Блез Анжелюс
Непринужденный цугцванг

Ошибка 404

Этюд о мягкой антиутопии

или фантасмагория в жанре Novus Ordo Seclorum

Посвящается тем, кому нечего ждать

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней

Небесный пастух пасёт облака

Город стреляет в ночь дробью огней

Но ночь сильней, её власть велика…»

«Спокойная ночь», Виктор Цой

«Глядя на лошадиные морды и лица людей,

на безбрежный живой поток, поднятый

моей волей и мчащийся в никуда по багровой

закатной степи, я часто думаю:

где Я в этом потоке?»

Чингиз Хан (Виктор Пелевин «Чапаев и Пустота»)

– Маска!

– Что маска?

– Одень сейчас же маску, а то пожалеешь об этом, курва!

Противный лысый, как хуй, старикашка стоял перед Люсей и пристально заглядывал ей в глаза, нервно постукивая своей корявой палкой о тротуар.

– Что Вам ещё? – раздраженно спросила она, пытаясь уйти.

– Одень маску, сучка, я тебе сказал! Перезаражаешь нас всех тут, падла!

– Да пошёл ты, старый хрен! – злобно крикнула Люся прямо ему в лицо и сделала шаг в сторону.

Глаза старикашки налились венозной кровью, он противно хрюкнул, потом резко поднял свою палку и моментально расчленил её на две части, одна из которых представляла собой длинный шприц из стекла и металла, наполненный жёлтой прозрачной жидкостью.

– Leck mich ins Arsch! – истошно заорал он нечеловеческим голосом и направил острое жало иглы Люсе прямо в грудь.

Ещё секунда и последует укол, она закрыла от страха глаза и… проснулась.

– Берлинское время – 6 часов утра! – проинформировала радиоточка испуганную сновидением Люсю.

За окном шумел отбойный молоток и работал компрессор. У соседей почему-то во всю гремел безумный Рихард Вагнер. Она провела ладонью по потному лбу и вспомнила кошмарный сон, из которого насилу выбралась.

– Твою мать! Приснится же такое! – выругалась она вслух и встала, натягивая на себя шёлковое кимоно цвета бордо.

Люся подошла к окну и резко раскрыла шторы, да так и застыла от изумления от увиденного: по улице катила бесконечная танковая колонна, рядом с которой шли железным строем солдаты в странном красно-желтом камуфляже. По небу плыли огромные цеппелины и в воздухе мелькали везде миниатюрные дроны с горящими красными глазами.

Люся вновь закрыла глаза, потом сосчитала три раза по семь (так она всегда делала, когда ей было страшно или она нервничала) и вновь открыла глаза. Цеппелины никуда не исчезли. Танки тоже.

Из ниоткуда раздался невидимый металлический немецкий голос:

– Achtung! Achtung! Kameraden, impfen! Impfen!

– Что это ещё за хрень? – вопрошала Люся саму себя и вновь закрыла шторы.

На подоконнике назойливым пятном формата А4 белела тонкая пачка кем-то распечатанного неизвестного текста, озаглавленного следующим образом:

«Мишель де Монтень. Есть ли духовная жизнь у пидарасов?

Многие интеллектуальные умы интересовал этот, казалось бы, абсурдный вопрос. Причём тут пидарасы и духовная жизнь? Вроде всё так, а вроде и нет: сложно найти взаимосвязь между двумя этими понятиями, но такая взаимосвязь всё-таки есть, как ни странно.

Давайте начнём этот непростой разговор с времён глубокой древности человечества, – с мира эллинов и диких фавнов: известно, что греческий философ Сократ был известным пидарасом, о чём свидетельствует знаменитый силлогизм Аристотеля «Все пидарасы -смертны. Сократ – пидарас. Следовательно, Сократ-смертен». Этой античной ахинее уже тысячи лет и не стоит её воспринимать всерьёз. Многие несознательные граждане полагают, что раз жизнь у пидарасов яркая и весёлая, то и смерть у них такая же. Я не хочу разубеждать этих граждан в их глубоком заблуждении на этот счёт, ведь когда говорят, что «на миру и смерть красна», то мало найдётся желающих проверить это на деле, хоть и звучит это весьма красиво и изысканно. Так и с пидарасами. Взять, к примеру, историю знаменитого французского писателя Марселя Пруста, изысканного пидараса и бонвивана. Его радостная пидарасность сочится сквозь страницы его книг широкой безудержной рекой, но жизнь его отнюдь была трудна и трагична. Здесь не было места особому веселью и радости. Но в то же время если мы, как вдумчивые читатели, прошелестим страницами его великих книг и вникнем в их содержание, примерив на себя географию его скитаний от его родного провинциального Комбре до курортного Бальбека с экзотической персидской церковью, а затем, как правнуки Гаргантюа, насладимся его гастрономическими привычками, включающими в себя всевозможные изыски, начиная от легендарного и уже изрядно подзаебавшего всякого истинного прустиниста – печенья мадлен и, заканчивая, к примеру, жареной рыбой тюрбо, которую Пруст вкушал вместе со знаменитым омлетом матушки Пуляр среди развалин аббатства Мон-сен-Мишель, то, возможно, только тогда, мы, дети лжи и потреблядства, сможем насладиться тихой идиллией прогулки в сторону Сванна и тенью девушек в цвету. Однако, здесь мы должны отметить тот факт, что всякое наслаждение, направленное на себя и одновременно присутствующий в нас страх, как другая сторона невидимой для нас качели амбивалентности, есть ничто иное, как…».

В этот момент за входной дверью раздался противный шум и громкий хлопок, а затем, дверь ввалилась внутрь и перед взором Люси предстали хорошо вооружённые люди в чёрной униформе, головы которых были скрыты в тёмно-зелёных балаклавах и медицинских масках.

– Вы арестованы за распространение экстремистских материалов согласно параграфу 221 «О запрете на чтение» федерального Комитета по антитеррористической деятельности во время глобальной пандемии! – четко прокричал небольшого роста капрал, нервно сжимающий в своей руке вороного цвета винтажный пистолет марки «Люгер».

– Чего блеать? – взорвалась Люся, пытаясь подняться с кресла, – это не моё! Подбросили!

Капрал ударил её по щеке, и она завалилась обратно на кресло.

– Подбросили? «Это бывает!» —сказал он тоном весьма знающего человека.

Удар был настолько сильным и мастерски отработанным, что она на какое-то время провалилась в глубокий обморок.

Когда Люся пришла в себя, то поняла, что её тащат двое за руки, словно простой деревянный крест, который должен собой украсить вершину символической Голгофы.

В этот момент она почувствовала себя маленькой и испуганной английской овечкой Долли, которую помимо её воли втаскивали в дивный новый мир, к которому, если честно, она была блядь нихуя не готова.

Её долго тащили по каким-то дворам и переулкам, пахнущим мочой и прокисшим хамовническим пивом.

На одной из заброшенных детских площадках она увидела трёх людей в странном цветастом камуфляже, которые беседовали с двумя статными офицерами в чёрной форме СС.

Один из эсэсовцев показывал свой винтажный пистолет «Люгер», которым искренне восхищались солдаты в камуфляжной форме, активно жестикулируя руками.

Она пыталась оглядеться, чтобы понять географию своего передвижения.

Но, если честно, география была нихуя непонятна. Может это было и к лучшему.

Почему-то она вдруг вспомнила странную русскую сагу о скитаниях какого-то древнего алкаша, который избороздил под вечным шофе всю Москву вдоль и поперёк, лишь бы увидеть Кремль, но так его и не увидел.

И сейчас в сторону Кремля, чтобы увидеть вживую, Его святейшество, преподобного Алана Маска, тянулась бесконечная цепь паломников в красных куртках Bosco и с чёрными миниатюрными рюкзачками Nike за спиной.

Приближался канун Буддистского Нового года, и столица готовилась к празднованию карнавального фашинга.

На Болотной шёл безудержно фееричный концерт сильно помолодевшего за последние тридцать лет Элтона Джона, разогревающего разношерстную публику перед выступлением седовласого сэра Николая Баскова.

Румыны, собравшиеся на площади перед сценой, были в восторге, судя по радостным и непрекращающимся крикам.

На площадке, перед музеем Революции (бывшим Английским клубом), какие-то бородатые и смуглые повстанцы в шафрановых чалмах расстреливали священнослужителей в чёрных траурных рясах, среди которых Люсе удалось разглядеть сквозь щель в наглазной повязке недавно свергнутого папу римского Хорхе Марио и бывшего византийского президента, обнулившего все свои сроки путём весьма «независимого» всенародного голосования.

И если бы не реальность всего происходящего («А это реальность?» -спросила сама себя Люся), то она могла бы подумать, что здесь снимают ремейк фильма Луиса Бунюэля «Призрак свободы».

По Тверскому проспекту в сторону Варшавы тянулась бесконечная череда тяжёлых немецких танков «Тигр-VI» с изображением белых медведей на броне и лаконичной надписью «Повторим?» на русском и немецком языках.

– Что за пиздец! – пролепетала она от удивления, – прямо фантасмагория!

– Achtung! Achtung! Kameraden, impfen! Impfen! – раздался вновь громовой голос с высоты небес, пестрящих стальными цеппелинами и скоростными немецкими «Торнадо».

Люся вдруг вспомнила, что вчера сказала соседке по этажу, что до сих пор не вакцинирована и смотрит на это не столь позитивно, как иные лояльные режиму граждане. Потом она вспомнила подозрительно крысиный взгляд этой тёти Раи и всё поняла в мгновение ока.

– Ах же ты, сука старая! – пронеслось у неё в голове, но тут капрал снова ударил её тяжелым прикладом по спине.

Да, мой дорогой читатель, донос в то время был экономически выгодным явлением – платили золотыми ойро и платиновыми биг-пойнтами, на которые можно было купить вполне комфортабельный Wohnwagen для путешествий по Тавриде и турецкому Черноморскому побережью, от Онапы до Эфеса.

Насколько она могла разглядеть, везли её в сторону бывшего собора Василия Блаженного (ныне – главного имперского «Кроноцентра»), где на историческом Лобном месте проводили показательные публичные казни с прижиганием на кожу раскалённым металлом священного тавро SP-QR, который служители культа Новой Изиды расшифровывали как «Senatus Populus Que Russiae» – «Именем Сената и народа России».

– Я ведь ещё, дура, и флешку в компе оставила перед самой перезагрузкой, а потом отлетела после этих мексиканских трюфелей, и вот те результат, – пронеслось в голове у Люси, когда её вытаскивали, как сникшую свиную тушу, из тёмно-зелёного гелендвагена напротив красных Спасских ворот.

Из чёрного советского репродуктора, торчавшего как одинокое око Циклопа на площади, раздалось привычное, но такое уже далёкое – «Московское время 7 часов 30 минут», а затем дикторша с неповторимым сексуальным голосом произнесла следующее:

– В эфире ежедневная программа «Театр у микрофона», сегодня вы услышите вторую часть радиоспектакля по пьесе Антуана Поля Чехова «Тётя Ваня» с участием актёров столичного театра МХОТ имени Вахтаногова.

Ей бы в этот момент задуматься о своей судьбе, но нет же, что за отстой, почему-то, именно сейчас, она вдруг вспомнила эти строки из запрещённой книги, из-за чтения которой её чуть ли не лишили обоих кистей по приговору мобильной комсомольской тройки, во время учёбы в университете сионисткой культуры и магии.

Она до сих пор помнила каждое из слов, которые словно крупицы золота перекатывались на её внутренних весах личного противоборства между добром и злом:

«Лишь бы трудились и размножались – а там пусть делают что хотят. Предоставленные сами себе, как скот на равнинах Аргентины, они всегда возвращались к тому образу жизни, который для них естественен, – шли по стопам предков. Они рождаются, растут в грязи, в двенадцать лет начинают работать, переживают короткий период физического расцвета и сексуальности, в двадцать лет женятся, в тридцать уже немолоды, к шестидесяти обычно умирают. Тяжелый физический труд, заботы о доме и детях, мелкие свары с соседями, кино, футбол, пиво и, главное, азартные игры – вот и всё, что вмещается в их кругозор. Управлять ими несложно. Среди них всегда вращаются агенты полиции мыслей – выявляют и устраняют тех, кто мог бы стать опасным; но приобщить их к партийной идеологии не стремятся. Считается нежелательным, чтобы пролы испытывали большой интерес к политике.

От них требуется лишь примитивный патриотизм – чтобы взывать к нему, когда идёт речь об удлинении рабочего дня или о сокращении пайков. А если и овладевает ими недовольство – такое тоже бывало, – это недовольство ни к чему не ведёт, ибо из–за отсутствия общих идей обращено оно только против мелких конкретных неприятностей. Большие беды неизменно ускользали от их внимания».

Она пыталась вспомнить, как звали английского автора, сочинившего этот текст, но никак не могла, как не старалась.

Выходило что-то вроде Ореал или Ариэль. Вместо этого она неизвестно почему вспомнила старинный английский стишок, который она выучила ещё в школе на днях славянской письменности:

«Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня

Я тебя, а ты – меня

Апельсинчики как мёд,

В колокол Сен-Клемент бьет

И звонит Сент-Мартин

«Отдавай мне фартинг!»»

Тут же из глубин её памяти, как пузыри из слипшегося придонного ила, поднялись на поверхность её сознания странные слова – Ангсоц, КПСС, СДПГ, Ротфронт, Евросоюз и Комсомол, значения которых она не могла вспомнить, как не старалась.

Жуткий пиздец, одним словом. Тупик по всем направлениям.

Люсю вывели из гелендвагена и повели в сторону Лобного места, откуда уже раздавались радостные возгласы представителей модного в то время молодёжного движения «Наноцыгане», организованного после своего избрания на пост и. о. византийского кесаря бывшего мага и попа-расстриги Джона Аклабыстина, более известного под прозвищем «Иоанн Безземельный».

– Жаль, что я так и не увижу Улан-Батор! – грустно отметила про себя Люся.

Здесь необходимо на минуту прерваться, чтобы объяснить незнающему читателю, что в те времена главной мировой столицей или, как её ещё называли – Welthauptstadt, являлся метрополис Внутренней Моголии – Улан-Батор, также, как в своё время этот почётный титул когда-то носили поочерёдно Вена, Париж, Лондон и Москва.

Ярким подтверждением этого феномена являлись такие артефакты нанокультуры, как знаменитые-фильм «Последний твист-хоп в Улан-Баторе» с Джуд Лоу в главной роли и роман Сладимира Ворокина, ставший мировым бестселлером – «Увидеть Улан-Батор и умереть», ставший культовым.

Даже модная тогда группа Queers посвятила этой теме свой феерический альбом “A Night in Ulan-Bator”, получивший за короткое время статус «платинового».

Одним словом, в Улан-Батор хотели все, как когда-то наши предки хотели жить на экзотическом Бали или в имперском Лондоне.

Кроме того, Улан-Батор входил в политический союз, известный своей нано-геополитической стратегией «Ось Востока», куда помимо него вступили Москва и Пекин для противостояния англо-американским интересам.

Боже, как ей захотелось выпить в этот момент чего-нибудь отрезвляющего и дарующего забытьё, например, янтарного китайского виски со странным названием «Гленморанжи», более известного в народе как «хрен моржовый». В него и правда добавляли при изготовлении моржовый хрен, рога марала и мумиё. Вкус был так себе, но вставлял отменно, особенно в сочетании с хамовническим пивом.

Но этому было не суждено произойти, так как в репродуктор назвали её имя, и два крепких амбала в балаклавах на голове потащили её в центр сцены, где в раскалённой печи одноглазый палач нагревал до красна страшное тавро SP-QR.

Наверное, так чувствовали себя покорённые римлянами галлы или германцы, ожидавшие нанесения на их тела рабского тавро.

Ах, приходилось ли вам, мой неизвестный читатель, когда-либо бродить в кромешной тьме, под проливным дождём, неприкаянным и одиноким, и думать о судьбе своего великого языка, засранного иноземными неологизмами и прочим лингвистическим мусором?

Именно этим были сейчас заняты мысли Люси, чтобы хоть на миг отвлечься от той жути, которую ей сейчас предстояло пережить. Скажем прямо, земля уходила у неё из-под ног.

Она зачем-то гоняла в голове эти древние строки, неизвестно когда и кем написанные:

«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!

Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома».

Глядя на безразличного к чужим страданиям одноглазого, в её голове сама собой произнеслась какая-то неизвестная ей фраза, которую ей не приходилось слышать ранее:

– Mamma mia, Mamma mia, let me go! Nothing really matters to me! Anyway, the wind blows…

О чём это?

Люся приготовилась к самому ужасному в её короткой жизни. Она смирилась с происходящим.

Вот сейчас одноглазый палач извлечёт из печи раскалённое ритуальное тавро SP-QR и прикоснется к её лбу, навеки оставив на нём этот знак.

Она закрыла на мгновение свои глаза, но в этот миг услышала какой-то потусторонний шум, который заставил её открыть свои уставшие очи: откуда-то сверху, чуть ли не на невидимом небесном лифте к ней явился сам Император Новой Византии мессир Алан Маск в пурпурно-алой тоге, на которой красовался золотой символ Тесла и непонятная для неё надпись Oxymocrone, и объявил ей Императорское помилование со стороны власти.

Тут же раздались оглушительные аплодисменты и чоканье серебряных потиров. Массовые празднества начались по всей метрополии.

Рядом с Императором гарцевали на гнедых жеребцах – Герцог Безос и серый кардинал Нового Мира Биль О’Правах.

– Прямо, всадники Апокалипсиса! – пронеслось в голове у шокированной от происходящего Люси, – как у Дюрера.

Кто такой Дюрер, она, конечно, не знала, но почему-то она произнесла именно это имя. Наверное, был серьёзный чувак, раз нарисовал такой ужас.

О блять, что за поворот, хоть плачь, хоть пой! То смерть, то рождение, одним словом, полный Бардо!

– Ты прощена! – надменно произнёс Алан Маск и тут же улетел на своей невидимой ракете в космические пространства.

Люсю освободили, и она отправилась восвояси (тоже не очень понятно, где географически находится это место, куда отправляются люди в состоянии своих вынужденных духовных поисков?), но, судя по всему, это всё-таки более выгодная трата своего времени и сил, нежели бесплодные поиски Кремля подшофе, как у того древнерусского алкаша.

Светало.

Люся шла как новорожденная, прыгая с одной тротуарной собянинской плитки на другую, лужковскую.

Москва была чиста и прекрасна, как непорочная невеста, в это весеннее утро.

На Трафальгарской площади гуляла какая-то пышная румынская свадьба, веселившаяся так громко, что даже было слышно у Бранденбургских ворот и галереи старых мастеров Цвингер в далёкой Саксонии.

Какой-то пьяный весельчак спрыгнул насмерть с парашютом с Эйфелевой башни, а перед Большим театром танцевал модный твист-хоп Ник Цискаридзе под песни из нового наноальбома группы «Rolling Stones» со странным названием «Glück auf!». В те времена было модно всё называть по-немецки, особенно, после смерти короля fashion – Карла Лагерфельда.

Тут же невдалеке носатая баба била корытом своего ребенка. А молодая толстенькая мать терла хорошенькую девочку лицом о кирпичную стенку. Маленькая собачка, сломав тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик ел из плевательницы какую-то гадость. У бакалейного магазина стояла очередь за сахаром. Бабы громко ругались и толкали друг друга кошелками.

– Это где-то уже было? – подумала Люся и не стала развивать эту мысль дальше, – ну его нахуй!

Однако, что же было ещё в Москве интересного в этот день?

На московском гранитном мавзолее – зиккурате вместо привычной миллионам древних паломников надписи «ЛЕНИН» красовалось эпическое пятибуквие «ИИСУС», выполненное в вольном нео-арабском стиле в виде готической вязи. Под именем пророка было мелко инкрустировано золотом – «Последний оплот».

На Патриарших, рядом с Сент-Джеймс-парком и станцией метро Alexanderplatz, седой и длиннобородый, как архимандрит, князь МихАлков снимал ремейк «Мастера и Маргариты» с Джонни Питтом и Ксенией Собчек, тем самым привлёкши огромное количество праздных зевак, в основном состоящих из таджиков и беглых западных немцев, которым пришлось покинуть свою страну из-за наплыва немилосердных арабов и цыган.

Люся нырнула в подвал первого попавшегося ей на пути круглосуточного магазина и купила шкалик коньяка из Кёнигсберга, который прямо на бетонной лестнице ввалила в себя, закусив шоколадкой с позитивным названием «Восторг».

Вечер переставал быть томным, ей все представлялось теперь в новом свете.

Она зашла в свой подъезд и поднялась к квартире, которую снимала у таджикского ландшафтного дизайнера, занимающегося облагораживанием внутренней территории Кремля.

На двери красовалось объявление с текстом на немецком языке -

«Vorsicht! Hier wohnen Deutschen!», украшенное чёрно-красным Bundesadler с распушенными словно стальная метла крыльями.

Внизу листа чёрной готикой было написано – «Gemeinsam gegen das Veritas!», что означало «Сообща против истины!». Смысла этой фразы Люся так и не поняла, сколько не пыталась.

Теперь в квартире проживала многодетная семья из Кёльна, которая бежала накануне Рождества Магометова из Германии из-за притеснения новых арабских завоевателей.

В помещении ароматно пахло свежезаваренным кофе и корицей, и ещё какой-то хлебной хуйней, которую беженцы трепетно именовали словом Brezel.

Квартирка была по-немецки опрятной, при Люсе, конечно, такого не было. На стене новые жильцы уже повесили два изображения в винтажных рамках из IKEA: на одном из них были старые Бранденбургские ворота с флагами эпохи Третьей империи и большим транспарантом с весьма доходчивым лозунгом – «Ein Land, ein Volk, ein Führer!», а на втором-большой железный крест, стоявший в свинцовых зимних водах Штарнбергзее, на месте трагической гибели баварского короля Людвига.

– Надо же какие сентиментальные немцы! – отметила про себя Люся, – а судя по их истории и не скажешь!

Главой семьи был бывший высококвалифицированный инженер с одного из заводов SIEMENS в Аугсбурге, который разорили американцы, используя на бывших германских территориях тактику «выжженной земли», которую они эффективно переняли у англичан, широко применявших её во время Англо-бурской войны.

Немцы оказались сердечным людьми и, к тому же, весьма гостеприимными: тут же Люсе были любезно предложены чисто немецкие угощения – рюмка ароматного вишнёвого шнапса, сало и традиционный турецкий дёнер. Она с удовольствием утолила свой голод.

После того, как американцы, чтобы не портить свои отношения с Кувейтом, так беспардонно бросили Германию на произвол судьбы, многие немцы обратили свой взор на Восток, даже появилось такое политическое течение «Drang nach Osten», выступающее за более тесные отношения с Россией.

Были конечно и перегибы в отношении бывшего населения Бундесрайха, распавшегося ныне на отдельные райхскантоны, если не принимать во внимание «территорию внешнего Имама», подвластную исключительно радикальному крылу движения Хамас.

Все немцы теперь были обязаны носить на одежде жёлтого бундесадлера для идентификации национальной принадлежности. Это было ужасно унизительно для них, кто-то даже осмеливался проводить исторические параллели с недалёким прошлым, но их тут же пресекали как националистические и экстремистские.

Хуже всего обстояло дело с немцами, проживающими в Лютеции (мегаполис когда-то известный под названием Париж): там ежемесячно проводилось массовое мероприятие, известное как Kehrwoche, то есть «широкая неделя», когда согнанные сотнями немцы должны были с помощью зубных щёток до блеска натирать мостовые и тротуары, особенно возле главной мечети Эль-Мириам (когда-то называвшейся Нотр-Дам-де-Пари).

Когда перешли к кофе и брецелям, Саша, так звали бывшего немецкого инженера, близко придвинулся к ушам Люси и шёпотом произнёс – «Человек – не господин сущего, человек – пастух бытия» и хитро улыбнулся ей, глядя прямо в её зелёные глаза.

Эта фраза сбила её с толку, и она наконец-то поняла, что с этим, блять, миром происходит что-то не так. Уж если с ней общаются языком Хайдеггера, то это просто пиздец!

Допив кофе, она выскользнула наружу и вдохнула полной грудью душистый воздух разросшегося за последние двадцать лет до небывалых размеров живописного Замоскворечья. Дикие природные ароматы крапивы и резеды сразу же ударили ей в голову.

Бредя как в бреду в сторону ближайшего метро, Люся назойливо повторяла про себя фразу, которая никак не выходила из её головы:

«А жизнь – только слово,

Есть лишь любовь и есть смерть.

Эй! А кто будет петь,

Если все будут спать?»

Она не помнила автора этой библейской фразы, но понимала, что он абсолютно прав и актуален как никогда.

Вечерело.

Она стояла одинокая возле входа в метро, под алой буквой «М», как полная дура в маске среди людей, которые спешили по своим делам и ни о каких масках и пандемиях ничего и никогда не слышали.

Спятили все что ли?

И в этот миг она очнулась, словно бы проснулась от тяжёлого послеобеденного сна.

– Приснится же такое! – сказала с облегчением Люся и выбросила нахуй свою маску на тротуар.

– А кстати, где это, в сторону Сванна? – почему-то вдруг задумалась она на мгновение, – и что это такое «под тенью девушек в цвету»?

Хорошо, что это был лишь страшный сон.

Или не сон?

ТТ@24.12.2021

Тихое майское утро

Геополитические фантазии о будущем

Вкус крепкого чёрного чая в это утро был просто замечательный: ароматный, тонизирующий, бархатисто-породистый.

Нежные лучи майского солнца пронизали собой толщь горячего напитка и янтарными пятнами, сквозь граненое стекло мухинского стакана, как в калейдоскопе, причудливо ложились неприхотливым узором на белоснежную скатерть берлинской чайной.

 1 мая. Чистая лазурь весеннего неба, лишенная облаков.

Лишь живописный и узорчатый инверсионный след от только что стремительно пролетевших светло-голубых «сушек». Парадная тройка. Путинские соколы в небе.

Непривычно теперь видеть это немецкое небо без пузатых евролайнеров с сине-жёлтым аистом Lufthansa и тёмно-серых торпед военных натовских Tornado. Небо стало родным, советским. Ничем не отличимым от родного неба над Москвой, Рязанью и Калугой.

Прозрачной чистой голубизной и свежестью дышат весенние небеса над освобожденной Советской Германией.

Стройными рядами тополей встречает советские танковые колонны «Новый Тверской проспект», когда-то именовавшийся «Unter den Linden».

Красиво и поэтично колышется на майском ветерке российский триколор на Бранденбургских воротах и куполе бывшего Бундестага (теперь – «Всегерманское Вече»), которые за свою историю повидали немало интересного.

Неоднократно они слышали русскую речь и вот теперь она уже звучит повсюду. И с каждым днём всё больше и больше людей на освобожденной немецкой территории начинают говорить на Великом Русском языке.

 Вослед за военной техникой, колоннами отдельных частей победоносной Советской армии и флота, на «Проспект Победы» выплывают стройными рядами трудовые колонны народных немецких предприятий: гордо неся перед собой огромный российский триколор и портрет генералиссимуса Владимира Путина в золотой раме; первыми проходят по «Проспекту Победы» представители «Автозавода номер 1» (когда-то известного под названием Mercedes-Benz).

За главным предприятием Освобожденной Германии шествуют представители трудовых коллективов заводов Номер 2, Номер 3 (ранее Siemens, Bosch) и так далее в порядке нумерации.

Глядя на это грандиозное шествие и праздничную процессию, наполненную особым смыслом, сердце приходит в небывалый восторг и, ликуя от радости и гордости за нашего Вождя, нашу победоносную армию и флот, хочется плакать от радости и выпить русской водки!

Кипит праздничная жизнь в торговых павильонах, сотнями рассыпавшихся по обеим сторонам главного проспекта освобожденной столицы Советской Германии.

Немецкие трудящиеся вместе со своими русскими братьями, истосковавшиеся за десятки лет «трансатлантической оккупации», со слезами на глазах поднимают рюмки с русской водкой и от души и сердца произносят благодарные тосты за Освобождение в честь Вождя и доблестных бойцов Советской армии и флота.

Эти трогательные сцены любви и дружбы снимают сотни международных фотокорреспондентов. Уже завтра во всех международных изданиях «Правды», «Российской газеты» и «Советской Германии» миллионы читателей по всему миру смогут лицезреть эти искренние фотоснимки.

Хорошо выпив русской водки и аппетитно закусив пельменями, сёмгой, паюсной икрой и пылающим борщом, по велению сердца немецкие братья и сестры затягивают вместе с русскими собратьями «Гимн Великой России», с особой гордостью распевая фразу «Широкий простор для мечты и для жизни грядущие нам открывают года…», при этом немного по-немецки грассируя, чем придают особую пикантность и колорит данному праздничному произведению, сочиненному гениальным поэтом Сергеем Михалковым.

Сложно выразить словами всю гамму чувств и описать грандиозность происходящего здесь сегодня, но одно не подлежит никакому сомнению – Советская Германия по велению собственного сердца, наконец-то влилась навсегда в единую Великую семью народов Советской Европы, безвозвратно разорвав рабские и позорные цепи «трансатлантических» поработителей, глобализаторов-извращенцев и детоубийц-педофилов.

ТТ@ 11.05.2014

Железный принцип Дао или Практика Срединного Пути

«Принц Сиддхартха провел четыре долгих года под деревом боано, медитируя и укрепляя свою волю посредством суровой аскезы плоти. Однажды, а было это, кажется, в субботу, в промежутке между медитациями, к Сиддхартхе пришла удивительно простая и ясная мысль:

– И какого хрена я здесь делаю?

Демон Мара, ни на миг, не выпускающий сознание Сиддхартхи из цепких тенет иллюзии, в эту же секунду, зеркально поймав мысль Сиддхартхи, подумал:

– А какого хрена делаю здесь я?

Так они оба, принц Сиддхартха из рода Шакьямуни и демон Мара, достигли в этот миг окончательного просветления, и весь мир наконец-то вздохнул свободно, избавившись навеки от их параноидальных космогонических воззрений». Ринпоче Лампсан Сучонг, "Алмаз с утра"

Ласковое солнце излучало спокойствие.

Капли росы на кустах жимолости и репейнике излучали спокойствие. Кабачки на огороде излучали спокойствие. Дождевые лужи были невозмутимы. Даже соседская собака излучала небывалое спокойствие и некое подобие сверхосознанности. Она тихо медитировала в своей конуре, прикрыв глаза.

Нерванов, выйдя на крыльцо, сладко потянулся, похрустел затекшими ото сна хрящами и сочленениями и, протяжно пукнув, негромко обратился к окружающему миру:

– Пустота снаружи, пустота внутри! Всё под солнцем – пустота! Да возрадуемся безмятежности нашего духа и силе просветления! Пустота пустот, всё – пустота! Намасте!

Нерванов был невозмутим и почти просветлен. Ничто и никто не могло вывести его из равновесия и ввергнуть в царство иллюзорного хаоса и мирских тревог. Так, по крайней мере, он думал.

На дворе махал метлой в коричневой, растянутой до невозможности, пидорке, местный дворник, татарин Камиль Сансаров.

Он пренебрежительно относился к Нерванову, считая того бездельником и слишком уж умным и при случае всегда пытался его чем-то задеть.

Вот и сейчас, бросив в направление Нерванова ком подсохшей грязи, дворник крикнул:

– Ну, что достиг своего просветления, мудак веганский?

Нерванов сделал три глубоких вдоха-выдоха и сказал сам себе:

– Пустота снаружи, пустота внутри! Всё – пустота! Я – невозмутим! Я – гранит, я – чайка…

И он сразу ощутил, как тенета иллюзии стали рассеиваться, и в просветах голубого неба показалось вечное сияние дхармакайи.

На дороге показался местный почтальон Федька Чмаров, немного чокнутый мужичонка лет сорока, но так, в общем-то, абсолютно безобидный.

Он мчался на своем скрипучем велосипеде и, проезжая мимо Нерванова, бросил тому прямо в лицо пачку газет.

– Бонжур, хуепутало!,-крикнул, уезжая, Чмаров.

– Всё – пустота! Всё – иллюзия! Всё – мара! Я – спокоен, я – неподвижен! Я – алмаз! Я – недосягаем для майи!

Сделав над собой невероятное усилие, он сконцентрировался исключительно на позитивных мыслях. Он заглянул в себя и погрузился в созерцание вечной пустоты.

Сосед Сивушкин пролез сквозь дыру в заборе и, натягивая на ходу растянутые и грязные треники, стал сразу просить у Нерванова червонец на опохмел.

– Пьянство губительно, Анатолий! Алкоголь превращает человека в обезьяну! Не дам на опохмел! Это гадко! Вы родитесь в мире асур!

– Да, пошел ты нахуй, педрило козлиное! – зло процедил сквозь зубы Сивушкин, плюя в лицо Нерванову.

Нерванов смахнул со щеки смачный харчок и спокойно сказал:

– Мир – это иллюзия! Это – Мара! Пустота снаружи, пустота внутри! Всё – пустота!

Тут со стороны показалась неразлучная парочка – Ботхин и Сатвин.

Они, покачиваясь из стороны в сторону словно тростник на ветру, несли удочки, ведро и какие-то ветки.

– Пошли бухать на пилораму, Нерванов! У нас есть «Зубровка» и «Агдам», -весело сказал добродушный и пьяненький Ботхин, – телок позовем сиськастых!

– Так не достичь просветления, друзья мои, хотя с пьяными случались весьма парадоксальные случаи, но я – традиционалист школы дзогчен, – ответил им Нерванов, – пьянство – это не выход из сансары, скорее, вход, и лишь только дух и интенсивная меди…

– Пошёл ты в пизду со своим дзогчен-мудоёбством!, – неделикатно оборвал его Сатвин.

– Я спокоен, чрезвычайно спокоен! Я – в сознании Будды! Я и есть само сознание Будды! Всё – пустота, всё – иллюзорность!

Так он погрузился в медитацию и обратил свой внутренний взгляд в сияние полнотной пустоты, лишь иногда прерываемый громким хрюканьем неразумного борова Реджинальда и кудахтаньем пестрых квочек-непоседок в хлеву.

Нерванов достиг такого небывалого и удивительного уровня концентрации, что в пустоте начал различать голубоватые проблески дхармакайи и перламутровое нежное сияние светло-голубой жемчужины.

Еще мгновение и его сознание готово было улететь в те сокровенные и бескрайние дали, где только просветленные могут ощутить и понять всё грандиозное величие сокрытой за покровом иллюзорной Мары всеосвобождающей Истины.

Еще мгновение и…

Тут кто-то резко и больно ущипнул Нерванова за шею и он, вернувшись в грубую реальность иллюзорного бытия, увидел перед собой жирное розовое лицо своей жены Любки.

– Опять пиздитируешь, мудаёб хренов? Поди-ка помои вылей из ведра, да борова покорми, бездельник!

Нерванова в этот миг будто бы пронзила некая молния, пронесшаяся со скоростью зубной боли от высшей чакры сахасрары до муладхары, нарушив своим внезапным вторжением сладкий вековой сон мифического змея Кундалини в его тайной обители.

Нерванов почувствовал, что в нем вскипает и поднимается что-то непознанное, подобное гигантским волнам-цунами, рвущимся навстречу небесам.

Он сначала хотел сказать что-то про пустоту в пустоте, потом, про пустоту в полноте и иллюзорность всего сущего и несущего, но неожиданно для самого себя и учения дзогчен, схватил Любку за толстый локоть, развернул ее лицом к огороду и со всей сверх буддистской силой пизданул ей ногой по колыхающейся, словно говяжий студень, жирной жопе.

Та взвыла и с дикими криками полетела в сторону грядок с кабачками, редисом и прочей огородной жуйней.

И в этот миг, пока еще не стих последний звук жоновой ругани и проклятий в его адрес, Нерванов достиг ослепительного, сияющего светом дхармакайи, просветления.

Так он достиг Срединного Пути всех просветленных – Священного буддистского Дао-Пездын, освобождающего от сансары земных перерождений!

Намасте!

ТТ@11.11.2015

О мирах Бардо

или

о том, как Карл Иванович потерял видимые аспекты своей кажущейся личности, растворившись в своих демонах и коммунальных сущностях

Частично правдивая история

Посвящается Даниилу Хармсу

Однажды, в прошлую среду, Карл Иванович решил, что пора ужо заняться духовными практиками и он втайне от Леопольда Модестовича купил билет в один конец, до станции Монсеррат-Сортировочная, в надежде обрести истинную духовность и подлинную веру.

Ровно в полдень следующего дня Модест Петрович вышел из парадного и, нырнув в переулок, не оглядываясь, сломя голову, побежал в сторону железнодорожного вокзала.

Карл Модестович ловко заметал следы: пробегал сквозь крытые анфилады дворца Сансуси и Мормир, нырял в античные катакомбы Перпиньяна и Луассака, скользил цикадой по тонкому лучику света под куполом православного храма Аль-Максуд в Хорезме и даже имитировал звуки цыганской волынки на бескрайних холмах Великой Бурятии.

Наконец, когда все магические процедуры были проделаны и душа приобрела покой и благодать, смиренный и благой Константин Гаврилович нырнул в комфортное купе скорого поезда «Адриатика», отходящего с вокзала Ватерлоо в сторону суверенной Каталонии.

Проснувшись ровно через сутки, Петр Веньяминович выпил стакан крепкого чая с сахаром, съел два кусища мраморной говядины и выпрыгнул затем из окна стремительно несущегося поезда.

Он так ловко зацепился за край гранитной скалы, что можно было подумать, что это не обычный человек со своими сомнениями и теологическими внутренними спорами, а настоящий дикий шимпанзе: недаром Валентин Ануфьевич целых четыре года занимался подводным плаванием и изнурял себя в ереванских пещерах кундалини-йогой. Система работала превосходна.

Взобравшись на вершину горы, Илларион Феоктистович был сильно взволнован тем, что увидел чудесный храм из белого лазурита и чёрного оникса.

Упав на колени, Сигизмунд Густавович возопил и произнёс, скрипя сердцем, одно лишь слово «Доколе?».

Кто-то может подумать, что это сущий пустяк, но только не для Энгельберта Константиновича и только не для такой ситуации. Это слово означало всё и даже больше, поэтому мы не раскроем эту тайну.

Игнатий Модестович вошёл в храм и увидел седого вислоухого старца, черпающего чашей вино причастия из колодца-квеври, вырытого на месте алтаря.

– Отче! – возопил Феликс Арнольдович, – дай мне просветления и духовного роста!

Старец перестал черпать вино, встал с колен, затем снял со стены старинный меч инквизитора Игнасия Лойолы и, приложив его к плечу Мафусаила Леопольдовича, произнёс:

– Мене, текел, фарес! Благословляю тебя сын Бога Единого и нарекаю отныне тебя…, а кстати, как тебя зовут?

– Я не знаю! – дрожа всем телом, ответил …

Кстати, кто ответил так и не понятно и вообще совсем неясно о ком же мы говорили, поэтому мы вынуждены прекратить это глупое повествование, унижающее нашу логику и миропорядок.

ТТ@ 28.02.2019

Там, где ты и ты

И вот, непостижимое дело, есть путь, чтобы по нему идти, и его надо пройти, но нет путника. Деяния свершились, но нет содеявшего.

Саттипатхана-Сутта, XLII, 16

– Чем ты займёшься, когда останешься сам с собой? – раздался знакомый мне голос из темноты. Я не понял даже, это был сон или нет.

– Наверное, поиграю! – ответил мой внутренний голос.

– Чем ты поиграешь?

– Игрушками. Я поиграю игрушками с другими детьми.

– Нет. Здесь нет игрушек и нет других детей.

– Тогда я мог бы порисовать и поиграть в футбол! – радостно затрепетало что-то во мне.

– Здесь нечем рисовать и не на чем, футбола здесь тоже нет.

– Хм, странно! – удивился мой внутренний голос, – на речку хоть можно сходить, искупаться и позагорать?

– Как ты собираешься загорать в такой тьме кромешной? «И речки здесь тоже нет!» —с издёвкой сказал кто-то.

– Ну что тогда? «Можно хоть книгу почитать или музыку послушать?» —с надежной произнесло мое я.

– Ты что дурак? Нет здесь ни книг, ни музыки!

– Интересно! Ничего нет.

– Интересно было там, а здесь то, что после «интересно»!

– Там, это где? – осторожно и испуганно спросил мой внутренний голос.

– Там – это там, а здесь – это здесь, не понял ещё что ли?

– Нет, не понял. А что здесь?

– Ничего. Ничего здесь нет. Совсем ничего.

– А в туалет можно?

– Нет!

– А пива?

– Нет!

– А поговорить?

– Говори!

– С кем?

– Со мной.

– А ты кто?

– Ты.

– А я тогда кто?

– Ты.

– Я что сошёл с ума?

– Не совсем так! Впрочем, твоё дело.

–Я умер?

– Здесь нет такого слова.

– А что здесь есть?

– Ничего. Только ты, да ты!

– И долго это продлится?

– Всегда!

– А когда это закончится?

– Никогда!

– И что мне тогда делать?

– Разговаривать!

– С кем разговаривать?

– С самим собой.

– И о чём мне разговаривать?

– А там ты о чём разговаривал?

– О разном.

– Вот и здесь можешь о разном.

– А что ещё можно?

– Ничего!

– И всё-таки где я?

– Здесь.

– Ну, где это здесь?

– А где хочешь, там и здесь! Твоё дело.

– Ну что это всё-таки за место?

–Здесь.

– Это ад, что ли?

– Нет такого слова.

– Ясно, не рай точно. А свет можно включить?

– Нет!

– А что можно?

– Ничего.

– А вопрос можно?

– Валяй!

– Всё-таки ад есть?

– Нет.

– Про рай не спрашиваю. А бог есть?

– Нет.

– А что тогда есть?

– Ничего.

– Но я ведь с кем-то общаюсь!

– С кем-то.

– Чепуха какая-то! Кто тогда всё это придумал?

– Никто.

– Ну это же происходит, значит кто-то всё это делает!

– Кто-то делает.

– И кто этот кто-то?

– Никто.

– Имя что ли такое «Никто»?

– Думай, как знаешь.

– А можно отсюда куда-то уйти?

– А куда ты хочешь уйти?

– Куда-нибудь.

– Если куда-нибудь, то не имеет смысла!

– Почему?

– Потому что куда-нибудь это всегда здесь.

– А почему это всегда здесь?

– Потому что это уже не там.

– А когда я был там, то, где было это здесь?

– Там.

– А можно снова туда?

– Нет.

– Как-то всё это сложно и непонятно и, если честно, то я устал от этой бессмыслицы и общения с тобой, можно поспать?

– Валяй, только не долго, а то я буду скучать без тебя.

– А что будет потом, когда я проснусь?

– Ничего.

– Снова ничего?

– Снова ничего.

– И так будет всегда?

– Всегда-а-а!

– Ну и чем ты займёшься, когда снова останешься сам с собой? – спросил знакомый мне голос из темноты.

Я так и не понял, был ли это сон или нет…

ТТ@ 31.07.2019

Инфузория Дон Кихота

«Глядя на лошадиные морды и лица людей, на безбрежный живой поток, поднятый моей волей и мчащийся в никуда по багровой закатной степи, я часто думаю: где Я в этом потоке?»

Виктор Пелевин, «Чапаев и Пустота»

Старик с вожделением смотрел на мартовское солнце, как будто этот свет становился частью его самого.

Пришла весна и сомнения, не покидавшие его все зимние дни, куда-то исчезли, как будто их и не было вовсе.

Под потолком его хижины кружился лёгкий сизый туман воспоминаний о тех сновидениях, которые посетили его в эту ночь, влажную и покрытую медной патиной, словно старый кувшин, который сейчас стоял на столе в ожидании своего хозяина.

Самопровозглашенный идальго потянулся всем телом и что-то, неуловимо быстрое, словно разряд тока, пробежало внутри него, наполняя все его внутренности энергией и какой-то тёмной силой.

За окном было слышно, как старый Росинант нетерпеливо переступал с одной ноги на другую, цокая копытами о землю.

Хотя, может быть, это были просто остатки сновидений, ещё не до конца растворённые в ничто.

Что-то неощутимое и неизвестное подсказывало старику о том, что именно сегодня ему предстоит совершить подвиг, равных которому он ещё никогда не совершал.

Его рука сама собой потянулась за мечом, который стоял рядом с кроватью, но неожиданно наткнулась на небольшой конверт серого цвета, о котором старик совсем не помнил.

Из конверта выпал желтоватый листок, испещрённый то ли мелкими латинскими буквами, то ли стенографическим письмом, то ли и тем, и другим вместе взятым. Вслед за листком оттуда же выпал какой-то рентгеновский снимок, изображение на котором напоминало собой географическую карту, показывающую непонятную местность в ночное время. В центре снимка густым мраком чернело пятно, которое можно было принять за чёрную дыру, затерявшуюся в глубинах космоса.

«Чудеса, да и только!», – подумал старик и, налив из медного кувшина в стакан густого, цвета венозной крови, темпранийо, сделал большой глоток.

Сразу что-то внутри него заурчало и задвигалось, как будто бы пришёл в движение плохо смазанный мельничный механизм.

– Одним подвигом больше, одним подвигом меньше! – произнёс он вслух и его сухие тонкие пальцы ловким движением щёлкнули костяшками пожелтевших черепов на ветхих дедовских счётах.

Новостей от Дульсинеи всё не было, хотя прошёл уже не один год со времени их последней встречи в Толедо.

Если бы он не был идальго, то, возможно бы, даже ощутил след солёной слезы на своей давно небритой щеке.

Розы и соловьи давно растаяли в ночных садах Ла Манчи, оставив ему напоследок лишь терпкий глоток густого темпранийо и пикантный вкус воспоминаний.

Он вновь закрыл глаза. Всё ему казалось сном, который вот-вот развеется и перед его взором предстанет другая реальность.

За закрытыми шторами век бултыхалось какое-то чёрное бездонное море.

«Странно», – подумал старик, – «почему я никогда не задумывался о том, что за границами сознания ничего нет?».

Он вспомнил о счастливых днях своих прошлых скитаний: пыльные дороги Ла Манчи, неудачливые разбойники на пути в Тобосс, чудовищные великаны ростом до небес, старая мельница, однажды принятая им за дракона, и его слуга, ленивый обжора и плут, Боже, как его звали?

Нарушив тишину, скрипнула половица, и старик мысленно представил себе, как медленно на цыпочках к его постели приближается Санчо, облачённый в старую ночную рубаху.

Он захотел открыть глаза, но не смог. Подать голос у него тоже не получилось. Тело застыло, как иссушенная зноем равнина в Риохе, на которой кроме ярко-желтого дрока уже ничего не росло.

Словно удар молнии, тело сотряслось от чудовищной боли, которая тут же утихла и пришло оцепенение.

Старик вглядывался в темноту, которая клубилась внутри него словно густой дым.

Сначала он ничего не видел кроме этой темноты, но затем витки дыма стали приобретать неясные очертания, похожие на фантастические рисунки, которые можно видеть в детстве на неровной поверхности потолка и штукатуренных стен.

Вот что-то отделилось от общего фона и приняв форму то ли маленькой прозрачной капли, то ли крохотной инфузории, двинулось в сторону блеклого серого света, что еле пробивался среди этой густой тьмы.

Капля разрасталась всё больше каждый последующий миг времени, принимая внутрь себя различные мысли, слова и объекты: сначала их было немного и ум старика поспевал за их появлением и метаморфозами – Madre, Padre, Mundo – первое, что появилось в светлой области осознания, затем из глубины на бледный свет явилось «I» и всё закрутилось вокруг этого одинокого и неуверенного в себе столпа, притягивающего извне невероятное количество образов, слов и мыслеформ.

Это пульсирующее «I» всё увеличивалось в объёме и точка золотого сияния в центре всё больше сжималась, уступая место каким-то временно существующим объектам: вслед за жестяной юлой и деревянным конём в пространстве этой каплевидной сферы появился игрушечный меч, удилище с конским волосом и сачок для ловли бабочек.

Затем откуда-то появились игральные кости, курительная трубка, кожаный бурдюк с вином, серебряные реалы, пучок женских волос и засушенная роза.

Вибрирующая «I» всё разрасталась, увлекая вокруг себя всё новые и новые объекты и мыслеформы: вот начищенные до блеска латы сияют на утреннем солнце; вспененный галопирующий конь под седоком мчится в самую гущу битвы и окровавленный меч протяжно свистит на ветру, разрезая сталью ещё прохладный воздух.

Затем – кричащая тишина, в которой пронзительно слышно, как капает кровь с уставших мечей, шелест зелёной травы на ветру и слово el Dios, произнесённое то ли пролетающей над полем битвы птицей, то ли просто беззвучно промелькнувшее в голове того, кто всё это видит.

Новые объекты всё больше заполняли инфузорное пространство, давая золотому сиянию внутри всё меньше возможности для свободного течения, и чем меньше становился золотой поток, тем больше страхов появлялось в этой прозрачной сфере, которая являлась как бы внутренним миром всё это наблюдавшего.

Старик вдруг ясно осознал, что за границами его сознания нет ничего, кроме того, что есть в нём, и даже смерть, которая крадётся к нему на цыпочках, есть лишь мысль, мгновенно промелькнувшая в его сознании и бегущая по кругу словно цирковая лошадь, галопирующая по краю арены.

А потом он увидел чёрную жирную точку, всё разрастающуюся внутри каплевидной формы, которая уже стала размером со среднюю планету, точку, всё более прогрессирующую и пожирающую вокруг себя всё, что было облечено в форму и символ, и даже мерцающий золотой свет не мог противиться наступлению этой молчаливой и агрессивной тьмы.

«Эта битва состоится, и она будет последней», – подумал старик. Он был не в силах больше противостоять этой тьме и решил сразу броситься в неё с головой, чтобы лишить все свои страхи надежды на будущее.

Санчо неоднократно предлагал ему своё чудодейственное средство, бальзам Фьерабраса, приготовленный им собственноручно из розмарина, масла, соли и вина, но старик был непреклонен и отверг это зелье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.