жердочки рос виноград, раскинув лиги, словно усы, которые беспорядочно тянулись к жердочкам и гроздьям виноградин.

Реальное же чтение нот представлялось ей адом. Она искренне жалела всех музыкантов. Представьте, что вы читаете книгу, а вам между строчек знаками советуют: «Быстрее… быстрее же!», «Здесь – медленнее… ещё медленнее», «Здесь – быстро, но не очень». «Что значит “не очень”?!» – начинаете возмущаться и кипятиться вы. Странные советы, однако в них, вероятно, всё же есть какой-то смысл. Допустим, в книге встретилось довольно скучное место – не страшно, читайте «Allegro». А на другой странице – гораздо интереснее, и значок «Adagio» – растягивайте удовольствие, растягивайте. Здесь читайте тяжело, а здесь скорбно. Но уж если полная чушь написана, то зажмурьтесь, одухотворитесь и страстно, бегло, виртуозно перелистывайте страницы в темпе Presto, а лучше Presto Agitato.

Объятые суровым покоем читального зала, вы раскрываете шедевр художественного слова и вдруг наталкиваетесь на знак «piano», то есть «тихо». «Куда уж тише? – удивляетесь вы, но потом соображаете: – “Тихо” ведь не значит “про себя”». От вас требуют не молчать как истукан, но читать вслух, выразительно и проникновенно. Оглядываетесь по сторонам и решаете: «Ладно, слушайте все книжную тишину».

Но нет покоя в выдуманном мире. Вот между строк уже беспокойно и тревожно маячит, сигнализирует вам crescendo, и ваше бормотание делается громче. Наконец, является fortissimo, вам натурально предлагают в этом месте кричать и подбадривают: «Ну же, орите, там ведь знак стоит, иначе будет неверно прочитано!» Козьмина представила, какой шум стоял бы в библиотеке, если б такая книжная нотная грамота существовала.

Самым большим ударом для книгочеев стали бы знаки повторения. Вы пробежали глазами отрывок, а в его конце стоит реприза, она стыдит вас: «Ай-яй-яй! Невнимательно прочли, давайте ещё раз». Ну что же, неплохой знак для учебников. Самая неразбериха завертелась бы, если в книгах начали бы расставлять «фонари» и «кобры», знаки переходов, шараханий и метаний по тексту. Заканчиваете главу десятую и видите «фонарь», он просит вас вернуться к главе второй, мусолить содержание вплоть до пятой, затем сразу перейти на двадцать шестую и штудировать её три раза. Приятного вам чтения. Так существуют же ещё вольты – варьирующие окончания. Пытая трижды ту же многострадальную двадцать шестую главу, вы с удивлением обнаруживаете, что в первом варианте окончания героиня сильно сомневается, выходить ей замуж за главного героя – за такого-сякого – или не стоит; во второй попытке она, в принципе, уже не против; в третий раз, измученная тяжёлыми раздумьями, она неожиданно, без предупреждения умирает, а расстроенный таким поворотом сюжета главный герой бросается со скалы вниз головой. Не стесняйтесь, выбирайте тот вариант, который вас больше устраивает.

«Бедные музыканты», – вздохнула Козьмина.

Coda

Когда Козьмина вернулась домой, мама заканчивала стирку и что-то вытирала в кухонном шкафчике. В коридоре устало горбился пылесос, радиоприёмник вдумчиво исполнял лирическую музыку, пахло розами, борщом и жареной картошкой.

– Ты, Людмилочка? – обрадовалась мама. – Вот и славно! Я уже заканчиваю… Звонил какой-то Володя и спрашивал Константину. Я ответила, что здесь такая не живёт. Он сказал: «Ах да, у неё, вообще-то, другое имя, наверное», и он, мол, тоже не Володя, но ты его знаешь как Володю. Уморил! Хоть стреляйся, хоть вешайся. Я ему говорю: «Ты сначала толком разберись, кто тебе нужен и как тебя самого зовут, только после этого хватайся за телефон!» И бросила трубку. А он опять позвонил! Начал спрашивать про какую-то книгу – «Космы», что ли, я не поняла. Интересовался, нашла ли ты книгу в ящике. Так я его сначала поздравила, что он всё-таки вспомнил твоё имя, а потом говорю ему: «Слушай, Володя, или как тебя там, прекрати цепляться до моей дочери, а то я милицию позову! Они твои космы тебе живо повыдергают»! Люлечка, ты же знаешь, как сейчас воруют… Люля, Люля! Что с тобой?! Присядь! Присядь! Ой, господи! Опять! То Амарал твой, то Володя этот, тоже сволочь ещё та, алкоголик, имя своё не помнит! Люлечка, ты меня слышишь?! О, господи! Скорую надо.

– Мама. Мама! Да мама же!!! Не надо никого! Оставь. Оставь! Я перегрелась, наверное. Жарко очень. Оставь…

## III

Всё тот же, странный и бесконечный август догорал, уходил медленно, неохотно, так, как уходят надолго или даже навсегда. Буйный, горячий и безжалостный, он отвёл для себя ещё совсем немного, чуть больше недели для того, чтобы угаснуть достойно, уйти, оставив в памяти каждого, кто пережил его, чёткий, неизгладимый след. В этот особенно долгий вечер низкое безоблачно-серое небо растерянно и утомлённо жалось к самой земле. Где-то вдалеке то гневно распалялся, то испуганно затихал звук сирены. День умирал беспокойно и безнадёжно. Ветер, наоборот, оживал, усиливался. Он корчился, натужно выл, оглушительно хлопал невидимыми дверями, гудел в узких переулках, трубил в подворотнях, кружил в безумном широком вихре сухую серую листву. Он метался, казалось, во всех мыслимых направлениях – северо-юго-западно-восточный, дикий и свободный. Птицы, пытающиеся лететь наперекор ему, беспомощно зависали в душной и неприветливой пустоте.

Никодим засиделся в библиотеке почти до закрытия. Было заметно, что такое сидение его тяготило, заставляло нервничать, волноваться, поэтому он сразу повеселел лицом и оживился, когда увидел направляющегося к нему молодого человека, по виду его одногодка, высокого, с беспорядочно уложенными тёмными вьющимися волосами, замечательно открытым лбом и серыми глазами, озорно искрящимися, словно готовыми засмеяться в любой момент. Молодой человек был одет в студенческого фасона майку и джинсы.

– Ну, что, Димыч, приходила? – вместо приветствия спросил он, приближаясь.

– Не было её и сегодня, – Никодим поднялся ему навстречу и несколько раздражённо развёл руками. – Надоело, Серёга! Я и так пересиживаю с материалами. Ещё для тебя тут торчать. А с ней нервы надо иметь железные. Порох, а не женщина!

Молодые люди двинулись к выходу, энергично жестикулируя на ходу.

– Ну потерпи, Димыч. Я звонить пробовал опять. Так меня её мать отшила классически, очень даже энергично. Милицией грозила.

– Да они обе психованные! Что мать, что дочь.

– Стоп, Димыч. Отбросим эмоции. Послушай, ты дожидаешься её и на этот раз точно приглашаешь куда-нибудь по-солидному. Потом случайно знакомишь меня с ней и свободен.

– Серёга, ещё пару дней, и я пас. Меня Светка скоро начнёт встречать и провожать. Она уже психует. Какого вообще чёрта ты это всё заварил?! Не мог сам к ней подойти?

– Да не умею я начинать! Не способен! Меня потом уже вдохновение берёт. А вначале я немею просто. Ты бы слышал, как она со мной по телефону разговаривала – словно я у неё эту книгу украл.

Никодим на это усмехнулся, иронически покачал головой и безнадёжным голосом заметил:

– Падок ты на имена, Серый.

– Падок! – загорячился Сергей. – И что здесь такого?! Ты же видишь, какая она!.. Ничего, что характер! Не страшно! И это ещё тоже неизвестно про характер – может, у неё травма душевная.

– Душевная. Ну-ну, – устало и согласно вздохнул Никодим. – Одним словом, я пошёл. Дежурю завтра и послезавтра до обеда. И всё. Всё! После уж сам с ней разбирайся…

Друзья вышли на улицу и просто, без церемоний расстались. Разошлись, чтобы встретиться снова через день на том же месте.

Дом Сергея находился всего лишь в нескольких кварталах от библиотеки. Серое здание эпохи произвола с громоздким фасадом и геральдическими излишествами выходило на небольшую тихую улицу без растительности и с узкими тротуарами. Сергей по широкой лестнице взбежал на второй этаж. Ухватившись за изящную ручку, открыл массивную высокую дверь и вошёл в просторную, довольно светлую прихожую. Прихожая была пустовата, в ней даже поселилось крошечное, робкое и милое эхо. Устав от одиночества, выйдя из комнат, можно было с эхом этим поговорить, посетовать на жизнь и личные недостатки. Эхо страдало отсутствием собственного мнения и спешило согласиться с любым доводом собеседника, что слегка раздражало.

К описанию жилища в целом вполне подходило определение в стиле расхожих заголовков из недавнего прошлого, вроде такого: «Париж – город контрастов». Контрастов было много, они валялись повсюду, подворачивались, цеплялись за ноги на каждом шагу, заставляя спотыкаться. Неухоженность и запустение одной комнаты противостояли уюту и чистоте другой. Горка вымытой посуды, аккуратно уложенной у чистой мойки, соседствовала с сооружением из пустых грязных кефирных бутылок, напоминающим городошную фигуру «баба в окошке». Компакт-диски, выставленные в алфавитном порядке на вытертой от пыли полочке, уживались с усыпанной конфетными обёртками, растрёпанной пачкой замасленных журналов. Чувствовалось, что в этом жилище мирно сосуществовали две общественно-политические системы, два лагеря, два образа жизни. Но довольно лозунгов и шаблонов.

Все опрятные жилища похожи друг на друга, каждое неопрятное жильё неопрятно по-своему. Кавардак – это искусство быть безразличным. Раз уж это искусство, то в нём должен существовать целый ряд стилей и эпох. Говоря о стилях, следует выделить наиболее характерные – раннеготический, например, словно сообщает вам: «Хозяин встал раненько, да вот беда – надо было ещё раньше, потому он и метался, сердешный, от плиты к умывальнику, от дверей лифта назад к утюгу и выключателям». Для этого стиля характерны умеренная импульсивность, бытовой тектонизм. Предметы из различных жилых сфер варварски вторгаются в непривычные им домены, словно отвергая смысл и споря с логикой бытия, то есть быта. Беспорядок в стиле позднего барокко сообщает вам, что жилец припозднился навеселе, потоптался у входной двери, воюя с замочной скважиной, рванул от порога в туалет, опрокинув на своём пути вешалку и смахнув на пол телефон. Затем в более медленном темпоритме посветлевший душой хозяин брезгливо стряхнул со ступней обувь, грациозно уронил стакан с недопитым кефиром, забыл закрыть дверцу холодильника, наткнулся в темноте на пару стульев, пока не нашёл выключатель. Для этого стиля характерны многообразие и непредсказуемость форм, совмещение реальности и иллюзии. Создателям шедевров позднего барокко явно не занимать благодушия и незаурядности.

Другие стили, кроме того, часто отражают реалии создавших их эпох. Например, такой из известной всем эпохи: «К нам приходили с обыском, но ничего не нашли» – полон драматизма и бесцеремонности. И такой: «При артобстреле эта сторона квартиры особенно ужасна» – для этого почерка характерны бессмысленность и разрушительная примитивность образов. Невинный детский стиль «Просто приходил Серёжка, поиграли мы немножко» тоже полон сдержанных внутренних катаклизмов. Все эти стили меркнут по сравнению со свежестью и непредсказуемостью самого неподражаемого: «К нам в гости прибыл автостопом студент из Западной Европы». Именно в этом стиле и был взбаламучен интерьер квартиры Сергея. Главная его черта – отсутствие всякой логики, вернее, образ и логика здесь вторичны, первичны ваши ощущения от увиденного. Кавардак встречает вас интимным безразличием к вашим принципам, призывает вас отвергнуть реальность и каноны. Импрессионизм беспорядка расширяет рамки допустимого. Важно то, что вы чувствуете в самый первый момент соприкосновения с объектом этого искусства, дальше могут возникнуть эмоции и желания. Отбросьте всё! Примите, как оно есть. А лучше – раннеготично встаньте в восемь утра, суматошно побегайте по квартире, приведите себя в порядок и исчезните; затем, вечерком, позднебарочно задержитесь у друга, выпейте чего-нибудь как следует и лишь тогда, вернувшись в родной табор, окиньте помутневшим взглядом ваш трёхспальный вигвам – и к вам придёт наконец ощущение гармонии, единения кавардачных стилей в один неповторимый и понятный бытовой хаос, присущий юной душе и бурлящему разуму.

Студент, рыжеволосый, худосочный очкарик, прибыл не автостопом. Нет. Он просто всегда выглядел так, словно был покрыт невидимой, неистребимой дорожной пылью. Неухоженный какой-то, честное слово, неприбранный! Глядя на него, хотелось взять чистую влажную тряпочку, ковшик, мыло, расчёску и… впрочем, это всё фантазии женского рода, сострадательного наклонения. Студента звали Кен. Носил он странные вещи, которые, казалось, не всегда относились к категории одежды. При ходьбе его правая нога часто спотыкалась о левую. Он был очень учтивым и непунктуальным подвидом английского джентльмена. Запросто мог крайне некрасиво и безалаберно подвести вас по любому поводу, но затем очень вежливо, затейливо даже извиниться, упомянув каждое мелкое и крупное неудобство, которое он причинил вам своей рассеянностью и забывчивостью.

Кен преподавал разговорный английский. Являл собой живой англоговорящий экземпляр! Боже! Когда-то об этом, кажется, мечталось при луне. Вот выйдет из тьмы представитель иного мира и молвит что-нибудь на чистом, самом настоящем английском… Те времена ушли безвозвратно. Теперь живых представителей иного мира кругом пруд пруди – обычное, заурядное явление на уроках иностранного языка, как словари и другие учебные пособия. Эти экземпляры прекрасны своей аутентичностью, но они же и безобразны своим диалектическим материализмом. Вы не то подумали – они все сплошь прожжённые материалисты, спикающие на кошмарном диалекте. Существует большая опасность словно вирус подцепить от них этот страшно заразный выговор, от которого потом вряд ли излечишься, приводя своим произношением в ужас выпускников и преподавателей иняза, одновременно вызывая неподдельный восторг у выходцев из криминогенных районов северного Манчестера, если такие вдруг попадутся.

Сергей на правах хозяина квартиры жадно насыщался от Кена разговорным языком. Кен, в свою очередь, учился замечать и ценить порядок в тех местах жилища, куда его бытовая энергия не распространялась. Кроме того, он освоил процесс вытряхивания половичков и ковриков, хотя это умение далось ему с трудом. Кен долго никак не мог приноровиться попадать в такт с умелой рукой Сергея.

Жили они весело. Кена много и часто посещали друзья, такие же странствующие англоговорящие студенты, как и он сам. Гостей необычайно привлекала молодость, жизнерадостность, бессемейность, терпимость и терпеливость хозяина. Многих представительниц женской половины, возможно, привлекало что-то ещё, но это всё были лишь предположения. Можно легко догадаться, что английский быстро стал официальным языком в квартире, на балконе и лестничной площадке. Поначалу Сергей казался гостям молчаливым и задумчивым парнем. Это было не так. Просто, когда гостеприимный хозяин мысленно переводил заранее заготовленную фразу на английский, то очень часто обнаруживал ускользание смысла. Общая холодная суть оставалась, но искра, острота фразы куда-то исчезали. Слова лишь лежали унылой серой горкой, как нечищеные картофелины, желание их произнести пропадало – взамен оставались молчание или пустота общих выражений. Однако со временем наука брала своё. Язык Сергея крепчал, расцветал герундиями, ветвился страдательными залогами, звенел и скрежетал фразами и оборотами, которых не отыщешь в учебниках Бонк, Уайзер и других. «Наш человек», – перемигивались англичане, слушая речи вдруг разговорившегося Сергея. «Компиляция прошла успешно», – говаривал он себе сам после очередного вечера, проведённого в кругу новых друзей. Он ведь был программистом, а программисты ещё и не такие фразы заворачивают.

В этот ветреный августовский вечер Кен, как обычно, сидел в своей комнате. Нет, он не сидел, он существовал в ней, как важная, но не довлеющая над общим сюжетом деталь обстановки, не нарушающая своим присутствием гармонии беспорядка. У его ног можно было запросто бросить лыжи, над головой повесить на гвоздь садовую лопату, гармония б ничуть не пострадала и лишь расцвела бы новыми нюансами, новыми оттенками. Но вот – внимание – в комнату вторгся Сергей, явился с ворохом всяких глупостей в голове, переступил порог и немедленно разрушил смысловую наполненность форм. Так театральный электрик в поисках пропавшей фазы внезапно по рассеянности вторгается на сцену в самый ответственный момент спектакля. Ему истерически, безголосо сипят из-за кулис, на него в ужасе шикает суфлёрская будка, актёры делают ему отчаянные глаза. Электрик же, не врубившись ещё в то, что преступил дозволенную грань, лишь озабоченно и задумчиво оглядывая декорации, произносит таинственную фразу: «Да где ж она, ёпт!» И зритель думает, что так и надо, озадачивается неявным смыслом фразы, пытаясь соотнести её с чрезмерно запутанным действием пьесы.

Сергей влез в интерьер буднично и хмуро и озвучил совершенно ерундовый вопрос: «Скажи мне, товарищ. Как философ философу. Любовь – это частое явление?»

Кен здесь слегка пошевелился, слегка приподнял брови. Всякое действие, всякий порыв зарождались в нём обычно без каких-либо драматических усилий. На молодёжном сленге такое свойство характера называется расслабленностью. Если б ему вдруг пришлось рубить дрова, он бы их тоже рубил расслабленно, слегка, если такое возможно представить в принципе. И вот, слегка приподняв брови и слегка вытянув губы, он лишь заметил:

– Ты разве философ?

– Ну, по призванию я, конечно, программист, – не смутился Сергей, – а в остальном, в главном я философ. Ответь мне статистически, эта штука случается часто или нет? Прикинь в среднем на душу населения, или, как вы говорите: «в пересчёте на одну голову».

– Это смотря на какую голову, – спокойно рассудил Кен. – Вот я, например, вчера полюбил одну девушку, и мне нужна твоя помощь.

– Какую ещё девушку? – опешил Сергей. – К тебе, кажется, ходит Ханна и эта, как её, Патрисия.

– Это всё несерьёзно. Хотя Ханна…

Кен ненадолго умолк, словно призадумавшись. Жестом пригласил хозяина притулиться где-нибудь, ибо нормально присесть было абсолютно некуда. Сергей, не церемонясь, привычно упал на какой-то бугорчатый холмик посреди комнаты. Холмик, вероятно, являлся стулом. Этот таинственный предмет, словно приполярной пургой, был занесён, облеплен гигантскими хлопьями в форме разнообразных деталей одежды. Спинки у погребённого стула, возможно, уже не существовало, хотя точно определить было трудно. Кен, слегка оживившись, продолжил:

– Да, так вот. Девушка, которую я полюбил, работает официанткой. Она мне подавала борщ. Улыбнулась. Потом я заказал рагу. Рагу с улыбкой – это так вкусно. Она вообще вся такая милая, но почти совсем не знает английского. Мы еле объяснились. Я попросил у неё номер телефона и обещал, что позвоню. Потом заказал борщ ещё раз, чтоб она опять подошла и улыбнулась. А завтра – чего тянуть? – завтра я решил её удивить.