Я, Иосиф Прекрасный
Виталий Конеев

© Виталий Конеев, 2022

ISBN 978-5-0056-0565-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я, ИОСИФ ПРЕКРАСНЫЙ

Исторический, авантюрный роман

(Автор: Конеев Виталий Матвеевич)

Глава первая

…И вдруг в тишине раздался громкий храп…

Несколько минут до этого император Нерон стоял во внутреннем помещении театра, взволнованный, утирал влажное лицо рукавом девичьей туники. А едва он надевал маску юной девушки, как вновь снимал её и торопливым жестом руки смахивал со лба обильный пот. Император задыхался от волнения. Он вздрогнул крупным телом, когда мимо него на сцену скользнул актёр Грек Пирр, семнадцатилетний никому неизвестный юнец, который, тем не менее, нравился публике своей красотой, голосом, порывистыми движениями рук. А если он пел, то люди переставали чавкать и глядели на него. Едва Грек умолкал, зрители без приказа разражались бурными аплодисментами и настойчиво требовали повторить. Впрочем, такими же аплодисментами и криками они награждали и Нерона. Тем более что на первых четырнадцати рядах сидели «августинцы» – триста юношей всаднического достоинства. Треть из них были вольноотпущенники Нерона, то есть бывшие рабы.

Префект претория Софоний Тегеллин стоял сбоку от всадников, следя за сценой и за людьми, чтобы в нужный момент дать «августинцам» условный сигнал. И тогда раздавались или греческое гудение носами, которое очень нравилось императору, или мерные плески ладонями, или слитный, шумный выдох: «О!» или смех, или клакёры подавались телами вперёд, протягивая руки в сторону императора, изображая лицами горе. Перед всадниками в орхестре сидели сенаторы из страха своим отсутствием в театре возбудить подозрение Нерона. Среди сенаторов занимали места и полководцы, известные каждому гражданину империи своими блестящими победами в далёких провинциях. Нерон не верил им и постоянно держал их около себя. И они вынуждены были гудеть носами и делать всё прочее по команде любимца императора и соучастника его дневных и ночных оргий префекта Тегеллина. Что до толпы пролетариев, то им было всё равно, что происходило на сцене, лишь бы было на что смотреть. Они с рассвета до заката солнца сидели на трибунах и укладывались спать на лавках, чтобы утром вновь смотреть на сцену.

Вольноотпущенники наперебой успокаивали Нерона, а он бормотал, порой со стоном:

– Нужно сделать так, чтобы Грек на выходе со сцены запнулся на потеху толпе.

– Будет сделано, патрон.

– Всем молчать! Я могу забыть слова. Дайте мне копьё.

Руки императора тряслась, когда он взял золочёное копьё и поправил висевшую на плече кифару. Пьесу «Гибель Трои» он сам сочинил. И так как Нерону страстно хотелось сыграть роль девушки на сцене, то он, разумеется, вспомнив, что мать Ахиллеса с первых лет его жизни внушила мальчику, что он девочка Гекуба, ввёл в пьесу сон Ахиллеса. Однако этот сон с помощью чар увидел халдей Трои и решил погубить Ахиллеса, войти в его сновидение с воинами Приама. И вот они на сцене замыслили гибель Героя.

Маска закрывала только верхнюю часть лица Нерона, чтобы губы его были открытыми для страстных речей и, не менее, страстного пения. Император не решился сбрить рыжую бороду или загримировать её, уверенный, что своим искусством он мог заставить зрителей забыть, что на лице девушки Гекубы рыжая борода.

Он выскочил на сцену, по-прежнему взволнованный, и крикнул, с ужасом отметив, что его голос стал сиплым:

– Вот вы где, злодеи, способные только воевать со слабыми женщинами! И ты, Гектор, здесь, хотя я ждал тебя на поле битвы!

Нерон злобно взглянул на Грека и забыл слова длинной речи. У императора ненависть к таланту юнца была так велика, что он размахнулся копьём и со всей силы ударил им в лицо актёра, игравшего роль Гектора, хотя вначале «девушка Гекуба» должна была перебить его сообщников вместе с хитроумным халдеем. Грек в ужасе нырнул под копьё, бросился на подмостки и затих. И тогда император вынужден был поразить копьём всех остальных актёров. От его ударов спрятанные под плащами пузыри полопались, и сцена обильно покрылась бычьей кровью.

Нерон, тяжело дыша, снял кифару с плеча и, глубоко вобрав в лёгкие воздух, хотел запеть песнь победы, и вдруг в тишине раздался громкий храп…

На верхних рядах театра кто-то мыкнул, но ему тотчас зажали рот. Зрители оцепенели, глядя на императора, у которого во время его стремительного движения по сцене слетела с лица девичья маска. И теперь оно было искажено гримасой страдания, потому что нашёлся кто-то на трибунах, кто не оценил его талант, более того, он заснул, не желая смотреть на блистательную игру императора.

Страдающее выражение лица Нерона сменилось выражением гнева. Он повёл взглядом по театру и увидел того, кто нагло храпел.

Тегеллин тоже был растерян, не зная, какой сигнал дать клаке. Но привыкший быстро реагировать, он вскочил на орхестру и, наступая на ноги сенаторам и полководцам, промчался к тому месту, где сидел, запрокинув седовласую голову Веспасиан Флавий. С ходу префект нанёс удар жезлом по голове полководца. Тот, ещё не проснувшись, выкинул вперёд правую руку и крикнул:

– Легион, делай как я!

– Проклятый, – сквозь зубы процедил в бешенстве император, – ну, я тебе покажу легион.

И он сильным движением руки ударил по струнам кифары, и запел. Голос его был сиплым, а игра на кифаре неверной, однако все, кто присутствовал на трибунах, особенно облитые бычьей кровью актёры, были в ужасе, потому что видели гнев принцепса. Едва он кончил своё пение, как актёры вскочили на ноги и яростно ударили в ладоши, восклицая:

– Божественный голос! Игра достойная только богов Олимпа!

– Сам Аполлон завидует, глядя на Гекубу!

Шквал аплодисментов, не греческих мерных, а римских, раздался на трибунах и заглушил истерические крики сенаторов:

– О, божественный Аполлон. О, боги, что за голос! Какие сладчайшие звуки! – и они в исступлении хватали себя за головы и качали ими.

Душа Нерона смягчилась. Он опустился на колено и протянул к зрителям правую руку.

Граждане Рима вскочили со своих мест с лицами облитыми слезами умиления и в едином порыве закричали:

– Август, наслади нас своим божественным голосом! Не лишай нас удовольствия слушать тебя!

Нерон поклонился и, подумав, сиплым голосом сказал, что он готов выполнить требование зрителей, но будет петь «Ниобу». Он пел три часа подряд. По нужде выйти из театра было нельзя, так как преторианцы бдительно сторожили все выходы с трибун. И люди, то ли изнемогавшие от естественной нужды, толи от божественного пения Нерона, осторожно, ползком уходили к стене и перелезали через неё, иные, прикинувшись мёртвыми, с размаху падали с лавок в проходы. Преторианцы клали их на носилки и выносили на улицы. Там хитрые зрители чудесным образом оживали.

На трибунах раздался писк новорождённого младенца, но роженица молчала. Люди сидели неподвижно, словно каменные статуи. Боялись почесаться, утереть пот с лица, шумно вздохнуть, отвести взгляд от императора, потому что преторианцы внимательно следили за направлением взглядов зрителей.

Когда Нерон закончил своё пение, то к нему, не ожидая его приказа, метнулись уставшие, измученные ожиданием и страхом руководители театра с золотым венком победителя и денежным призом.

– Патробий, – приказал он вольноотпущеннику, – дай Греку сто тысяч сестерциев и скажи ему… ничего не говори.

– А может быть, ему лучше подойдут Гемонии? – мрачно усмехнувшись, ответил Патробий, который в кабинете императора был министром по прошениям и был пугалом города, так как ни одна казнь не проходила без его участия.

– Нет. Пускай живёт и страшится моего Гения… Тегеллин, как я пел? – уже на ходу спросил Нерон префекта.

– Как всегда божественно. Зрители боялись пошевелиться, чтобы чего-нибудь не упустить.

– Да, я заметил, – смущённо улыбнувшись, с удовольствием сказал Нерон. – И я хотел спеть ещё, но сегодня я решил забрать Поппею у Отона.

– Август, он наслаждается ею вместо того, чтобы только делать вид, что она его жена.

– Мне это по душе, – задумчиво пробормотал Нерон, спускаясь по ступеням в сумрачный проход под трибунами, идя следом за преторианцами.

Он резким движением передвинул висевшую сбоку на плече кифару на живот и, охваченный жаждой творчества, на ходу трогая пальцами струны инструмента, начал сочинять новую песню, но, вспомнив Грека, поморщился лицом и посмотрел на Патробия, который шёл слева от него, словно что-то ожидая, буркнул:

– Ты всё ещё здесь?

– Август, ты не договорил относительно Грека.

– Хм… па-па-па-ра… – протянул Нерон, настороженно вылавливая в памяти ускользающую мелодию, и раздражённо мотнул головой, перебил самого себя: – То, что мне нужно, Патробий, ты знаешь. Иди. Не мешай.

– Я хотел услышать от тебя, Август, какое лекарство дать актёру, чтобы он лучше запел: медленное или быстрое?

– Конечно, медленное.

Но Патробий и преторианцы не смогли найти в театре Грека Пирра. Он в это время в длинной, грязной рубахе раба, с опущенными на лицо накладными волосами мчался по улицам города, боясь оглянуться, каждую секунду ожидая услышать властный, грозный крик за спиной: «Стой!»

Конечно, Грек не раз и не два играл роли благородных Героев, обречённых по воле богов или земных владык, разумеется, греческих, покончить самоубийством. Медленно и торжественно он закалывал себя мечом или перерезал вены на руках, а потом, лёжа на подмостках, страстно говорил предсмертные речи, порой долго, до тех пор, пока не раздавался шёпот режиссёра: «Грек, опомнись. Актёры ждут своей очереди». Но в реальной жизни Грек не хотел так умирать. К тому же он был простолюдином и не имел почётное римское гражданство, и не собирался подражать патрициям, которые резали на своих руках вены по приказу Нерона. Страх душил его, сознание мутилось, и Грек продолжал бежать, натыкаясь на людей, сбивая их с ног. И когда перед ним, словно по волшебству, широко распахнулась дверь, он влетел в сумрачное помещение. Торопливо отдышался и повёл вокруг взглядом, пытаясь понять, где он оказался. Рядом с ним кто-то рассмеялся. Смех был нехороший. Грек отметил, что он странный, а если бы его повторить на сцене, то зрители, пожалуй, задрожали бы от ужаса.

Потом прозвучал голос, похожий на карканье вороны, но, вероятно, женский:

– Мы тебя ждали. Проходи.

– А куда я попал?

– Туда, куда стремился. В лупанар. Где твои деньги, парень?

Дверь за его спиной с грохотом захлопнулась.

В широком подтрибунном проходе были боковые коридоры. Многочисленная охрана принцепса не боялась, что здесь могло случиться покушение на жизнь их господина, да и никто из них не знал, что четверть века назад в таком же подтрибунном помещении был убит император Калигула префектом и военным трибуном претория. Сам Калигула, его время так сильно затушевались обильными событиями, что сотрясали сотни раз империю и Рим за двадцать последних лет, что его правление казалось людям таким же далёким, как и время первых Олимпиад.

И никто из преторианцев, которые шли впереди Нерона, не заметил в сумраке невысокую женскую фигуру. Она стояла за углом бокового коридора. Это была молодая Эпихарида, вольноотпущенница. Она прятала в руке маленький кинжал, готовая броситься на императора и заколоть его, поглощённого сочинением песни.

Следом за Нероном шли второй префект претория Фений Руф и юный трибун Субрий Флав, они заметили Эпихариду, потому что предполагали, что она могла появиться здесь. Фений Руф прибавил шаг и, обойдя сбоку императора, шагнул в коридор, и схватил правую руку Эпихариды.

– Уйди, не время, – тихо шепнул он и отнял у молодой женщины её оружие.

– Я могу убить его, – едва слышно сказал военный трибун Субрий Флав, положив руку на свой меч, идя в трёх шагах от императора.

Рядом с ним шли другие заговорщики: трибуны и центурионы претория. Они замыкали отряд охраны. Но Фений Руф отрицательно качнул головой и отодвинул Эпихариду себе за спину. Он не был военным человеком. Ранее Фений Руф в качестве префекта руководил доставкой хлеба в Рим из приморского города Остия. А так как хлеб всегда поступал в Рим бесперебойно, то горожане наделили Руфа всеми возможными достоинствами характера, а Нерон назначил его префектом претория, потому что боялся военных людей, боялся военного заговора. Он знал, что рядовые солдаты претория не уважали и не могли уважать ни Тегеллина, ни Руфа, так как они, не имея военного опыта, сразу получили высокую должность равную должности легата. Нерон поставил во главе претория двух префектов, чтобы ни один из них не имел абсолютной власти над гвардией, так как солдаты, несмотря на своё отвращение или презрение к командиру, обязаны были выполнять его приказы. Но так как вскоре Нерон заметил, что Фения Руфа народ по-прежнему любил за прошлое его руководство поставками в город хлеба, то решил уволить его с высокой должности под предлогом, что у корпуса преторианцев мог быть только один командир. Нерон завидовал славе любого человека, и не хотел терпеть рядом с собой префекта, которого в присутствии императора народ окликал и приветствовал.

Когда сенаторы осторожно намекнули Фению Руфу, что есть заговор против Нерона, он тотчас изъявил желание присоединиться к членам тайного общества, так как знал, что Нерон решил отправить его в отставку. А Фений уже привык находиться на вершине власти и не хотел её терять.

Сумрачные коридоры под трибунами большого театра не освещались факелами. И никто из преторианцев не заметил дрожание тела Фения Руфа, ужас, что отразился на лице второго префекта, когда он спустился следом за императором в тёмный коридор и понял, что наступил удобный момент для убийства Нерона. Руф желал смерти ему, но страх и ужас, присущие любому гражданскому человеку, сковали его душу, и он не смог, хотя бы кивком головы, отдать приказ центурионам, военным трибунам убить императора. В мире людей это поведение человека всегда называлось трусостью. Но это качество характера префекта никто не знал.

Эпихарида, идя следом за заговорщиками, пользуясь тем, что звуки кифары и топот окованных гвоздями сапог преторианцев гремели эхом в коридоре, сердито говорила:

– Что же вы медлите?

Фений Руф, уже давно пришедший в себя, с презрением в голосе ответил:

– Молчи, слабая женщина. Тебе ли, рабыня, порицать нас, мужчин, свободнорождённых.

Нерон вышел на улицу и сел в носилки. Тотчас за ним построилась колонна «августинцев». Заняли свои места сенаторы, полководцы, друзья императора. Большинство «августинцев», кто был недавно рабом, шли, делая руками жесты, чтобы люди видели на их пальцах золотые кольца всадников или держали руки над головами.

Люди начали смеяться и показывать телодвижениями, как заслужили рабы звание аристократов. Всадники бросились на горожан. Закипела яростная драка, беспощадная и кровавая. С обеих сторон кричали о помощи. На место схватки бежали подкрепления к простолюдинам и к всадникам.

Нерон, любивший такие дела, вскочил на ноги и с носилок зорко стал следить за боем, подбадривая то горожан, то всадников, осыпая бранью неловких и хваля удачливых бойцов.

Драка перешла в многолюдное побоище, в которое вмешались и римлянки, как состоятельные, так и бедные. Они, словно был вражеский приступ, метали из окон домов посуду и предметы быта на головы тех, кто им был не по душе, обливали водой и помоями.

Нерон топал ногами, хохотал, тыкал пальцами и кричал:

– Дайте ей за меткий бросок сто сестерциев! А этой – пятьсот!

Тут подступила к Нерону другая толпа простолюдинов и начала осыпать его бранью за низменную, позорную для принцепса любовь к театру, к скачкам, за то, что он разлюбил свою жену Октавию – дочь божественного Клавдия, за его гульбища, постыдную любовь к кастрированному Спору. А кто-то, хвалил Нерона за то, что он уничтожал сенаторов, патрициев и всадников. Зло, смеясь, просили Нерона: «Больше!» А некто, потрясая вощёной табличкой, крикнул:

– У меня всё записано!

– Что? Отвечай! – приказал ему Нерон.

– Как ты вчера пришёл к дому Отона, чтобы забрать у него свою любовницу Поппею, которую ты передал ему для сохранности. Но Отон не пустил тебя в дом, говоря, что ты, не Нерон, а бродяга.

Император принял героическую позу и милостивым жестом простёр свою правую руку к доносчику.

– Я покупаю табличку за сто сестерциев.

– Август, почему так мало?

– А чтобы другим не повадно было доносить императору на императора.

Народ начал смеяться и аплодировать своему императору, а многие закричали:

– Божественный Август, где мы можем послушать твоё пение?!

– Завтра я выступаю в Большом цирке. Буду петь непрерывно пять часов, – с удовольствием ответил Нерон, – потому что я считаю, что нехорошо делать перерывы между песнями и тем самым раздражать людей.

Нерон под аплодисменты граждан отправился дальше, не обращая вниманье на побоище, приказав Тегеллину, чтобы преторианцы выдвинулись вперёд и не охраняли бы сенаторов, которые шли за носилками. Народ тотчас обступил ненавистных правителей и начал кричать им в уши брань, напоминая сенаторам их воровство, продажность, пьянство, разврат. Они зло тыкали пальцами в лица сенаторов, называли их имена и криком рассказывали, кто из них и где подставлял свой зад. Сенаторы держались гордо. Нерон приказал рабам нести его носилки бегом, а сенаторам весело крикнул:

– Догоняйте! Я забочусь о вашем физическом состоянии!

Сенаторы бежали за носилками, а Нерон подбадривал их игрой на кифаре.

Император хотел направиться к Отону, чтобы забрать у него Поппею. Но вспомнил тот ужас, который он испытал на сцене, когда услышал свой сиплый голос и решил немедленно заняться его тренировкой. Ведь скоро должны были состояться Неронии, игры в честь императора. На играх Нерон хотел выступить актёром и певцом, и кифаредом, и чтецом своих стихов и поэм, и глашатаем, и возницей на скачках квадриг. Он даже начал было заниматься пантекреоном – жестоким кулачным боем, но Тегеллин сумел доказать Нерону, что у всех пантекреонистов сломаны челюсти, выбиты зубы, свёрнуты или расплющены носы. Они гнусавили и говорили невнятно. Император мог навсегда потерять свой божественный голос. Его страстное желание получить славу в искусствах и в спорте и передать её потомкам, чтобы о Нероне с восхищением говорили и спустя сотни лет, было естественным и понятным всем людям империи. Жажда славы толкала людей всех сословий на невиданные ранее дела: патриции, всадники и сенаторы выступали в качестве гладиаторов в цирках, выходили на подмостки театров, что было постыдном делом, достойным только простолюдинов. А если не удавалось патрициям получить славу в спорте, они прославляли себя гульбищами и развратом. Это тоже была слава, о которой охотно и подолгу говорили граждане Рима и жители империи.

На Палатинском холме ему показалось, что рабы несли носилки слишком медленно, хотя они бежали изо всех сил. Император зажал под мышкой кифару и прыжком метнулся на дорогу, а потом помчался к своему дворцу впереди преторианцев и свиты. В спортивном зале он сорвал с себя одежду Гекубы и быстро лёг голой спиной на пол. Вольноотпущенники тотчас схватили из стопки свинцовые плиты и начали аккуратно накладывать их на широкую грудь Нерона. Он хрипел, задыхался под свинцовой тяжестью, но терпел, сипло требовал: «Ещё».

Тегеллин стоял рядом с головой императора и настороженно следил за его лицом, боясь, что следующий выдох Нерона мог быть последним. Лицо Нерона почернело от прилива крови. Префект сделал быстрый жест вольноотпущенникам.

– Довольно. Убрать.

Нерон с помутнённым сознанием поднялся на ноги, быстро, отвергнув помощь рабов, взял дрожащими руками кифару и запел.

Тегеллин, наморщив лоб, несколько минут внимательно слушал.

– Август, твой голос приобрёл чувственность и глубину.

– Ну, если ты, не имеющий музыкального слуха, замечаешь, то я на правильном пути, – хрипло ответил Нерон и с досадой подумал, что он не только великий актёр и певец, но и государственный муж, отрывисто обратился к своему кабинету министров, к вольноотпущенникам: – Что там, в провинциях?

Двести тысяч легионеров охраняли чудовищно огромную территорию империи, что находилась на трёх континентах с населением более ста миллионов человек. Любое малейшее волнение народов в далёких провинциях настораживало императоров. Из донесений наместников трудно было понять, где была правда, где ложь, потому что наместники, те, которые имели большие соединения легионов, часто провоцировали возмущение народов, чтобы отложиться от императора и начать гражданскую войну.

Домиций Корбулон, наместник провинции «Сирия» был самым талантливым полководцем императора Нерона. Во всех походах он вёл себя, как Гай Юлий Цезарь. Не имел ни одного поражения. Ел то, что ели солдаты, в походе шёл впереди них в лёгкой одежде даже в зимнее время, когда был наместником провинции «Германия». Строгость дисциплины в его легионах была такой же, как в давних республиканских армиях. Он пользовался любовью и авторитетом у народов восточных провинций, уважением парфянского царя – врага Рима.

В городе ходили слухи, и Нерон знал их, что Корбулон решил отложиться от императора. Народ хотел потрясений, крови и гражданской войны.

Тегеллин шагнул вперёд и раздражённым голосом крикнул:

– Август, убей Корбулона! А эти! – Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым был Капитолийский холм с храмом Юпитера Благого и Величайшего, место заседания сената. – Они мечтают о сумасшедшем императоре, вроде Клавдия, чтобы иметь власть. Они ударят тебе в спину, потому что ты сильный, Август. Убей Корбулона, Веспасиана Флавия, Фения Руфа, Сенеку, Петрония. Этот последний нагло смеётся над твоим пением. А все они поддерживают твою мать, Агриппину. Вспомни, как она хотела держать тебя под своей ногой. У своей мамочки научилась. Та тоже рвалась к власти, как одержимая, хотела расколоть империю!

– Между прочим, – мягко ответил Нерон, перебирая пальцами струны кифары, – Сенека, Петроний и Бурр помогли мне выбраться из-под ноги божественной матери. – Нерон милостиво улыбнулся Тегеллину и ласково добавил: – А что мне нужно, ты знаешь.

– Знаю, Август! – гаркнул префект и рассмеялся.

Нерон, покачиваясь и убыстряя свой шаг, направился на ипподром, где ежедневно стояли квадриги, готовые для скачек. Конюхи уже держали коней под уздцы, зная привычки императора.

– Тегеллин, бери левую, а ты, Патробий – правую. Я возьму среднюю, – торопливо сказал Нерон.

Он вихрем взлетел на пятачок квадриги, забыв снять с плеча кифару, уж так он жаждал насладиться стремительной скачкой.

Алчно поглядывая на четвёрку коней, которых с трудом удерживали на месте конюхи, волнуясь руками, Нерон быстро, привычно и умело, затянул конец вожжей на своём поясе, на голом теле, поднял над головой длинный кнут, ожидая удар гонга. И когда он прозвучал, а конюхи отскочили от квадриг, дикие кони с храпом бешено сорвались с места, взметнув из-под копыт комья земли, что хлёстко ударили по лицам возниц.

Нерон закрыл лицо левой рукой и услышал хохот Тегеллина. Префект именно в этот момент и обрушил удар кнутом на спины своей четвёрки коней и вырвался вперёд.

Кифара болталась на свободном ремне и мешала Нерону управлять квадригой. Он простонал, увидев, что и Патробий вырвался вперёд, а он, император, скакал третьим!

Ветер свистел в ушах Нерона, а сбоку от него трибуны превратились в сплошную тёмную полосу, в которой невозможно было различить людей и лавки. Под его широко расставленными ногами прыгала и скакала колесница с большими лёгкими колёсами. Устоять на ней было трудно, даже держась рукой за ограждение пятачка. Но тот спортсмен, который хватался рукой за железный прут, осмеивался публикой. Это было постыдным делом для возницы.

Левой рукой Нерон управлял пучком вожжей, а правой рукой непрерывно во всю силу бил кнутом и без того летевших по полю скакунов. А нужно было следить за соперниками. Поворотный столб быстро приближался.

Может быть, оттого, что Нерон яростно горячил своих коней кнутом, он догнал Тегеллина и Патробия. И теперь три квадриги мчались в одной линии.

Кифара нелепо болталась за спиной Нерона, но он не чувствовал её, весь подавшись вперёд, находясь на колеснице почти горизонтально, прищурясь и не мигая веками император смотрел на поворотный столб, примериваясь к борьбе на опасном участке поля.

Все, кто находился на трибунах, затихли, насторожились, следя за скачкой трёх квадриг, которые не могли пройти столб все вместе. Кто-то должен был уступить. А тот, кто уступал, презирался зрителями, осмеивался и уже никогда не выступал на скачках.

Колесницы имели широкие оси для устойчивости на земле. А большие колёса были лёгкими с тонкими спицами. Дубовые концы осей выступали за пределы колёс на четверть фута с обеих сторон колесницы.

Перед поворотным столбом дорога не сужалась, но каждый спортсмен хотел пройти по ней как можно ближе к столбу. И тот, кто проходил первым, отрывался от основной группы квадриг. Здесь было самое опасное место скачек. На всех играх и, особенно, на Олимпийских, возницы не жалели ни себя, ни тем более соперников, мчались к повороту, всегда ведя грязную борьбу друг с другом, о которой знали судьи, но её невозможно было заметить со стороны трибун.

Кифара уже не болталась за спиной Нерона и не била его, а летела по воздуху, настолько была огромной скорость квадриги. Император чувствовал момент, когда он должен был пройти особую точку перед столбом. Распластавшись на воздухе натянутой струной и непрерывно работая кнутом, немигающим взглядом Нерон следил за этой точкой, видя слева и справа от себя приближавшиеся к нему квадриги Тегеллина и Патробия. Крепко держа вожжи левой рукой, император дёрнул часть их влево, и кони, послушные приказу возницы, взяли влево. В следующее мгновенье конец оси колесницы Нерона вонзился в спицы колеса колесницы Тегеллина. И тотчас прозвучал резкий звук, а потом разломанная колесница вместе с префектом взлетала в воздух. Кони Тегеллина сбавили свой бег, и Нерон, торжествующе крича, с широко раскрытым ртом вихрем скользнул за поворотный столб, слыша, как за его спиной с грохотом рухнула на землю колесница его соперника.

Душа императора пела и рвалась вперёд. Он не посмел глянуть назад на поверженного префекта, чтобы не потерять равновесие и не сорваться с пятачка квадриги. Поле был изрыто копытами коней, и квадрига то и дело мячиком подпрыгивала вверх. Удержаться на ногах был искусством, достойным только олимпиоников.

Патробий был легче императора, и настиг его. И Нерон простонал, вспомнив, что утром он выпил много воды, и она утяжелила вес Нерона.

Как две молнии спортсмены пролетели всё поле. Зрители, едва-едва дыша, следили за бешеной скачкой, любимой и обожаемой всеми гражданами Рима. И никто не обратил вниманье на Тегеллина, которого волочили по земле обезумевшие кони. Когда конюхи остановили их и подняли с земли префекта, он долго не мог прийти в себя, а потом, хромая на обе ноги, ушёл на трибуны.

Раб Патробий, как более лёгкий, первым приблизился к поворотному столбу. Патробий, разгорячённый смертельно опасной гонкой, не хотел отдавать первенство императору, но грязно бороться с Нероном он не мог.

Квадриги стремительно сближались колёсами, и когда Нерон вновь направил ось на спицы колеса соперника, Патробий, зло усмехаясь, не видя выхода в борьбе с императором, рванул вожжи так, что в следующее мгновенье колёса двух квадриг сцепились друг с другом. Тонкие оси лопнули, соперники, как пушинки, взлетели в воздух.

Конюхи с арканами и сетями бросились навстречу коням. Зрители выскочили на поле, подняли Нерона. Он улыбался дрожащим лицом, с головы до ног покрытый грязью.

– Идёмте в термы. Там я напишу стихи об этой скачке.

К императору подошёл Тегеллин, озираясь по сторонам. Тихо сказал:

– Август, всем известно, что в это время ты ходишь в термы.

– Говори точней, – отрывисто, между торопливыми глотками воздуха, ответил Нерон, уже предчувствуя нечто неприятное для себя.

– Мне только что передали, что Августина ждёт тебя на пути к термам в носилках с занавесками.

Нерон судорожно сжал двумя руками кифару с порванными струнами.

– Продолжай.

– Август, я не смею сказать тебе.

– Говори. Приказываю! – с угрозой в голосе крикнул Нерон.

– По городу ходят слухи, что.… Нет, не смею, – с нарочитым стоном пробормотал Тегеллин, закрыв лицо руками и внимательно глядя на императора в щель из-за толстых пальцев.

– Я догадываюсь. Говори.

– Ты, Август, вступил в кровосмесительную связь с Августиной. И якобы были пятна на подушках носилок, в которых ты и твоя божественная мать находились за закрытыми занавесками.

– О, – иронично улыбаясь, ответил Нерон, – вот зачем Августина плотно закрывала занавески.

– Да, она хочет приучить тебя и народ к мысли, что брак между вами неизбежен. Ведь ты боишься ей, Август.

– Заткнись, Тегеллин. Не смей говорить так о моей божественной матери, иначе я разобью кифару о твою голову, – прорычал Нерон и крикнул в пространство: – Дайте мне кифару, освещённую в храме Аполлона!

Он стоял голый в окружении своих вольноотпущенников и друзей и морщился грязным лицом. Он хотел быть в этом мире актёром, поэтом, певцом, кифаредом, великим спортсменом. Чтобы спустя тысячи лет люди восхищённо говорили бы о нём: «О! Я знаю! Это известный всем Нерон. Его сладкий голос и поныне никем не превзойдён!» Император мысленно видел огромные толпы людей, которые нескончаемым потоком шли мимо его статуй великого олимпионика, великого кифареда, великого певца и великого актёра. Люди на разных языках говорили: «Великий… великий… великий…» Нерон был весь в далёком будущем, как вдруг услышал рядом с собой раздражённый голос Тегеллина:

– Август, вернись на землю!

Император вздохнул, оторвался от созерцания чудесных видений его славы и быстро перешёл к земным делам:

– Смойте с меня грязь. Я иду за Поппеей.

И опять прозвучал вечно недовольный, скрипучий голос Тегеллина:

– Август, на том пути тебя ждёт в закрытых носилках Акта.

– Хм… а разве отменён закон, запрещающий частным лицам использовать носилки с занавесками?

– Каков будет приказ, Август?

Несмотря на падение, Нерону понравилась гонка, и он был в благодушном настроении, к тому же ему хотелось встретиться с любовницей Актой, красавицей Актой. Её в своё время подарил Нерону Сенека. Она была рабыней. А после того, что Акта показала императору в постели, он громовым голосом приказал заковать её в кандалы и вызвать претора. Претор торжественным, медленным жестом руки опустил свой жезл на кандалы, что сковывали нежное тело рабыни, и произнёс формулу. Действие претора означало, что девушка никогда не была рабыней и отныне получала статус «гражданка Рима». Теперь она была богатой.

Но, взяв в руки новую кифару, император тотчас забыл о любовнице, о сладких минутах стремительной гонки, начал настраивать струны, к которым никто не смел прикасаться, кроме Августа.

Когда он закончил настройку инструмента и ласковым движением провёл по струнам, и услышал их нежный звук, то в порыве чувства громко воскликнул:

– Скоро я сложу с себя звание принцепса и уеду в Ахайю, где буду кормиться ремеслом кифареда и певца!

Гай Петроний один из первых ударил в ладоши, а Сенека, бывший воспитатель Нерона, сказал, сильно напрягая голос, чтобы все друзья императора услышали его слова:

– Тебе не надо так говорить. Народ не поймёт твоей шутки.

Скользящие по струнам кифары пальцы Нерона остановились. Нерон приятно улыбнулся Сенеке.

– Твой совет, как всегда мудрый. Я воспользуюсь им. – Он быстрым шагом направился во дворец и сказал тихо, сквозь зубы Тегеллину, который хромал рядом с патроном: – Сделай так, чтобы Сенека сегодня не приближался ко мне. Сволочь, он по-прежнему пытается руководить мной, словно я не император, а его ученик.

– Август, ты умнеешь с каждой секундой. К тому же Сенека никогда не называет тебя Августом.

– Займи моих друзей хорошим обедом, а я займусь государственными делами, – ответил Нерон и прибавил шаг.

Он давно заметил вольноотпущенника Магна, составителя всех речей императора, с которыми он обращался к друзьям, к матери, к сенату, к народу. Магн – плешивый, кривоногий коротышка – держал в руке связку вощёных табличек и скромно стоял в стороне от свиты Нерона. Он и во дворец прошёл последним, но едва Магн вступил в императорский кабинет, как принцепс прыжком бросился к нему, вырвал из его руки связку и сел за стол.

Нерон схватил край своей тоги и торопливо обтёр влажные ладони и пальцы, не отрывая взгляд от стопки табличек. Но когда он начал развязывать связку, то отметил, что пальцы вновь стали влажными. Это вызвало ярость в душе императора, и он, рыча, дёрнул концы бечёвки и затянул узел.

На помощь к Нерону бросились его вольноотпущенники. Но всех опередил Тегеллин. Он не собирался руководить друзьями императора, а в нарушении приказа стоял за спиной Нерона. Префект ловким движением рук вытряхнул из связки таблички и аккуратно положил их стопкой справа от императора.

За край стола сел Магн и, вынув из-за пазухи чистые таблички и стилет, начал быстро записывать речи, исходя из событий дня. Магн, то есть, Великий, выдвинулся из группы рабов-грамматиков и занял высокое место во время принципата Клавдия, который не мог разумно говорить, более того, не знал, что говорить и как говорить с людьми, окружавшими его, но владел удивительной памятью. Имея всегда под рукой Магна, император начал поражать своими речами народ и сенат, но все поступки обличали в нём сумасшедшего человека. Единственный закон, который он сам придумал, заставил хохотать всю империю. Закон, разрешающий пукать на пирах. Сенаторы несколько дней внимательно и серьёзно изучали его, помня, что по приказу добренького Клавдия были казнены тридцать пять сенаторов и более трёхсот всадников, пока Нарцисс, вольноотпущенник, правивший империй за спиной принцепса, не послал в сенат народного трибуна, чтобы тот объявил императорскому указу «вето».

Магн с помощью стенографистов тайно переписал записки Августины, а потом вместе с писцами сделал расшифровку текста.

О том, что у матери есть записки, и она хотела издать их отдельной книгой, Нерон узнал от шпионов, которыми руководил Магн.

Нерон боялся Августину не потому, что она отравила трёх своих мужей, а потому что на ней лежал блеск славы Германика, её отца. Народ империи, сенат, германские и восточные легионы помнили бывшего полководца, его супругу, их детей: Калигулу, Друзиллу, Агриппину-младшую и Ливиллу. То, что дети Германика запятнали себя чудовищным развратом и позором, забылось народом. Осталась память о благородстве, чести, высокой нравственности Германика и его супруги, Агриппины-старшей. Граждане Рима и Италии восхищались тем, что Агриппина-старшая руководила германскими легионами, когда им грозил разгром во время похода за пограничный Рейн. Она же принимала парад победоносных легионов. Вот по этой причине народ любил её дочь Агриппину-младшую, хотя все знали, что дочь была сослана на остров Калигулой за то, что объявила себя проституткой. Дело в том, что римских гражданок за разврат претор судил и отправлял в изгнание. Чтобы уйти от строгого неумолимого закона, две младшие сестры Калигулы объявили себя проститутками, на которых действие вышеуказанного закона не распространялось. Но их поведение было предусмотрено другим законом. Родственникам дано было право судить развратных римлянок. Император Калигула исполнил волю закона и отправил двух проституток и Сенеку, мужа младшей проститутки, на бесплодные, скалистые острова, отмерив преступникам весьма скудное питание, достойное только рабов. Закон суров, но это закон. После смерти Калигулы народ Рима встретил Агриппину-младшую, когда она вернулись из ссылки, как героиню, выйдя из города навстречу. Она же тотчас по прибытии в Рим начала бороться за власть. Будучи племянницей императора Клавдия, Агриппина женила его на себе.

Поведение матери страшно напугало семнадцатилетнего Нерона в час смерти Клавдия. Она сама, собственной рукой облила ядом белые грибы в присутствии мужа и всего большого семейства во время обеда, и в полной тишине приказала рабам подать их императору. Холодно и жестоко улыбнулась ему и сказала:

– Мой божественный супруг, это самое лучшее кушанье, которое ели только боги. А теперь отведай и ты.

Словно парализованные, дети Клавдия с ужасом смотрели на своего отца. Он, посмеиваясь, как обычно с жадностью схватил гриб и торопливо сунул его себе в рот, а потом – второй, третий. В тишине звучали только смех императора, его чавканье и натужные глотки. Клавдий чувствовал себя хорошо, и Агриппина раздражённым голосом крикнула, глядя на императора:

– Лакуста!

Из-за портьеры в зал осторожно и быстро скользнула создательница ядов.

– Что ты приготовила?!

В это время Клавдий захрипел. Его рвало. Агриппина сделала знак врачу и другу императора Ксенофонту, стоявшему наготове с отравленным пером.

– Прочисти ему горло.

У друга императора не дрогнула рука, когда он ввёл в открытый рот Клавдия смазанное ядом перо якобы для того, чтобы вызвать рвоту. От новой порции яда Клавдий поник головой. У него обвисли плечи. Император повалился лицом на стол, а спустя минуту, у него остановилось сердце.

Агриппина, между тем, с большим аппетитом ела дичь и спокойно смотрела на конвульсии супруга. Когда же врач сказал, что император умер, она холодно посмотрела на Нерона и властно сказала, словно приказала:

– Теперь ты – император!

Дети Клавдия по-прежнему сидели неподвижно, боясь выказать своё сострадание к отцу. В комнату вбежали телохранители императора – германцы, молодые, высокие, с длинными до плеч белыми волосами, которые телохранители не хотели обрезать, несмотря на то, что белый цвет и длиннота волос вызывали смех у преторианцев и городского люда. Германские юноши не знали римский язык, обычай, нравы, но у них были глаза, были уши, были чувства. И когда караул телохранителей сменялся очередным, и свободные от дежурства при особе императора Клавдия возвращались в свою казарму, то сокрушённо качали головами, готовые начать обмен мнениями по поводу того, что они видели и слышали. Но их вождь, старый, опытный воин, знавший Германика, тихо, с угрозой в голосе говорил: «Молчание». Телохранители тотчас плотно сжимали губы. Однако их вождь Ульрих понимал, что с ними иногда нужно проводить беседу, поэтому он, прохаживаясь по казарме, перед замершими телохранителями, кратко говорил:

– Если вы не хотите получать хорошие деньги, красивых девушек, то вы можете вернуться на родину, в свои леса, где вы будете вновь пахать и сеять или заниматься грабежом, пока не попадёте в рабство римлянам.

Конечно, юноши презирали смерть, любили войну, но, живя в Риме, они точно знали, что никогда по своей воле не смогли бы покинуть солнечную, весёлую, многолюдную Италию и самый лучший город мира – Великий Рим. Они молчали и верно служили Клавдию. И, хорошо зная, кто есть кто в окружении императора, германцы, при виде неподвижно лежавшего на полу Клавдия, вырвали из ножен свои мечи, чтобы немедленно изрубить в куски Агриппину, её сына Нерона, врача Ксенофонта и вольноотпущенника Палланта, любовника Агриппины. Паллант, в сущности, обыкновенный раб, которого поднял из ничтожества Клавдий, подарил ему сотни миллионов сестерциев, сделал министром казначейства, был сообщником Агриппины в убийстве своего благодетеля и друга. А в прошлом Паллант был одним из организаторов убийства Гая Калигулы и этим гордился, и почти любой разговор начинал с того, как он уничтожил тирана. Здесь он уйдёт от смерти. Он вскочил из-за стола и метнулся вместе с врачом вон из комнаты. И не смогли бы они уйти от длинноногих германцев, но в комнате находились Сенека и префект претория Бурр, которые были участниками заговора. Бурр окликнул стоявших за портьерой преторианцев. Они вбежали в комнату, обнажая мечи и, вероятно, над телом убитого императора завязалась бы кровавая схватка. Все знали свирепость германцев и уже считали себя погибшими, но появился Ульрих. Его невмешательство в события Агриппина купила за золото.

– Хальт! – крикнул он германцам и указал пальцем в сторону выхода. – Шнель!

Юноши тотчас опустили мечи и немедленно вышли из комнаты.

С того момента, как появились германцы, неожиданно для Агриппины, она тряслась от страха за свою жизнь. А едва Ульрих увёл телохранителей, Агриппина бросилась к Британику, к сыну Клавдия и с надрывом закричала о том, как она боялась за его жизнь. Потом со слезами на лице обратилась к врачу:

– Ксенофонт, обрадуй меня, что мой божественный супруг живой.

– Да, он живой, – заикаясь от только что пережитого страха, ответил с противоположной стороны комнаты Ксенофонт и радостно вскрикнул: – Он шевелится!

Агриппина в ужасе обхватила руками свою голову, потому что знала каким лютым зверем становился Клавдий в припадке гнева.

– Убейте его скорей! – завопила Агриппина.

Бурр с обнажённым мечом подошёл к императору, осмотрел его, потом наклонился, припал ухом к груди Клавдия и, удовлетворённо хмыкнув, по-военному кратко сказал:

– Он мёртвый. Дайте ему припарки.

В словах префекта одно противоречило другому. Дело в том, что во время обсуждения деталей убийства Клавдия, заговорщики решили, что смерть императора необходимо скрывать несколько дней, а для этого нужно было объявить его больным и обложить припарками.

– Дайте моему божественному супругу припарки! – властно и сильно крикнула Агриппина.

Её лицо вновь стало спокойным и холодным. Она приказала принести заранее приготовленное золото и своими руками сыпала монеты в подставленные плащи преторианцев, которых привёл Бурр. А в это время рабы в присутствии детей Клавдия торопливо обкладывали мёртвое тело горячими припарками.

Три дня Агриппина скрывала смерть мужа от народа и осыпала золотом рабов, преторианцев, сенаторов. А чтобы ввести народ в заблуждение, заговорщики приглашали актёров, певцов. И они пели песни, плясали перед трупом, хорошо видя и понимая, что перед ними лежал на ложе труп, на теле которого рабы то и дело меняли горячие припарки. На третий день был схвачен и брошен в политическую тюрьму «Карцер» вольноотпущенник Нарцисс, неофициальный правитель империи. И только после этого Агриппина объявила народу о смерти Клавдия, а Нерон, сопровождаемый своим воспитателем Сенекой и Бурром, отправился в лагерь претория, где все четырнадцать когорт торжественно присягнули ему как императору.

Потом начались казни сторонников Нарцисса. На Гемонии сбрасывались каждый день сотни мёртвых тел. Народ аплодировал Агриппине за убийство аристократов и наглых вольноотпущенников, которые люто грабили империю. Народ, то есть, пролетарии, которых в Риме было более трёхсот тысяч, любили дочь Германика, и ничто не могло очернить её в глазах простолюдинов. Она хотела выйти замуж за Палланта, чтобы отстранить от власти Нерона и править империей единолично.

Вновь был составлен заговор опытным интриганом Сенекой и туповатым Бурром. На сцене жизни появилась очаровательная красавица Акта, юная, игривая, весёлая, она легко обворожила Нерона. И тот, влюбившись в рабыню, начал подчиняться ей, выйдя из подчинения матери. Более того, ослеплённый чувством любви, Нерон подкупил группу сенаторов, чтобы они клятвенно подтвердили его слова в сенате, что Акта из царского рода, так как он решил жениться на ней. Сенека был душеведом. Он составил список того, что должна была требовать от любовника Акта. Нерон окружил себя центурионами претория и говорил с матерью только в их присутствии, потом, осмелев, он лишил её в соответствии со списком Сенеки свиты, телохранителей, выселил из дворца в частный дом. Мать поняла, кто руководил её сыном, мгновенно изменилась. Стала чувственно-ласковой с Нероном, бесстыдно в присутствии центурионов показывала ему свои интимные части тела, словно это было то, что требовал наедине от матери её сын.

Умение Агриппины перевоплощаться напугало драматурга Сенеку, всех друзей Нерона, потому что за победой Агриппины немедленно последовала бы их казнь.

Сенека отправил Акте миллионы сестерциев и подробный список того, что она должна была делать в постели с Нероном, что говорить в момент жарких объятий любовника.

Агриппина не дремала.

Так как сын обязан был учитывать мнение народа и появляться перед матерью несколько раз в день, и он появлялся, окружённый центурионами, она принимала Нерона в спальне. Агриппина лежала на ложе, чуть прикрыв интимные части тела лёгкими, прозрачными одеждами и говорила с сыном томным, чувственным голосом. И так как он стоял, окружённый мрачными преторианцами, мать нежно просила сына то накрыть её, потому что ей было холодно, то раздеть её, потому что ей было жарко. Сын подчинялся, и она хватала его влажные руки и прижимала к своей груди, громко восклицая:

– Когда я родила тебя, то кормила этой грудью!

Нерон знал, что мать никогда не кормила его своей грудью. Он пугался её чувственности, обильно потел. От него исходило зловоние. Императора колотила дрожь. Он боялся подойти к своей матери, которая страстно говорила ему о том, как она любила его. А ведь нужно было обязательно обменяться с матерью поцелуями.

В те годы были очень популярными в театрах драмы «Орест-матереубийца», «Ослепление Эдипа», то есть, драмы о кровосмесительной связи матери с сыном, потому что зрители хотели видеть нечто ужасное, бьющее по нервам.

Агриппина вновь хотела взять власть над империей в свои руки, любой ценой. Её поведение приводило в ужас не только Нерона, но и его друзей, потому что каждый, вечером покидая дворец Нерона, боялся, что император мог ночью подпасть под влияние матери и послать по её приказу убийц к своим друзьям.

Сенека внимательно изучал любимые народом драмы, потому что Агриппина вела себя так, как героини этих драм. Она играла роль, конечно, зная, что все матери «чёрных» драм были убиты сыновьями. Она не хотела успокоиться, отойти от власти и наслаждаться жизнью. Августина, как и её мать, Агриппина-старшая, свирепо рвалась к единоличной власти, никого не щадя, презирая всех, готовая ради своей цели развязать гражданскую войну. Не добившись кровосмесительной связи с собственным сыном, Агриппина начала оказывать внимание Британику, говоря всюду, что ему пора стать императором. Народ чутко реагировал на слова Августины: Британика люди начали приветствовать, как принцепса.

Сенека составил новый заговор, потому что перепуганный Нерон не знал, что делать. Сенека, великий драматург, объяснил Нерону, что Британика нужно лишить невинности, чтобы народ не обожествлял его после смерти, потому что смерть невинного юноши могла вызвать у людей большое сострадание к нему и ненависть к Нерону.

Нерон поступил так, как ему приказал Сенека. А потом вновь была вызвана во дворец великая отравительница Лакуста с набором ядов.

Британик не был бессловесной тварью. Он всё видел, понимал, как и две его сестры, Октавия и Антония, но в схватке двух матёрых убийц, в схватке за власть, юноша был ничтожной жертвой. Он мог только стенать и плакать.

Появление Лакусты во дворце ни для кого не было тайной. Семейство не знало только одно: кто будет отравлен сегодня. Мать и супруга Нерона Октавия ежедневно принимали обильное противоядие. Когда весёлый Нерон и добродушный Сенека обменивались длинными речами, поразительно умными и красивыми, написанными задолго до обеда, что было в моде того времени – рабы, отравили ядом питьё и поставили его перед Британиком. Он выпил и в конвульсиях упал лицом на стол, как и его отец. Агриппина и сёстры Британика были страшно напуганы и в ужасе отодвинули от себя еду. А Нерон, весело смеясь, сказал, что Британик с детских лет страдал падучей, что сейчас он оклемается.

Сёстры и Агриппина истерическими голосами, визгливо стали смеяться, громко говорить, словно поверили словам убийцы, в то время как несчастный юноша корчился на полу в предсмертных судорогах.

Это был жестокий предметный урок для Агриппины, придуманный Сенекой. Но она не отказалась от схватки за власть.

В империи было много потомков принцепса Октавиана Августа, и Агриппина бросилась к ним, то одного, то другого называя законным наследником божественного Августа. Нерон в ярости грозил матери, что он готов сложить с себя звание императора и в качестве частного лица удалиться на Родос, если она не перестанет возмущать народ.

На острове Родос жил изгнанником будущий император Тиберий, великий полководец и умнейший человек своего времени. Нерон, а точнее, Сенека заметил, что история повторилась самым поразительным образом.

После смерти императора Августа германские легионы потребовали от своего полководца Германика принять титул императора и двинуть восемь легионов на Рим, где сенат и народ присягнул на верность Тиберию. Но Германик отказался в резкой форме от предложения солдат, тем более что он был приёмным сыном Тиберия. Его жена была внучкой Августа и начала требовать от мужа начать гражданскую войну. Германик пытался объяснить ей, что такая война обращала в пепел города, губила миллионы людей, что он послушный сын Тиберия и будет ждать своего часа. Агриппине ничего не говорили эти слова. Она стала искать популярности среди солдат, являясь перед ними с маленькими детьми, стала готовить заговор. Об этом узнал от шпионов Тиберий. Он долго медлил, обдумывал последствия своего поступка и приказал тайно убить Германика. Агриппина не успокоилась. Она стала грозить Тиберию своими двумя старшими сыновьями. Они были убиты по приказу императора. Дочь беспощадно повторила свою мать, и Нерон обрушил удары на потомство Августа. Они один за другим вместе с семействами отправлялись на Гемонии. Народ веселился, глядя на казнь благородных патрициев и сенаторов. Аристократы были в ужасе. А божественная мать находила всё новых и новых потомков Августа. Она писала письма легатам и отправляла золото офицерам германских легионов.

Нерон развлекался ночными драками, ходил днём и ночью по лупанарам, возвращался во дворец пьяным. Но когда Магн подавал ему тайно скопированное письмо матери, он мгновенно трезвел и бил кулаками по своей голове, сипло крича:

– Что делать с этой матерью!

Все друзья Нерона, его кабинет министров, то есть, вольноотпущенники думали об одном слове – «убийство». Иного выхода не было, но никто не решался сказать это слово вслух в присутствии Нерона. Одно дело, когда отец или мать убивали своих детей. В этом не было ничего преступного. Тогда как отцеубийство или матереубийство было жутким преступлением. По римскому закону убийцу родителей живого зашивали в мешок вместе с петухом, собакой, змеёй и обезьяной и бросали в море. А имя его предавалось проклятию во всех храмах и оставалось в памяти потомков, как постыдное и позорное, недостойное того, чтобы кто-либо ещё носил имя убийцы в роду.

Но такое убийство было редким явлением, как в прошлой, так и в настоящей жизни великого Рима. Его совершали простолюдины и аристократы, не обличённые государственной властью. А в кровавых спектаклях события всегда развивались в вымышленных городах Ахайи и в других странах эллинов. Простолюдины, то есть «чернь», как их презрительно именовали с древнейших времён писатели-аристократы, были силой, на которую опирались императоры рода Юлиев-Клавдиев. Эта сила могла уничтожить Нерона. А он очень дорожил своей властью, хотя часто говорил, что в любой момент готов ради искусства стать частным человеком.

Когда Нерон начал выступать на сцене в качестве актёра и певца, он, разумеется, исполнял роли трагедийных героев в «чёрных» драмах. А они все были о матереубийцах. Нерон постоянно думал об убийстве своей матери, которая всё более и более пугала его тем, что могла в любой момент броситься в лагерь претория и крикнуть солдатам: «Я дочь Германика! Выполняйте мой приказ!» Нерон был уверен, что рядовые солдаты немедленно подняли бы на щит божественную мать, так как презирали Тегеллина и Фения Руфа, а Германика помнили.

Нерон схватил со стопки дрожащей рукой верхнюю табличку и поднёс к своему лицу, к глазам, не чувствуя, что из его безобразно открытого рта потянулась вниз слюна, а от его потного тела начал исходить тяжёлый, зловонный запах. Он долго вглядывался в строчки слов, но не смог понять смысл текста.

– Где Тегеллин?!

– Я здесь, Август!

– Читай, что она пишет.

У Тегеллина был хороший чёткий голос, но он читал текст женщины, которая писала по-женски, и Нерон никогда ранее не читавший женские тексты, иронично улыбаясь, начал смотреть на префекта.

Римские орлы, вероятно, оттого, что им некуда было сесть в лесах Германии, садились то на плечи маленького Калигулы, то на плечи Германика, то на плечи его супруги и даже нашли малютку Агриппину, и сели на край её колыбели. Чудеса и божественные явления, словно боги Олимпа покинули свою гору и прочно обосновались в лагере Германика, шли непрерывным потоком. То вдруг река начинала говорить на греческом языке и предсказывать членам семьи Германика их судьбу. То дубы кланялись и тоже по-гречески говорили то, что ожидало семейство в Риме, на Востоке, говорили долго, красиво, как настоящие риторы или грамматики.

Тегеллин вскоре утомился, перечисляя божественные знамения и удивительные разговоры природы, окружавшей римский лагерь. Голос префекта стал монотонным, бубнящим, навевающим сон.

Голова императора начала медленно клониться вниз. Он резким движением тряхнул головой, быстро утёр лицо ладонями, встал из-за стола и начал ходить по кабинету, глядя прямо перед собой. Нерон думал о сложной ситуации, которую создала его божественная мать.

Народ, конечно, любил своего императора, хотя ежедневно ругал на форуме за гульбища, за разврат. Но Нерон знал, что его поведение очень нравилось простолюдинам, то есть, пролетариям, которым он вернул раздачу денег на проституток, отменённую в своё время императором Тиберием. Во всех городах Италии пролетарии ежемесячно стали получать деньги на естественные нужды.

Врагами императорской власти были сенаторы, патриции и всадники. Офицерский состав легионов состоял только из патрициев и всадников. Они хорошо знали, что происходило в Риме из писем друзей и родственников и из газеты сената «Ежедневные ведомости». Сенатская газета уходила в легионы, во все города империи. Её охотно читали и варвары за пределами империи. Конечно, противостояние матери и сына не отражалось на страницах газеты, но недавно произошло то, что было кратко изложено в «Ежедневных ведомостях» и напугало Нерона.

Он находился в сенате, сидел на трибуне в кресле консула, будучи консулом, и вёл заседание сената, как вдруг в зал вошла его мать. Божественная мать имела право в любой час войти в сенат, но, предупредив сенаторов, испросив разрешение императора или консула о своём желании появиться в зале.

В храме Юпитера Благого и Величайшего затихли голоса. Все смотрели на божественную мать, которая твёрдым, уверенным шагом направлялась по проходу между лавками с сенаторами в сторону трибуны, где находился её сын, растерянно глядевший на мать. Люди поняли, что Агриппина решила сделать и, потрясённые её поведением, оцепенев, следили за нею, ожидая наступления постыдных минут в жизни сената и империи.

Ещё была надежда у сенаторов, что божественная мать хотела сесть на переднюю лавку напротив сына. Но она прошла вперёд и начала подниматься по ступеням на трибуну. Казалось, что момент величайшего позора был неизбежен. Оставалось не более десяти секунд, необходимых для того, чтобы Агриппина дошла до курульного кресла консула и села в него рядом с сыном.

Сенека, сидевший на передней лавке, громко сказал:

– Принцепс, что же ты медлишь? Поприветствуй свою божественную мать.

Нерон вскочил с кресла настолько быстро, что едва удержался на дрожащих ногах и, как пьяный, раскачиваясь из стороны в сторону, пошёл навстречу матери. Тогда Сенека вновь воскликнул:

– Принцепс объявляет перерыв!

Сенаторы поднялись с лавок и, опрокидывая их, почти бегом покинули зал, чтобы Агриппина, если она по-прежнему желала сесть в кресло консула, то могла бы это сделать в пустом зале без нанесения позора сенату и империи.

Агриппина остановилась и с яростью взглянула на Сенеку, как ударила. Он спокойно выдержал её взгляд. Божественная мать повернулась спиной к сыну, чтобы уйти из зала, но остановилась и, сдерживая себя, несколько раз глубоко вздохнула. И только после этого она холодно посмотрела на Сенеку, на бывшего своего друга, который в прошлом был мужем её младшей сестры Ливиллы и был отправлен Калигулой в ссылку. Божественная мать заговорила подрагивающим голосом:

– Ты сгнил бы на острове. Я спасла тебя, вернула в Рим, осыпала тебя золотом. И ты же предал меня, мерзавец! – Не отрывая ненавидящего взгляда от Сенеки, она сильным жестом руки указала на растерянного Нерона. – Ты думаешь властвовать над ним вечно! Ты не знаешь его!

Он улыбнулся Агриппине приятной улыбкой и, хлопая в ладоши, воскликнул:

– Августина, ты показала игру, достойную только божественной матери. Я наслаждался, наблюдая твою игру.

Она с трудом сдержала своё желание броситься на Сенеку и вцепиться ногтями в его напомаженное морщинистое лицо или крикнуть, что он старик, изображающий собой юношу. Агриппина ещё раз глубоко вздохнула и молча вышла из храма.

На следующий день в газете было кратко сказано о визите Агриппины в храм Юпитера Благого и Величайшего.

«Мать божественного Августа божественная Августина почтила своим присутствием сенат».

Нерон воспринял это сообщение, как сигнал легионам, потому что в заметке не было сказано, что Агриппина пришла в сенат по повелению Нерона, то есть, о противостоянии матери и сына узнала вся империя. А сенаторы своим предательством императора открыто перешли на сторону Агриппины.

– Что она творит?! – душераздирающим голосом сипло, закричал Нерон, сминая в комок страницы газеты.

…Нерон остановился напротив Патробия, увидев в его руке папирусный свиток с печатью на шнуре, отрывисто спросил:

– Что это?

– Из Иудеи приехало посольство…

– Ты забыл, Патробий, – резко перебил министра по прошениям Нерон, – что такой страны нет!

– Да, Август. Из твоего прокураторства «Палестина» приехали евреи с просьбой освободить соплеменников, которых ты, Август, отправил на остров Сардиния на каменоломни за ересь, за то, что они были волнуемы их Хрестом. – И так как Нерон продолжал стоять и смотреть в лицо Патробию, он добавил: – Их двое человек, посол и переводчик.

Но Нерон, глядя в лицо Патробию, внимательно слушал то, что монотонно читал Тегеллин, и не услышал слова министра, да и не хотел слышать.

Августина подробно рассказала об одном эпизоде жизни её матери. Когда она заболела, к ней пришёл император Тиберий. Она начала осыпать его бранью, перемежая слова брани просьбами, чтобы он позволил ей выйти за кого-либо замуж. Тиберий, не сказав ни слова, молча ушёл.

– Ха! – смеясь, крикнул Нерон. – Какое коварство! Тегеллин, прочитай это место сначала.

Тегеллин утёр мокрое лицо рукавом туники.

Императора Тиберия ненавидели пролетарии за то, что он сократил раздачи, хотел всех посадить на землю. Ненавидели за то, что он часто изгонял проституток из Рима. За то, что хотел навсегда запретить гладиаторские битвы. Патриции и всадники ненавидели Тиберия за то, что он ввёл ограничения на роскошь, на пиры, так как золото уходило в Индию и Китай за шёлк и за деликатесные продукты питания.

Он никогда не разговаривал со снохой Агриппиной. Но однажды схватил её за руку и процитировал стих из греческой трагедии:

– Ты, дочка, считаешь для себя несчастьем, что не царствуешь?

Когда сноха заболела, Тиберий, вынужденный считаться с мнением народа, пришёл к ней. Молча слушал её брань в свой адрес. Стоял и прямо смотрел в лицо Агриппины. И вдруг она заговорила о своём желании выйти замуж. Он знал от шпионов, что Агриппина тайно прелюбодействовала с его врагом Азинием Галлом, которого любил народ и уважали патриции, который мечтал о власти. Его лицо не дрогнуло. И только придя в свой кабинет, Тиберий дал волю своим чувствам. Свирепым ударом кулака он проломил дубовый стол и закричал:

– Она не хочет успокоиться! Она замыслила дворцовый переворот с Азинием Галлом!

И вот тогда префект претория Элий Сеян предложил императору хитрый план. Он предупредит Агриппину, что она будет отравлена во время обеда. А император предложит ей фрукты. Она откажется. И тогда её можно будет по закону за оскорбление величества отправить в ссылку. Ведь отказ Агриппины – это обвинение самого императора в попытке отравить её.

Нарочно на обед Тиберий пригласил многих сенаторов. Он возлежал за столом напротив возлежавшей угрюмой снохи. Рабы принесли и поставили подносы, полные прекрасных фруктов, перед Тиберием, Агриппиной, перед всеми гостями. Все начали есть. Тиберий взял с противоположного подноса яблоко и протянул его снохе.

– Дочка, прими мой подарок.

Агриппина жестом руки приказала рабам убрать со стола фрукты и не приняла яблоко. В зале наступила тишина. Тиберий возлёг на ложе, повернулся к матери Ливии и громко сказал:

– Теперь я могу отправить её в ссылку.

На следующий день сенат единогласно приговорил Агриппину к ссылке на остров Пандатерия.

Тегеллин замолчал и перевёл ожидающий взгляд на Нерона. Все вольноотпущенники насторожились, понимая, что император должен сейчас на что-то решиться.

– У меня нет причины, чтобы отправить её в ссылку, – медленно заговорил Нерон. – Но я не могу всё время ждать её удара. – Он помолчал несколько секунд и просто сказал: – Её надо убить, но как? Ведь недавно был отравлен Британик. Народ всё поймёт.

Вольноотпущенники облегчённо перевели дух, задвигались вокруг своего патрона. Вперёд выступил адмирал Мизенского флота Аникет – то есть, Никита. За своё ничтожество, никудышность и лень он был приставлен Агриппиной дядькой к младенцу Луцию Домицию Агенобарбу, потому что больше ни на что не был способен. Он многому научил будущего императора, который, став императором, даровал рабу свободу, всадническое достоинство и звание адмирала флота. Хотя ленивый раб не захотел учить грамоту и учиться плавать. Раб Никита люто ненавидел свою бывшую хозяйку. Он давно придумал, как убить её, но молчал.

– Август, не знаю почему, но однажды я приказал построить особый корабль. Он может выйти в море, а потом легко распасться на части и затонуть.

– Но мать умеет плавать, – возразил сын, сразу отметив, что план убийства матери был великолепный.

– Матросы баграми добьют её, – торопливо ответил Никита, боясь, что император мог отказаться использовать его ловкий план.

Но Нерон улыбнулся. И тогда Никита, широко открыв свой рот, полный гнилых зубов, с удовольствием рассмеялся, мысленно увидев, как его матросы убивали божественную мать.

Император улыбался по другой причине. Слово «добьют» напомнило ему недавний эпизод любовной встречи с красавицей Актой. Очередной раз восхищённый её страстностью, умелостью и великолепными интимными частями тела, он вскочил с постели, схватил кифару и крикнул:

– Танцуй!

Притопывая ногой, император начал играть бешеные ритмы, которые непрерывным потоком рвались из его души, воспламенённой любовью и страстью.

Акта с фигурой юной Венеры была искусной и в танцах.

Непрерывно лупя рукой по струнам кифары и вопия что-то непонятное для самого себя, Нерон быстро двигался вокруг танцующей любовницы, алчно смотрел на её подрагивающие формы тела, на движения бёдер, ног. Он хотел всё это видеть бесконечно долго. И хотя его руки стали влажными, а пальцы часто пролетали мимо струн, но он не прекращал бешеной игры и пляски, решив увидеть победный итог.

Акта рухнула на пол и сладострастным голосом взмолилась:

– Рыжебородый малыш, ты добил меня! Пощади!

Тяжело дыша, он поставил дрожавшую от усталости ногу на её грудь и, прохрипев: « Я люблю добивать женщин», запел песнь победы…

Продолжая улыбаться, император вновь задумался о том, на какой из двух красавиц нужно было остановить свой выбор, жениться. Акта и Поппея были одинаково любимы Нероном, хотя у них были разные характеры. Акта была весёлой, озорной девчонкой. При виде её, он сразу переходил на особый шаг, который в народе назывался «постыдным», а его туника ниже пояса сама собой начинала оттопыриваться.

Поппея была благородной патрицианкой, холодной и властной, как его божественная мать. Она раздражённым голосом требовала, чтобы он удалил на остров свою жену Октавию или удавил её.

– Ведь ты владыка огромной империи. Что тебе мешает поступить так, как ты хочешь. Женись на мне!

– Я ещё не подумал, – нерешительно говорил Нерон, отводя свой взгляд от грозного взгляда Поппеи, хотя ему очень нравилось то, как патрицианка смотрела на него блистающими гневными глазами.

– Тогда ты меня больше не увидишь!

Боясь, что Поппея могла навсегда покинуть его, он хватал своими влажными руками её руки, торопливо бормотал, что народ не желал его развода с Октавией.

Поппея в ярости пронзительно кричала:

– Ах, так! Ты боишься мненье народа! Тогда не лезь ко мне, слюнтяй!

Она хлестала тяжёлыми ударами ладоней по его голове, царапала длинными ногтями его божественное лицо, била ногами, целя в божественный пах. Поппея, как женщина, хорошо знала, что он не божественный, а обыкновенный и не лучше чем у других.

Божественный слюнтяй озлоблялся и, рыча, отвечал ударами на удары. И, взъярённый от позорящих его титул кровавых отметин, злорадно смеясь, он, в свою очередь, с удовольствием царапал лицо благородной патрицианки.

Вероятно, в предчувствии будущих драк с императором, Поппея, когда она ещё не была знакома с Нероном, закрывала своё лицо повязкой. И никогда не выходила без неё на улицу. Теперь же оцарапанная божественными руками Нерона, она имела повод, чтобы выходить на улицу с тщательно закрытым лицом.

Тегеллин напряжённо наблюдал схватку двух любовников через щелку двери и в нужный момент врывался в спальню, чтобы остановить свирепую драку.

Когда Нерон покидал благородную патрицианку, осыпаемый народной, грубой бранью, какую можно было услышать только от проституток в лупанарах, то был уверен, что обязательно женится на ней. Когда он покидал Акту, то был уверен, что обязательно женится на ней…

Нерон тряхнул головой. Нужно было придумать план, как заманить божественную мать в ловушку, ведь он с ней давно не оставался наедине. Его рабы, конечно, были хитрыми, да не умными.

– Тегеллин, позови Сенеку.

Глава вторая

Так как её дети быстро ели и молчали, то она, ожидавшая от них похвалы, с улыбкой на лице спросила:

– Ну, что, вкусно?

Девочки Мариамма и Мария – семи и восьми лет – и её старший сын Александр с набитыми ртами утвердительно закивали головами, глядя на свою красивую маму, а рядом с ней прозвучали торопливый глоток, потом вздох и звонкий крик:

– А мне не вкусно!

Её младшенький трёхлетний сын Иосиф после крика стукнул левой ладошкой по столу и, торопливо взяв с тарелки двумя руками следующий сладкий пирожок, сунул его себе в рот и с большим удовольствием начал есть.

Береника, вдова Матфея, не придала никакого значения словам её младшего сына, но они стали последней каплей переполнившей чашу терпения старших детей. Слёзы брызнули из глаз двух девочек, и Александр шумно дёрнул носом, и положил недоеденный пирожок на поднос.

Не понимая поведение детей, она хотела спросить: что произошло? Но уже в следующее мгновенье дочь Мариамма сердито крикнула матери:

– Ты не любишь нас!

За столом, кроме детей и матери, сидели два их родственника, фарисей Аристобул, и священник Храма Элиазар.

Две недели назад Аристобула привезли на повозке в Иерусалим его товарищи по секте. Пятьдесят дней он ничего не ел, находясь в долине на границе Галилеи и Сирии перед городом Птолемаида, где стоял огромный лагерь с тремя римскими легионами и сирийскими союзниками. Римская армия готова была выступить в поход в любой день, в любой час, чтобы уничтожить евреев по приказу императора Калигулы. Он пришёл в ярость, когда узнал, что евреи отказались поставить в своём Храме его статую и тем самым отказались признать Калигулу богом.

Аристобул, как и подобало фарисею, сидел за столом, потупив взгляд, и торопливо ел, чтобы только утолить голод, а не для того, чтобы испытать греховное удовольствие от еды. Перед тем, как взять пышную булочку или лепёшку с подноса, он тыльной стороной пальцев правой руки касался хранилищ с Шемой и тихо, быстро говорил: «Боже, позволь мне это сделать». Он макал хлеб в масло, не желая прикасаться к мёду и прочим вкусностям, съедал кусок и вновь прикасался пальцами к хранилищу, говоря: «Благодарю тебя, Боже».

Детям фарисей казался смешным, и ещё несколько минут назад, они плотно сжимали губы, чтобы не рассмеяться. Они не знали, что произошло в долине перед Птолемаидой. Зато дети знали, что их мать была из царского рода Асмонеев, которые когда-то, очень давно, правили еврейским народом.

– Между прочим, – шёпотом сказала Береника, глядя на своих дочерей, – вчера я хотела настукать вас полотенцем по ногам, но пожалела.

От этих слов матери слёзы вновь брызнули из глаз на лица девочек. От чувства вселенского горя они стали задыхаться.

– Вот как! Ты хотела нас настукать! За что?!

– За то, что вы нарочно цветы затоптали в саду.

– Нас не было там. Они сами затоптались.

Конечно, Береника только сейчас поняла, что девочки уничтожили цветы, чтобы отомстить матери за её любовь к младшенькому сыну. И она мягко сказала девочкам:

– Когда вы были маленькими детьми, я так же занималась с каждой из вас.

Но старшие дети не помнили своё прошлое, зато они хорошо видели, что Береника забыла их. В детских душах было горе.

– Вчера ты подошла к нам, чтобы поправить одеяло. Ты уже взяла его, но он закричал там, где-то, – с трудом заговорила Мариамма, указывая пальчиком в сторону и строго глядя на свою маму. – И ты убежала. Не поправила. А мы пошли и затоптали твои цветы, нарочно! Ты во всём виновата, и ещё настукать нас хотела ни за что!

И они опять заплакали, считая Беренику великой преступницей.

Аристобул, помимо своего желания, мысленно видел то, что произошло в долине.

Конечно, Понтий Петроний наместник провинции «Сирия» мог впоследствии сказать сенату и народу Рима, что был приказ Калигулы, и он должен был выполнить приказ: убить миллионы людей. И его имя осталось бы незапятнанным.

Когда римские легионы выступили из Антиохии и двинулись на юг в Палестину, за армией потянулись повозки с работорговцами. А за ними шли и ехали на конях тысячи сирийцев, жаждая увидеть кровавое зрелище и заняться грабежом Палестины.

Вся огромная долина перед Галилеей была заполнена евреями. Они пришли сюда из Галилеи, которая должна была первой подвергнуться опустошению. Люди стояли, держа руки за спиной, показывая этим жестом свою покорность Риму. Здесь было много женщин с детьми разного возраста. Были старики. Фарисеи стояли впереди народа.

Понтий Петроний приказал легионам остановиться и построить лагерь. А спустя два часа, он пригласил к себе старейшин и фарисеев. Лагерь казался пустым, так как легионерам было приказано отдыхать в своих палатках. Наместник провинции ждал евреев на площади на трибуне в окружении старших офицеров и почётной стражи – ликторов, сидя в кресле. Конечно, Понтий знал о странной вере евреев в невидимого бога, но упрямство народа злило его. Наместнику было известно из документов, что находились в его канцелярии, о необычном бунте евреев во время прокуратора Понтия Пилата. Когда Пилат приказал разместить в Иерусалиме щиты с изображением императора Тиберия, десятки тысяч евреев пришли в Кесарию Приморскую, где была резиденция прокураторов Иудеи. Люди начали просить прокуратора, чтобы он удалил из города щиты, так как их вера запрещала смотреть на рукотворное изображение человека. Понтий Пилат посмеялся над просьбой людей, и они, вероятно, договорившись заранее, тотчас легли на раскалённую от солнца землю вниз лицом. Трое суток они лежали неподвижно, словно мёртвые. На четвёртые сутки Понтий Пилат вынужден был отменить свой приказ.

Когда они подошли к краю трибуны, проконсул Петроний, сдерживая раздражение, жестом руки позволил им говорить.

Они остановились, убрали свои руки со спины, протянули их к Петронию и умоляющими голосами, вразнобой начали просить наместника пощадить их веру, обычай и спасти народ от смерти.

– А кто меня спасёт, если я не выполню приказ императора?! – гневно воскликнул проконсул. – Глупые люди! Во всех храмах империи народы поставили статуи божественного Гая Цезаря. Только вы, маленькая горсть народа, противитесь приказу.

Фарисей Аристобул убрал руки за спину и громко ответил наместнику:

– Мы готовы умереть за свою веру!

– Это бунт!

– Нет, Петроний. Я первым лягу на дорогу, по которой ты поведёшь свою армию. Так же готовы сделать все, кто пришёл в долину. Нам не нужна жизнь без веры.

Петроний глубокими вздохами успокоил себя и мягким добродушным голосом заговорил:

– Но ведь это пустяк. Рассудите сами. Вы поставите статую, закроете её ширмой, завесой. Поставите её лицом к стене.

– Нет, Петроний. Мы не можем хитрить перед лицом Бога, который видит не только наши дела, но и мысли. Нам будет стыдно жить.

Петроний зло рассмеялся и сказал свите офицеров:

– Я словно беседую с маленькими детьми. – И вновь строго глядя на евреев, он грозным голосом заговорил: – Может быть, вас успокоил пустынный вид лагеря? Если я дам сигнал, то через десять минут тридцать тысяч моих воинов выйдут из ворот, чтобы убивать вас, непокорных воле Гая Цезаря!

– Мы готовы принять смерть от тебя, Петроний.

Патриций Петроний, как и всякий итальянец, эллин, варвар, знал, что самое дорогое на свете – это личная жизнь человека. Ею надо наслаждаться. А эти сумасшедшие люди не дорожили своей жизнью. В римской империи было позволено всем народам верить в любых богов. Но ради них никто в огромной империи не хотел умирать. И не умирали, ценя жизнь и наслаждения выше веры.

Наместник, конечно, догадывался, что евреи жили какой-то особенной жизнью, которую невозможно было понять патрицию, но приказ нужно было выполнить.

– Идите к своим, а я поеду в Тивериаду. Буду говорить со старейшинами.

С конной когортой претория наместник поехал в Галилею. За Петронием пошла многотысячная толпа людей. В долине на дороге осталось несколько человек с фарисеем Аристобулом. Он не верил словам Петрония и предполагал, что его армия могла в любую минуту последовать за своим наместником.

Время было зимнее, а Галилея была похожа на один цветущий сад. Здесь были плодородны земли, которые давали в год два урожая пшеницы. Основную массу урожая прокураторы забирали у народа как налог и отправляли в Италию, потому что плодородные земли солнечной Италии были брошены крестьянами ради «красивой» городской жизни.

В цветущем саду Галилеи было много сожжённых вилл богачей, срублены фруктовые деревья. В благодатном краю была нищета, какой не было ни в одном прокураторстве, ни в одной провинции империи. Разорённые крестьяне собирались в партии и вместе с рабами мстили крупным землевладельцам, убивая их без всякой пощады. Они называли себя зелотами. Количество партий зелотов увеличивалось каждый год. Карательные отряды прокураторов ловили их и распинали на крестах вдоль дороги, что тянулась от Птолемаиды через Галилею на Иерусалим. Но карательные меры не могли остановить озлобление народа к богачам и к Риму. Евреи знали, что итальянские земледельцы, имевшие почётный статус «гражданин Рима», который давал большие льготы, не хотели работать на земле, стали пролетариями. Более трёх миллионов бездельников, которые презирали труд, евреи должны были кормить, горбатясь с утра и до утра на своих маленьких клочках земли. Тучная, плодородная земля Галилеи была несчастьем для народа. Ненависть евреев Галилеи к богачам и к Риму росла год от года. И вместе с этим росло количество крестов на дороге. Эскадроны римских легионеров днём и ночью рыскали по земле Галилеи и ловили зелотов. А потом спокойно и деловито солдаты приколачивали бунтовщиков четырёхгранными, коваными гвоздями к крестам.

Вот по этой дороге, с гниющими на крестах разбойниками, и ехал патриций Петроний. И на эту дорогу навстречу наместнику выходили огромные толпы людей, размахивая пальмовыми ветвями. Люди стояли с детьми вдоль дороги и, протягивая руки к патрицию, просили его пощадить их веру, их Бога. Тем не менее, Петроний деятельно начал беседовать со старейшинами. Он говорил с каждым отдельно, предлагал богатые подарки, грозил смертью. Подарки никто не принял. В Иерусалим Петроний не поехал, потому что саддукеи синедриона, первосвященник и основная масса жречества были согласны принять статую императора.

Пятьдесят дней Петроний уговаривал народ мятежной Галилеи. Но как всякий наместник, он помнил о выгоде империи. Наступило время засевать поля зерном, а народ находился в праздном состоянии. Петроний объявил людям, что он решил отказаться выполнить приказ Гая Цезаря.

Народ проводил наместника до границы Галилеи.

За один час легионеры разобрали ограду лагеря, четверо ворот, палатки, всё сложили на повозки и направились походной колонной на север, в Антиохию.

Люди вернулись в свои дома и начали ждать удара возмездия свирепого Калигулы. Страх наполнил души евреев в ожидании неминуемой смерти.

Аристобул непроизвольно высчитывал за столом во время трапезы дни, за которые донесение Петрония могло дойти до Рима, а так же количество дней после нового приказа императора.

Фарисей удивлённо осмотрел залитые слезами лица девочек, потому что от детей взрослые, конечно, скрыли о той угрозе, что нависла над всем народом. А, судя по тому, что было на детских лицах, они уже всё знали.

Аристобул прислушался и ещё более удивился, когда понял, что девочки плакали из-за того, что Береника не успела накрыть их одеялом.

Она вспомнила обеденную трапезу, когда её младшенький сын крикнул: «А мне не вкусно!» в дни битвы за Иерусалим. Когда с утра до вечера грохотали римские орудия, что обстреливали город. Огромные камни со свистом падали на улицы, заполненные тысячами трупами людей, проламывали крыши домов, где грудами были сложены мертвецы. У стены Храма ей преграждали дорогу окровавленные, в повязках зелоты и сикарии и, угрожающе потрясая мечами, зло кричали:

– Кого ты породила?! Прокляни его! Прокляни!

Он был врагом нации и самым дорогим и любимым сыном Береники. Она молчала и мысленно всматривалась в тот день, потому что, как и все горожане, хотела есть. Она не была патриоткой, поэтому научила его говорить и читать по-гречески. И они вместе, закрывшись в комнате, чтобы их не увидел фарисей Аристобул, читали запрещённые греческие книги.

Греческий язык был международным языком. И на этом языке были написаны все книги, что были в империи. Но фарисеи строго следили, чтобы народ не портился от изучения богопротивного языка и тем более от чтения срамных, постыдных писаний греков.

Конечно, в свои три года Иосиф читал египетские сказки. Он опасливо поглядывал блестящими глазками в сторону двери, из-за которой могли в любой момент вбежать в комнату ужасные боги Египта. Он прижимался к Беренике, не отрывая взгляд от двери, и взволнованным голосом шептал:

– Страшно. Боюсь. – И быстро добавлял: – Читаем дальше. Очень интересно.

Она с трудом сдерживала смех, видя его страх и даже ужас. Вдруг Иосиф насторожился и указал пальчиком на дверь. Береника услышала быстрые, лёгкие шаги своих детей. Они вбежали в комнату и тотчас возмущённо закричали, не обращая вниманья на предостерегающие жесты Береники:

– Почему вы без нас читаете книги?!

– Вы их читали. Вам будет неинтересно.

Но девочки быстро отодвинули Иосифа от мамы и обе с двух сторон прижались к ней.

От пережитого страха во время чтения страшных сказок Иосиф захотел есть. Он промолчал бы, но ему показалось, что Береника слишком внимательно смотрела на своих старших детей. Мальчик решил привлечь к себе её внимание.

– Я хочу покушать что-нибудь не вкусненькое.

Мариамма тотчас сердито отреагировала на его слова, потому что поняла, зачем он так сказал:

– Покушай землю, она не вкусная!

Береника боялась оставить Иосифа наедине со старшими детьми. Они могли обидеть его. Поэтому она поднялась с кресла и предложила всем идти с нею на кухню. Вместе с прислугой она приготовила детям вкусненькое. А потом смеялась, глядя на то, как они быстро ели.

После чтения книг Береника предупреждала детей, чтобы они в разговорах друг с другом не говорили о книгах, о том, что они знали греческий язык. Она боялась потерять уважение народа.

У мальчика была великолепная память, и он помнил наизусть все прочитанные книги. А чтобы поразить Аристобула Иосиф цитировал тексты закона Моисея. Тот в восхищении хлопал в ладоши, прочувственно хмыкал носом и смахивал с лица слёзы умиления. Он вглядывался в лицо мальчика и тихо бормотал:

– Вижу на тебе перст Божий. Что-то сделаешь великое. Но Бог против того, чтобы люди смотрели в своё будущее. Грех.

Аристобул торопливо отходил от Иосифа и погружался в размышление о том, что он увидел в судьбе трёхлетнего ребёнка, нечто неясное и страшное.

Иосифу было семь лет, а он уже знал Священное Писание. В их дом приходили известные книжники, первосвященник Храма, чтобы послушать мальчика. Они удивлялись его памяти и тому, как он толковал Писание.

Береника стояла за ширмой, внимательно слушала рассуждения своего младшенького сына и смеялась, закрывая свои губы ладонью. Она гордилась сыном, хотя гордость была греховным чувством для евреев.

Когда ему исполнилось четырнадцать лет, он надел таллиф и вместе с матерью и Аристобулом в первый раз пошёл в Храм.

Несмотря на то, что Храм находился на окраине города, он был виден людьми со всех мест Иерусалима.

Береника, конечно, приводила своё потомство в Гефсиманский сад на гору Елеонскую, любимое место отдыха горожан. Её дети, как и дети других родителей, с интересом смотрели с обрыва горы на Храм. Его окружала высокая квадратная стена. Через Гефсиманский сад вниз по склону горы тянулась широкая тропинка. Она заканчивалась у стремительного потока Кедрон, у моста, за которым находились Овчие ворота Храма. Как и все другие ворота, они были открыты с утра до ночи. За воротами было обширное место для торговцев. Паломники покупали во дворе Язычников жертвы для Бога. Само строение было похоже на пирамиду, но более сложное. Одна сторона его была вертикальной, а с трёх сторон вверх шли ступени от двора Язычников. Но перед ними стояла каменная стена с воротами, на столбах которых было написано на трёх языках предупреждение, что подняться в Храм мог только истинно верующий в Бога, обрезанный. Женщины не имели права входить в Храм. Для них была устроена огороженная стеной площадка перед ступенями, что вели на верхнюю, обширную площадь. Наверху, на вершине пирамиды перед Храмом стояли квадратный жертвенник и огромная чаша с водой. Она называлась по-арамейски «море». Жертвенник по закону Моисея давал право убежища любому преступнику. На одной стороне жертвенника были рога, за которые мог вцепиться руками преступник. Он становился недосягаемым для власти, но только в пределах жертвенника. Здесь преступник имел право прожить всю свою дальнейшую жизнь.

Когда евреи с плодами земли и скота поднимались наверх к жертвеннику, левиты брали у людей животных и быстро потрошили их. Тук, то есть, жир, клали на огонь, а мясо варили и отдавали верующим для трапезы. Перед трапезой евреи мыли руки и ноги, а потом босыми шли в Храм. По бокам от Храма стояли деревянные домики для паломников. С северной стороны к внешней стене примыкал огромный высокий замок Антония. На одном из верхних этажей замка была деревянная галерея. От неё вниз на край того места, где был жертвенник, тянулись две лестницы. Перед ними на столбах была вырезана на греческом и римском языках надпись, запрещавшая легионерам под угрозой смерти входить на лестницы. Римские легионеры несли дежурство на галерее и, разумеется, смотрели вниз, на то, как евреи приносили жертвы своему Богу.

Такое ненужное для Храма дежурство установили прокураторы для того, чтобы лишний раз унизить и оскорбить чувства верующих. Тысячи левитов и священников круглосуточно поддерживали порядок в храмовом комплексе, следили, чтобы люди спокойно и неторопливо поднимались наверх и спускались вниз. Помогали слабым, мыли, чистили каждую минуту ступени, все этажи комплекса, потому что в его пределах часто находились сразу десятки тысяч людей.

Раньше, до царствования Ирода Великого замок назывался «Стратоновой башней», как и приморский город, переименованный царём в Кесарию. Ирод назвал замок в честь дуумвира Марка Антония, мужа египетской царицы Клеопатры Седьмой. Замок был настолько высокий, что с его верхнего этажа можно было увидеть гладь воды Средиземного моря, а с другой стороны –пески Аравии. Ирод Великий перестроил Храм. Его крыша была покрыта золотыми пластинами и золотыми длинными шпилями с острыми концами, чтобы птицы не садились на Храм. Крыша под лучами солнца выглядела белой для тех, кто смотрел на неё издалека или с улиц Иерусалима.

Это удивительное творение искусства было чудом света. Но Ирод Великий не заслужил благодарности народа.

Аристобул никогда не отдыхал, даже находясь в Гефсиманском саду. Он вставал на самый край обрыва и, обратившись лицом к Храму, громовым голосом читал молитву за молитвой.

Он не оглядывался, весь отдавался чувству любви к Богу, и дети тихонько уходили в глубину сада, и весело гонялись друг за другом. Кувыркались на короткой мягкой траве и жестами рук звали к себе Беренику. Она, как и её дети, осторожно отходила от кричавшего фарисея, а потом, как маленькая девочка, смеясь, бегала с детьми по саду среди людей. Порой она спохватывалась, потому что горожане смотрели на неё, зная, что она из царского рода Асмонеев, а бегала как простолюдинка. Береника переходила на шаг и скромно смотрела себе под ноги, но ей хотелось бегать и кувыркаться на траве. И она бегала, не думая о Боге.

По улице они шли один за другим. Впереди шёл Аристобул, за ним – Иосиф, а за Иосифом шла Береника. Аристобул глядел на Храм и, протянув в его сторону руку, громко творил молитву за молитвой. В низине, в Ксисте было болото. Люди обходили его, но Аристобул пошёл прямо, застрял в жиже, которая достигала его колен. Не прерывая творить молитву и глядеть на Храм, фарисей начал вытаскивать себя из болота.

Иосиф и Береника остановились на дороге, ожидая Аристобула. Береника стояла за спиной своего сына и любовалась им. Она хотела, чтобы его жизнь была безмятежной. А он хотел трудностей, потому что безмятежная жизнь аристократа ему не нравилась.

Когда кто-то из горожан попытался помочь фарисею выбраться из болота, он строгим жестом руки отверг помощь. Сам вышел на дорогу.

Женщины Иерусалима, те, которые были не твёрдыми в вере, с интересом поглядывали на Иосифа, улыбались ему и даже – о! Сосуды легкомыслия! – задевали его руками, благо народу на улице было много.

Когда они трое, один за другим, начали подниматься по ступеням храмовой горы, пирамиды, Иосиф, внимательно осматривая всё впереди себя, заметил большую группу нищих людей.

– Закрой ему лицо! – резко и властно сказал Аристобул, не оглядываясь назад.

Береника быстро шагнула вверх на ступень, где был Иосиф, и закрыла его глаза ладонью. Мягким жестом руки мать потянула сына в сторону, чтобы увести его в толпу людей, поднимавшихся наверх непрерывным потоком.

В другой бы ситуации Иосиф отстранил от себя руку матери, ведь он уже был взрослым человеком. Но он был в святом месте, поэтому, тяжело страдая в душе от поступка Береники, сдержал себя. Уходя прочь, Иосиф услышал то, что говорил Аристобул за его спиной.

– Яков, я не раз предупреждал тебя, чтобы ты не развращал людей своим братом. Знай! Я убедил синедрион взять тебя на суд. Ты можешь спастись только у жертвенника!

– Кто такой Яков? – спросил Иосиф Беренику.

Хотя в эти секунды его ничуть не интересовал неизвестный нищий из Галилеи. Он так сказал, чтобы скрыть от матери бурю возмущения в его душе от её поступка, который унизил Иосифа на глазах всех верующих.

Когда он шёл по ступеням вверх, то смотрел только себе под ноги, чувствуя, как горело его лицо от стыда. Ему казалось, что люди глядели на него как на ребёнка из-за поступка матери. Иосифу было трудно дышать. Он боялся, что слёзы сейчас покатятся по его лицу. Юноша не заметил, как поднялся наверх к тому месту, где была закрытая площадка для женщин.

Береника остановила его, насупленного, глядевшего себе под ноги. Она протянула сыну и положила на его руки овна, и ушла. Он остался один.

Вместе с людьми Иосиф поднялся по ступеням на обширную площадь и остановился, потому что услышал сбоку вверху громкий смех и слова, сказанные по-гречески:

– Ха! Посмотрите на этого хорошенького мальчика с козлом в руках. Он дрожит как после попойки. Я бы с удовольствием развлёкся с ним наедине.

На площади перед Храмом было много людей, но все они молчали, вели себя тихо и настороженно, потому что знали, что находились перед лицом Бога. Нищие земледельцы из Галилеи перед Храмом кричавшие и бившие кулаками в грудь, теперь робели, иные растерянно улыбались, чувствуя на себе взгляд Бога.

Голос прозвучал в замкнутом пространстве. Простолюдины не знали греческий язык. Его не должны были знать левиты, священники и первосвященник. Но Иосиф воспринял слова так, как если бы они были сказаны на арамейском языке. Оскорбление было невыносимым для юноши. Его душа заполнилась чувством ярости. Он взглянул на галерею, где стояли, опираясь на перила, в вольных позах легионеры, которых по старинке в империи называли «римлянами». В действительности, простолюдины Италии в легионах не служили, не хотели. На галереи стояли эллины, которые были навербованы в Самарии. Им было скучно и утомительно стоять на солнцепёке. Они оживились, при виде гнева на лице юного еврея.

– Он отомстит тебе, Скукосис.

Скукосис разъял свой рот, смеясь нарочито каркающим смехом, и указал пальцем на Иосифа.

– Ты кому собираешься отомстить? Мне, римлянину? Ты поганый еврей, жрущий человечину!

Свирепый взгляд Иосифа остановился на цепочке левитов, которые поднимались на площадь снизу, неся на спинах вязанки пальмовых поленьев. Иосиф уже хотел отшвырнуть в сторону овна и прыжком броситься к ближнему левиту, чтобы выхватить у него из связки поленья, как вдруг перед ним, как стена, появился человек и крепко сжал пальцами плечи юноши. Он не сразу понял, что перед ним стоял первосвященник.

– Я ждал тебя, Иосиф, – сказал он, улыбаясь юноше отеческой улыбкой. – Я решил доверить тебе чтение Святого Писания в Храме и толкование святых текстов. Между прочим, в Храме тебя ожидают известные книжники и фарисеи, которые пришли, чтобы послушать тебя, Иосиф.

Чувства мгновенно изменились в душе юноши. Ему стало стыдно, что первосвященник увидел на его лице выражение злости. Тем более что это произошло перед лицом Бога.

Иосиф задыхался от бури противоречивых чувств. Невольные слёзы скользнули по его щекам. Он ощутил их и совершенно потерялся, не зная, что сказать в ответ первосвященнику и как вести себя.

Первосвященник обнял Иосифа за плечи и повёл его к жертвеннику, говоря с ним приятным, отеческим голосом. Конечно, первосвященник Храма знал греческий язык, и каждый день слышал оскорбительные фразы легионеров. Но он не мог жаловаться прокуратору на поведение легионеров, потому что первосвященник не должен был знать греческий язык.

Часть сваренного левитами мяса Иосиф принёс на деревянном блюде матери.

– Что с тобой случилось? – мягким, нежным голосом спросила Иосифа Береника и потрогала пальцами его лоб.

Он мотнул головой, сердито взглянул на мать и резко ответил:

– Не говори со мной так! Я давно взрослый человек!

– Ты сердишься. А Бог на тебя смотрит.

Он спохватился и, виновато глядя на мать, пробормотал:

– Да, но ты не говори со мной, как с маленьким ребёнком. Мне стыдно. И ещё…

Иосиф хотел сказать, чтобы она никогда больше не брала его за руку. Но не решился, сказал другое, словно и думал это сказать с самого начала:

– И ещё вот что, – заговорил он, краснея лицом под внимательным взглядом матери, но, не зная чем закончить фразу, нарочито бодро добавил: – И это всё, что я хотел сказать.

– А что ты хотел сказать? – улыбаясь, спросила Береника, внимательно рассматривая своё лучшее произведение.

– Я не чувствую себя взрослым.

У него была нежная кожа на лице, и Береника заметила на нём малоприметные красные полоски, что тянулись от его глаз по щекам. Она не могла понять, что заставило Иосифа плакать. Спросить его Береника не решилась, видя, что сын был весёлым.

Она разделила трапезу с другими женщинами, продолжая думать о том, что могло заставить сына плакать. Здесь хорошо думалось. Береника вспомнила, что, когда носила Иосифа в чреве, то была уверена, что родится девочка, потому что ребёнок вёл себя тихо. У Береники не было мысли убить его или выбросить за порог дома, как это делали женщины эллинов, итальянки, если перед рождением ребёнка умирал отец.

Она говорила слова молитвы, а мысленно видела сына и других детей. Думала о том, что теперь, когда Иосиф стал совершеннолетним, то можно было всей семьёй съездить в египетскую Александрию. Она любила театр. В Иерусалиме были театры, ещё больше их было в городах Самарии и Десятиградья. Но фарисеи строго следили за тем, чтобы народ не ходил в греческие бесовские помещения.

Вход в Храм был высоким, без дверей. В огромном зале приятно пахло кедром. Стены зала были отделаны благородным ливанским кедром и закрыты завесами из драгоценных материй. А прямо впереди перед четвёртой завесой стояло золотое виноградное дерево, стояли двенадцать золотых столов с множеством священных сосудов. Пройти за четвёртую завесу в небольшой зал мог только первосвященник. В нем ничего не было, кроме ковчега. До того, как воины вавилонского царя Навуходоносора захватили Иерусалим, ограбили Храм и уничтожили его, в ковчеге лежал Завет Моисея. То есть медные доски, на которых перстом Бога были написаны десять заповедей для евреев.

Иосиф не был смущён, когда сел за кафедру и раскрыл Священное Писание. Перед ним в первых рядах на мозаичном полу сидели книжники и фарисеи, которых он хорошо знал. Они доброжелательно смотрели на юношу.

Иосиф мог и не опускать взор на страницы святой книги, он знал весь её текст, но решил не делать так, потому что проявил бы греховную гордыню.

Нужно было выбрать две темы. Иосиф мягким, осторожным движением пальцев, как он всегда и делал, раскрыл «Бытие» Моисея. В зале было тихо, несмотря на то, что в нём находилось более двух тысяч верующих. Глядя на святые строчки, юноша громким, звонким голосом начал читать текст. А прочитав несколько глав, Иосиф приступил к толкованию. Юношеский голос Иосифа был чистый, приятный, и многие верующие слушали не смысл того, что он говорил, а звучание голоса. Фарисеи одобрительно покачивали головами. Они знали, что Иосиф решил удалиться в пустыню, чтобы закалить своё тело и свой дух.

Среди аристократов, погрязших в эллинском блуде, таких юношей никогда не бывало. А Иосиф был из царского рода. Фарисеи были уверены, что видели перед собой будущего первосвященника.

Аристобул задумчиво смотрел на Иосифа. Конечно, по велению Бога, Аристобул наткнулся в доме Береники на большой шкаф, открыл его и горестно вздохнул. На полках аккуратно стояли богомерзкие писания эллинов. Он ещё надеялся, что после смерти Матфея, никто к ним не прикасался. Фарисей осторожно, читая защитительную молитву, провёл пальцем по верху книг, посмотрел на палец. Увы! Пыли на книгах не было!

– Ох, сказано, что «сосуд греха» не может жить без блуда. Испортила детей.

Фарисей заплакал.

Он это вспомнил, глядя на юношу, спохватился, что, думая о постороннем, совершил тяжкий грех в Храме. Мысленно фарисей обратился к Богу: «Господи, прости. Сегодня же совершу искупительные десять тысяч поклонов. И в наказание за грех буду стоять на одной ноге всю неделю до субботы». Однако, через две-три секунды, фарисей с досадой на себя, сказал: «Хитришь перед Богом. Соверши двадцать тысяч поклонов и не вкушай хлеба всю неделю. А стоять на одной ноге будешь три недели!»

Аристобул никогда, даже мысленно не называл простолюдинов «ам-хаарец». Наоборот, если нужно было прийти к верующему простолюдину, жившему в Галилее, в Самарии, в Сирии, он немедленно выходил из дома, захватив с собой только посох. И если в это время шёл ливень или была холодная зима, Аристобул был доволен, что Бог испытывал его. Когда фарисея называли «святым», он строгим жестом останавливал говорившего.

– Я грешный человек!

Уже на следующий день большой обоз выехал из ворот дома Береники. Аристобул не проводил его. Он в это время стоял в своей маленькой каморке на одной ноге, придерживаясь пальцем о стену, и громко читал молитву за молитвой. В дополнение к собственному наказанию, фарисей решил не есть три недели.

…Иосиф стоял неподвижно перед усыпальницей фараона Хуфу. Он не услышал пронзительный, возмущённый крик Мариаммы:

– Ну, что он смотрит и смотрит на камни?! Я уже устала сидеть, а он смотрит!

Греческие книги сделали своё «чёрное дело». Они развили воображение юного Иосифа, заставили его думать о славе. Фарисей Аристобул, наверное, потерял бы сознание от ужаса, если бы узнал, что в подвале дома, вход в который был тщательно замаскирован старой мебелью, лежали в ящиках тысячи греческих книг. Они были куплены по приказу Береники в Пергаме и в Александрии и тайно привезены в Иерусалим для Иосифа.

Юноша неподвижно стоял под лучами жестокого солнца, наполовину прикрыв глаза длинными ресницами, и смотрел на каменный блок пирамиды, а мысленно видел далёкое прошлое Египта, спрессованное во времени и потому очень интересное.

Иосиф поднялся по песчаному бархану, что опоясывал низ пирамиды, и прикоснулся пальцами к огромному серому блоку. Он прикоснулся к вечности. Одно дело было прочесть многотомный труд историка Манефона о тридцати династиях и другое: увидеть наяву историю Египта, далёкую, которая сейчас смотрела на Иосифа из глубины тысячелетий. Дух перехватывало у юноши оттого, что он вошёл в то далёкое время, увидел его. А что останется после жизни Иосифа? Он перевёл взгляд себе под ноги, наклонился и взял в ладонь горсть горячего песка.

– Ну, зачем он взял песок?! Теперь на песок будет смотреть!

Он задумчиво смотрел на горсть египетской земли, не чувствуя, что она обожгла его нежную кожу. Пирамида и этот песок будут здесь всегда, а Иосиф исчезнет с лица земли. Никто о нём не вспомнит через сто лет. А он страстно желал, чтобы спустя тысячи лет люди говорили, восхищались им. Но что нужно было сделать, чтобы остаться в памяти людей?

Береника сидела под широким тентом в окружении домочадцев, друзей и слуг и внимательно смотрела на сына. На фоне серой громады он был маленьким, а его жажда стать известным человеком была такой же огромной, как пирамида. В его душе тоже горел огонь. Береника понимала, что сын думал о величии, о бессмертии. Но он еврей, а значит, пути к славе для него были закрыты. Она предвидела, что он в будущем будет страдать оттого, что душевный огонь не смог поднять его над людьми. А Иосиф жаждал славы в мире эллинов, в империи. Нужно было отвлечь сына от пустых иллюзий. Береника знала, как и всякая мать, как это сделать. Она решила женить сына. Но едва заговорила с ним о женитьбе, как он сразу ответил: «Нет».

В Александрию приехала из Рима, где она постоянно жила вместе со своим старым супругом, юная царица Береника, правнучка Ирода Великого, наслышанная о красоте и уме Иосифа. Когда их представляли друг другу, царица так пылко взглянула своими бархатными глазами в лицо Иосифа, что он смутился и покраснел оттого, что смутился. А мать торопливо сказала:

– Он ещё не достиг того возраста… – и этими словами ещё сильней смутила своего сына.

– Но, я думаю, что обменяться поцелуями уже можно, – хитро улыбаясь, ответила царица и, обняв Иосифа за плечи, дерзко поцеловала его губы.

Поцелуй был такой странный, что юноша «потерял» голову. На мгновенье ему показалось, что Бог смутился за него и закрыл своё лицо рукой. Иосиф метнулся прочь из комнаты. И где-то в другом месте с размаху налетел на стену. Нелепо махая руками, он шагнул влево, вправо, развернулся, но всюду были стены, выход не появлялся перед его глазами. Он исчез. Иосиф хотел укрепить себя молитвой, но не смог вспомнить ни одной. Наконец Бог сжалился и открыл перед Иосифом окно. Разгорячённый, тяжело дыша, юноша бросился к окну, чтобы выпрыгнуть на улицу и убежать домой, в Иерусалим.

Улица была далеко внизу. Иосиф потрогал руками голову. Она была на месте, на плечах. Он огорчённо вздохнул, потому что он всем показал себя маленьким ребёнком.

– А что я должен был сделать? Ах, да! Мне нужно было строго взглянуть царице в лицо, чтобы она смутилась, потупила свой взор перед мужчиной. И поцеловать её по-мужски.

Ещё было не поздно всё исправить, явиться перед людьми мужчиной, твёрдым, сильным.

Иосиф быстро отдышался и прочитал укрепляющую его дух молитву. А потом, печатая шаг, делая руками скупые, чёткие движения и строго глядя перед собой, он пошёл в зал. Когда Иосиф появился в зале, все затихли, замолчали и удивлённо стали смотреть на юношу. Он же, продолжая мысленно читать укрепляющую молитву, с лицом суровым, закаменелым, с остановившимся взглядом, направился к царице. Она не потупилась, потому что в полном изумлении глядела на Иосифа. Он обнял руками её нежные плечи и прижался губами к её губам. Рядом с юношей прозвучал нарочито обеспокоенный голос его старшей сестры Мариаммы:

– Иосиф, что с тобой случилось? На тебе лица нет. Где ты его оставил? – И она, округлив глаза, поискала лицо брата вокруг себя, а потом развела руками. – Нету.

Он вновь едва не потерял голову, потому что в зале находились уважаемые люди, которые приехали из Рима вместе с царицей. Её брат царь Агриппа и римский всадник Тиберий Александр, перешедший в язычество. Год назад он был прокуратором Палестины, но редко появлялся в Иерусалиме, так как евреи считали его предателем, поворачивались к нему спиной, а другие – более горячие – плевали в сторону прокуратора.

Царица всё поняла, скромно потупилась и, улыбаясь, проговорила известную фразу, немного изменив её:

– Ты Иосиф Прекрасный в том саду, который словно Египет.

Обуреваемая чувством любви юная Береника отправилась с семейством путешествовать по Египту. Она была настойчивой, но когда она брала руки Иосифа в свои руки, тут же появлялась Мариамма и пронзительным голосом кричала:

– Не твори блуд! – И с укором взглянув на брата, смущённого криком сестры, она добавляла: – Укрепи себя молитвой.

Царица тоже внимательно смотрела на юношу, который долго стоял перед усыпальницей Хуфу. Поведение Иосифа говорило царице, что он мечтал о великих делах. Но для этого он должен был перейти в язычество, стать эллином, как Тиберий Александр. Она знала, что Иосиф был воспитан фарисеем Аристобулом. Чувство любви не позволило юной женщине увидеть в Иосифе то, что хорошо видели мужчины. Он был слабохарактерным, безвольным, как женщина. В то же время Иосиф притягивал к себе внимание всех, кто его окружал, притягивал женственной чувственностью.

Корабль медленно двигался вверх против течения Нила. На высокой палубе, укрытой тентом от жгучих лучей солнца, возлежали на ложах, сидели в креслах друзья и родственники Береники, изнывая от жары и духоты. Порывы ветра с Ливийской пустыни не могли принести путешественникам облегчение. Ветер был горячий. Но когда рабы начали поливать палубу водой, то она, быстро испаряясь, стала насыщать сухой ветер влагой. Под широким тентом появилась прохлада. Люди оживились. Впрочем, на царицу, которая была старше Иосифа на десять лет, жара не действовала. Она сидела по другую сторону широкого прохода и, чуть улыбаясь, зачарованно смотрела на лицо юноши. Она ни о чём не думала. Тиберий Александр решил привлечь к себе внимание публики. На его широких плечах висела белая тога из китайского шёлка. Китайский шёлк был необычайно дорогим. И, по сути, на плечах всадника висело целое состояние. А сама тога давно стала священной одеждой для людей империи. Люди расступались в стороны, когда видели идущего навстречу носителя тоги и выказывали ему всяческое уважение и почтение. В противном случае тех, кто не уважал гражданина Рима, ждали розги, тюрьма или продажа в рабство. Продажа в рабство грозила и тому человеку, который, не имея на то право, носил тогу.

Тиберий Александр выбрал интересную тему для рассказа: падение Мессалины жены императора Клавдия, которая при живом муже вышла замуж за патриция Силия. На свадьбу был приглашён в качестве свидетеля и Клавдий. Он, как обычно, посмеиваясь и делая ужимки своим звероватым лицом полного идиота, поставил подпись в брачном контракте. Императора уверили, что это шутка. Но вольноотпущенник Нарцисс, правивший империей, был напуган свадьбой Мессалины и юного Силия, потому что понял, что дни Клавдия были исчислены его женой. А так же были исчислены дни Нарцисса. Мессалина была подстать своему супругу, не знала меры ни в любви, ни в гневе. Сторонники Нарцисса были в ужасе от возможного кровавого террора безумной Мессалины. Сам Нарцисс, заламывая дрожащие руки, метался по кабинету, обдумывая планы, с помощью которых можно было бы открыть глаза Клавдию на правду его жизни с неверной женой. Если бы он был психически нормальным человеком, то сам Нарцисс мог бы сказать императору о предательстве Мессалины, о котором знала вся империя, кроме одного человека, Клавдия. Сумасшествие императора, которым виртуозно пользовался Нарцисс, обернулось против Нарцисса, потому что императору можно было легко внушить любую мысль. Мессалине не стоило бы большого труда убедить мужа в своей кристальной чистоте перед ним и потребовать отправить Нарцисса на Гемонии. А на следующий день Клавдий поступил бы так, как он всегда поступал, оглядев своих друзей, удивлённо бы спросил: «Почему не пришёл мой друг Нарцисс? Он меня сердит своим отсутствием».

Нарцисс решил подставить под возможный удар Мессалины двух своих шпионок, если бы план сорвался. Эти шпионки были любовницами Клавдия. Они по очереди, посылаемые из-за двери Нарциссом, метнулись в ноги императору и рассказали ему правду о его жене. Клавдий, конечно, поверил и сидел с широко открытым ртом. Нарцисс, зорко следивший в щель из-за двери за выражением лица Клавдия, решил и самого себя бросить на весы интриги. С пронзительным воплем он влетел в комнату, рухнул на колени перед императором и, задыхаясь, плача и стеная, сказал, что Мессалина и Силий решили завладеть императорской властью, а Клавдия убить.

Клавдий ощупал свою грудь дрожащими руками и, заикаясь, хрипло, едва-едва внятно спросил Нарцисса: «Я ещё император или императором стал Силий?» И когда Нарцисс клятвенно убедил его в том, что он по-прежнему император, Клавдий, вскочив с кресла на ноги, громовым голосом заревел: «Я убью её собственными руками!» Он таким страшным голосом ревел и кричал непонятные слова на непонятном языке, ломал мебель, а обломки яростно швырял вокруг себя, что все вольноотпущенники разбежались по сторонам. И Нарцисс торопливым шагом удалился за дверь, и оттуда, из-за щёлки стал внимательно следить за буйством императора. Когда он утомился и сел на сломанную мебель, Нарцисс тотчас вызвал всех влиятельных придворных, то есть, вольноотпущенников, которые клятвенно подтвердили слова шпионок и Нарцисса. И тем вновь ввергли императора в испуг.

Императорский двор находился в это время в приморской Остии, где была огромная база хлебного снабжения Рима и Италии. Нарцисс боялся предательства префектов продовольствия и претория, которые были ставленниками Мессалины, поэтому он предложил, в сущности, объявил себя префектом претория. Соединив в своих руках огромные властные полномочия, став диктатором империи, он, тем не менее, был в страхе от возможного удара Мессалины. Нарцисс вызвал консула Авла Виттелия, когда длинный обоз придворных направился в Рим. Виттелий сел в повозку, где были император и Нарцисс.

– Расскажи божественному Августу о делах Мессалины, – попросил консула Нарцисс.

Тот громко ответил:

– Какая дерзость! Какое преступление!

– Отвечай подробней императору.

– Какая дерзость! Какое преступление!

Нарцисс протянул влажной рукой императору мятую памятную записку с длинным списком любовников Мессалины. Но к ужасу Нарцисса Клавдий вдруг с умильными слезами, что хлынули из его глаз, начал рассказывать о счастливых днях, которые подарила ему Мессалина. Он благодарил судьбу, что соединила их вместе. Говорил, что весь горел от мысли, что скоро мог прижать Мессалину к своей груди. И уже почёсывал ногтями то место, куда хотел прижать супругу, задумчиво глядя прямо перед собой и не слушая криков консула, не видя, что лицо Нарцисса посерело от ужаса. Нарцисс на ходу выскочил из повозки, быстро собрал придворных императора, заламывая дрожащие руки, запугал всех местью Мессалины, чтобы никто не посмел предать его. И тут же направил к Мессалине гонца с известием, что император узнал правду о её браке с Силием и грозил неверной жене Гемониями. Эта хитрая уловка и погубила Мессалину. Она поверила. Вместо того чтобы обратиться за помощью к преторианцам, которые обязаны были присягой встать на защиту матери наследника Британика, она села в грязную телегу и направилась навстречу супругу, послав вперёд Британика и Октавию. Нарцисс, в свою очередь, выслал вперёд свору вольноотпущенников. Они не подпустили к императору его семью. Нарцисс, сотрясаемый страхом, следил издалека за поведением Мессалины. Когда она ушла в сады Лукулла, Нарцисс повёз императора и его свиту в лагерь претория. Там с трибуны, разражаясь богохульными проклятиями в адрес жены, Клавдий, потрясая в воздухе списком, сказал солдатам, что она изменяла ему много раз со многими мужчинами, число коих его великолепная память с трудом удерживала. Солдаты потребовали от императора назвать имена преступников. Тотчас начались казни. Преступников десятками приводили преторианцы на Гемонии. Однако вечером Клавдий вновь воспылал чувством любви к своей жене. Нарцисс приказал преторианцам убить её и донести об этом Клавдию. Он пировал, внимательно выслушал убийц и потребовал новую чашу с вином, весело заговорив о чём-то непонятном на непонятном языке.

Тиберий Александр ходил по палубе и весело, с юмором рассказывал о том, что происходило при дворе императора. «Лучший всадник Рима» Тиберий Александр был другом Нарцисса. Пройдёт всего лишь два года, и тысячи сторонников Нарцисса будут убиты по приказу Агриппины – младшей. Немногие останутся в живых, и среди них будут Тиберий Александр и Веспасиан Флавий…

В те времена долина царей уже не охранялась, потому что все гробницы фараонов были разграблены. Да и сама долина не походила на долину. Нагромождение скал, отвесных, пологих, обрамляло низину наподобие широкого ущелья. Здесь не хватало воздуха для дыхания. А сам воздух был настолько горячий, что обжигал лёгкие и нужно было дышать через платок.

Вместе с Иосифом, который страстно хотел осмотреть усыпальницы фараонов девятнадцатой династии, решили пойти в пекло только две сильные женщины: его мать и царица. Маленькую группу путешественников вёл за собой египетский жрец в белой юбке. Его голый торс и бритая голова были обильно умащены маслом, поблёскивали в лучах солнца. Он шёл уверенным, быстрым шагом, держа под мышкой факелы и огниво. Дыхание жреца было спокойным, а Иосиф задыхался. В его висках шумела кровь. Но он старался не показывать матери и царице свою слабость, боялся услышать от кого-либо из них вопрос: ты устал? Поэтому он сдерживал дыхание. Оно было хриплым. А шаги Иосиф делал широкие, какие он никогда не делал раньше, и чувствовал, что обе женщины понимали его поведение, улыбались за его спиной.

Великие фараоны восемнадцатой и девятнадцатой династий надеялись, что в этом мрачном месте с тяжёлым климатом никто не потревожит их покой. Но банды грабителей появлялись уже в первую ночь после погребения царской мумии. Приз был огромным, так как фараоны уносили с собой под землю сокровища ограбленных стран. При своей жизни фараоны сотрясали весь мир мощью победоносных армий, а после смерти ни один из них не ушёл от сотрясателей гробниц.

Вход был обычный, четырёхугольный в пологой скале. Он вёл в глубину усыпальницы, где был лабиринт коридоров с очень сложными ловушками. Так Сети Первый хотел спрятаться от грабителей. Увы. В первом же коридоре с полированными и оштукатуренными стенами, на низком потолке была надпись, сделанная огнём факела. Жрец, проходя мимо и не взглянув на неё, сказал:

– Я, Кмет, был здесь. Я возложил свою ногу на мумию. – И монотонным голосом добавил: – Кмету не нужно было входить в зал Святая святых, потому что на его пути были несметные сокровища.

– Почему же он вошёл? – спросил Иосиф.

– Гордыня. Он снял с мумии драгоценные амулеты, а её выбросил наверху, у входа в усыпальницу.

Впереди блеснули огни. Это была краска, которой были покрыты выбитые на полированных стенах зала картины жизни Сети Первого. Иосиф не вспомнил, что евреям было запрещено религией созерцать изображения живых существ. С душевным трепетом при свете факелов он начал осматривать то, что было создано тысячу лет назад. В те давние времена люди никогда не лгали. И Иосиф увидел на стене то, что хотел увидеть и ради чего он пришёл сюда. Он увидел воинов великого фараона. Это были евреи! Среди них находились эфиопы, ливийцы, вооружённые серповидными мечами. Армия Сети была наёмной, созданной из профессиональных воинов.

Когда семья возвращалась в Иерусалим, мать сказала Иосифу, что в пустыню уходили только простолюдины и беглые рабы, а он аристократ из царского рода.

– Я не боюсь трудностей жизни.

Она рассердилась на сына и резко ответила:

– Если ты думаешь, что ессеи только молятся, то ошибаешься. Они работают, чтобы прокормить себя. И ты будешь работать вместе с ними.

– Да, я буду работать, – беспечно сказал Иосиф.

У матери от возмущения округлились глаза, потому что её сын не знал, что означало слово «работать». Но, подумав, она хитро улыбнулась и посмотрела на нежные, девичьи руки Иосифа, которыми он брал дома только книги и срывал в саду цветы для матери, срывал каждое утро. Более тяжёлые предметы он никогда не брал в руки. А Береника сама управляла своим поместьем, где работали десятки поденщиков, знала их тяжёлый труд.

– Я надеюсь, что тебе понравится там, в пустыне, – мягко сказала Береника.

Она сердилась на сына, и сделала быстрый знак Мариамме, чтобы та молчала.

– А сколько дней ты собираешься жить в пустыне? – спросила царица, которая знала о работе не больше Иосифа.

– Три года, – с удовольствием ответил Иосиф.

Мариамма всплеснула руками и громко рассмеялась, а у царицы погрустнело лицо.

Он нашёл пещеры, в которых жили отшельники, после двух дней лазаний по горам за Иорданом. Люди в овечьих шкурах молча указали на старика. Он ничем не отличался от других. Когда Иосиф подошёл к нему, тот долго и бесстрастно смотрел в лицо юноши, потом перевёл взгляд на его руки. Движением пальца старейшина подозвал к себе рослого парня со шрамами на шее и кивком головы приказал обоим идти за ним. Молодой ессей вскинул себе на плечо бурдюк с водой и пошёл следом за стариком. Несмотря на преклонный возраст, старейшина ловко и быстро поднимался вверх по извилистой горной тропинке.

Идя следом за парнем, Иосиф пригляделся к его шрамам, и понял, что перед ним бывший раб, который недавно носил железный ошейник.

Небольшая горная долина была наполовину распаханной. На борозде лежала деревянная соха, вырубленная из куска дерева, с одной ручкой и с кожаным ремнём. Старейшина указал пальцем на соху, махнул рукой в сторону поля и молча ушёл вниз.

Молодой ессей хмыкнул и ткнул пальцем на ремень сохи.

– Что я должен делать?

Ессей прижал палец к губам и, усмехаясь, жестом руки объяснил, что ремень нужно накинуть на плечи. И так как Иосиф изумлённо смотрел на отшельника, тот набросил ремень на юношу и толкнул его вперёд. Но Иосиф в полной растерянности стоял на одном месте. Бывший раб беззвучно, сотрясаясь плечами, рассмеялся, потом оглянулся по сторонам и тихим голосом сказал:

– Уходи.

Кровь бурно прилила к щекам Иосифа. Ему было стыдно своей недавней уверенности, что он легко мог прожить три года среди ессеев. Нужно было возвращаться домой к книгам, к чистой постели, к вкусной еде и к безмятежной жизни, полной праздности и удовольствий. Мысленно он увидел фарисеев, Аристобула. Они отворачивались от Иосифа. В эти секунды он понял, что если вернётся домой, то никогда не решится выйти на улицу.

Иосиф поправил на плечах ремень и потянул соху. Она была тяжёлой, и юноша наклонился вперёд, сорвал соху с места. Он сделал десять шагов и рухнул на колени. Ессей сокрушённо покачал головой и вновь предложил Иосифу удалиться. Но тот, сидя на земле, растерянно смотрел на свои руки с розовой кожей и длинными красивыми ногтями. Только теперь Иосиф понял, что тяжёлая работа могла оставить на его руках царапины, а ногти – сломать. Нужно было на что-то решиться до того, как он поднимется на ноги.

Иосиф поднёс пальцы ко рту и начал быстро откусывать зубами длинные ногти, чувствуя, как по его щекам заскользили слёзы. Ему было жалко себя. Он решил остаться у ессеев, уверенный, что через два-три дня здесь появятся мать и Аристобул, чтобы увести его домой. И тогда Иосиф мог бы без стыда смотреть в глаза тем людям, которым он часто говорил о своём желании удалиться в пустыню к ессеям на три года.

Иосиф поднялся на ноги, накинул на свои плечи ремень и, низко наклонившись, поволок за собой соху. Работа была не трудной. Острый конец сохи легко взрыхлял мягкую, тучную землю. Но разум Иосифа протестовал против любой физической работы, а его девичье тело не желало носить на себе ярмо. Чувство унижения переполняло душу Иосифа. Он то и дело непроизвольно поднимал руки к ярму, чтобы сбросить его и немедленно уйти домой, и опускал их, мысленно увидев фарисеев, которые, счастливо улыбаясь, истязали свою плоть во имя Бога.

Когда он поворачивался на поле в обратную сторону, то с надеждой смотрел на тропинку, надеясь увидеть на ней Аристобула.

Внизу прозвучал металлический звук, и ессей молча остановил Иосифа. У юноши тряслись ноги, а спина не разгибалась. Ессей обнял его за пояс и повёл по тропинке вниз.

Перед пещерами на широкой площадке с каменной ямой, полной воды, раздетые донага ессеи брали воду кожаными вёдрами, отходили к обрыву и тщательно обмывали свои тела. Тоже сделал Иосиф. Потом по знаку старейшины ессеи встали голыми коленами на россыпь мелких камней, обратившись лицом в сторону далёкого Иерусалима, протянули к нему руки и начали молча молиться.

Иосифу никто ничего не объяснил, не предложил делать так, как делали все. Он не знал имена ессев, старейшины. И его никто не спросил: кто он?

Иосиф встал голыми коленами на щебёнку и, с трудом удержав крик, рухнул на бок. Ему было стыдно перед замершими ессеями. Он раз за разом поднимался и вставал на колени и вновь, плотно сжав губы, валился на бок, чувствуя резкую, нестерпимую боль. Он возился позади ессев. А они, словно каменные, неподвижно стояли на коленах с поднятыми руками и молча творили молитвы.

По знаку старейшины люди поднялись на ноги и ушли под навес скалы, где стояли грубо сколоченные столы и лавки. Повар налил каждому в подставленную деревянную чашку похлёбку, протянул кусок хлеба, дикие маслины.

Едва Иосиф поднёс ложку с дурно пахнувшим варевом к губам и чуть потянул его в себя, как вздрогнул всем телом от чувства отвращения, гадливости и тошноты. Он быстро зажал левой рукой губы и напрягся, чтобы не извергнуть из себя то, что было в желудке, потом осторожно оглянулся. Все торопливо кушали и смотрели только в свои чашки. Сидели неподвижно. Иосиф не смог побороть тошноту и не решился кушать баланду. Он осторожно отщипнул зубами кусочек хлеба и опять зажал пальцами губы, чтобы не выплюнуть изо рта гадость и мерзость. Применив невероятные, неизвестные ему до сего дня усилия, он проглотил плохо разжёванный кусочек хлеба. Но его желудок не хотел принимать нечто ужасное, и возмущённый поступком Иосифа толкнул кусочек назад. Иосиф зажал губы двумя руками и напряжением всего тела вернул пищу в желудок. Потом взял маслину. Она была невкусной. Он такие маслины никогда не ел. Непроизвольно Иосиф вспомнил, как недавно, поздно утром мать входила в его спальню и нежным голосом говорила: «Что ты хочешь покушать, моя девочка?» Он лежал на мягкой постели под пушистым одеялом и неторопливо называл то вкусненькое, что хотел бы съесть.

Иосиф осторожно огляделся. Ессеи жевали маслины, продолжая смотреть вниз. «Они, наверное, все беглые рабы. А я зачем здесь? Я смогу выдержать один день. А завтра за мной придёт мать. И я скажу Аристобулу, что не смог противиться воле матери, хотя истово хотел остаться у ессев на три года, что я был огорчён, но я почтительный сын своей матери». Его душа, укреплённая этим размышлением, воспрянула, он ощутил облегчение.

Когда люди встали из-за столов и пошли мыть чашки, Иосиф, прикрывая ладонью варево, отступил к обрыву и выплеснул баланду в пропасть. Туда же полетел и кусок хлеба.

В горной долине Иосиф ощутил то, что он всегда ощущал после еды, поискал взглядом отхожее место. Его напарник поднял с земли мотыгу и знаком предложил Иосифу следовать за ним, в лес. Там он выкопал ямку, усадил над ней Иосифа и укрыл низ его тела со всех сторон своей одеждой, бараньей шкурой. А потом ессей направил Иосифа, опять же знаками, вниз к пещерам, чтобы юноша принял полное очищение водой.

Нелепость положения, в котором он оказался, угнетало Иосифа более чем ходьба по полю с ярмом на шее. У него заплетались ноги, и он с размаху падал лицом на землю. Ему хотелось лежать на ней неподвижно, но ессей знаками поднимал Иосифа, указывал пальцем на солнце, оно клонилось к закату. Выделывая ногами кренделя, словно занимаясь странной пляской, Иосиф продолжал таскать за собой соху. Он мысленно торопил солнце, чтобы оно как можно быстрей исчезло с небосклона. И когда его последний луч мелькнул в долине и в ней тотчас появился сумрак, ессей повёл Иосифа к пещерам. Юношу обрадовало, что перед трапезой не было молитвы. Он заставил себя съесть баланду и хлеб. И уже хотел направиться в пещеру, чтобы лечь спать, как увидел, что ессеи встали на молитву.

Пользуясь сумраком, Иосиф поддерживал себя руками, часто опускался с колен на пятки.

Наступила тёмная ночь, а ессеи продолжали молиться с поднятыми руками. Иосиф тихим шёпотом спросил наставника:

– Долго будем стоять?

– Всю ночь. До первого луча солнца.

В полной растерянности Иосиф рухнул на бок. Встал на колени. Но ему хотелось спать, и он заснул. Его разбудило собственное падение на камень. На площадке было тихо. Ессеи стояли на коленах неподвижно. Один Иосиф двигался: раз за разом валился то на левый бок, то на правый. И после многих падений юноша не проснулся.

Он ощутил, что чья-то сильная рука резко встряхнула его, а потом поставила его на ноги. Иосиф открыл глаза и несколько секунд с удивлением смотрел на голых людей, которые перед обрывом принимали водное очищение. Он не сразу вспомнил, почему он здесь, среди нищего народа. Его мышцы болели, руки не могли удержать пустое ведро. Наставник окатил водой Иосифа, и он оживился.

И пока они оба заканчивали вспашку поля, другие ессеи разбрасывали зерна по чёрной плодородной земле. Можно было отдохнуть, тем более что ноги подкашивались у Иосифа. Наставник знаком повёл юношу в пещеру, где стояли мельничные жернова, засыпал в них зерно и начал вращать один, указав пальцем на второй круг. У Иосифа от прошлой работы кружилась голова, а едва он встал за мельницу, как тотчас рухнул на неё. Иосиф с трудом поднялся на колени и вцепился двумя руками в ручку, начал вращать круг. Глядя на белую от мучной муки стену пещеры, Иосиф с раздражением мысленно спросил себя: «Что я здесь потерял среди неграмотных людей? Что я ищу?» Продолжая работать, он начал сердиться на мать, которая не запретила ему пойти в пустыню.

Во время трапезы он увидел, что на его ладонях и пальцах появились шишечки. Потом во время работы они лопнули. Он показал руки наставнику. Тот в ответ только пожал плечами. И Иосиф вновь начал крутить мельницу. На ладонях выступила кровь. Ладони прилипали к ручке. Ему было очень больно и очень жалко себя. Слёзы скользили по его лицу.

Он сердился на мать и мысленно упрекал её за то, что она не спешила прийти за ним.

Когда они заполнили мукой деревянный ящик, и Иосиф, облегчённо переводя дух, сел у стены, наставник знаком позвал его за собой. В каменной яме не было воды. Наставник протянул Иосифу связанные вместе два бурдюка. Себе взял четыре, и они начали спускаться в пропасть, где далеко внизу пробегал ручей.

Спускаться в пропасть было легко, но когда с бурдюками, полными воды, Иосиф двинулся вверх по тропинке, он задрожал от ужаса, потому что подъём был крутой и длинный.

Наставник быстро ушёл вперёд, и юноша, напрягая свои физические и духовные силы, бросился за ним. Хрипло дыша, задыхаясь, он вновь начал сердиться на мать, прерывисто бормоча за спиной ессея:

– Я не хотел сюда… Почему ты промолчала?.. Нет! Ты сказала: «Иди». Нет. Ты приказала, а я – покорный сын. Я не мог отказаться. Я молил тебя: «Позволь остаться дома». А ты вновь сказала: «Иди!»

Из-под его ноги выскочил камень, и Иосиф потерял равновесие, отчаянно замахал руками, словно пытался взлететь в воздух, повалился на спину. И вместе с бурдюками покатился по крутому горному склону вниз, к ручью. Там он умылся холодной водой, чтобы смыть с лица слёзы и повесил себе на шею бурдюки. А чтобы вновь не опрокинуться на спину, Иосиф согнулся и на четвереньках пошёл в гору, сердито вопрошая себя:

– Зачем я здесь? Как я буду жить без книг, без вкусненького?

Но более всего юношу угнетало то, что он находился среди простого народа. Иосиф видел народ часто, но мельком, потому что стоял высоко над простолюдинами в силу своего рождения. Здесь в пустыне простой народ оказался выше Иосифа, так как был физически сильным. Разум аристократа не мог примириться с тем, что грубые, невежественные люди были выше его. Нужно было развить в себе физическую силу, выносливость.

Иосиф рванулся вперёд, а чтобы не стонать от боли, он закусил зубами конец льняной верёвки, что соединяла бурдюки. В его нежных руках пульсировала боль от многочисленных царапин. Стремительно идя на четвереньках, он догнал наставника. Но перед пещерами Иосиф рухнул на камни, лежал и хрипел, словно при смерти. С помутнённым сознанием он помнил, кто он, поэтому заставил себя рывком встать на ноги, дойти с бурдюками до ямы и вылить воду.

Наставник в сомнении осмотрел Иосифа, подумал, ушёл в пещеру и вернулся с двумя топорами. Один протянул Иосифу и указал пальцем на далёкий лес. Иосиф не понял, зачем нужно было идти в лес с топорами, когда проще было собрать на земле сушняк. Но лес был чистый. Кое-где стояли засохшие, мёртвые деревья. Наставник выбрал для Иосифа тонкое дерево, а для себя выбрал толстое – и, плюнув на свои ладони, с удовольствием начал рубить ствол.

Юноша с трудом набрал в рот слюну, плюнул её на ладони, покрытые кровавыми ранами, утёр с лица обильные слёзы и поднял топор. Увы. При замахе топор улетел за спину Иосифа и затерялся в густой траве. В лесу было прохладно, покойно, а у юноши болело всё тело. Он вдруг вспомнил, ища топор, что недавно, до того, как пришёл к ессеям, мечтал быть полководцем. Но полководцы часто сражались впереди своих воинов.

Иосиф перестал плакать, быстро подобрал топор и бегом вернулся к своему дереву. Он неумело, слабо работал топором, ни на секунду не останавливаясь, до тех пор, пока ствол не закачался и не рухнул на землю. Его нежные руки были в крови. С того дня юноша перестал плакать и ждать появления своей матери. А через две недели он легко поднимался в гору с бурдюками, полными воды, десятки раз за день. Валил деревья, как лесоруб. С удовольствием кушал баланду. А во время всенощной молитвы Иосиф стоял неподвижно на коленах с протянутыми в сторону Иерусалима руками. Но всегда помнил, что он аристократ. В его душе горел огонь. А у людей, которые окружали Иосифа, он никогда не загорался. Они смиренно ожидали наступления Царствия Божия, убивали свою плоть долгими молитвами, постами, работой. Иосиф делал то же, что и ессеи, но не мог загасить клокочущий огонь в своей душе.

Через три года, когда Иосиф мог стать «посвящённым» в братство ессев, стать братом для всех, он молча простился с людьми и покинул их, чувствуя в душе горечь, что расстался с ними навсегда. И в то же время он был счастлив, что выдержал трудное испытание. Но, мечтая о доме, Иосиф направился на север, в Галилею. В Галилее была гора Кармил. И на её вершине стоял храм, посвящённый жестокому языческому богу Кармилу. Священники храма умели заглядывать в будущее людей. А Иосиф страстно хотел увидеть своё будущее.

Так как Иосиф не стал братом для общины, то ему никто не открыл свои имена, никто не спросил его имя, не задал вопрос: кто ты?

Когда Иосиф начал спускаться вниз по горе, за ним пошёл его наставник.

– Я знал тебя раньше, Иосиф, – тихим голосом сказал наставник.

– Почему ты не открылся мне?

– Хм… разве ты уже забыл, что с мирскими делами нельзя жить в пустыне.

– Ты был рабом? – спросил Иосиф, ничуть не интересуясь прошлой жизнью своего наставника и с удовольствием глядя вперёд, туда, где была дорога.

– Да, – с печалью в голосе ответил наставник. – Моё имя Иоанн. Я родился на севере Галилеи в семье свободного человека. Мой отец долго изнурял себя работой, чтобы скопить деньги на участок земли. Увы. Он не смог скопить деньги. Взял землю в аренду у богатого человека. Но налог Риму и Храму не позволял ему вернуть долг…

Иосиф из уважения к своему наставнику шёл медленно и глядел себе под ноги. Мысленно юноша был далеко. Он ощущал в душе страх оттого, что жрец мог предсказать обычную судьбу: «жизнь – полная чаша… долгая… сладкая…» Такие формулы гадальщики говорили всем людям. Юноша пылко взглянул вперёд на лес, куда он входил вместе с Иоанном и едва не сказал вслух: «Я не такой, как все. Я другой. У меня должна быть другая судьба». И услышал горестный голос Иоанна:

– …тогда отец повёл нас на рынок и продал. А потом он отнёс деньги хозяину, Храму и Риму. Сжёг хижину и вонзил себе в сердце нож…

Иоанн схватил рукой горло, долго мял его чёрными пальцами и хрипел. Его лицо было залито слезами.

– Да! – хрипло вскрикнул он. – Я мечтал убить мучителей!

– Ты убил?

– Да. Мою руку направлял Бог. Пять лет назад меня нашла мать и передала мне нож, которым убил себя отец. Я убежал от хозяина и напильником сорвал ошейник. Я сидел в засаде двадцать дней. Питался корнями и водой. И, наконец, они появились.

– Кто?

– Римляне. Их было много, центурия. Я пошёл за ними. Ждал час их трапезы. И когда они остановились в лесу и разбрелись, чтобы собрать дрова для костра, я метнулся к тому, кто был ближе ко мне. Я вонзил нож в его горло, и он рухнул на землю без звука. Я как тень метался между ними, и каждый мой удар был смертельным. Я убил много! – крикнул Иоанн и торжествующе рассмеялся.

Потрясённый рассказом и яростным видом Иоанна, Иосиф отступил от него.

– Бог был со мной в тот час. Те, кто остался в живых, убежали из леса. Ха-ха-ха! Если бы ты видел, как центурия убегала от одного человека! Ха-ха-ха!

Смеясь, Иоанн перегнулся пополам, хлопая себя длинными руками. И вдруг затих. Рукавом туники смахнул с лица слёзы и вновь тихим голосом заговорил:

– Да, теперь нужно было убить хозяина моего отца. Я решил зарезать всю семью, потому что он погубил мою семью. Я плакал, что муки смерти для хозяина и его домочадцев будут короткими, не сравнимыми с муками моего отца, матери, сёстер и братьев. Я пришёл и приготовил в руке нож. Я знал, что убью их быстро и легко, а в Храм не пойду. Они вышли, чему-то смеялись, слабые, весёлые, сытые. Я сделал шаг им навстречу и ощутил на себе руку Бога, которая остановила меня. Я выронил из пальцев нож и побежал в пустыню.

– Иоанн, ты не забыл имя хозяина? Кто он?

Иоанн горестно вздохнул и, не глядя на Иосифа, тихо ответил:

– Как же я могу забыть?.. Это твой отец Матфей.

Иоанн повернулся и быстро пошёл прочь…

Едва Иосиф покинул пустыню и вышел на дорогу, что тянулась от деревни к деревне, которые были многолюдными, как тотчас увидел группы девушек. Его сердце учащённо забилось в груди. Иосиф удивился и начал укреплять себя молитвой. Однако его юное сердце продолжало взволнованно стучать. Это был грех. Иосиф рассердился на себя, потому что за три года он оказывается не смог усмирить свою плоть. Он опустил глаза вниз и так шёл по дороге, по улицам деревень, чутко слушая девичий смех, их приятные голоса, наполненные греховным умыслом. Девушки были озорные, понимали, что он скрывал свои чувства. Они нарочно, под разными предлогами останавливали Иосифа, задевали плечами и прямо смотрели ему в лицо. Девушки двигались перед ним, старательно покачивая бёдрами, чтобы смутить его. Он мысленно читал молитву и быстро шёл по дороге.

Он интересовал всех встречных людей, потому что его лицо было лицом аристократа, а шёл он пешком, как простолюдин. Его старая потрёпанная туника была короткой, а таллиф выцвел. Кожа на руках юноши была чёрной, в ссадинах от тяжёлой работы, какой могли заниматься только рабы.

На земле Десятиградья Иосиф решил отдохнуть на берегу Иордана, хотя он не испытывал чувства усталости. И не хотел есть.

Вдоль обоих берегов широкой полноводной реки с густыми зарослями деревьев было много родников с холодной прозрачной водой. Здесь были чудесные лужайки, прохлада, пение птиц. Но здесь дьявол устроил хитрую ловушку для Иосифа. Он сильной рукой направил навстречу праведнику двух юных гречанок живших блудом. Глафиру и Пульхерию. Старшей среди них была Глафира. Впрочем, таких девушек в Десятиградья и Самарии было много. Они с большой охотой передавали юношам все те болезни, которые были результатом их жизни.

По берегам Иордана невозможно было пройти из-за обилия лесных зарослей. Огромные деревья наклонялись своими густыми ветвями к воде и закрывали берега. За Иорданом была чрезвычайно плодородная земля. Она привлекла сюда в далёком прошлом вавилонян, ассирийцев, греков. Люди берегли землю тем, что разводили леса, которые в свою очередь защищали её от песков пустыни. Пройдут сотни лет, погибнет империя, наступит хаос, и деревья с беспощадным равнодушием будут вырублены людьми ради дров. Пески прихлынут к Иордану, и река превратится в ручей с бесплодными, каменистыми берегами. Но сейчас широкая зелёная полоса вдоль реки была похожа на райские кущи.

Иосиф свернул с дороги к Иордану, углубился в лес, достал из сумки ломоть хлеба, чтобы размочить его в родниковой воде. Он наклонился к источнику и услышал лёгкие шаги.

Две девушки жившие блудом вышли из-за дерева и, изображая лицами, на которых лежал чёткий отпечаток их жизни, стыдливую скромность, непорочность, направились к роднику.

Хотя они были гречанками, но Иосиф не был фанатиком, и он разломил кусок хлеба и протянул девушкам. Жившие блудом, само собой понятно, не кушали чёрный хлеб простолюдинов.

– Не трогай нас. Мы не такие, – ответила Глафира и словно ненароком приподняла подол туники, обнажив бёдра и то, что всегда смущало покой мужчин.

– Я тоже не такая, – сказала игривым, весёлым голосом Пульхерия и торопливо сбросила с себя в доказательство своих слов тунику, оставив на себе то, что девушке дала природа.

Тот дурной запах, что кое-как сдерживали туники, сейчас распространился в райском месте. Грязные тела блудниц с остатками давнего умащения были нехороши.

Иосиф в полной растерянности несколько секунд смотрел на девушек, по-прежнему протягивая им кусок хлеба. Они приняли его растерянность за плотское вожделение и, продолжая говорить о своей непорочности, скромности, играя телами, пошли на юношу, ещё более распространяя зловоние.

Иосиф был потрясён видом гречанок. Они словно пришли с того света. Выронив хлеб, юноша отпрыгнул от источника и помчался в сторону дороги, ловко прыгая через корни и кусты, слыша позади себя возмущённый, обиженный и злой крик:

– Ты не мужчина!

Пронзительный крик разбудил на берегу Иордана спавшего грека. И так как девушки смотрели в его сторону, то он, встав на ноги и, приняв героическую позу, с твёрдостью в голосе ответил:

– Нет. Я мужчина.

– Это видно по тебе. А тут был еврей. Накинулся на нас. Сорвал одежду, – зло воскликнула старшая девушка, оскорблённая поведением Иосифа. – Я таких людей ещё не встречала.

– Да, они все насильники, – согласился грек, внимательно созерцая обнажённые тела девушек.

– А мы беззащитные, – словоохотливо сказала Глафира, она помолчала, подыскивая в голове, увитой, как венком, грязными волосами, что-нибудь более весомое и красивое, вспомнила еврейское слово и торопливо добавила: – Целомудренные девы.

И потупилась, своевременно вспомнив, что потупленный девичий взор мужчины всегда принимали за доказательство её целомудрия и непорочности.

Грек вскрикнул и прослезился, потому что в первый раз увидел девственниц. В его разгорячённой голове тотчас мелькнула мысль, что он мог бы сегодня прийти на главную площадь своего города, где всегда собирались мужчины, и громовым голосом рассказать… но вначале нужно было сделать…

Трудно сглотнув слюну, что комком встала в его горле, он сипло заговорил:

– Небось, нелегко так-то жить… помощь нужна какая?

– Да, помоги, – ответила Глафира, опускаясь на мягкую шелковистую траву своим нечистым телом и жестом руки приглашая грека занять место рядом с собой.

Он был настоящим мужчиной, который никогда не ждал второго приглашения. Поэтому грек получил от девушек всё, что хотел и даже больше. И с полученным грузом, счастливый, не менее быстро, чем Иосиф бросился на дорогу. Он бежал, не останавливаясь ни на секунду, напрягая все свои силы, до самого города. Расталкивая людей, с мылом на губах грек выскочил на площадь и громовым голосом завопил, чувствуя себя тем воином, который принёс в Афины известие о победе греков под Марафоном:

– Знайте! Я взял двух девственниц!

Несмотря на то, что на площади было много народа, мужчин, которые стояли, прохаживались или сидели на каменных лавках, все молчали, говорил только один Андромах. Он стоял на высокой трибуне впереди ожидавших своей очереди ораторов и рассказывал о предке Андромахе. Андромах был рабом Александра Македонского, сопровождал полководца, когда тот ходил мыться. А работа у него была простой, лёгкой и необычайно почётной. Раб Андромах ложился перед входом в баню, а полководец обтирал о его тело свои ноги перед тем, как вступить в парилку.

Андромах рассказывал о своём великом предке уже более двадцати лет, каждый день, даже в непогоду. Даже тогда, когда на площади никого уже не было. Оратор, конечно, пришёл в ярость оттого, что Перколис прервал его плавный рассказ своим криком, и зло сказал:

– Насильно взял?

– Нет. Сами предложили. Я этот день на всю жизнь запомню! – в счастливом исступлении крикнул Перколис и продолжил: – А дело было так…

В толпе кто-то насмешливо сказал:

– Теперь можно расходиться, а послушаем через месяц, когда он вызубрит свою речь.

Довольный тем, что он не умер от бешеного бега, как тот воин, Перколис вскочил на трибуну, хотя Андромах толчками хотел сбросить его вниз, да и очередь ораторов была недовольна поступком Перколиса, он громовым голосом заговорил:

– Десять евреев под предводительством фарисея Аристобула накинулись на двух девственниц. – Он помолчал секунды три и, озарённый мыслью, счастливым голосом крикнул: – С мечами! Требуя, чтобы девушки обнажились! Но я вышел к ним навстречу без оружия. Клянусь всеми богами Олимпа! Я посмотрел на них так, – Перколис показал. – А потом я сделал рукой так, – Перколис показал. – И они, бросив мечи, обратились в постыдное бегство. Хотя фарисей призывал их крепить дух молитвой, но убежал первый. А две юницы, как две Психеи, как порождение Афродиты, встали передо мной на колени и протянули мне свою невинность, умоляя меня принять их дар. Они заклинали меня всеми богами, грозили, что бросятся в бездонный Иордан. И я уступил, не в силах отказать им.

Греки перестали двигаться, кушать, с раскрытыми ртами внимательно они слушали Перколиса. Да и Андромах, который минуту назад демонстративно заткнул было свои уши затычками, выдернул их, раздражённо говоря: «И вот полководец вступил в парилку…» А Перколис сильно хлопнул себя по поясу ладонями.

– Вы сами видите, что на мне нет оружия. Да и никогда я не ходил с мечом. Это ли не доказательство правдивости моих слов. Я долго не решался поднять подол своей туники, ведь я отец семейства. Но в страхе, что девушки могли убить себя, а я стал бы убийцей, я решился…

Через две недели у всех жителей города появилась странная болезнь. Люди не понимали, откуда она взялась. Ругали евреев. Ораторы собирались на площади и обменивались длинными гневными речами, принимая героические позы. Но болезнь не отступала.

– Жрец, возьми антик, – сказал Иосиф, протягивая жрецу храма серебряную монету.

Тот в это время подошёл с молотом к жертвенному быку, подошёл осторожно, пряча за спиной орудие убийства. Крупное, мускулистое животное, не догадываясь о том, что его ожидало, с удовольствием и довольно быстро слизывало языком со дна кормушки пшеничную муку. Встав рядом с рогатой головой быка, жрец взмахнул тяжёлым молотом, и в это время прозвучал голос Иосифа. Удар получился не точным. Бык, изумлённый коварством жреца, замер на секунду, а в следующее мгновенье с рёвом поддел его снизу, поднял на рога, отшвырнул в сторону, как охапку соломы и выскочил из зала.

Жрец с трудом, сдерживая стоны, встал на ноги, долго и молча смотрел на Иосифа. Потом он сильным жестом простёр обе руки в сторону юноши и сказал, скупо двигая губами, словно прокаркал:

– Этот знак тебе! – и добавил, указав пальцем на дверь: – Иди туда. Серебро оставь перед входом.

– Но что говорит знак? Я ли был в образе быка?

Жрец перевёл свой пронзительный взгляд на руку юноши, что сжимала серебряный кружок, усмехнулся и тем же сильным громовым голосом ответил в гулкой тишине храма:

– Однажды ты придёшь сюда с человеком, который оставит миру слова: «Деньги не пахнут». Но только слова.

– А что я оставлю? – с душевным трепетом едва-едва слышно спросил Иосиф, боясь узнать, что его судьба обыкновенная, как у всех людей, истово желая, чтобы она была замечательной.

– Если я скажу, ты не придёшь сюда, – ответил жрец, многозначительно усмехнувшись.

И он медленным жестом руки указал на дверь. Она была деревянной. Иосиф осмотрел её и, не найдя скобу, решил, что дверь открывалась наружу, из зала в другое помещение. Он протянул руку, чтобы толкнуть её, и увидел, что дверь исчезла, как будто её и не было. А перед ним простирался квадратный зал без крыши, тот зал, где Иосиф находился секунду назад. Он хорошо помнил, что жертвенник был пустой, на нём ничего не было. И не были приготовлены дрова для сожжения жертвы. А сейчас в пустом зале от жертвенника поднимался вверх синий дым. Его вид притянул внимание юноши. Струя дыма заколебалась, как это всегда происходило на открытом месте от движения воздуха. Но здесь, в храме не было сквозняка.

Едва Иосиф ощутил сладковатый запах дыма, как тотчас отметил, что всё вокруг него потеряло чёткие очертания. Он покачнулся и посмотрел вниз, на каменный пол и не увидел своего тела. И вдруг услышал рядом с собой дыхание человека, девушки. Она фыркнула и греховным чувственным и капризным голосом сказала:

– Куда ты смотришь? Я здесь.

Она провела пальцами по его щеке, а он смотрел на то место, где звучал её греховный, очень приятный голос и не видел её.

– Я жду тебя, Иосиф. Мы скоро встретимся. Я знаю, ты мечтал обо мне.

Иосиф смутился оттого, что девушка каким-то образом узнала его тайные мысли. Он ощутил, что его лицу стало горячо от бурного прилива крови к щекам. К тому же он чувствовал, что незнакомка смотрела на него, понимала, почему он покраснел, и улыбалась. Она говорила на греческом языке.

– Я не могу общаться с греками. У нас, евреев, строгая вера.

Она весело рассмеялась и положила свои руки на его плечи.

– Если так, то зачем ты пришёл сюда? Не отвечай. Знаю.

Он ощутил, что девушка потянулась к нему, прикоснулась губами к его губам и отступила от Иосифа. У него кружилась голова от бурного тока крови, от обилия чувств, что охватили его душу.

– Кто ты? Где мы с тобой встретимся?

Но в ответ он услышал греховный смех девушки и её шаги, что быстро удалялись от Иосифа. Он громко рассмеялся и воскликнул:

– Я видел сон! Я нахожусь во сне!

– Нет. Это не сон, – услышал он голос жреца. – Ты хотел узреть своё будущее, но чтобы оно состоялось, нельзя входить в него. Одно скажу. Тебя ждёт судьба, какая не выпадает на долю смертному человеку. Прощай и до скорой встречи.

Вновь вокруг него всё изменилось, и он несколько секунд удивлённо рассматривал дверь. Ту дверь, к которой он подошёл несколько минут назад. Иосиф протянул к ней руку, ощутил пальцами её материальность, толкнул и шагнул вперёд. И, ещё не успев что-либо увидеть впереди, услышал крик:

– Он пришёл!

Иосиф с потрясённой душой стоял во дворе своего родного дома. Он уже сомневался, что покидал его, что жил три года среди ессеев, что был в храме бога Кармил. Сомневался, что разговаривал с девушкой. Его удивило, что выскочившие во двор мать, Аристобул и все домочадцы почему-то стали меньше ростом. Впрочем, он тут же понял, что он сам вырос, а туника, когда-то длинная до пят, едва прикрывала его колени.

Домочадцы встали перед Иосифом полукругом и изумлённо начали рассматривать его, потому что три года назад он был маленьким, худеньким подростком, а сейчас они видели высокого широкоплечего юношу.

Мать порывисто обняла Иосифа и расцеловала его лицо. Почему-то слёзы хлынули из глаз Иосифа. Он шумно хмыкнул носом и, смеясь, сказал:

– Я много выпил воды.

Аристобул схватил его руку, удивлённо осмотрел, чмокнул её губами и крикнул:

– Это рука настоящего мужчины!

Он начал хлопать в ладоши и ходить, пританцовывая вокруг Иосифа, смахивая с лица слёзы умиления. А потом убежал на улицу, чтобы всем встречным людям рассказать о подвиге Иосифа.

Юноша стоял во дворе на одном месте, обнимаемый и орошаемый слезами домочадцев и плакал, потому что вернулся домой.

Поступок Иосифа поразил всех аристократов, жителей города. По предложению первосвященника он был введён в состав синедриона от партии фарисеев. Но его интересовали взгляды саддукеев, которые хотели жить в мире с язычниками и сами жили, как язычники.

Иосиф возлюбил трудности. Занялся жестоким видом спорта – пантекреоном. Регулярно ходил в гимнасий, соблюдая меры предосторожности. Он мечтал стать олимпиоником. Но в таком случае, Иосиф навсегда должен был уйти от своего народа, как это сделал Тиберий Александр, бывший прокуратор Палестины. А юноша стал для народа идеальным мужчиной. Ему подражали. Он был вождём молодёжи. И когда Иосиф примкнул к саддукеям, фарисеи не прервали с ним хороших отношений, по-прежнему считая его «своим».

Иосиф всё реже и реже вспоминал предсказание жреца бога Кармил и не верил, что в его жизни могло произойти нечто необычное. Даже если бы он стал первосвященником, потому что первосвященников до Иосифа было много и после его жизни будет много. Он помнил, что по его спине пробежал мороз, когда жрец монотонно и сильно проговорил страстным голосом: «Тебя ждёт судьба, какая не выпадает на долю смертного человека!»

В его душе горел огонь.

Саддукеи не ходили в Храм, хотя все они были выходцами из жреческого сословия, не соблюдали законы Моисея, с презрением относились к фарисеям. А народ, то есть, ам-хаарцев, они не знали и знать не хотели.

Саддукеи, как и греки, гордились своими предками. Во время заседаний синедриона они спорили друг с другом о древности своих родов. А так как в хранилищах Храма находились все списки евреев, когда-либо живших на земле, то эти списки по приказу саддукеев приносились в зал синедриона и внимательно читались. Иосиф не принимал участия в этих спорах, которые часто заканчивались мордобитием. Ему было скучно и неинтересно сидеть на лавке и слушать ежедневные споры о древности аристократов, о том, кто, когда вышел из вавилонского плена, кто участвовал и как участвовал в строительстве Храма Соломона. Иосифу было более интересно читать дома хронику Николая Дамасского бывшего секретаря Ирода Великого об Ироде Великом, о его времени. Иосиф, смеясь, читал прожекты Филона Александрийского, дяди Тиберия Александра о примирении иудаизма и эллинизма. Филон, несмотря на то, что был жертвой еврейского погрома в Александрии, был человеком богатым, а значит, не знал жизни простого еврейского народа. Не знал, что евреи не хотели жить в мире с эллинами, которым в своё время покровительствовал Ирод Великий, отдал им лучшие земли Иудеи, города, считал эллинов своими союзниками, а евреев – врагами. Иосиф не хотел знать о той ненависти, что клокотала между евреями и эллинами. Он уединился дома и начал изучать греческую философию.

До Иерусалима дошло известие, что император Нерон обратил в рабов более пяти тысяч евреев римской общины и отправил их умирать на остров Сардинию в известняковые каменоломни. Это была обычная ошибка того времени. Евреев обвинили в том, что они были волнуемы Христом, тогда как они не признавали Иисуса сына Иосифа Христом. Но такие тонкости были непонятными для язычников. Эллины и итальянцы видели, что новая вера увлекала в неё рабов и простолюдинов, отнимала людей от языческих храмов. Нерон решил проблему просто: отправил христиан и евреев умирать на каменоломни.

Три года в синедрионе шли вялые споры о том, нужно ли вступаться за единоверцев. Каждый аристократ боялся за себя, а все аристократы были против того, чтобы отправить посольство к императору.

Иосиф сам вызвался поехать в Рим в составе посольства.

После того, как были получены разрешения прокуратора Палестины Порция Феста и наместника Сирии Домиция Корбулона, а потом – разрешение министра Патробия, небольшое посольство выехало из Иерусалима в направлении Кесарии Приморской, везя с собой 200 талантов золота на взятки. Золото было получено из храмовой казны. Оно было кровью народа. Золото потребовалось уже в Кесарии, где формировались эскадры торговых кораблей, а так же – государственный флот для перевозки пшеницы в Остию.

Армаду судов должен был сопровождать военный флот.

Огромная гавань Кесарии была заполнена стоявшими на якорях кораблями. Погода была спокойной, а прокуратор не давал команды для отправки судов в море, ссылаясь на непогоду. Купцы и путешественники ходили по широкой длинной пристани, собирались группами. Кто-то передал им достоверную информацию из канцелярии прокуратора: каждый купец должен был внести два таланта золота в казну за выход в море. Купцы не хотели платить, надеялись, что государственный флот не мог долго стоять на месте, так как пшеницу ждали в Остии.

Но прокуратор был терпеливый. Наконец купцы двинулись во дворец Порция Феста. И сразу были приняты прокуратором. Он вышел к купцам, милостиво улыбаясь, и жестом руки позволил им говорить. За всех заговорил Элиазар:

– Порций, покажи нам закон, на основании которого ты требуешь золото кроме пошлины.

Посмеиваясь, Фест поднял вверх руки.

– Боги не дают вам хорошей погоды менее чем за два таланта.

– Фест, мы пожалуемся Корбулону! – закричали купцы.

– На что? – удивлённо спросил прокуратор. – Вы пожалуетесь на плохую погоду? – И резко добавил: – Жалуйтесь! – И пошёл прочь.

– Порций! – окликнул его Элиазар, – сколько ты хочешь себе?

Он остановился и через плечо ответил:

– Прежнюю сумму. А с вас евреев, я возьму в двойном размере за ум.

После долгих споров, размышлений купцы и путешественники решили дать взятку прокуратору за выход в море. Наглость Феста день ото дня увеличивалась, потому что заканчивался двухлетний срок его прокураторства. Он хотел вернуться в Рим богатым человеком, поэтому грабил Палестину люто. Ежедневно он и его канцелярия были заняты придумыванием новых способов вымогательства денег у евреев и эллинов. Один из них был очень простой и доходный. Это ущемление прав одного народа в угоду другому, а потом за взятку – первого и наоборот. Золото лилось потоком в его ненасытный карман, который прокуратор называл «государственным». А евреи и эллины убивали друг друга на улицах городов Самарии. Прокуратор в это время развлекался чудесной охотой в горах или рачительно размещал в банках Антиохии и Александрии свои сокровища, как если бы добытые тяжёлым трудом. Он не боялся суда императора, потому что подкупил всех министров и самого Нерона. Фест наслаждался жизнью в ожидании ещё более сладкой жизни в Риме.

Путешествие по морю было долгим. Более месяца сотни кораблей медленно шли вдоль берегов, охраняемые военной эскадрой.

Военно-морской флот империи время от времени совершал рейды в места обитания пиратов. Разорял их гнёзда. Тысячи разбойников гнили заживо на крестах на дорогах, на берегу островов, в городах. Но ужасная казнь не останавливала любителей быстрой наживы. Жажда быть богатым заставляла состоятельных земледельцев и горожан бросать своё имущество и уходить в море на разбой.

Торговые корабли были забиты золотом, драгоценными продуктами питания, материей из далёких стран Востока, пшеницей, мирром. За один удачный поход в море можно было получить огромное состояние, чтобы потом до конца своих дней жить в Риме в роскоши и в неге. Удачные походы пиратов были редкими, часто они заканчивались на крестах, но возвращаться на землю, работать никто не хотел.

…Тиберий Александр замолчал, потому что заметил, как на носилках, что несли шесть крепких рабов, чуть раздвинулись занавески. Кто-то, находясь в глубине носилок, осторожно посмотрел в сторону Тиберия Александра и Иосифа.

Всадник и секретарь посольства медленно прогуливались в портике дома, куда они зашли, чтобы переждать душную вечернюю жару. Она утомляла расшатанные нервы Тиберия. В последние годы он жил в ожидании смерти, видя, как сторонники и друзья Нарцисса один за другим погибали на Гемониях. Смерть медленно приближалась к двум оставшимся в живых друзьям Нарцисса – к Тиберию и к Веспасиану Флавию. Тиберий с трудом добился у сената должности советника Домиция Корбулона, чтобы уехать из Рима. Наместник провинции «Сирия» Корбулон готовился к войне с Парфией.

По римскому закону, который был принят в годы принципата Октавиана Августа, гражданин не имел права покинуть Италию без разрешения сената. Это было связано с резким сокращением деторождения. Октавиан Август ездил по городам Италии и убеждал женщин рожать не менее трёх детей. Но это не помогло. Города увеличивались за счёт притока иностранцев и вольноотпущенников.

От приморского города Остия до Рима тянулась прямая широкая дорога, созданная из каменных блоков. Когда впереди на горизонте появились стены Рима, Иосиф зачарованно стал смотреть на них, сидя в повозке. Стены приближались, росли, нависали над дорогой, упирались зубчатыми бастионами и фортами в небо, подпирали его собой.

Высокая дорога была заполнена повозками и пешими людьми, идущими в обе стороны. Но вот прозвучал резкий рёв трубы, и движение на дороге тотчас прекратилось. Все подались на обочины, замолчали, затихли. Иосиф услышал мерный звук, что сотрясал воздух и каменную дорогу. Он приближался к городу, к распахнутым воротам, над которыми далеко вверху была выложена золочёными камнями надпись «РИМ». Звук был металлический, грохочущий в тишине, что установилась на дороге. Это гремели подкованные гвоздями сапоги солдат претория. Две когорты, разделённые на манипул и центурии, шли на дежурство в город, возглавляемые военными трибунами и центурионами в сверкающих золотом доспехах. Преторианцы шли размерным шагом, от которого сотрясалась земля. Их взгляды были устремлены только вперёд, губы плотно сжаты, а суровые лица солдат были похожи друг на друга своей грубой беспощадной решительностью убить всякого, кто встал бы на их пути. Вид военной машины внушал людям страх и уважение.

Разумеется, Элиазар, Иосиф и всё маленькое посольство укрыли свои губы повязками, в которых находились изречения из Второзакония, чтобы греховный воздух Рима, насыщенный бесами, очищался при дыхании.

Перед тем как пойти к всаднику Тиберию Александру посол и его секретарь надели на себя новые туники до пят, новые таллифы и кидары на головы, и, конечно, повязки. А к своим вискам послы приклеили ленточки с большими коробами, в которые положили Шему.

На шумных, многолюдных улицах над двумя евреями народ смеялся, показывая на них пальцами. Иосиф краснел лицом от возмущения, но Элиазар не обращал внимания на смех горожан.

Тиберий Александр был богатым вельможей, жил во дворце. И ко времени появления в нём соплеменников, всадник, его многочисленные друзья и клиенты разыгрывали модное действие, каким увлекались и императоры: сбор урожая винограда. Само собой понятно, что Тиберий играл роль Бахуса, главную роль в действии. С венком на голове, а больше никакой одежды на нём не было, Тиберий время от времени приближался к стоявшей на возвышении очаровательной вольноотпущенницы и, запрокинув голову, принимал виноградину, сброшенную ему в рот из её чрева. Его плечи и голова были обильно украшены виноградными гроздями, так что лицо всадника едва было различимо среди листвы и ягод, а срам был голый. А видно, как поняли два еврея, на всех танцующих и поющих людей не хватило винограда и листьев, чтобы прикрыть то, что надо было прикрыть.

Все ходили по залу, нехорошо двигая бёдрами, хлопая в ладоши, с песнями, с венками на головах.

Элиазару и Иосифу сразу бросилось в глаза, что у мужчин и женщин передний срам был ощипанный, без волос.

Когда они проходили по залу, ища всадника, то вдруг увидели лежавшую на столе девушку с расставленными ногами, с открытым греховным местом. Цирюльник щипцами выдёргивал из её греховного места волосы…

– О, Господи, куда ты нас направил! – пробормотал изумлённый и растерянный Элиазар.

Мимо послов прошла, играя задним, поблёскивающим от умащения, срамным местом, девушка. Элиазар быстрым жестом руки закрыл свои глаза, начал громко читать защитительную молитву против бесов и срама.

Иосиф отметил помимо своего желания, что греховные места девушек притягивали его взгляд, непонятно почему. А их потряхивание во время танца красивыми, полными греховного умысла грудями туманили его мозг. Но Иосиф быстро опомнился и тоже начал читать защитительную молитву, глядя только себе под ноги. Однако его слух почему-то среди прочих многих звуков, среди мужских голосов и их пения улавливал греховный смех девушек. Иосиф заткнул пальцами уши.

Когда Элиазар увидел совершенно голого Тиберия, который… о, Господи!.. стоял под срамным местом рабыни и принимал ягоды винограда ртом, то закричал:

– Это что такое!? В аду ли я!?

Услышав родной арамейский язык, всадник в великой досаде выплюнул изо рта виноградину, и поспешил к соплеменникам.

– Зачем вы сюда пришли? – резким голосом заговорил Тиберий.

– Закрой свой срам! Стыдно! Какой разврат! – крикнул Элиазар.

– Это не разврат! – так же резко заговорил всадник. – Это танцы!

– Танцы!? С открытым срамом!?

Тиберий затопал ногами и закричал на арамейском языке:

– Дикари! Дикари! Сидели бы у себя в Иерусалиме! Позорите меня! Что вы навертели на себя! Оденьтесь пристойно!

Его передний срам подрагивал, вероятно, тоже возмущённый поведением евреев. Элиазар яростным жестом пальца указал на низ живота всадника и громовым голосом завопил:

– А это и есть пристойная одежда?!

Тиберий с трудом усмирил в своей душе взрыв ответной ярости. Он быстро повернулся лицом к своим друзьям и клиентам, улыбнулся им натянутой улыбкой. Поискал и выбрал среди них себе замену, Бахуса. После чего Тиберий милостивым жестом приказал всем продолжать игру и танцы. А Элиазара и Иосифа он крепко взял под руки и едва ли не бегом повёл прочь, бормоча сквозь зубы:

– Опозорили меня. Только разбойники ночью ходят в такой одежде по Риму. О, боги, я уже забыл о вас, евреях, но вы снова достали меня. Сейчас вы пострижётесь, оденетесь в греческую одежду, иначе я говорить с вами не буду.

Он вошёл в комнату, сбросил с себя цветы, венок и возлёг на стол. Тотчас появился раб с инструментами для умащения. Он начал соскабливать с тела вельможи скребком старое масло. Два цирюльника по жесту Тиберия усадили в кресла Элиазара и Иосифа и начали подстригать их длинные волосы.

– Под Августа, – бормотнул Тиберий.

Его раздражение не утихало в душе.

– Да. Я помню. Я это забыть не могу… Когда я был прокуратором, я всё хотел делать на пользу евреям. Но этот проклятый фарисей Аристобул возмущал против меня народ. Он харкнул в меня, прокуратора. И хотя фарисей стоял далеко, но видимо ваш Бог или ветер… да, конечно, ветер подхватил харчок и бросил его мне под ноги. За такое государственное преступление любой прокуратор отправил бы фарисея на крест, а я молча пошёл дальше. А что творилось в моей душе… – вельможа шумно хмыкнул носом. – Только одни оскорбления от вас и поношения.

Тиберий смахнул с лица слёзы и, подставляя своё очищенное тело для умащения свежим маслом, смешанным с благоухающим мирром, указал пальцем на раба.

– Вы думаете: он раб? Нет. Он римский гражданин, банкир, богатый человек. Фемистокол был рабом, прослышал о том, что я всюду творю добро. Бросился на улице ко мне в ноги, умоляя меня выкупить его у злого хозяина. Я купил. Он показал себя скромным. Я дал ему свободу. А так как Фемистокол знал цифры, я сделал его банкиром. Физический труд презирается в Италии. А Фемистокол, как милость просит у меня разрешения умащать моё тело. Потому что помнит мою доброту.

– А каково твоё состояние? – спросил Элиазар.

– Неплохое, – уклончиво ответил уже успокоенный всадник, он скупо улыбнулся и заговорил: – Оно позволяет мне жить на широкую ногу, заботиться о своих друзьях, о клиентах. Да, у иных – клиенты ходят в рванье, голодные. А мои клиенты сытые, хорошо одетые.

– И много их у тебя? – вновь спросил Элиазар, чтобы поддержать светский разговор.

– Полторы тысячи. Наслышанные о моей доброте римляне просятся в мою клиентуру. Но не могу же я содержать весь Рим на свои деньги. Приходится отказывать.

– Всё равно, Тиберий, – с укором в голосе сказал Элиазар, – ты ведёшь греховную жизнь. На том свете тебя ждёт геенна огненная.

– Хм… Я верю только в олимпийских богов. А после смерти я предстану перед Юпитером. Буду вкушать амброзию вместе с Аполлоном и Венерой.

И Тиберий чмокнул губами, мечтательно глядя в потолок комнаты, где были красочные фрески, передававшие жизнь на Олимпе. Откуда ему лукаво улыбалась Венера, делавшая торопливый жест рукой, чтобы прикрыть, передний, без единого волоска, значит, ощипанный, срам. Или наоборот, богиня указывала на него шаловливой рукой, на что-то намекая…

Элиазар глянул вверх и торопливо опустил голову. Смотреть было некуда в комнате, так как все стены и потолок были украшены греховными изображениями. Везде взгляды евреев натыкались на разврат. Фемистокол неслучайно поставил на стол банки и горшки с маслами. Сами по себе сосуды были дорогими, так как на их боках были тонкие высокохудожественные изображения житейских сцен.

Элиазар с трудом удержал возмущённый крик, когда посмотрел на банки, увидел картину. Голый юноша сидел с поднятым вверх фаллосом, а девушка торопливо опускалась на него, садилась. Тут же рядом другой юноша подносил свой фаллос к заднему месту стоявшей на четвереньках красотке.

– Это что, у вас в Риме все сосуды такие? – хриплым голосом в полной растерянности спросил Элиазар.

– Нет. Есть и с аморальными изображениями.

– А какие ещё могут быть аморальные?

– Поживёшь в Риме, увидишь.

На умащённого драгоценными маслами вельможу рабы надели тогу, надели на его пальцы перстни, а на шею Тиберия повесили золотые знаки государственных наград. Он повёл послов в свой кабинет, там указал на кресла, а сам долго и молча ходил по комнате.

– Помогать я вам не буду. Знаю. Вы приехали по поводу тех несчастных… Но меня ждёт в Остии военная галера, чтобы отвезти в Сирию.

– Тиберий, ты еврей, – с укором в голосе сказал Элиазар.

Всадник протестующим жестом остановил его.

– Нет! Я – эллин и горжусь этим.

– А кровь? А душа?

– Нет! – рявкнул вельможа. – Не хочу я отдавать свою жизнь, полную наслаждений и удовольствий ради вашего Бога! Вы все там сошли с ума. Не живёте, а страдаете ради загробной жизни. Не хочу вас знать! – Он долго успокаивал себя вздохами и тихо заговорил: – Меня ненавидит Агриппина мать Нерона. Каждый день жду смерти. Я вынужден был составить завещание в пользу божественной матери и Августа. Так принято. И узнал, что они оба нацелились на мои деньги…

– Что же нам делать?

– Подавайте прошение Патробию. Обо мне ни слова. Хуже вам будет. Я в опале. – Он остановился напротив Иосифа и улыбнулся ему. – Какой ты стал красивый. От тебя, Иосиф, исходит женская чувственность… хм… хм… Пойдём со мной на улицу. Я хочу поговорить с тобой наедине. Здесь всюду уши, – тихим шёпотом добавил вельможа.

Тиберий был одним из богатейших всадников империи, поэтому выйти на улицу в обычном одеянии он не мог. Люди немедленно бросились бы к нему с просьбами. Он переоделся. Надел на себя поношенную тогу, а все украшения снял и повёл Иосифа во внутреннюю часть дворца. Через маленький, пустынный двор они прошли к калитке в высокой каменной стене. Калитка открывалась с помощью спрятанного в стене рычага. Они вышли на улицу.

– Тиберий, о каких ушах ты говорил?

– Хм… Вокруг меня очень много людей. Среди них, и я знаю кто, шпионы сената, императора, Агриппины… Она изображает несчастную бедную мать, а владеет миллиардом сестерциев. И всё ей мало! – зло сказал Тиберий, плюнул и торопливо огляделся по сторонам.

Ничего не заметив особенного в людях на улице, он успокоился.

– Там, где богатство, там разврат. Это всегда было и всегда будет… Поппея развратная патрицианка, любовница Нерона. Она часто бьёт его.

– Нерона? – изумлённо спросил Иосиф.

– Да, Нерона. Весь город знает об их драках. А Нерону любо, потому что у него мать такая, как Поппея. Если ты…

– Нет. Я не смогу, – торопливо перебил всадника Иосиф, он бурно покраснел лицом и опустил взгляд.

– Ну, тогда возвращайся домой, – сердито сказал всадник. – А перед этим подумай: 5000 законопослушных евреев, которые своими налогами обогащали казну империи, сейчас умирают на каменоломнях. Дело в том, что известь при дыхании осаждается коркой на лёгких. На каменоломнях работа опасней, чем на любых других рудниках империи. Смертники не поймут тебя, Иосиф.

– Я не решусь… – ответил Иосиф, дрожа всем телом от ужаса.

– Да, таким ты не понравишься Поппее. Она не хуже Мессалины. Ей нужен грубый самец. Я дам тебе для науки опытных вольноотпущенниц. Твои красивые глаза, какие были только у древних египетских девушек, уже запали в души многим моим вольноотпущенницам. Я заметил, пока ругался с Элиазаром! – с хохотом воскликнул всадник.

У Иосифа вдруг начали стучать зубы. Его великолепное воображение нарисовало чудовищную бабу с расставленными ногами. Он выкинул вперёд руку и вскрикнул:

– Нет – нет!

– Трудный вы народ, евреи, – скрипучим сердитым голосом заговорил Тиберий, оглядываясь по сторонам. – Не хотите наслаждаться жизнью. А жизнь даётся человеку один раз. Если она тебе не нужна, то отдай её во имя несчастных. Сделай выбор и дай мне ответ сейчас.

– Я ничего не знаю, – тихим шёпотом сказал Иосиф. – Я не умею.

Он надеялся, что Бог его не слышал, истово надеялся, что Бог остался во дворце рядом с Элиазаром или где-нибудь в другом месте, потому что верующих было много, а Элиазар должен был читать богоугодные молитвы, которые, само собой понятно, нравились Богу.

У Иосифа было белое лицо. От бурного смущения и ужаса оно полыхало ярким румянцем.

– Но ты согласен? – резко спросил Тиберий. – Дай ответ!

– Да.

Тиберий краем тоги обтёр ставшее влажным от трудного разговора лицо. Утирая лицо, всадник заметил, что мимо них рабы пронесли закрытые занавесками носилки. А Закон запрещал частным людям пользоваться носилками в городе из-за блуда, который устраивали в них богатые матроны. За занавесками мог скрываться «любопытствующий», государственный или частный шпион влиятельного человека.

– Зайдём в портики. Жарко, – сказал усталым голосом Тиберий, морща лоб и думая о том, есть ли ещё какой способ добиться милости у Нерона. – Нет. И не думай себе, Иосиф, что ты речами убедишь Поппею помочь освободить смертников. Не думай. Глупо.

И вдруг Тиберий заговорил озорно, блистая глазами:

– Подходишь почти бегом. Одну руку сразу сюда! Вторую – сюда! Ногой так! А потом так!

– Она будет драться.

– Нет, Иосиф. Она честная, как это ни странно, – Тиберий в сомнении посмотрел на Иосифа. – Влюбишься, вот тогда будет беда.

Он замолчал, потому что вновь увидел носилки, занавески на которых чуть раздвинулись. Страх коснулся его души. Всадник ощутил дыхание смерти. Он расширенными глазами смотрел вперёд, а мысленно созерцал посланцев Нерона. Они шли к его дворцу. Это были преторианцы, значит, они имели приказ императора убить Тиберия Александра на Гемониях.

Можно было сколько угодно жалеть тысячи всадников, перебитых по приказу Агриппины и Нерона, но понять, что они испытывали в душе перед смертью, можно было только на Гемониях за минуту до своей смерти, на лестнице, что вела к Тибру. Воды Тибра каждый день увлекали вниз, к морю обезглавленных аристократов. Их тела цеплялись за вёсла кораблей, бились об их носы. Простолюдины смеялись, а всадники, патриции, все богатые люди вздрагивали.

– Он здесь! – раздался громкий крик.

Иосиф поднял голову. Он был в полной растерянности оттого, что должен был сделать, поэтому он не обратил вниманье на носилки, на то, что люди начали быстро покидать улицу. Торговцы хватали своё имущество, торопливо собирали его в мешки, совали на повозки, озираясь по сторонам. Портики, где стояли Тиберий и Иосиф были частью огромного банка, перед входом которого несли дежурство огромные мускулистые африканцы с дубинами в руках. Едва они услышали крик, как тотчас опустили дубины и повернулись лицами к стене здания.

– Уходим, – сквозь зубы шепнул Тиберий.

– А что произошло?

– Молчи. За нами следят «любопытствующие». Уходим.

Крупное тело всадника дрожало. Его ноги подгибались. Тиберий глянул в сторону поворота улицы. Из него выскочил рослый широкоплечий раб с железным ошейником, длинноволосый, в грязной длинной рубахе. Всадник присел, а потом, закрыв лицо концом тоги, метнулся за торговые ряды. И там распластался на земле, прикрыв свою голову пустой корзиной.

Раб остановил свой стремительный бег на середине улицы, повелительным жестом повёл рукой.

– Ломать. Забрать всё ценное. Возьмите в банке столько, сколько сможете унести.

Это было обычное ограбление, и Иосиф попятился за колонну портика, чтобы не мешать грабителям. Но раб заметил Иосифа. Убрал с глаз длинные волосы и, криво усмехнувшись, зычным голосом крикнул:

– Ты посмел быть красивым! Я накажу тебя за это!

И он прыжками помчался к портикам, на ходу замахиваясь огромным кулаком. Раб вложил в удар всю силу разбега и мощь крупного тела, чтобы изуродовать незнакомца, а лучше – убить его одним ударом кулака.

Иосиф резко отшагнул вбок и коротким тычком кулака в висок сбил с ног раба.

– Сюда! На помощь! – завопил главарь банды, вскакивая на ноги.

Его банда, что с хохотом крушила торговые ряды, разбрасывала и ломала всё, что можно было сломать, поспешила на крик своего вожака, размахивая короткими дубинами. У каждого из грабителей под плащом был металлический панцирь.

Иосиф вонзил ногу в пах тому, кто подбежал первым. Грабитель завопил нечеловеческим голосом и рухнул на землю. Второму Иосиф вонзил пятку в панцирь, смяв его на груди настолько глубоко, что железо сдавило дыхательные пути, и грабитель, валяясь на земле, хрипел, махал руками, как при смерти. Третьему Иосиф ударом кулака расплющил лицо и повернулся, ища вожака банды. Но тот в это время скачками убегал по улице, а за ним бежали те его соратники, которые могли бежать.

– Иосиф, Иосиф, сюда, – услышал он в тишине, что установилась после побега банды голос Тиберия. – Ты что наделал. Это же… им… им… император.

– Где император?

– Тот с ошейником. Нерон… О, боги, что теперь будет. Ты всё погубил. И себя погубил. И народ свой погубил. И меня.

Обхватив дрожащими руками голову и раскачиваясь из стороны в сторону, Тиберий плакал, а мысленно он видел Гемонии.

Иосиф знал, что Нерон был актёром, певцом, кифаредом, спортсменом, но все эти увлечения императора секретарь посольства не мог совместить с его игрой раба и главаря банды. Иосиф предположил, что люди по какой-то непонятной для него причине ошиблись. Приняли бандита за Нерона.

Между тем, преторианец, получивший от Иосифа удар в пах, постанывая, медленно поднялся на ноги и, держа руки на поясе, хромая, пошёл прочь, не взглянув на своих товарищей. О них заботились горожане. Люди засунули палки под панцирь посиневшего лицом второго преторианца, пытаясь выправить доспехи или снять их с тела, и вскоре облегчили ему возможность дышать полной грудью. Он торопливо окинул взглядом улицу, со свистом втягивая воздух в лёгкие, нашёл Иосифа, указал на него пальцем и зло проговорил, смеясь:

– Ты можешь считать себя мёртвым!

Третий преторианец лежал неподвижно. Ему тоже люди помогали из страха вызвать неудовольствие Нерона.

Все, кто находился на улице, молча, удивлённо рассматривали Иосифа, посмевшего ударить императора. Чья-то рука мягко коснулась плеча Иосифа, и тихий голос сказал:

– Если ты такой смелый, то пройди сюда. Тебя ждут.

Иосиф обернулся. Рядом с ним стояли рабы, держа закрытые носилки, а тот, кто обратился к Иосифу, протягивал ему повязку, жестом показывая, что нужно завязать глаза.

Едва он забрался в носилки, как невидимые для него руки опустились на его плечи, и он узнал их, как и узнал греховный девичий смех.

– Ты улыбаешься, значит, ты вспомнил меня?

– Я всегда помнил, но кто ты?

– Это неважно, – сказала она необычайно нежным чувственным голосом. – А повязку не снимай.

Она осторожно трогала пальцами его лицо, руки, гладила, смеялась. А он, сдерживая дыхание, чутко слушал её голос, смех, улыбался ей, забыв всё на свете от бури чувств, что охватили его душу. Они опьянили его сознание, хотя он никогда не употреблял вино. Однако память об этой незнакомке, что хранилась где-то в глубинах его мозга, сейчас прошла через огонь его души. Иосиф забыл, что нужно было читать защитительную молитву против греха, блуда и против женщин. Забыл, зачем он приехал в Рим. Пламя его души трепетало, когда девушка касалась его руки, его лица. Оно разгоралось.

Незнакомка что-то говорила необычайно греховным, красивым голосом. А он не понимал её слова, но звук её голоса, как нектар, как мирр нежно погружался в его сознание.

Мерное покачивание носилок вдруг прекратилось.

Незнакомка крепко сжала своими пальцами руку Иосифа и потянула вверх, заставляя его подняться на ноги. А потом она повела Иосифа за собой. Он слышал её лёгкое, прерывистое дыхание, её тихий смех, чувствовал на себе её взгляд.

Уличная духота сменилась прохладой. Рядом с Иосифом плескалась вода и шумели фонтаны.

– Теперь сними повязку и скажи: любишь ли ты меня? – сказала девушка, нервно пофыркивая.

Конечно, Иосиф в своём воображении создал, помимо своего желания, образ незнакомки. А увидел другую девушку, скромно одетую, с юным, очаровательным лицом, растерянно улыбавшуюся Иосифу.

– Ты не полюбил меня?

На её лицо из прекрасных глаз хлынули слёзы. Они упали на огонь души Иосифа и возбудили пожар. Он быстро шагнул к ней.

– Нет. Я полюбил тебя. Но я не знаю, что нужно делать и что говорить.

Девушка прислушалась к звуку его голоса. Её подвижное лицо стало грустным, потому что она каждую секунду помнила: кто она. Её душу охватил страх за их любовь. Девушка знала, что сегодня или завтра она должна была сказать Иосифу, что она Акта любовница императора Нерона…

Глава третья

– Он решил убить тебя, – тихо сказал Сенека Агриппине, сидевшей на своих носилках.

Агриппина громко рассмеялась, жестом руки привлекла к себе Октавию, мягко обняла её голову. У Агриппины в последнее время появились материнские чувства к Октавии и к её старшей сестре Антонии. Она начала искренне заботиться о дочерях Клавдия. И они потянулись к ней, особенно Октавия.

Народ стоявший в почтительном отдалении от носилок Августины, при виде её материнского жеста, прослезился. Октавия прижалась к мачехе, ставшей мягкой и доброй. Никогда юная императрица не испытывала на себе любви тех, кто её когда-либо окружал. И вот теперь Октавия смотрела на свою мачеху, как на воплощение Геры.

– Нам нужно поговорить наедине, – сказал Сенека.

– О чём!? – смеясь, воскликнула Агриппина. – О том, что Луций Агенобарб решил перебить всю семью, как он убил Британика? Но об этом, наверное, известно всему городу. – Она грозно нахмурилась и заговорила свирепым голосом: – А ты, пакостник, испугался за себя. Потому что ты знаешь, что пока я живу, он не решится убить тебя, предатель!

Сенека не боялся, что «любопытствующие», которые, конечно, сейчас стояли в толпе людей, должны были рассказать Нерону о беседе его бывшего наставника и матери. Полчаса тому назад Нерон утвердил план убийства Августины, придуманный Сенекой. Иронично улыбаясь, император назвал его «государственным планом по спасению империи».

Обладатель состояния в полтора миллиарда сестерциев не собирался отказываться от борьбы за власть. Но более всего он боялся умереть. Сенека хорошо знал, что организаторы убийства высокопоставленных людей всегда уничтожались правителями или выдавались ими на расправу народу. А Сенека уже организовал убийство Британика. Вчера к нему во дворец приходил сенатор Натал и сразу, едва они возлегли за пиршественный стол, заговорил о том, что есть заговор Пизона с целью убийства императора.

– Остановись, друг мой. Я плохо слышу в последнее время, да и говорю только о поэзии.

Сенека указал взглядом в сторону рабов, а потом пригласил Натала погулять в саду. Молча слушал сенатора и друга. Презрительно улыбнулся.

– Если заговорщики решили поставить Пизона императором, то неужели я, родственник клана Юлиев-Клавдиев, стану помогать ему?

– Сенека, я хотел сказать тебе о твоей выгоде.

– Пока не вижу её.

– Вот она: после убийства Нерона ты вместе с Октавией и Антонией пойдёшь в лагерь претория, где дочери божественного Клавдия объявят тебя императором и мужем Антонии.

– Хм… – криво усмехнулся драматург, – Антония знает об этом плане?

– Да. Она согласна. Она готова на всё, чтобы уничтожить Нерона. А ты, Сенека?

– Есть ещё Августина.

– Мы запрём её во дворце. Но помни, Сенека, что Октавия и Антония любят мачеху.

– Да, – задумчиво протянул драматург. – Знаю… странно… Вот загадка человеческой души.

Сенека остановился. Его мозг, изощрённый придворными интригами времён Тиберия, Калигулы, Клавдия, заработал, как всегда, эффектно и быстро. Он не мог возглавить заговорщиков, потому что их было много, сотни. А это означало, что после убийства Нерона вся империя должна была узнать имена убийц и вожака заговора. Полководцы и легионы будут возмущены, что убийца стал императором.

И вдруг в сад вбежал посланец Акты и протянул Сенеке клочок папируса. В записке Акта сообщала, что Нерон решил ограбить его банк на Сабуре. Сенека протянул клочок папируса Наталу. Тот вздохнул и сокрушённо покачал головой.

– И этого человека мы называем «божественным».

– Натал, ты не понял.

– А что я должен был … – Натал умолк, потрясённый догадкой, что для Нерона можно было устроить ловушку.

У него дух перехватило от мысли, что задумал Сенека. А тот уже метнулся в дом, громовым голосом окликнул десяток рабов, которым полностью доверял. Собрал их в кружок и решил назвать имя главаря банды, потому что его рабы знали императора, и могли напугаться.

– Это будет Нерон. Как только он войдёт в банк, закройте двери и убейте его. Каждый из вас получит миллион сестерциев, свободу, достоинство «всадника».

Неумный человек остался бы дома, но Сенека знал, что лучше находиться в банке вместе с Наталом. Тогда народ будет думать и говорить, что Нерон хотел убить Сенеку.

Вельможа послал вперёд чернокожих африканцев, а сам с Наталом неторопливо пошёл следом за рабами. Двое сенаторов поднялись на верхний этаж, откуда хорошо просматривалась кривая узкая улица, что поднималась вверх. Ожидание было долгим. Но вот на улице появилась группа людей. Впереди шёл длинноволосый раб. Сенаторы из-за приоткрытых штор внимательно следили за ним. А когда Нерон приказал преторианцам ограбить банк, они отступили от окна и сели за стол, улыбаясь друг другу. Сенаторы ждали шум борьбы на первом этаже банка, но он прозвучал на улице. Когда они осторожно посмотрели из окна вниз, то увидели убегавшего по улице Нерона и хрипящего на земле Тегеллина со смятым на груди панцирем.

– Его хранят боги, – с огорчённым вздохом сказал Натал.

– Боги здесь ни при чём, – задумчиво проговорил Сенека, внимательно глядя вниз. – Насколько мне известно, в древние времена был принят закон: за спасение жизни правителя республики, человека любого звания и места рождения сенат обязан был наградить достоинством патриция.

– О чём ты говоришь, Сенека?

– Так, рассуждаю на отвлечённую тему.

А утром Сенека увидел в пустой приёмной императора двух евреев.

Сенека, излагая Нерону план убийства его матери, в то же время мысленно обдумывал план спасения Августины. Но Августина не хотела спасаться от своего сына, потому что была сильной женщиной с мужским характером. Она верила Сенеке. Внимательно посмотрела на его напомаженное лицо и спросила:

– Есть план убийства?

– Да. Сейчас ты получишь приглашение от него приехать в приморское поместье Бавлы…

– Вот ты и выдал себя! Ты придумал план, потому что у Луция Агенобарба в голове мусор.

– Августина, ты можешь думать что угодно, но пожалей Октавию, если она тебе дорога. Нерон решил отправить её на остров Пандатерию после того, как убьёт тебя. Более того, он обещал Поппее голову Октавии.

Божественная мать ощутила, что её сноха задрожала от ужаса.

В это время стал звучать грохочущий бег воина. Все посмотрели вдоль улицы, в ту сторону, где был дворец императора. Оттуда бежал центурион с поднятой над головой табличкой. Он протянул её матери Нерона.

– Август просил дать устный ответ.

Уже в этой просьбе заключалась некая опасность, потому что Нерон, обладая удивительной памятью, обладал и скудостью ума, и всегда требовал от всех письменных ответов, чтобы потом обсудить их с Сенекой, друзьями или с вольноотпущенниками.

Агриппина прочитала то, что продиктовал Нерону Сенека, и перевела взгляд от таблички на центуриона.

– Да, Августина, – принуждённо улыбаясь, заговорил Сенека, – я вынужден признаться при Октавии, что это правда, что мы с тобой действительно занимались любовью, прячась от Ливиллы и Калигулы.

Она, красивая женщина, холодно посмотрела на лысого крепкого старика с морщинистым лицом, изжёванным многими удовольствиями жизни.

– И напрасно, Сенека, ты вынудил самого себя признаться… Центурион, передай сыну, что я сейчас же еду в Бавлы.

– Так точно, божественная мать. А ты, Сенека, вернись во дворец. Так приказал Август, – громыхнул тяжёлым голосом центурион и побежал по улице на Эсквилин.

– Мама, я тебя прошу останься со мной. Он стал зверем. Он не пощадит тебя!

Но Агриппину смешило то, что её трусливый сын вызывал у людей страх и ужас.

Едва Нерон получил ответ матери, как весь затрясся и сиплым, сдавленным голосом приказал приготовить для него и для его друзей верховых коней, громко жалуясь на внезапную немощность, на необходимость принять морское купание. Его крупное тело била нервная дрожь, руки тряслись, изо рта текла тягучая слюна, а взгляд непрерывно метался из стороны в сторону. Нерон выглядел больным человеком.

Во дворце началась бешеная беготня рабов, слуг, преторианцев. А император уже вскочил на подведённого к нему коня, со всей силы ударил плетью по его крупу и галопом помчался впереди своей огромной свиты.

Внизу Эсквилина мечущийся взгляд императора выхватил в толпе людей носилки с патрицианкой Поппеей. Он узнал её только по повязке на лице. Красавица закрыла царапины, нанесённые ей божественной рукой Нерона. Поппея шла к Нерону во дворец, чтобы обрушить на него свой гнев за то, что он забыл её.

– Опять нарушение закона, – проворчал Тегеллин, который ловко скакал на коне рядом с Нероном. – Носилки запрещены.

В голове императора царил хаос, поэтому он, задержав свой безумный взгляд на Поппее, закричал:

– Бу! Ба! Бу! – А хотел он крикнуть: «Не смей нарушать закон! Я его охраняю!»

Нерон был уверен, что он так и крикнул.

– Что он сказал? – удивлённо спросила Поппея своих клиентов.

– Будет в Бавлах. Будет ждать тебя.

– За ним бегом, – приказала патрицианка рабам.

Всё это было смешно и забавно, но у Сенеки, неуклюже прыгавшего на коне, холод струился в груди и подбирался к сердцу от предчувствия беды для себя.

– Ещё одни носилки, – сказал Тегеллин. – Весь город в носилках. Это вызов закону.

Во вторых носилках сидела Акта.

Как ни хитрила юная Акта, не остерегалась, но один человек знал, что она ненавидела Нерона. Её тело трепетало не от вожделения, а от ужаса, когда к ней в спальню рано утром врывался Нерон, держа в руках огромную четырёхфутовую вилку и ещё более длинный нож, свирепо крича:

– Открой двери! Вырежу кусок!

Акта с хохотом расставляла ноги. Взвизгивала озорно, когда Нерон кусал её тело или, нарочно стараясь причинить любовнице, которую он искренне любил, сильную боль, щипцами захватывал не один волосок, как это делали цирюльники, а пучок. И рвал изо всех сил, любуясь её интимным местом. Акта смеялась и щурила глаза, прикрывала их длинными ресницами, чтобы Нерон не заметил, как её зрачки расширялись от боли и ужаса. А когда он уходил, умоляемый Актой остаться и продлить её счастье, она, как сломанная кукла лежала на полу, мысленно и только мысленно повторяя: «Чтоб ты подох». Но, зная природу рабов, она с огорчёнными вздохами говорила в их присутствии.

– Божественный малыш вновь сделал меня несчастной своим уходом.

Только одна рабыня знала, что творилось в душе Акты, когда к ней приходил Нерон. Это была Эпихарида, вольноотпущенница Акты и её подруга.

– Однажды у меня сердце не выдержит. Он так замахивается вилкой, вкладывает в замах столько силы, что едва удерживает её передо мной… Ну, что они там медлят?

– Они всё решают: кому стать императором, как будто Нерона уже нет. Делят провинции, должности, деньги, а про убийство боятся говорить.

– Ах, мне уже семнадцать лет. Юность проходит. Хочется любить и быть любимой, – со слезами на лице сказала Акта.

Эпихарида всхлипнула и с твёрдостью в голосе ответила:

– Уж я постараюсь.

Когда Элиазар и Тиберий Александр, разгорячённые и радостные, подступили к Иосифу, торопя его выдать девушку Нерону и тем самым добиться освобождения смертников, он с такой яростью крикнул: «Нет!», что они попятились от секретаря посольства. Такого Иосифа посол и всадник не знали.

– Вот оно в чём дело! – горестно воскликнул Элиазар, хлопая в ладоши. – Ещё Соломон предупреждал, что нет на свете горше горя, чем женщина.

Тиберий тихо шепнул послу:

– Нужно подождать. Авось, к утру его чувства поостынут. Утром в Риме холодно.

– Да, – с досадой в голосе заговорил Элиазар, – начитался греховных книг. Аристобул говорил мне, а я не верил, что бесы, крепко сидящие в греческих книгах, настороженно ждут верующего, чтобы проникнуть в его мозг и управлять им. Я не верил, а теперь вижу: правда. Иосиф, ты идёшь против Бога.

– В Писании нигде не сказано, что Богу угодно предательство.

– А во имя народа?

– Акта дороже мне всего на свете.

– И матери?

– И матери, – спокойно и твёрдо ответил Иосиф. – Не требуй от меня, Элиазар, того, что я никогда не сделаю.

– М – да, женщины в Риме сложные, – протянул Тиберий.

– Между прочим, знай, – задумчиво глядя на Иосифа, сказал Элиазар, – Аристобул предупредил меня, что ты не крепкий в вере.

– Оно и хорошо, – добродушно прогудел Тиберий. – Тем проще и свободней Иосиф будет говорить с Поппеей. А уж она, если скажет: да, то может и кулаками выбить у Нерона милость для смертников. – И он рассмеялся, мысленно представив драку между патрицианкой и императором.

В Остии вельможу ждали галера и военная эскадра кораблей сопровождения, а он решил задержаться в Риме, предчувствуя какие-то важные события. Что-то носилось в воздухе величайшего города мира.

Небольшой конный отряд Нерона вихрем промчался по площади, свернул на улицу, что вела к Тибуртинской дороге, и только тогда всадник Тиберий выступил вперёд из круга своих друзей и клиентов. Он пошёл впереди них навстречу Поппее. И так как люди, при виде вельможи, начали приветствовать его, он красивым величественным жестом поднял вверх и вперёд левую руку. Дело в том, что красивый жест рукой всадника вызывал у Нерона приступы сильного раздражения, потому что он сам хотел обладать таким жестом, но не смог овладеть им, несмотря на долгие тренировки. Через друзей Нерон предупредил Тиберия, чтобы он не смел приветствовать народ по-римски. И тогда всадник начал поднимать левую руку. Горожане знали, почему он так делал, смеялись и хлопали в ладоши, всегда кричали ему: «Привет тебе, лучший всадник Рима!» Они и сейчас приветствовали его, не без умысла. Он скупо улыбался и щедрым жестом правой руки приказывал казначею раздавать сестерции народу, бормотал идущему рядом с ним Иосифу:

– Сколько слышу, а привыкнуть не могу. Приятно, как в первый раз. Хорошо быть эллином. Слабый я на лесть людскую.

У всадника был штат «любопытствующих», и они знали, где находилась Поппея.

Иосиф думал о словах Аристобула, которые сказал ему раздражённый Элиазар. Некрепкий в вере, значит, не верующий. Идя рядом с Тиберием, Иосиф не решился читать мысленно защитительную молитву против блуда и против женщин. Это было бы кощунственно. Бог огорчился бы и сказал бы: «А к сему человеку я подходить больше не буду». Иосиф мысленно увидел, как Бог, огорчённый Иосифом, медленной поступью уходил прочь и уносил с собой всё светлое, всё прекрасное, что было в мире, уносил от Иосифа. «Боже, не покидай меня! Не во имя блуда я творю сие, а во имя дела!»

Город поразил Иосифа своим великолепием, обилием людей на улицах, свободными нравами. Всё удивляло секретаря посольства, всё интересовало его. Он влюбился в Рим, как можно было влюбиться в женщину с первого взгляда. Его смущало, а в то же время ему было приятно, когда римские женщины, благородные матроны заступали ему дорогу, обращаясь с приветствием к Тиберию. Они пылко смотрели в лицо Иосифа и раскрывали одежды, чтобы показать ему интимные части тела. У Иосифа перехватывало дух, а Тиберий хохотал и тихо говорил:

– В Риме – красота: дорогой товар. Будь осторожным. Бойся вон тех. – И он взглядом указал на обильно накрашенных молодых женщин, – Они мужчины. Их любовь опасная, потому что они ревнивые, всегда готовые идти на крайность.

А между тем, группа накрашенных мужчин шла сбоку от колонны Тиберия и делала знаки Иосифу. Мужчины томно вздыхали, поднимали одежды, показывая Иосифу свои мускулистые бёдра, принимали сладострастные позы. Они чуяли исходившую от Иосифа женскую чувственность. Их глаза горели от вожделения. Телохранители Тиберия замахами дубинок отгоняли накрашенных мужчин от колонны.

Клиенты Тиберия преградили путь носилкам Поппеи. Она уже готова была разразиться бранью, как перед ней появился любезный вельможа и сразу заговорил, указав пальцем на грузовые носилки:

– Здесь тайные египетские омолаживающие, врачующие средства, внушающие красавицам и только красавицам особливую страстность с мужчиной, даже на большом расстоянии. А так же пятьдесят талантов золота. Это подарок для тебя, Поппея, от Иосифа. Он приехал из Иерусалима с просьбой к императору.

У красавицы лицо было закрыто повязкой до глаз. Её гнев утих, когда она услышала о тайных средствах, а взглянув на Иосифа, Поппея сняла с лица повязку. Её лицо было холодным, надменным и властным, его пересекали царапины, загримированные пудрой, но всё равно заметные. Она устремила пронизывающий взгляд на Иосифа и заговорила голосом, в котором звучали и холод, и металл:

– Тиберий, я не от каждого человека могу принять подарок. А про еврейских мужчин мне говорили, что они скромные. Тиберий, ты же знаешь, что я не люблю скромных людей. Скорей всего я не приму подарок.

В последних словах холодной красавицы был намёк. Тиберий сильно наступил на ногу Иосифа и негромко сказал Поппее:

– Я готов открыть тебе тайну, но боюсь, ты усомнишься…

– Говори немедленно.

– Иосиф нескромный, – почти шёпотом ответил Тиберий. – А вчера… – и он многозначительно замолчал.

– Тиберий, не раздражай меня. Говори.

– Он ударил того, имя которого я не смею назвать по причине его божественного бытия.

– Да?! – смеясь, вскрикнула Поппея.

Выражение её лица изменилось. Оно стало мягким и тёплым. Красавица улыбнулась Иосифу скромной улыбкой. Нужно было действовать, а Иосиф молчал. Тиберий, взъярённый поведением Иосифа, вновь наступил ему на ногу и заговорил, скупо жестикулируя руками:

– Иосиф делает левой рукой так, а правой – так. А ногой так. А потом – вот так.

Красавица рассмеялась и целомудренно прикрыла глаза ладонью.

– Неужели он так делает? Евреи скромные.

– Он почти эллин.

– Но почему Иосиф молчит?

– Он готовится для особливых отношений.

– Да, Поппея, – заговорил Иосиф нарочито греховным голосом. – Я хотел бы говорить с тобой таким языком. Но понравится ли он тебе?

– Не знаю, – мягко ответила Поппея, покачав в сомнении красивой головой. – Попробуй убедить меня своим красноречием, если оно есть у тебя. Я хочу тебя послушать. – Она указала жестом руки на место против себя в носилках, а рабам властно приказала: – Домой.

Тиберий торопливо шепнул на ухо Иосифу:

– Она ждёт от тебя другое. Запомни. Иначе посмеётся над тобой.

Едва Иосиф поднялся в носилки, как быстрая рука задёрнула занавески. Поппея откинулась на спинку кресла, чуть раздвинула ноги и, холодно глядя на Иосифа, сказала ледяным голосом:

– Я слушаю тебя. Не разочаруй меня разговором.

Иосиф придвинулся к Поппее и, обняв её узкий пояс, правую ладонь погрузил между ног молодой женщины. Лицо Поппеи дрогнуло. Она удивлённо посмотрела на Иосифа, мягко отстранила от себя его правую руку и удержала в своих пальцах.

– Мне показалось, что меня обняла девушка. У тебя объятия женские. Знай. Я в сомнении.

– Поппея, позволь мне разрушить его.

– Не здесь, – ответила Поппея нежным задушевным голосом. – Я хочу подождать и посмотреть на тебя.

Он не верил ей и порывался продолжить то, что начал. Поппея крепко сжала его руки в своих руках. Она влюбилась, поэтому природа заставила её вести себя сдержанно, что было удивительно для самой женщины. Она не знала себя такой.

Вдруг чьи-то пальцы появились на занавеске и резко, разрывая материю, отдёрнули её в сторону, открыли носилки. Иосиф увидел лицо того преторианца, которого он в прошлый день ударил в пах. Но это был не преторианец, а патриций, друг Нерона Отон. Рядом с ним стоял второй друг Нерона, Афраний Квинциан, сенатор. За их спинами лицом к стене стоял ещё один сенатор Флавий Сцевин. Он напряжённо вглядывался в стену, не понимая, куда девался дверной проём, через который только что прошли его друзья. Он слышал их голоса. Ощупывал рукой стену, не веря своим глазам. Увы. Рука не находила проём. Сцевин был трезвый. У него ослабел разум от обжорства, пьянства и разврата. Он мог есть и ел по два-три дня непрерывно, запивая еду огромным количеством вина. И если каждый его друг, любой патриций извергал содержимое желудка через тридцать минут, то Сцевин выблёвывал пищу сразу после её приёма. Рабы с корытами в руках колонной стояли перед его ложем. От неестественного напряжения желудка разум Сцевина быстро слабел. Он часто забывал, где находился. А чтобы прояснить своё сознание, Сцевин по привычке совал в рот перышко. Вот и сейчас он сунул в горло перо, облил стену, но проём почему-то не открылся перед ним.

Трое друзей были участниками заговора Пизона. Во время неторопливой беседы они решили вовлечь в заговор и Поппею. Ждали любовницу Нерона в её доме.

– О, боги! – закричал громовым голосом Отон, свирепо глядя на Иосифа. – Моя жена держит руки еврея! Где моя палка?!

Иосиф, продолжая стоять на коленах перед Поппеей, перевёл взгляд на патриция и негромко ответил:

– Твоя палка болтается у тебя между ног. Что ты хочешь с ней, сломанной, сделать? Показать людям?

Поппея озорно взвизгнула и, смеясь, сказала:

– Так вот почему ты, Отон, вчера хромал. А говорил, что, спасая жизнь Августа, остановил взбесившегося коня на скаку. – Её лицо стало холодным, она угрожающим голосом добавила: – Не смей сюда приходить.

– Но ты моя жена.

– Я дала тебе развод.

– Когда?! – воскликнул изумлённый Отон.

– Сегодня, по пути домой. Пошёл вон. И не утомляй мои глаза своей хромотой. Я не люблю калек.

Боясь, что Поппея могла накинуться на него с кулаками, Отон сдержал своё страстное желание сказать ей вслед, уводившей за собой Иосифа, что немедленно решил донести Нерону о человеке, который посмел ударить божественного Августа.

Страдая в душе от унижения мужского достоинства, оскорблённого холодной красавицей самолюбия, тяжело дыша, прищурясь, он в ярости смотрел на соперника, на неверную Поппею, цедил сквозь зубы, словно хрипел перед смертью:

– Ну, ладно… Дело этим не закончится…

Сцевин, совершив странные движения руками, похожими на магические пасы, нащупал вход, отошёл от стены, спросил друзей, облегчённо вздыхая:

– Что, она согласилась убить Нерона?

– Хм, – криво усмехнулся Отон, глядя на то, как раб закрывал за хозяйкой дверь дома. – Нужно что-то создать из этого.

Афраний с досадой плюнул себе под ноги. Он надеялся на Поппею. Несколько дней тому назад в зал сената вбежал запыхавшийся с тёмными кругами под глазами Нерон, потрясая над головой табличками. Отдышавшись, он начал читать свои стихи. Вначале все решили, что развратный донельзя герой поэмы – вымышленный. Но по чертам характера и поступкам вскоре стало понятно, что речь шла об Афрании Квинциане, о ближайшем друге Нерона, который превзошёл Нерона развратом и пьянством, и тем обозлил его. Несколько дней и ночей Нерон работал над поэмой. Сенаторы начали хохотать, указывая взглядами на Афрания. А потом они наградили Нерона шквалом аплодисментов. Афраний, качаясь из стороны в сторону, как пьяный, вышел из сената. Когда он вернулся домой, то, в ярости рыча и изрыгая проклятья, схватил тяжёлый молот и начал крушить мраморные статуи императора. А медную статую он превратил бешеными ударами молота в груду металла, долго сминая ту её часть, где была голова Нерона с милостивым, улыбающимся лицом. Потом собрал мраморные головы и аккуратно швырнул их лицом вниз в отхожее место. После чего он направился к сенатору Пизону и попросил его принять себя в ряды заговорщиков.

Другие заговорщики были не лучше Сцевина и Афрания.

Только сейчас, идя рядом с Поппеей, чувствуя, как она мягко пожимала пальцами его руку, Иосиф понял, почему Аристобул сказал, что он некрепкий в вере. Бывало не раз, когда Иосиф и Аристобул шли в Храм вдвоём, то девушки, коих всегда было много в такие минуты, изменяя направление, проходили мимо них. Оторвав взгляд от дороги, они на секунду – другую переводили его на Иосифа. Он в такие моменты почему-то ощущал нехватку воздуха. И этого воздуха с каждым годом становилось меньше и меньше в Иерусалиме, как будто бесы убирали его от Иосифа. Аристобул хмурился, глядя себе под ноги, тихо говорил:

– Молитву против блуда и женщины надо читать непрерывно, едва выходишь за порог дома.

Порой он просыпался ночью весь в поту, потому что видел во сне девушек. Сердце бешено колотилось в груди. Он наказывал себя стоянием на одной ноге и долгим чтением молитв, но это почему-то не помогало. Он стал нервным. У него появилась бессонница. Даже держа в руках Святое Писание, Иосиф мысленно видел девушек. Он сильно прижимал Писание к глазам. Всё равно видел…

Идя рядом с Поппеей, Иосиф чувствовал, что Бог смотрел на него. Иосиф смутился и мысленно сказал: «Боже, не следуй за мной. Сейчас Элиазар поёт угодные Тебе псалмы. У него красивый голос. Послушай его пение, Боже». Иосиф прислушался и ощутил, что Бог покинул его. Это было и плохо и хорошо.

Они вошли в баню. Рабыни тотчас раздели их. Поппея указала Иосифу на стол, а сама спустилась в бассейн с горячей водой, коротко приказав:

– Уберите с него это.

К Иосифу подступили голые улыбающиеся девушки, умастили его пах, а потом щипцами начали вырывать волосы.

– Ну, что так медленно? – тихо спросила подрагивающим голосом Поппея.

– Ему будет больно.

– Ради меня можно потерпеть, – едва слышно проговорила Поппея.

Она сидела в кресле, плотно сжав розовые ноги, и медленно тёрла колено о колено, глядя на Иосифа наполовину прикрытыми глазами и облизывая пересыхавшие губы кончиком языка. У Поппеи дрожали мышцы на бёдрах, и она недовольная тем, что её тело становилось непослушным, давила на мышцы кулачками. Они продолжали дрожать. Поппея сердилась и улыбалась Иосифу. Рабыни завели его в горячую воду и начали мыть. Для Иосифа девушки были только вещью, но они были юными, всё чувствовали, видели и многое хотели, трогая своими пальчиками тело красивого еврея. Потом девушки начали умащать Иосифа благовонными маслами, нарочно потряхивая грудками и обнажёнными бёдрами, слыша сердитый шёпот хозяйки:

– Гера, не трогай его за это место. Я вижу. Знаю, зачем ты тронула.

– Я умащаю.

– Не надо. Я соединю тебя с Гераклом.

– Нет. Я хочу Аполлона, из Африки, загорелого.

– Хорошо. Дам Аполлона.

– Он тоже мне не нравится.

Поппея чисто женским чутьём поняла, почему Гера отвергла двух завидных мускулистых рабов, потому что девушка говорила всё это для Иосифа. Возмущённая тем, что её вещи заигрывали с её любовником, Поппея топнула розовой ногой, топнула скорее для того, чтобы мышцы бедра перестали дрожать.

– Гера, между прочим, Персей мне говорил, что ты готова соединиться с ним.

– Нет, я не готова. Я терпеть не могу Персея. Косой, хромой, да ещё горбатый!

Поппея хитро улыбнулась и мягко сказала:

– Персей говорил мне, что ты назвала его Аполлоном Олимпийским.

– Но как он мог говорить тебе, если он немой!

Девушки смотрели на один предмет, возили ладошками и пальцами вокруг него и становились непослушными воле хозяйки. Поппея внимательно следила за руками рабынь, сердилась.

– Ну, что, закончили?

– Нет, – быстро ответила Гера, указывая пальчиком на предмет. – Вот здесь ещё много работы.

– Довольно. Идите, посмотрите египетские подарки.

Какая-то особая интонация в голосе патрицианки насторожила юных рабынь. Они быстро переглянулись, бросились к ногам хозяйки и заговорили:

– Поппея, дай нам свободу!

Вся розовая, как младенец, с пылавшими ярким румянцем щеками в предвкушении и в ожидании любовных мук, блистая глазами из-за целомудренно опущенных длинных ресниц, Поппея не хотела прерывать своё алчное состояние из-за хитрости рабынь. Но ответила тихим голосом:

– Хорошо. Идите. Вы свободные. Возвращайтесь… – Она вдруг озорно улыбнулась и покрутила руками перед грудью. – Возвращайтесь в леса, о которых вы так часто говорили мне, чтобы до конца своих дней крутить хвосты коровам и быкам!

Но девушки, уже не вещи, не хотели покидать Рим, свою хозяйку и жить в землянках.

– Нет, – пискнула Гера. – Сделай нас своими клиентками.

– А кто меня будет умащивать? Кто будет мыть?

– Мы сейчас же пойдём с Персеем на рынок, купим замену, подготовим.

– Хорошо, – милостиво сказала патрицианка. – Вы мои клиентки. Идите на рынок.

Бывшие рабыни, а теперь вольноотпущенницы, клиентки любовницы императора, вихрем выскочили из бани, что и хотела Поппея. Она вновь погрузилась в сладостное ожидание.

– Не разочаруй меня своим разговором, – слабым голосом прошептала Поппея.

Она боялась разочароваться в Иосифе, в которого влюбилась, боялась увидеть его неуклюжесть, неумение обращаться с её сладким телом.

Он осторожно, мягким шагом подошёл к Поппее и начал делать пасы руками над её трепещущим телом, чуть прикасаясь к нему кончиками пальцев. Она желала задержать их на себе, но они ускользали. Её это злило. Она тянулась, подставляла себя под его руки. Дыхание Поппеи было прерывистое. Её целомудренно сжатые колени, помимо желания хозяйки, начали раздвигаться в стороны. Хотя она отдавала приказ им соединиться. И они короткими толчками возвращались в прежнее своё положение. Но тут же останавливались и вновь медленно открывали Иосифу то, что было спрятано ими. У Иосифа кружилась голова от бурного тока крови. А тот предмет, что понравился девушкам, сейчас был неприлично вздыблен. Иосиф понимал, что он выглядел не только греховно, но и безобразно. Ему было стыдно. Однако стыд ничуть не уменьшал его чувства, его страсть к Поппее. Он был влюблён в неё. И показывал ей всё то, чему научила его Акта.

Было ли движение руки Поппеи, которую все называли развратной, проявлением скромности или желанием показать себя с выгодной стороны – трудно сказать. Она закрыла ладошкой то, что открыли её ноги.

– Руки – смирно, – жестко и тихо приказал Иосиф.

– Не смей так говорить со мной, – ответила Поппея, но ей очень понравился приказ Иосифа.

Она отдёрнула свою ладошку. К сердцу патрицианки подступала сладость, хотя ещё ничего не было сделано из того, что она ждала.

– Не мучай меня. Я могу сойти с ума.

– От этого женщины не сходят с ума, – голосом опытного мужчины ответил Иосиф, продолжая делать руками ещё более утончённые пасы и слегка прикасаясь губами к особливым местам розового тела.

– Твой разговор меня поражает. Ты, наверное, изучал философию? – трепетным голосом спросила Поппея.

– Да, я изучал философию у сведущих риторов.

Она изнывала от желания. Её рука сама собой поднялась и указала на то, что она старательно показывала Иосифу.

– Что говорит твоя философия, при виде сего предмета? Или ты его не видишь?

– Я приступлю к его созерцанию в своё время.

– Но, по-моему, оно наступило.

Поппея чутко прислушивалась к его прикосновениям и немедленно выполняла приказы его рук, торопливо перемещалась на ложе. Её сердце трепетало в груди. Она уже не осознавала саму себя. Как вдруг патрицианка вскрикнула от неестественного состояния своей души, как если бы она летела с огромной высоты вниз. Она забилась в объятиях Иосифа.

– Я разобьюсь! – Испуганно вскрикнула Поппея.

– Чтобы этого не произошло, схватись за меня.

Патрицианка сильно обхватила его тело руками и ногами.

– Поппея, я удержал тебя?

– Не надо. Мне нравится этот полёт. Я никогда не летала, – ответила она с такой нежностью в голосе, как если бы он лишил её невинности.

Чтобы продолжить хитрую игру, он делал движения, словно хотел прекратить свои действия, и Поппея, смеясь, быстро говорила:

– Нет – нет. Не смей. Не прерывай мой полёт. Я приказываю.

И он греховным голосом шептал на ухо красивой женщине, шептал тихо-тихо:

– А разве не я тебе приказываю?

– Да, ты мой повелитель.

Иосиф говорил с Поппеей двусмысленно, и этот разговор, учёный, ей очень нравился. Она озорно смеялась, по-прежнему находясь в полёте, удивляясь тому, что разговор усиливал чувство полёта. Её тело трепетало в руках Иосифа. Он поворачивал Поппею мягко и осторожно, чтобы видеть, как его предмет входил в роскошное тело женщины, входил то медленно, то стремительно. Поппея сладко стонала, говорила глупости невероятные, подавалась к нему, быстро переступая коленами, боясь, что он мог лишить её полёта, когда он отодвигался от неё. Но он это делал для того, чтобы смотреть на сокровенное место женщины, которое имело огромную власть над мужчиной, которое всегда превращало мужчину в слабого человека, низвергало его вниз, в ничтожество. Однако сейчас Иосиф любовался им.

Только потом, когда они забрались в бассейн, Поппея вспомнила, кто она, и холодным голосом спросила, надменно глядя на Иосифа:

– Какая у тебя просьба к Луцию Агенобарбу? – Она внимательно выслушала его и властно сказала: – Сейчас поедем в Бавлы. Но не на повозке, а верхом. Он что-то придумал, а я хочу знать. Беги за мной.

Спустя десять минут, ворота дома быстро открылись, и на улицу галопом выскочила группа всадников. Впереди скакали телохранители Поппеи и трубач, который непрерывным сигналом трубы предупреждал праздно гулявший народ об опасности быть раздавленным конями. Но люди спохватывались поздно и получали по головам удары плетью. Они с проклятиями отскакивали в сторону и кричали, поднимая вверх руки:

– О, Юпитер, не допусти, чтобы она стала императрицей!

Патрицианка слышала эти крики. Её надменное лицо чуть кривилось презрительной улыбкой. Конечно, Поппея надела на себя короткую тунику для верховой езды, её бёдра были обнажены. Она была великолепной наездницей, любила стремительную скачку. О, если бы Поппея родилась в то столетие, когда хищные галлы терзали Италию, убивали несчётно мирных людей и ежегодно уводили в рабство десятки тысяч, а римские мужчины, оставляя после себя нехорошие следы в воздухе и на земле, убегали в леса, то Поппея смогла бы остановить позорный бег трусливых римлян.

Тот неторопливый разговор, который вели пролетарии, о том, где, что показывали в цирках и театрах, сменился, когда мимо них промчалась патрицианка. Люди заговорили о ней, как если бы она уже была императрицей. В толпу вперёд прошёл знающий человек и, остановив движением руки оратора, громко сказал:

– В ночь на день травли Юпитер пришёл к Поппее, держа в левой руке три молнии, вот так, – знающий показал. – Потом он сказал ей: «Обнажись». Она обнажилась. Тогда Юпитер сказал: «Прими немыслимую позу». Она приняла. Юпитер нахмурился. Повернулся к ней спиной и сказал: «Сия женщина развратная». И удалился на Олимп.

– Так она развратная? – спросили в толпе.

– Да, – ответил знающий, – так сказал Юпитер. Или вы не верите Юпитеру?

Люди верили, однако кто-то спросил знающего:

– А что такое «немыслимая» поза?

– А вот ты о ней мыслишь?

– Нет, ничего.

– Вот она и есть.

– А – а – а, – понимающе протянул ничего не понимающий пролетарий, кивая понимающе головой. – Я сразу понял, да проверял тебя.

Люди плотнее придвинулись к знающему человеку и попросили его рассказать что-либо о соединении мужчины и женщины.

– Я всё знаю о сём предмете. – Он подумал и охотно заговорил: – Три дня назад после того случая, когда на Форуме статуя божественного Августа сама собой заговорила, я возлежал за столом в харчевне у Гектора. Вошла Венера Олимпийская. Приблизилась ко мне. Сказала: «Обнажись». Я обнажился. Вы можете спросить у Гектора. Он подтвердит мои слова, тем более что он стукал кулаком мне в бок и нехорошо шептал: «Опомнись, Максим, что ты творишь. Люди вокруг».

– А ради чего она так сказала? – спросил нетерпеливо понимающий.

– А ради того, чтобы показать мне три божественные позы.

– А Венера тебе позволила принять себя?

– Нет! – жестко ответил Максим и принял героическую позу. – Она заставила меня взять её. Я не решился идти против воли Венеры.

Толпа так и ахнула, потрясённая рассказом Максима, внимая ему с открытыми ртами.

– С богами знается, – сказал кто-то завистливо, трудно сглотнув слюну.

Лица мужчин стали задумчивыми, толпа потянулась в одном направлении. Вместе с толпой пошли Максим и понимающий. Пролетарии один за другим подходили к окошечку банка, называли свои имена, получали по списку деньги и спешили через дорогу в лупанар, в логово волчиц. Конечно, в лупанаре были комнаты, где жили проститутки, но они принимали посетителей в центре здания, в зале. Он освещался тем светом, что проникал вниз через квадратный проём на крыше. В зале на стенах в четыре этажа, один над другим тянулись ряды тёмных, узких дыр, в которые можно было войти только на четвереньках.

Проститутки радушно встретили пролетариев, забрали у них деньги и развели их по зловонным дырам. Многим хотелось посмотреть три божественные позы, подаренные Венерой Максиму. Но в тесной норе третьего этажа звучали только хрип, тяжёлое дыхание, да иногда мелькали стоптанные сандалии на грязных ногах. Вскоре в тёмной глубине дыры прозвучал раздражённый голос проститутки:

– Не хитри. Ты заплатил за два сношения, а хочешь получить больше. Пошёл вон!

– Меня не отвергала и Венера.

– Да какое мне дело до твоей девки! Пошёл вон!

Максим неуклюже выбрался из дыры, осыпаемый бранью проститутки, и спрыгнул вниз, в зал. Тяжело дыша, не потеряв уважение своих товарищей, утёр мокрое лицо рукавом туники и направился вместе с понимающим в бесплатные термы. Там они получили овечий жир в горшках, раба для умащения. Долго мылись, плавали в горячем и холодном бассейнах. Максим, стоя в воде, окружённый огромной толпой, подробно и охотно глаголал о соединении мужчины и женщины. Немногословно, скупо двигая губами, рассказывал о своих частых встречах с богинями. Затем они пошли в харчевню Гектора, взяв по дороге на пункте раздачи хлеб, овощи и фрукты. В харчевне раб поставил перед ними на стол запотелые кувшины с холодным вином и водой. Они пили, ели, время от времени, извергая из желудка содержимое в корыто, что держал раб, и внимательно изучали таблички со списками спектаклей в театрах. Выбрали «Кровавую тайну второго фараона» и с мешками еды направились в театр.

Спектакль шёл весь день, скучноватый, но крови было много. Одна группа актёров сменяла другую, и как ни старались актёры, не смогли закончить действие до сумерек, оставили продолжение для следующего дня. Зрители начали укладываться спать на каменных лавках, обсуждая детали зрелища.

Максим и понимающий вскоре захрапели, улыбаясь своим снам, потому что увидели Олимпийских богинь, которые предлагали им себя. Максим начал похохатывать во сне, потому что увидел то, что хотел увидеть. Венера Олимпийская, взволнованная донельзя и по этой причине забывшая накинуть на себя одежду, то есть фиговый листок, нашла Максима спящего на каменной лавке театра. Она торопливыми толчками разбудила его и сердито воскликнула:

– Юпитер порицал меня за то, что я была недостаточно чувственной с тобой, Максим! – Она рывком сбросила с шеи цветы, что прикрывали её божественную грудь, и добавила, страстно глядя на Максима: – Скорей соедини меня с собой посредством сего предмета. – Богиня указала пальцем.

Но Максим повёл себя так, что возмутил и озлобил спящего Максима. Он повернулся спиной к богине, принял героическую позу и холодно ответил:

– Нет! Слишком многие богини просятся ко мне для соединения.

– Эй! – озлоблённо прохрипел спящий Максим, так, что эхо заметалось над театром, и посыпалась щебёнка с колонн. – Возьми её. Ты что творишь?

– Не возьму, – жёстко ответил Максим, продолжая стоять спиной к Венере, которая умоляюще протягивала к нему свои руки, а потом опустилась на колени. – Тут в прошлую ночь приходила Диана. Стояла на коленях два дня. Не взял!

– Возьми! – заревел Максим, яростно сжимая кулаки.

– Не возьму! – крикнул Максим и от своего крика проснулся.

Взволнованный, тяжело дыша, весь в поту он сел на лавку, слыша громовое эхо, звук щебня, что сыпался с колонн, сонное бормотание людей: «Землетрясенье, что ли? Как бы не задавило». Максим удивленно осмотрел тёмные ряды каменных лавок, заполненные спящими пролетариями. Многие из них тоже улыбались, что-то бормотали. Скорей всего разговаривали с богами. Иные из них кушали хлеб, не просыпаясь и не отрываясь от сладких сновидений.

До поздней ночи режиссёр и сценарист театра, где выступал Нерон, бегали по улицам города, искали Пирра Грека, злились на него, восклицая:

– Пригрели! Дали славу! И вот благодарность. Сорвал все спектакли. А зрители требуют его!

Они обошли десятки театров, предполагая, что Грек соблазнился деньгами и подписал контракт с другим театром. Режиссёр, потрясая над головой кулаками, ревел:

– Убью!

Постановка многодневного спектакля «Смерть Пирра» провалилась, потому что исчез актёр, который должен был играть главную роль – греческого полководца.

Глава четвёртая

Императорская вилла Бавлы находилась в Кампании на берегу чудесного озера. Своим противоположным концом оно сообщалось с морем. Вдоль восточного побережья Италии постоянно курсировал Мизенский флот, что охранял приморские города от пиратов и перехватывал корабли с германцами, которым было запрещено переходить пограничный Рейн. Схваченные на море, германцы становились рабами.

От Эсквилина начиналась прямая Тибуртинская дорога. За городом Тибур шла Валериева дорога. Она пересекала полуостров и заканчивалась на побережье. Там всегда стояла готовая для путешествий военная трирема Августины.

Император Нерон стоял, широко расставив длинные ноги, впереди свиты на каменном причале и немигающим взглядом смотрел на эскадру кораблей, что быстро скользили по тихой глади озера в сторону огромной виллы Бавлы. Над озером звучал ритмичный звук гонга, что задавал гребцам темп. Впереди шла трирема Августины. Длинный бронзовый рог на носу корабля разрезал воду. Три пары рядов вёсел своими ритмичными гребками поднимали в воздух водяную пыль. Она сверкала в лучах солнца. Мать стояла на верхней палубе и смотрела на сына. Она не видела то, что хорошо было видно с берега. Два корабля эскадры, что сопровождали Августину, в тот момент, когда её трирема начала замедлять ход, резко увеличили скорость и начали быстро сокращать расстояние до корабля матери Нерона. Они выскочили из-за высокой кормы триремы и вплотную прошли вдоль её бортов, ломая вёсла свои и триремы. Воздух наполнился тяжёлым хрустом. Длинные брёвна ломались, как лучины. Нерон закричал, закрыв глаза растопыренными пальцами, и внимательно следил за матерью. Она не растерялась во время столкновения кораблей. И её спокойствие напугало сына. Он метнулся к подошедшей к причалу триреме, прыжками поднялся по трапу на высокую палубу, к матери. Нарочито дрожащим голосом воскликнул:

– Всё ли с тобой в порядке, лучшая мать!?

– Да.

Она внимательно смотрела ему в лицо, верила и не верила словам Сенеки. Но за причалом с двух сторон от виллы стояли сотни людей, прибежавших сюда из окрестных городов, чтобы встретить мать императора. Когда трирема была повреждена кораблями, цепочка преторианцев, что удерживала горожан на месте, спустилась вниз, и народ с двух сторон бросился на причал, приветствуя Августину. Это успокоило мать.

Сын шёл сквозь толпу людей и злился, что люди приветствовали только мать, а не его, словно не видели своего императора. Но улыбался, делая наивные мальчишеские жесты руками.

Женщины выскакивали навстречу Агриппине, порывисто бросались ей на шею и торопливо целовали её лицо или прижимали её одежду к губам, к глазам. Люди просили дозволения Августины прийти к ней в её приморскую виллу, что находилась в Байях. Зацелованная людьми, она согласно кивала головой и обещала всех принять у себя. Она была красивой, мягко, чувственно улыбалась всем, отвечала на поцелуи поцелуями, и люди любовались ею, и не замечали рыжебородого, безобразного императора, который с трудом удерживал на лице простодушную улыбку.

В пиршественном зале император указал матери на ложе, что находилось выше его ложа, скромно потупясь, сказал:

– Я помню, откуда я вышел. Не смею находиться выше той, которая в муках родила меня.

Мать и сын возлегли за столы, заполненные едой и напитками. Рабы, телохранители, друзья императора стояли по сторонам от божественной семьи, внимательно слушая их разговор, внимательно следя за их лицами, потому что все знали, что это был последний день жизни божественной матери. Знали, что Нерон вызубрил все слова, написанные для него Магном и Сенекой. Знали, что он играл роль сына, как всегда, плохо, потому что был бездарным актёром.

Тот, кто владел стенографией, быстро записывал на вощёных табличках разговор матери и сына.

А в это время, как в плохом спектакле, коих было большинство в сотнях театрах Рима, со стороны моря по озеру медленно без звука гонга двигалась бирема, скоростное судно с двумя рядами вёсел. Медленный темп гребцам, военным матросам, задавал негромкий голос кормчего. Рядом с ним на корме стоял адмирал Мизенского флота Никита. На нём был золочёный панцирь легата, на жилистой шее висели большими лепёшками государственные знаки наград. На поясе адмирала был меч с золотой рукояткой. Широко расставив ноги, он смотрел, прищурясь, на виллу и скалил в улыбке гнилые зубы. Тихо посмеивался, в предвкушении убийства матери Нерона.

За лень, злобность характера Никита часто был бит своей хозяйкой, и она же приставила его воспитателем к младенцу. И вот теперь наступил час, когда подлый раб мог отомстить хозяйке за побои, за своё рабство, за свой страх перед ней. Плечи Никиты подрагивали от беззвучного смеха.

Все, кто участвовал в заговоре убийства матери Нерона и сам Нерон были уверены, что море могло легко скрыть ту трагедию, что должна была разыграться на военном корабле.

Агриппина, конечно, приняла противоядие, направляясь к сыну, но, видя вокруг себя много людей в пиршественном зале, поверила, что сын пригласил её только для того, чтобы показать всем свою почтительность к матери.

Он внимательно слушал её мнение о модных театральных спектаклях, порывисто перебивал её и тут же смущённо говорил:

– Августина, соизволь, умоляю тебя, продолжить. Я не вправе останавливать тебя.

И он, не дожевав кусок, с открытым ртом, в котором лежала пища, подняв вверх указательный палец, сосредоточенно внимал Августине. Он упоённо играл, как если бы находился на сцене театра. Ведь на него смотрели сотни глаз. Он вошёл в роль и забыл, что жизнь – это не театр, хотя всегда помнил, что спектакли, книги никогда не отражали реальной жизни. Он играл. А люди зачарованно смотрели на его игру, как если бы смотрели на театральную сцену. Тем более что играл император, под рукой которого находилась вся цивилизация, вокруг которой бродили хищные дикари. Воспитанный рабом и в душе раб, Нерон упивался своей игрой.

Приближались сумерки, и Нерон пошёл провожать свою мать на подаренный ей военный корабль. На причале в окружении сотен людей он обнял Августину и долго смотрел ей в глаза, изображая мальчишеское простодушие, несвойственное ему, то грусть, а потом – весёлость и озорство. Он клятвенно и очень громко обещал матери приехать к ней на виллу, завтра. Когда Августина поднялась по трапу на палубу биремы, сын поднял вверх правую руку, долго смотрел, на корабль, что быстро удалялся в сторону моря. Тихо смеясь, император сказал Сенеке:

– Вот и всё. Конец. Идём пить.

Озеро было длинным, и когда военный корабль медленно прошёл его, наступила ночь, звёздная, тихая. За дамбой кормчий Прокул направил бирему в сторону приморской виллы Августины, в то же время удаляя корабль от берега.

Адмирала била лихорадка. Пот заливал его глаза, и он раздражённой, трясущейся рукой смахивал его с лица. Не заметил, как разбросал по телу, висевшие на шее награды. Он напряжённо осматривал море, берег, высчитывал пройденное кораблём расстояние. Хлопнул по плечу кормчего.

– Начинай.

В центре корабля была каюта, где находилась Августина с двумя вольноотпущенниками – Ацерронией и Креперием Галлом, который ранее по приказу хозяйки нацепил себе на пояс под тогу меч. Ацеррония сидела в ногах возлежавшей на ложе Августины и непрерывно говорила о том, что её сын изменился, стал очень добрым. Внезапно рухнул вниз потолок каюты. Это была свинцовая плита. Она раздавила Галла и повисла на высоких спинках ложа. Только в этот момент Агриппина поняла, как сын решил убить её.

Свинцовая плита быстро сминала своей тяжестью спинки ложа, и обе женщины бросились на пол. Они услышали крик Никиты и узнали его:

– Скорей в каюту!

Агриппина подползла к Галлу, выдернула меч из ножен. Ацеррония выскочила первой из каюты. Она не умела плавать, в ужасе завопила:

– Спасите меня! Я, Августина!

На корме прозвучал громовой голос адмирала:

– Убейте её баграми!

Корабль не распался на части. Механизм не сработал. Ночь была светлой, и Августина увидела стоявшего на корме адмирала с разбросанными по телу золотыми лепёшками наград. Борт корабля был рядом с женщиной, а матросы были заняты Ацерронией. С баграми они бросились на вольноотпущенницу и, торопясь, неловко, мешая друг другу и промахиваясь, начали убивать служанку.

Агриппина рывком сбросила с ног сандалии и помчалась на корму с мечом в руке. Адмирал увидел её, отступил за спину кормчего Прокула и завопил, указывая пальцем:

– Вот она! Всем наверх! Убейте её!

На бегу Агриппина выхватила левой рукой спрятанный на её груди кинжал. И когда перед ней появился с багром матрос, она отбила удар кинжалом, и сильно вонзила меч в пах матросу. Тот душераздирающе завопил и замолчал, получив второй удар в горло. Кровь фонтаном брызнула из его вены на шее.

При виде этого страшного удара и фонтана крови, адмирал затрясся всем телом и откликнулся на крик матроса:

– Всем на палубу! Скорей! Если вы мужчины! Это говорю я, ваш адмирал!

Вооружённые матросы один за другим выскакивали через кормовые люки с нижней палубы наверх. Они преградили дорогу Агриппине. Но она не остановилась, бросилась с мечом на предателей, зная, куда бить и как бить, вонзая клинок в лицо, в горло, в пах. Она молчала, сметая с ног одного за другим матроса, а они непрерывно вопили и криками взбадривали себя, и пятились, заливая своей кровью палубу.

Адмирал дрожащими руками сорвал с шеи лепёшки наград, потом стянул тяжёлый панцирь, сбросил одежду и отступил к борту судна, громовым, властным голосом хрипя:

– Вперёд! Вы не мужчины! Отступаете перед бабой! Это говорю вам я, сильный, крупный мужчина!

Его хрен мелко дрожал.

На палубе уже было более тридцати матросов, а они отступали перед женщиной, потому что никогда не были в бою, потому что боялись смерти. А смерть летела им в лицо. И они в страхе, крича, отпрыгивали назад, запинались, и в последний момент своей жизни видели свирепый короткий замах меча, а потом наступало небытие.

Голый адмирал уже находился по другую сторону борта, висел на нём, готовый в любое мгновенье прыгнуть в море, забыв, что он не умел плавать, продолжал осипшим голосом руководить боем.

– Что вы творите?! С одной бабой не можете справиться! Всем наверх!

Палуба наполнилась гребцами, и тогда Агриппина пробилась к борту и бросилась в море. Но даже в это напряжённый момент рассудок не покинул её. И она, погрузившись в воду, прошла под плоским днищем корабля на другую его сторону, так как матросы могли расстрелять её из луков. И они стояли у борта, и ждали, когда Августина появится над водой. Она в это время тихо плыла к берегу.

Когда в пиршественный зал, заламывая над головой руки, вбежал голый с одной набедренной повязкой адмирал, все вскочили на ноги.

– Ты почему голый? – спросил Нерон, растерянно глядя на адмирала и предчувствуя беду.

– Всё утонуло… Я потерял… о, боги! Все награды!

– А мать?! – закричал Нерон. – Ты утопил!?

– Нет. Она… – Никита в полной растерянности развёл руками в стороны. – Она убила девять матросов и исчезла.

В зале наступила тишина. И в этой тишине стал звучать странный звук. Это стучали зубы Нерона. Он мысленно видел, как его мать, возглавив рабов, народ, шла сюда, на императорскую виллу, чтобы наказать его за попытку убийства матери. Он видел, как его вниз головой сунули в мешок, где уже сидели обезьяна, собака, петух и змея. А потом живой, но уже покусанный зверями, Нерон полетел со скалы в море.

Кто-то рядом с императором пронзительно завопил, оглушая Нерона криком.

– Замолчи, не мешай мне думать! – Крикнул озлоблённо Нерон и догадался, что в зале кричать мог только он.

Вновь наступила тишина. Все услышали далёкий топот бежавшего человека. Звук приближался. У Нерона затряслась голова. Он сжал её руками. Попятился, когда в зале появился Агерин – вольноотпущенник матери.

– Август, с ней всё в порядке. Божественная мать просила передать тебе, что не сможет завтра принять тебя.

Нерон быстро вопросительно взглянул на Сенеку, продолжая держать голову руками. Тот тихо ответил:

– Обвини мать в покушении на тебя.

Нерон облегчённо вздохнул, прыжком метнулся к центуриону, вырвал меч из ножен, сильно метнул его к ногам улыбавшегося Агерина и закричал:

– Мать послала ко мне убийцу! Уничтожьте его!

У Агерина от изумления расширились глаза. Он не успел сказать ни слова, как пронзённый мечами преторианцев повалился на пол. Нерон взял Сенеку под руку и отвёл его в сторону от потрясённых событиями людей.

– Говори, что делать.

– Нужно подумать.

– Нет. В любую секунду она может захватить власть.

– Тогда остаётся одно: убийство. Но смогут ли преторианцы убить Августину? Ведь они связаны клятвой.

– Смогут! – громовым, властным голосом ответил Нерон, вновь играя роль, и повернулся к голому адмиралу. – Возьми декурию преторианцев. Нет. Десять центурионов. И убей Августину. Если ты второй раз не выполнишь мой приказ, то полетишь в воду искать свои награды. Тегеллин, на дорогу. Если сюда едет Поппея, останови. Не остановишь, тоже будешь искать в воде награды.

Они не знали логику женщин. Агриппина получила жестокий предметный урок от сына и решила отступить от власти навсегда. Но было уже поздно. Сын не знал свою мать.

По-прежнему в набедренной повязке адмирал вскочил на коня, взяв с собой кроме центурионов кормчего Прокула, тоже бывшего раба Агриппины, он тоже люто ненавидел её, который сам вызвался помочь Никите в его деле.

Маленькая группа всадников адмирала вихрем умчалась в темноту. Вторая группа с Тегеллином во главе, более многочисленная, поскакала навстречу Сабине Поппее.

На каменный двор виллы с грохотом въехала повозка. Из неё вышли три патриция, они же сенаторы и друзья Нерона – Отон, Афраний и Сцевин. Сцевин держал в левой руке свастику. Под тогой на отвислом животе у него был спрятан кинжал, который Сцевин освятил в храме Благополучия и Плодородия. Там же он получил от жреца свастику, символ храма.

Когда они трое ехали по прекрасной ровной дороге, ехали с комфортом, возлежали на походных ложах и кушали индийскую и китайскую пищу, то неторопливо обсуждали возможность убийства Нерона в эту ночь.

После очередного рыганья прямо на дорогу, Сцевин, чтобы прийти в себя, держал свастику на кинжале. Потом снова ел, открывал люк в днище повозки, ложился, совал себе в рот перо и извергал пищу на каменные плиты. Отон и Афраний разражались гневными и модными длинными речами, порицавшими Нерона, восхваляли со слезой умиления божественную мать, которая покровительствовала трём сенаторам.

Нерон ходил по пиршественному залу среди стоявших людей, увидел трёх сенаторов и направился к ним.

– Я приказал убить мать, – сказал он и настороженно вгляделся в лица друзей.

Те одобрительно закивали головами, ударили в ладоши. Сцевин сокрушённо покачал головой.

– Не понимаю, Август, почему ты так долго терпел свою мать.

Они трое стояли полукругом перед Нероном, а за ним, за его спиной в полушаге находились другие заговорщики – префект Фений Руф и военный трибун Субрий Флав. Все центурионы, а рядовые ускакали вместе с Тегеллином, были заговорщиками. Смотрели на командира. Тот оцепенелый, смотрел на красную шею императора и чувствовал в ногах и руках слабость.

В зале установилась тишина. Все знали о заговоре Гнея Пизона. Ждали. Император ни о чём не догадывался, ничего не чувствовал, потому что все его мысли были заняты ожиданием известий от убийц матери.

– А что там Гней Пизон? – спросил император. – У него восстановилось лицо?

– Нет, Август, – ответил Отон и, зная какой ответ мог понравиться Нерону, добавил, смеясь: – Врачи говорят, что он уже никогда не сможет играть на сцене.

– Это хорошо, – с удовольствием протянул Нерон, глядя на песочные часы.

– Но это не всё, Август, – сказал Отон с нарочитым огорчённым вздохом. – Поппея развелась со мной…

– Это хорошо.

– Она соединилась с другим, с тем, который ударил тебя.

– Это хорошо, – протянул Нерон, мысленно подсчитывая необходимое для группы Никиты время, чтобы добраться до виллы Агриппины и убить её, он встрепенулся и устремил взгляд на Отона: – Что ты сказал?

– Она соединилась с тем, который ударил тебя вчера. – Отон, смеясь, посмотрел на Сенеку и громко воскликнул: – Я уверен, Август, что тот неизвестный является другом владельца банка! А иначе, зачем ему было вставать на пути божественного Августа!

– Когда у нас травли?! – свирепо прорычал Нерон.

– Они идут каждый день, Август.

– Найти государственного преступника. А завтра бросить его к медведям и львам к моему приходу в цирк. Я сам посмотрю, как он будет соединяться с хищниками. – И довольный своим юмором, Нерон запрокинул голову и озорно рассмеялся под бурные, продолжительные аплодисменты друзей и центурионов.

– Ожидание меня утомляет. Сенека и вы трое, едем на повозке к матери.

Весть о том, что с Августиной случилась беда на море, быстро разнеслась по окрестным городам. Люди раздетые и полуодетые выскакивали из домов и бежали к морю. С факелами бегали по мелководью. На лодках осматривали прибрежные воды. Стенания и вопли отчаяния огласили побережье.

Повозка мчалась по ровной, как стол, дороге. За повозкой верхом скакала свита Нерона. А за свитой, напрягая все свои силы, бежали рабы, которые в нарушение приказа императора не покидать виллу, бросили её, потому что любили Августину и сейчас обливались слезами.

В крытой повозке находилась вольноотпущенница Отона. Он взял её с собой для здоровья.

Нерон, чтобы не тратить напрасно время на скуку, приказал девке раздеться и танцевать. А сам ударил по струнам кифары и запел постыдную песню. Девка начала кривляться телом. Это раззадорило Афрания. Он скинул с себя одежду и, повернувшись к Нерону той стороной тела, которая больше всего нравилась ему, стал двигать бёдрами, трясти ягодицами перед глазами императора. Отон тоже скинул с себя одежду, и они оба в такт игры кифары закрутили довольно ритмично и ловко задницами. Сцевин не решился раздеться, потому что у него на поясе висел кинжал. Сенека хлопал в ладоши и одобрительно смеялся. Между тем, Афраний и Отон, вращая перед лицом императора задницами и сладострастно вскрикивая, начали исполнять ранее приготовленный для Нерона танец соединения мужчины с мужчиной.

Сенаторы, скакавшие за повозкой, не веря своим ушам, приближались к ней и прислушивались. Император хохотал, пел и играл на кифаре. Звучали стоны, какие могли раздаваться только во время соединения.

Люди огромной толпой стояли вокруг виллы матери Нерона. Они затихли, при виде повозки, в которой звучали сладострастные крики, топот ног, бабий визг, звон струн кифары и пение императора. Он вышел на воздух с кифарой на плече, похохатывая, довольный танцами и хорошо проведённым временем. И остановился, нахмурился, потому что его мать была живой. Её окровавленную держали за руки два огромных центуриона, а голый, потерявший набедренную повязку, адмирал бил её палкой. Ему помогал Прокул. Рыча, они били палками Агриппину по голове, по груди. Центурионы с мечами бросались на людей, которые хотели прорваться к божественной матери. Когда люди увидели императора, они закричали: «Август, пощади мать!» И опустились на колени.

Нерон принял героическую позу и плотно сжал губы. Сцевина вырвало, и он, потеряв сознание, рухнул на свою съеденную пищу. Рвало и других сенаторов. При виде жуткой сцены, патриции, которые впереди легионов сражались лицом к лицу с хищными дикарями Германии, Британии, в эти минуты теряли сознание и валились на землю, как мёртвые. А два раба продолжали бить мать Нерона, уже слыша, что он был рядом и смотрел на их работу, желая отличиться перед ним. Из её разбитой головы текли по залитым кровью волосам белые мозги, а лицо было полностью уничтожено. Она тоже услышала, что рядом был её сын и, собрав все силы, крикнула центуриону:

– Поражай чрево!

Он вонзил в живот матери меч, а потом ударил в грудь.

Нерон торжественной мерной поступью Героя направился к убийцам его матери. Они всё ещё хрипели, жаждая продолжить битву.

Люди оцепенели. Сенаторы отворачивались, закрывали руками глаза, но обязаны были идти за Нероном. Их колотила дрожь от невиданного зрелища. Подобные зрелища актёры разыгрывали на сценах театров. И зрителям было скучно смотреть на игру, потому что всё было игрой. А здесь была жизнь. Но император продолжал играть. Он подошёл почти вплотную к голому адмиралу, принял героическую позу. Долго смотрел в глаза убийце, потом героическим жестом рук снял со своей шеи золотую с бриллиантами лепёшку. На ней был девиз. Его придумал сам Нерон. «За честь и мужество». Император медленным жестом надел лепёшку на шею убийце, в полной тишине, хотя вокруг были тысячи людей. Они не верили своим глазам.

– Ты настоящий мужчина! – громовым голосом, скупо двигая губами, крикнул сипло Нерон.

У адмирала брызнули слёзы от чувства любви к императору, от чувства благодарности. Он сильно ударил себя в грудь кулаком, залитым кровью матери императора, и ответно крикнул ликующим, счастливым голосом:

– Да, Август, я мужчина!

Прокул стоял рядом с адмиралом и смотрел на вторую лепёшку, что висела у Нерона на груди. На лепёшке мелкими чёрными бриллиантами была выложена надпись на латинском языке – «Честь превыше всего». Нерон снял с себя вторую лепёшку и надел её на шею Афрания, помня его великолепные движения ягодицами, постыдные пляски и танец соединения мужчины с мужчиной.

Прокул едва не задохнулся от злости, закачался на вмиг ослабевших ногах.

Император нахмурился, потому что не услышал аплодисменты. Грозно и медленно он повернулся к сенаторам, набрал воздух в лёгкие, чтобы разразиться гневом, как вдруг ощутил резкую боль в голове, услышал крик:

– Дурак, ты что наделал?!

Он повернулся на крик и в ужасе замер. Перед ним с обломком палки в руке стояла его мать. А дальше – мелькала голая задница убегавшего мужчины, у которого от стремительного бега и страха лепёшка улетела с груди на спину и теперь билась между лопаток адмирала. В следующую секунду Нерон понял, что перед ним стояла сабинянка Поппея, свирепо глядя на императора. Она яростно пнула ногой в его пах. Нерон запрыгал на одной ноге, прикрыл срам левой рукой, боясь второго удара, который мог бы свалить его на землю, а правой рукой замахал в воздухе, балансируя.

– Не смей бить бога! – зарычал император.

Но Поппея точно знала, что перед ней не бог, и вновь пнула ногой, улучив момент, когда Нерон оторвал левую руку от паха, чтобы удержать на плече кифару. Он рухнул на мать и вблизи увидел то, что было недавно красивым лицом. Игра кончилась. Нерон пробудился. С диким криком он отскочил от матери и увидел фурий с факелами. Император метнулся к ногам Поппее и завопил:

– Спаси меня! Фурии! Фурии!

– Немедленно женись на мне!

– Да – да. Только не бросай меня. Я боюсь.

– Эй, готовьте свадебный пир! – крикнула властно сабинянка.

– Но я женат, – забормотал повелитель вселенной, размазывая концом тоги по лицу слёзы, слюни и сопли.

– Тогда оставайся с фуриями, – грозно сказала Поппея.

Нерон обхватил дрожащими руками её ноги и крикнул в пространство.

– Приготовьте пир! Немедленно!

Вдруг Нерон заметил сбоку какое-то медленное движение. Он рывком повернул голову и задрожал от страха. На него смотрела мать. Нерон хотел вскочить на ноги, но они ослабли, и он забормотал:

– Я не мог… это другой. Я говорил: «Не надо». Я приказывал: «Не смей!» А он говорил: «Да!»

Император повёл указательным пальцем по толпе сенаторов. И они в ужасе, боясь, что его палец сейчас остановится на ком-либо из них, и толпа людей растерзает виновника убийства божественной матери, начали приседать и бросаться на землю. А окровавленная мать уже стояла перед сыном с палкой в руке. Агриппина ударила Нерона. Он вскрикнул:

– Мне больно! – Вскочил на ноги, попятился. – Мне больно! Это не я!

Нерон прыгал, уклонялся от ударов, а они сыпались на него, и он кричал, закрывался руками и отдёргивал их от обжигающих ударов.

Люди оцепенело, смотрели на императора, который непрерывно кричал, скакал, отмахивался от чего-то, что видел он только один. Махая руками, Нерон крутился вокруг трупа, не видя его, наступал ногами, не понимая, не чувствуя, что он наступал на мать, которую Нерон видел перед собой, живую, разъярённую. Из его открытого рта непрерывно тянулась слюна. По лицу катились слёзы.

Патрицианка с ненавистью смотрела на прыгавшего Нерона. Она ненавидела его за то, что он погубил её мечту стать императрицей. Поппея яростно вцепилась ногтями в его плечо, рванула к себе и зло зашептала:

– Успокойся. Как ты мог забыть, что Агриппину любит весь Рим? Народ восстанет против тебя.

– А как сделать, чтобы Рим не узнал? – шёпотом спросил Нерон, ощущая, как его голова тряслась на плечах. – А… я понял. Надо найти виновника убийства божественной матери.

И он опять повёл пальцем по толпе сенаторов. Они вновь начали бросаться на землю. Нерон остановил движение дрожащего пальца на знакомом лице.

– Вот убийца матери!

– Он еврей. Я соединилась с ним.

– Это хорошо, это мне по душе. Но почему я его знаю? Где я тебя видел? Не вчера ли у банка Сенеки? Отвечай богу правду!

– Август, ты видишь меня в первый раз, – ответил Иосиф. – Я приехал из Палестины, чтобы передать тебе просьбу народа.

Трясущийся Нерон принял позу государственного мужа и, стараясь умерить дрожание колен, крепко соединил их.

– Говори.

– Я привёз золото, чтобы выкупить соплеменников, которые были отправлены твоей божественной рукой…

– Да! Я помню! – Его взгляд метался из стороны в сторону, пена слетала с губ, а слёзы продолжали катиться по лицу. – Золото отдай мне в казну.

– Август, – шагнул к императору Тегеллин, – опомнись. Этот человек…

– Заткнись! – крикнул Нерон и весело рассмеялся над тем, что он сейчас придумал для Иосифа. – Иди за мной на свадебный пир. Все на пир!

Нерона непрерывно колотила дрожь. Он рывком вскакивал с ложа и осматривался по сторонам. Закрываясь телами центурионов, император осторожно выглядывал, что-то высматривал в тёмных углах. А когда рабы осветили их факелами, он стал смотреть в тёмные окна. И пил неразбавленное вино, чашу за чашей. Но не пьянел. Вдруг мысленно увидел дорогу, заполненную бегущими к вилле римлянами. У них в руках были мешки с обезьянами, собаками, петухами и змеями. Император с диким воплем вскочил с ложа и приказал готовить коней, чтобы немедленно отправиться в Неаполь, а оттуда – в Египет. Укрыться там от разъярённого римского народа.

– А ты, – он указал дрожащим пальцем на Иосифа, – поедешь со мной. В повозке.

И вновь расхохотался. Несмотря на весь страх и ужас, что испытывал Нерон всю ночь, он заметил, как его жена смотрела на Иосифа.

Но даже в повозке, окружённый конными преторианцами, Нерон постоянно прислушивался к звукам на дороге. Ножом проделал дырки в стенах и подолгу что-то высматривал. Его плечи тряслись. Он требовал вино, пил неразбавленное водой. Много жадно ел. Мочился на пол мимо подставленного рабами корыта и, не останавливая струи, торопливо приникал глазом к дырке в стене, когда слышал резкий звук. Клал другие естественные выделения организма в корыто и мимо корыта. Рабы выплёскивали отходы императора под ноги коней свиты. Кони шарахались в стороны, скользили копытами на каменной дороге. Нерон досадовал, что друзья не жалели его, и кричал им, прижимая губы к дырке:

– Почему вы не жалеете меня?! Мне тяжело, а вы смеётесь! Я слышу! Я всё знаю! Я ничего вам не прощу!

Изнемогавшие от впечатлений дня и ночи, друзья едва держались в сёдлах, уже не пугались угроз императора. Многие спали, уткнувшись лицами в гривы своих коней.

– Отон! – ревел император, глядя в дырку. – Я вижу! Как ты прячешь своё лицо в гриву! Смеёшься! Афраний! – кричал Нерон в другую дырку, – так-то ты благодаришь меня за награду! Спишь! Фений Руф, почему ты опустил голову?!

Но панический страх не убил его рассудок. Он послал гонцов в Рим с приказом, чтобы полководцы немедленно приехали в Неаполь. Вызвал все четырнадцать когорт претория. Тегеллин, скользя на императорском извержении, метался вместе с ним по повозке. И как Нерон, префект был в страхе и от убийства Агриппины, и оттого, что должно было произойти в Риме. Сенека возлежал за столом на удобном ложе и неторопливо выбирал крепкой рукой на блюде ягоды, посматривал на своё лицо в зеркало, досадовал, видя новые морщины, прикладывал ягоды к щекам и втирал сок в тонкую кожу. Массировал пальцами «гусиные лапки» под глазами. Через зеркало великий драматург видел, как Поппея, возлежа с плотно сжатыми коленами, едва заметно тёрла колено о колено. Её глаза были прикрыты ресницами, а щёки горели. Ярко-розовые губы припухли. Разглядывая свою старость в зеркало, печалясь, Сенека думал о своей выгоде. Иосиф тоже видел, как нежные колена императрицы чуть двигались, а её глаза поблёскивали из-за опущенных ресниц. У него кружилась голова, дух перехватывало, когда он мысленно прикасался к её ароматному телу, алчным взглядом смотрел на бутон. Иосиф чувствовал, что он терял сознание от напряжения крови.

«… и понял я, что нет на свете горя горшего, чем женщина», – сказал царь Соломон, имея более тысячи жён и наложниц.

Уже солнце поднялось над горизонтом, когда Нерон, охрипший, усталый, опустился на ложе и погрузился в сон. Его широко открытый рот облепили мухи.

В предрассветных сумерках лагерь претория огласил боевой сигнал трубы. Через три минуты семь тысяч преторианцев, кроме тех, кто был на дежурстве, замерли в полном вооружении в центре лагеря. Военный трибун прочитал приказ императора: немедленно явиться в Неаполь. Ворота распахнулись и преторианцы, соблюдая равнение, дистанцию, бегом выскочили длинной колонной на дорогу. Каждый преторианец нёс щит и копьё. Ни один из них не умел размышлять. Они умели только выполнять приказы. Это была тупая машина, которая могла растерзать миллионную армию думающих варваров.

Хищные дикари германцы, славяне были не менее сильные, чем преторианцы или простые легионеры, но они не могли, не хотели жить по сигналу трубы. Праздности в лагерях не было. Преторианцы с утра до отбоя, до сна занимались боевыми учениями. А легионеры, кроме учений, строили города, прокладывали дороги, валили лес, осушали болота и получали отдых только во время войны. Легионер служил двадцать лет и не имел права общаться с женщинами. Жизнь легионеров была похожа на ад, потому-то римляне отказывались служить в легионах. И в легионы шли эллины Востока, германцы, славяне, македонцы. Все они во время службы теряли свои национальные привязанности. Становились тупой машиной. Эта машина легко сдерживала постоянный натиск дикарей, люто ненавидевших красоту, искусство, богатство колыбели цивилизации.

Дикари всего мира, наслышанные о лёгкой, сытой жизни в Италии, не желая работать, покидали свои пещеры, подземные норы, собирались в миллионные банды и шли со всех сторон на Рим. Разбитые, обращённые в рабов, они скулили, что, мол, искали плодородные земли. Им никто не верил. Римляне знали, что земля на Востоке была более плодородная, чем в Италии. Дикари шли грабить то, что создавалось веками трудолюбием эллинов и итальянцев. Разбитые легионами, они разбегались по болотам и вновь соединялись в банды и снова шли на Рим. Высокая культура медленно и незаметно, как это было в Египте, в Вавилоне, в Ассирии, стала проникать в легионы. И в легионах начала слабеть дисциплина. Каждому легионеру хотелось отдыхать, думать, говорить. Это было началом падения империи, уникальной, божественно прекрасной. Но пока дисциплина была жестокой.

Нерон ещё в дороге, едва проснулся, как тотчас отдал приказ адмиралу Никите: немедленно создать из матросов флота легион. Нерон в дороге приказал дать волю гладиаторам Неаполя и государственным рабам и сформировать из них второй легион. Император опасался вызвать легионы из Германии, Галии или Паннонии, потому что это могло спровоцировать начало гражданской войны. Рим ещё не восстал. Не вышел из повиновения своему императору. Но это могло произойти в любой момент.

Гладиаторы, матросы и рабы – это был сброд, не знавший ни порядка, ни дисциплины. Однако центурионы умели создать из сброда боевую машину. Плетями они поднимали утром заспавшихся легионеров и гнали на учения. Не давали легионерам ни минуты отдыха до отбоя перед сном, а кто падал на землю, того центурионы забивали до смерти и бросали мёртвое тело за вал лагеря, в назидание другим. Муштровка была такой жестокой, что бывшие рабы начали сомневаться, что им повезло.

Нерон со щитом впереди легионов выполнял все указания центурионов. Много часов император вместе с рядовыми пилил с корня деревья для костров и постройки домов, шутил, смеялся, ободрял бывших рабов, смеялся над своими мозолями. С полководцами он обсуждал план уничтожения восставшего Рима. Героическим жестом опускал руку на карту города.

– Я уничтожу Рим! Камня на камне не оставлю! Пускай только пикнут!

В то же время Нерон боялся восстания Рима. Написал письмо сенату и в газету «Ежедневные ведомости», продиктованное Сенекой, где подробно изложил все преступления матери.

Магн доносил, что в городе беспорядки, что с Форума сброшены в отхожие места статуи божественного Августа.

– Дать из моей казны каждому пролетарию по 500 сестерциев!

В Риме было более пятисот тысяч пролетариев. Проститутки Италии рванулись в Рим, чуя поживу, наводнили собой улицы огромного города. Городской страже, преторам Нерон запретил запрещать прилюдные соединения. Соединения шли всюду. Благонравные жители Рима боялись выйти на улицу, спешно увозили детей, жён в другие города, где было немного потише.

В неаполитанской гавани стояли наготове сотни кораблей для бегства Нерона в Египет или в Парфию. Парфянский царь охотно дал Нерону убежище в своей стране. Преторианцы не пропускали на дороге римлян в Неаполь, обыскивали всех. Нерон пел, танцевал в театрах, играл в драмах, комедиях, занимался лепкой, рисованием, сочинением стихов, игрой на кифаре, которую не снимал с плеча, даже во время военных учений, во время бега со щитом в руке.

Тегеллин изыскивал особые способы удовольствий для императора. На открытом месте, на улицах, он поставил харчевни, где занимались торговлей самые красивые неаполитанские матроны. У кого не было денег, тот брал у кассира и шёл в харчевню, где покупал матрону для соединения. Но Нерону это показалось слишком скромно. Он вывел матрон на арену большого цирка, приказал им встать в позу «оленя». А вся его свита и все, кто хотел, обходили матрон. Народ ломился в цирк, бесплатный. Отон и Афраний голые подолгу танцевали танец соединения мужчины с мужчиной. А когда Нерон с орхестры спросил патрициев: смогли бы они показать не танец, а кое-что другое, Отон охотно встал в позу «оленя», а Афраний сжал руками его бёдра… Стотысячная толпа зрителей аплодировала патрициям, которые, не желая быстро покидать арену, затягивали действие тем, что менялись местами.

Снедаемый завистью, Нерон тут же в орхестре отдался Пифагору, чтобы превзойти патрициев, кричал, как насилуемая девушка, а потом овладел Спором и вышел замуж за Пифагора, со всеми обрядами и пирами для народа.

Каждый день в Неаполе был чудный праздник. Неаполитанцы обожали императора. Сабинянка Поппея, она же императрица, появлялась на людях в золочёном боевом мундире легата со шлемом на голове. Красавица потребовала от Нерона назначить её командующей сформированными легионами. Нерон, восхищённый новым видом Поппеи, готов был произвести её в полководцы. Но Тегеллин объяснил ему, что Поппея – копия Агриппины. Что она может стать опасной для своего мужа, если в её руках появится власть. Нерон запретил жене появляться в лагерях. Его кабинет министров постоянно занимался работой, управлял огромной империей. И Нерон, порой сутками не вставал из-за рабочего стола.

Подкупленный Иосифом министр Патробий каждый день напоминал Нерону о еврейском вопросе. Поппея спрашивала его: когда же он даст ответ Иосифу, который уже передал в императорскую казну сто талантов золота?

Сидя за рабочим столом, ночью, Нерон с улыбкой посмотрел на жену и на министров, что окружали его. Положил крупный изумруд на кипу документов. Нерон любил Поппею. Но если бы она в позе «оленя» соединилась на арене цирка с сотней мужчин, он бы аплодировал ей. Однако император видел другое, то, что показал ему Тегеллин. Император, прижившись лицом к дверной щели, круглым глазом смотрел, как Поппея соединялась с Иосифом, слышал её голос:

– Ты мой повелитель. Делай со мной всё, что хочешь.

Такой Поппею император никогда не знал. На ложе находилась незнакомая ему женщина с удивительно красивым голосом. Он отпрыгнул от щели и помчался прочь, ничего не видя перед собой. Слёзы застилали его глаза, обильно катились по лицу.

Тегеллин скачками догнал императора, схватил его поперёк туловища и остановил.

– Август, что с тобой?

Император задыхался, рыдания клокотали в его горле. Он утёр лицо концом тоги. Долго сморкался в неё. Хрипло сказал:

– Он должен умереть, но я не хочу выглядеть убийцей любовника своей жены. Это смешно.

– Да, Август, – оживлённо заговорил Тегеллин. – Зверь уже готов. Он сидит голодный две недели.

Нерон досадливо поморщился заплаканным лицом.

– Я понимаю твои чувства, Софоний. Но посмотри шире… Эти его волнуемые Хрестом ещё живые?

– Да, Август. Они подозрительно живучие. Тут что-то не так. Охрана не зоркая.

– Софоний, немедленно приготовь документ, в котором я дарую свободу волнуемым.

– Август! – вскрикнул изумлённый Тегеллин.

– А то, что мне надо, ты разве не понял? – мягко спросил Нерон и озорно рассмеялся.

– Догадываюсь, Август, – нерешительно ответил Тегеллин, ничего не понимая.

– В тот час, когда я предложу Иосифу выйти на арену, ты прочитаешь мой дар.

– А после его смерти, что сделать с волнуемыми?

– Удавить всех. Надоели! – зло прорычал Нерон. – Тысячи жалоб поступают мне на волнуемых! Я уничтожу заразу. А их Храм в Иерусалиме превращу в песок!

Нерон приятно улыбнулся своей жене и мягко сказал:

– Мой положительный ответ вы узнаете завтра в Большом цирке.

Глава пятая

Император покрутил в пальцах крупный изумрудный камень, окинул взглядом трибуны с людьми, орхестру, где сидели его друзья, полководцы, мягко улыбнулся Иосифу и сказал:

– Ведь ты жаждешь получить высшую награду империи: поцелуй бога?

– Да, Август.

– Иди туда. Дайте ему оружие древнего римлянина.

– Август, что это за оружие? – смеясь, спросил Тегеллин.

– Палка с обожжённым концом.

Под трибунами прозвучал рёв льва. Иосиф вздрогнул. Нерон дружелюбно, располагающе улыбнулся Иосифу.

– Иосиф, я вижу на твоём лице счастье. Ты будешь ещё более счастливым, когда Тегеллин прочитает мой дар о «волнуемых Христом». Ты получишь сей дар из моих рук, когда вернёшься оттуда, – и Нерон медленным героическим жестом руки указал вниз на арену, покрытую песком.

Тегеллин тонко хохотнул и плотно сжал губы, увидев строгий, неодобрительный взгляд Нерона, раскатал свиток и начал громко читать дар. В нём подробно, с римской точностью, перечислялись убытки, обращённых в рабов людей, материальные потери за годы рабства, возмещения потерь государством, а так же права и обязанности, которые полагались вольноотпущенникам, и местожительство.

В цирке было тихо. Все понимали, что император обрёк человека на смерть. Но император знал, что все эти мелочи жизни будут вскоре забыты людьми. А в их памяти останется дар еврею, милосердие Нерона ко всем народам империи.

Он рывком встал с кресла, словно торопясь, полный скрытого, но хорошо видимого волнения, принял позу государственного мужа, простёр правую руку в сторону читавшего документ Тегеллина. Шумно, горестно вздохнул так, что эхо заметалось над цирком.

– Довольно, не мучай меня! – взволнованным, громовым голосом заговорил Нерон. – Всё это и больше того я готов подарить Иосифу. Но он может отказаться и покинуть цирк. И я буду первым, кто милостиво, с пониманием отнесётся к нему. Я ударю в ладоши. Итак, я жду ответ, Иосиф. Что ты решил?

Стотысячная толпа зрителей одобрительно загудела. Она не знала то, что знала свита Нерона: за отказ выйти на смерть Поппея начнёт презирать Иосифа. Ему трудно, а скорей всего невозможно будет жить в Риме, потому что все пролетарии станут кричать Иосифу: «Привет тебе, который струсил!» не пытаясь узнать, что заставило его струсить. Потому что трусливый человек всегда вызывал только презрение, но не любопытство. Никто не понял бы Иосифа и на родине, и те, кто умирал на каменоломнях.

– Я жду, – милостивым, добродушным голосом сказал Нерон, наслаждаясь своей игрой.

– Август, где моё оружие?

Иосиф рывком, разрывая материю, сорвал с себя одежду, бросил под ноги, оставив на теле набедренную повязку. Принял от центуриона дубовое копьё с обожжённым концом. Древние римляне обжигали конец палки, чтобы он не расщеплялся и был округлым.

– Иосиф, опомнись! – с дрожью в голосе воскликнул Нерон. – Не горячись. Ты волен отказаться от схватки, – мягким отческим голосом добавил император.

Иосиф не посмотрел на Поппею, не взглянул выше, где на скамьях всадников сидели Акта, Тиберий, царица Береника. Все лица для Иосифа слились в одну массу. Он не подошёл к лестнице, а шагнул сразу в пустоту, полетел вниз с орхестры. Мягко опустился на песок и тотчас взглянул в противоположную сторону арены, туда, где находилась решётка. За нею был ход в тёмные подтрибунные помещения. Там в темноте ждали своей минуты гладиаторы и хищники. Напротив решётки стоял столб. Он был весь ободран когтями зверей. Когда они выскакивали из темноты, испытывая страх, то всегда бросались на столб и вонзали в него свои когти, как если бы дерево было их врагом. Но зверьё этим броском старалось запугать врагов, будучи сами в ужасе от яркого света, от обилия людей, от тысяч глаз, направленных на них.

Быстрым шагом Иосиф направился к деревянному столбу, который мог стать его естественным защитником и союзником в бою. Но из-за решётки за Иосифом следили глаза. И едва он поспешил к столбу, как тотчас заскрипели блоки, взвизгнула железная решётка, что взлетела вверх. Она открыла тёмный ход. В глубине подземного коридора прозвучал рёв хищника.

Иосиф бросился бегом к столбу. Но льва разгоняли опытные в таком деле рабы. Они били его и кололи длинными палками из-за ограждения. И он, завывая и поджимая хвост, прыжками выскочил из коридора. И по привычке метнулся на столб, опередив бежавшего Иосифа. Голая шкура льва была в шрамах, а его морда – порублена мечами. Это был людоед, который питался только мясом погибших гладиаторов и тех, кого он сам убивал на арене.

Нерон плотно прижал к глазнице изумрудный камень и подался телом вперёд, боясь что-либо упустить из кровавого зрелища. Поппея прикрыла глаза ресницами, чтобы не видеть, как лев начнёт поедать тело того, кого она так страстно целовала всю ночь.

Когда лев, полный ярости и страха, по привычке молниеносно прыгнул из коридора на столб и ударил по нему когтями, столб качнулся и начал медленно заваливаться. Он был подпилен внизу. Это увидел бежавший к столбу Иосиф. Но зрители были уверены, что лев сломал его могучим ударом лап. На трибунах прозвучал людской гул восхищения зверем.

Нерон одобрительно загудел носом. Полководцы, патриции, сенаторы, сидевшие рядом и за спиной императора в орхестре, откликнулись слитным гудением и ударами в ладоши. Зрители огромного цирка разразились аплодисментами, воплями приветствия людоеду. Он привык выступать на арене, где всегда его ожидало мясо, живое, от которого всегда исходил запах страха. И этот страх лев улавливал, мчась по тёмному коридору к светлому пятну выхода наверх, на арену.

По запаху, ещё не видя человека, зверь понял, как он выглядел, насколько он был силён, что в нём могло быть опасным для людоеда. Людоед не уловил запах металла, который часто оставлял на его боках и голове шрамы. Человек был беззащитен, как кусок мяса, брошенный в тёмную клетку льву.

Иосиф не остановил свой бег, зная, что любой хищник не умел защищаться. В этом был шанс на победу, на жизнь.

Лев находился боком к Иосифу, когда начал заваливаться столб. Лев не взглянул в сторону человека, боясь встретиться с ним взглядом. Он взвился в воздух, распластался на нём в прыжке длинным телом и резко поджал задние лапы, чтобы обрушиться на человека всеми четырьмя лапами и одним слитным рывком разорвать его на части. Людоед так делал всегда. Он помнил удары железом по голове, и выбросил лапы вперёд так, чтобы они закрыли голову, но в момент поджатия задних лап, положение тела хищника изменилось в воздухе, голова поднялась над передними лапами.

Прыжок был молниеносным, но Иосиф держал свои мышцы тела в напряжении и заранее отметил точку на песке. Он не менее молниеносно, чем зверь, скользнул вбок, разворачиваясь и вкладывая всю силу тела в инерцию разворота, нанёс хлёсткий удар палкой по носу летевшего льва. Крепкая дубовая палка переломилась с сухим треском. Зверь в воздухе сделал всеми четырьмя лапами стремительное движение, как если бы разрывал когтями тело человека, и рухнул на песок. Он ничего не видел от боли, ревя, перекатился на спину, разрывая воздух когтями. Иосиф прыжком метнулся к нему. Зверь почуял опасность. Взвился в воздух и отскочил в сторону. Но только для того, чтобы тотчас, откинув длинный хвост, развернуться к человеку и сделать прыжок. Как тень, как молния мускулистый лев сделал поворот, взметая в воздух тучи песка, и услышал рядом крик человека, а потом ощутил боль. Иосиф воткнул обломок копья в глаз зверя и сделал противоход, метнулся вбок. И лев, гибкий, огромный, отбросил хвост в противоположную сторону, с лёгкостью сменил направление атаки. Повернулся за человеком. Его худой, отвислый живот на долю секунды оказался перед Иосифом, коснулся его тела. И, Иосиф, ревя не менее громко, чем зверь, с силой воткнул в его живот обломок копья. Зверь прыгнул в воздух, оттолкнувшись от арены всеми четырьмя лапами. Его острые кривые когти, как кинжалы, были растопырены. Он мягко опустился на песок, подобрал под себя лапы и, яростно хлеща хвостом бока, раскрыл огромную пасть и заревел. От громового рёва люди задрожали от ужаса. Но этим рёвом лев скрывал свой страх перед человеком. И если бы ход в подземный коридор был открытым, зверь немедленно убежал бы с арены. Решётка была опущена. За нею стояли рабы с луками, чтобы немедленно обстрелять льва тупыми стрелами, если бы он, поджав хвост, метнулся бы к решётке.

Лев знал, что он не мог покинуть арену. Он должен был убить человека.

Иосиф чуял страх зверя и вновь бросился на него, вызывая его на прыжок, и он вновь был молниеносным, как выпущенный камень из катапульты. Лев полетел вперёд, растопырив когти. Но за мгновенье до его прыжка, Иосиф сместился на шаг в сторону, непрерывно крича от дикого напряжения всех мышц тела. Из-под его ног взлетели в воздух струи песка. Людоед пролетел мимо человека, в воздухе забил лапами, пытаясь достать врага. Опустился на арену и тотчас ощутил, как что-то вошло в его тело под левую лопатку, пронзило грудь. Он взмахнул хвостом, делая резкий поворот к человеку. И рухнул на бок. Но даже мёртвый он рассёк воздух когтями лап и затих.

Иосиф хрипел, не отрывая взгляд от зверя. Услышал грохот аплодисментов. Выдернул из сердца зверя окровавленную палку и ощутил, что у него ослабли ноги. Тяжесть навалилась на плечи. Он хотел пробежать вокруг арены, но, сделав шаг, закачался. Арена двигалась под ногами. Булькающие звуки вырвались из его горла. Он сказал самому себе:

– А разве мне было легче в тот первый день в пещерах?

Он собрал все силы и нетвёрдым шагом направился к лестнице, приветственно подняв правую руку в сторону орхестры, хотя рука его стала необычайно тяжёлой. Скачущий взгляд Иосифа нашёл императора, который растерянно смотрел на него и, хлопая в ладоши, не попадал ладонью на ладонь.

– Софоний, приготовь мне кастрированного льва. Я сегодня же выйду на бой.

– Август, не делай это, – горячо заговорил Тегеллин, понимая чувства Нерона. – Боги только наблюдают схватки, но не участвуют в них.

– Да. Ты прав.

– К тому же, Август, из чувства человеколюбия и в нарушение твоего божественного приказа, я подсунул Иосифу старого, слабого льва, беззубого и слепого.

– Да- да, – облегчённо переводя дух и рассматривая через изумрудный камень белоснежные оскаленные клыки зверя, сказал император. – Убить старика было нетрудно. И чего они хлопают? – раздражённо добавил Нерон.

– Женщины хотят получить его семя.

– Зачем? – удивлённо спросил император, прислушиваясь к женским крикам.

– Чтобы родить от него потомство.

– Вот как! – возмущённо вскрикнул Нерон. – Моё божественное семя они не просят. А просят еврея! – И с горечью добавил: – О, времена, о, нравы!

Он медленно поднялся из кресла и, закрыв лицо концом тоги, повёл рукой, требуя тишины. И когда она наступила, он громовым голосом заговорил из-за тоги:

– Мне, богу, стыдно слушать ваши неприличные просьбы! Я порицаю ваше поведение, женщины Неаполя!

– Август, – сказала Поппея, глядя на героя, – позволь мне передать Иосифу твой божественный поцелуй.

– Позволяю, – милостивым голосом ответил он, приняв позу государственного мужа.

В проходах появились греческие художники и скульпторы. Они начали быстро рисовать на широких табличках Иосифа. Нерон поморщился лицом и тихо сказал Тегеллину:

– Передай ему, как можно быстрей, мой дар. И пускай он едет на остров, сейчас же, если хочет, чтобы волнуемые не передохли.

Тысячи гомосексуалистов, которые всегда, зная, что император благосклонно относился к ним и хотел видеть их напротив орхестры, по другую сторону арены, сорвали с себя одежду и завопили так, что колонны цирка угрожающе закачались:

– Иосиф, хотим тебя!!!

– Вот он удел бога среди людей, – огорчённо пробормотал Нерон. – Неприлично мне, богу, слушать постыдные крики.

И он в сильном раздражении, закрыв лицо тогой, направился к выходу.

Многие женщины хитрили. Не ради потомства они просили семя Иосифа, а ради собственного удовольствия. И так как они знали, чем можно было привлечь и соблазнить мужчину, то торопливо спешили показать Иосифу свои лучшие части тела. Женщины сбрасывали с себя одежды и принимали героические позы олимпийских богинь. Иные просто указывали пальцами на то место своего тела, каким они хотели принять Иосифа.

В сущности, ничего особенного не происходило в цирке. Поведение женщин по отношению к кумирам было всегда таким – и сто и пятьсот лет назад. Правда, в более отдалённые времена женщины вели себя очень агрессивно в таких ситуациях. Они угрожали смертью тем мужчинам, которые не хотели соединиться с ними. И убивали без всякой пощады.

Поппея была в ярости. Женщины преградили дорогу Иосифу. И преторианцы вынуждены были не без удовольствия толкать их, опуская руки на соблазнительные обнажённые места женщин. Из-за этого движение Иосифа и Поппеи замедлилось.

Как и горячие неаполитанки, царица Береника была потрясена сражением Иосифа со львом. Она не видела Иосифа много лет, с того года, как он удалился в пустыню. И сейчас, потеряв голову, она бросилась навстречу Иосифу, прошла сквозь толпу и схватила Иосифа за руку. Царица заметила по его лицу, что он не узнал её, и она, оскорблённая, в гневе, громко заговорила:

– Иосиф, я напомню тебе…

– Береника, замолчи, – умоляюще сказал её брат Агриппа.

– Напомню! – возмущённо крикнула царица. – Мы путешествовали по Нилу. Ты подошёл ко мне и, потрясая кулаком так! – царица вскинула над головой руку. – С угрозой в голосе приказал: «Обнажись!» И я, напуганная, трепеща от страха…

Взволнованная Береника заметила, что все люди затихли, внимательно слушая царицу. Она торопливо перевела дух. В её поле зрения попал Тиберий. Царица, желая усилить силу своих слов, быстро указала на него рукой.

– Ты видел, как я обнажилась. Скажи правду или ты солжёшь?

– Да, это было так, но… – в полной растерянности протянул Тиберий, но Береника оборвала его:

– Довольно. Мне стыдно. Я уже не буду говорить, как он взял моё девство. – И она потянула Иосифа за собой.

– Это ещё что такое? – Вскрикнула разгневанная сабинянка и обрушила удар ладонью по щеке царицы.

Та отлетела к брату. Он торопливо зашептал ей:

– Опомнись, что ты творишь?

Но царица была сильной женщиной. Она отшвырнула руки брата, прыгнула вперёд и нанесла крепкий удар кулаком в лицо Поппее. У императрицы слетел с головы золочёный шлем и загремел на камнях, как пустой ночной горшок. Императрица тотчас ответила ударом кулака в грудь царице, отшвырнула её назад, к растерянному брату. Тот дрожащим голосом зашептал:

– Опомнись.

Береника, поддерживаемая одобрительным гудением тысяч женщин, бросилась в атаку. Поппея остановила движение руки Иосифа и шагнула навстречу царице.

Две красивые женщины начали обмениваться тяжёлыми ударами. Мужчины, как более благоразумные, более мягкие и добрые, боясь за красоту двух амазонок, криками потребовали от них прекратить побоище. Между царицей и императрицей плотной стеной встали преторианцы…

Береника вместо утешения получила от брата порицание.

– Подумай, как Иосиф мог лишить тебя девства, если ему было три года, когда ты в первый раз вышла замуж?! Ты трижды вдова. Тебе уже далеко за тридцать.

– Неправда, – трогательно всхлипнула царица. – Мне вчера исполнилось семнадцать лет.

– Да, это так. По всему видно, – мягко сказал Тиберий. – Я свидетельствую, что ей вчера исполнилось семнадцать. Под присягой скажу.

Лучший всадник Рима был в недоумении оттого, что он увидел на арене цирка. Он хорошо помнил то путешествие по Нилу, когда юноша Иосиф был скромным и слабым. А сейчас Тиберий никак не мог совместить образ слабого юноши с тем мощным бойцом, который вышел с палкой против огромного льва и убил его. «А выходит, – здраво подумал всадник, – что Иосиф и тогда на Ниле был мощным, сильным, но почему-то скрывал себя. Скрывал, хотя был умелым соблазнителем. Но зачем, с какой целью он показывал себя слабым, невинным, тогда как был мощным и сильным?»

Спустя полчаса, Тегеллин бегом доставил Иосифа в закрытых носилках в неаполитанскую гавань и посадил на корабль, который сразу же вышел в море.

Иосиф быстро ходил по палубе и никак не мог успокоить свои нервы. Его взгляд скользил по прекрасной гавани, что удалялась от корабля. Он не видел её. Перед его мысленным взором постоянно перемещался ревущий лев.

Матросы, пользуясь тем, что корабль вышел в море, вывели на верхнюю палубу молодого раба. Они неторопливо, привычно и умело привязали к его ногам тяжёлый камень, подняли на руки, раскачали и, крякнув, бросили вещь за борт. После чего спустились вниз, на рабочие палубы, чтобы найти других слабых или больных рабов и выкинуть в море. За каждым огромным веслом скоростной военной биремы сидели четыре гребца. Все они были прикованы цепями к дубовым скамейкам. В трюме среди смрада и крыс лежали неподвижно в воде сотни других гребцов. Отдыхали. Смена гребцов происходила не разом, а четвёрками. Рабы по одному выходили из трюма на нижнюю палубу, где матросы тотчас сковывали их руки и ноги цепями и вели к вёслам. Бирема ни на секунду не замедляла свой стремительный бег по морю. Темп гребков был чаще, чем на других военных кораблях. Здоровье рабов не выдерживало более года. Кроме вёсел и трюма они ничего не видели, умирали молодыми.

На острове Сардиния был тяжёлый климат – сырой. Во время дождя погрузка на корабли каменной извести прекращалась, но её добыча в глубоких норах шла каждый день. В хорошую погоду тысячи рабов занимались только погрузкой.

Издалека они были похожи на цепочки муравьёв, что тянулись от далёких гор по склонам и равнине к берегу, где стояли у пристани десятки кораблей. Вдоль цепочек шли надсмотрщики. Их было в два раза больше у тех цепочек, где рабы имели на руках и ногах цепи. Разумеется, это были волнуемые. Камни на их плечах были крупнее, чем у других рабов. Надсмотрщики внимательно следили за их губами. И если волнуемые начинали что-то шептать или поднимали взгляд в небо, то немедленно на их головы, плечи, спины обрушивались тяжёлые удары кнутом, разрывая до кости кожу и мясо. Впрочем, мяса на их телах почти не было. Волнуемые были похожи на скелеты.

Надсмотрщики глумливо смеялись, забивая ослабевшего человека до смерти, злобно кричали:

– Где твой бог?! Покажи пальцем! Почему я его не вижу?!

В других цепочках сытые, крепкие рабы, не закованные в кандалы, останавливались, пили из деревянных фляжек воду, жевали хлеб, фрукты. А волнуемым было запрещено всё, кроме их жизни. Да и её надсмотрщики торопились отобрать у необычных рабов.

Иосиф прыгнул с палубы корабля на причал и крикнул на арамейском языке:

– Сыны Израиля, я принёс вам свободу!

Крик был услышан евреями. Они тотчас начали бросать на землю камни и передавать по цепочкам в сторону гор известие: «Сыны Израиля, свобода!» Душераздирающие вопли радости и счастья огласили долину и берег моря. Евреи, придерживая руками цепи, побежали к пристани. Ход работы нарушился. Цепочки людей перемешались. Те, кто не знал арамейский язык и не имел на руках и ногах цепи, мчались к берегу впереди волнуемых.

Крик о свободе достиг каменоломни, ушёл под землю в глубокие длинные норы. И там, в пыли и духоте зазвучал вопль евреев:

– Свобода!

Не обращая внимания на ругань, угрозы и побои надсмотрщиков, все рабы, сбивая друг друга с ног, растерянные и разгорячённые, выскакивали наверх. Долина между горами и морем покрылась тысячами бежавших людей. Им навстречу выдвинулись плотной стеной легионеры, выставив вперёд копья. За первой цепью легионеров встала вторая цепь, вооружённая дротами и луками. Вид железной преграды, всегда беспощадной и тупой заставил всех рабов замедлить свой бег и остановиться.

Евреи обливались слезами, предполагая, что крик о свободе был всего лишь игрой римлян, скучавших от безделья и отсутствия зрелищ.

Начальник рудника крикнул в рупор из-за спин легионеров:

– Евреи, вам свобода! Всем остальным вернуться к работе! Разойтись!

И тут началось то, что всегда происходило в мире людей, когда одна группа поднималась над другой. Дикий, яростный крик злобы раздался над долиной. Рабы и скованные цепями, и без цепей накинулись на евреев, стараясь искалечить их, убить, не дать им насладиться свободой, о которой мечтал каждый раб на руднике и днём и ночью, каждое мгновенье, многие годы или всю жизнь.

Евреи, воспрянувшие душой от счастья, проявляя свойственную этому народу отвагу и неустрашимость в бою, заняли круговую оборону и пошли в атаку, чтобы защитить свою жизнь. Они бились, бешено и свирепо, как если бы все превратились в богатырей. Ответный удар евреев – уже свободных людей – был настолько мощный, что рабы начали пятиться с разбитыми лицами и сломанными челюстями. И вскоре обратились в паническое бегство. Разбежались по долине.

Евреи вновь начали радоваться, ища взглядами человека, который привёз им свободу. Они бросились к Иосифу и начали благоговейно целовать его руки и ноги, одежду. Они плакали, смеялись, плясали и прыгали, словно маленькие дети. И требовали от римлян кузнецов, чтобы как можно скорей освободиться от железа.

Приехал Элиазар. Он сразу же начал проверять вольноотпущенников на твёрдость веры. Молитвенные бдения тянулись долго, каждый день. И люди, за годы рабства, не евшие досыта хлеба, теряли сознание, и, наверное, все бы они отдали Богу свои души, если бы не организаторские способности Иосифа. Он организовал подвоз продуктов с материка, лечение больных и ослабевших людей. А здоровых начал переправлять в Рим, чтобы они получили своё имущество. Большинство вольноотпущенников направилось в Иерусалим, в Храм поблагодарить Бога. И там они узнали, что сделал для них Иосиф.

Вся Палестина говорила об Иосифе.

Аристобул в задумчивости теребил бороду пальцами и тихо бормотал:

– А почему мне открылось то … – Он спохватился и, ненавидя себя, заревел так, что посуда на столе задвигалась: – Не смей уподобляться Богу! Аристобул! Не смей! Вот тебе моё наказание: два месяца не вкушай пищи и стой на одной ноге!

В конце лета с транспортного корабля, пришедшего из Остии, сошёл очаровательный подросток, мальчик лет пятнадцати, коротко стриженный, в претексте. Он смело направился к Иосифу и встал перед ним.

– Ты не узнаёшь меня? – спросил он греховным голосом.

– Акта?

– Я. И если ты не разлюбил меня, то давай скорей уединимся, чтобы… – девушка нахмурилась и сердито добавила: – Поппея всем говорит, что ты во время соединения ведёшь с ней философские беседы. Я тоже хочу послушать. А Беренику, по моей просьбе, Август отправил домой в её царство. – Акта сердито фыркнула. – Я хотела настукать её в цирке за ложь.

Впрочем, девушка тут же озорно рассмеялась.

– В Неаполе горожане стали говорить, что ты в банях скачешь козлом и показываешь особые, невиданные позы, привезённые из Египта. Люди не выходят из бань, ждут тебя. Август разозлился, что теперь помыться нельзя. Объявил, что ты на острове. Но ему никто не поверил.

– Акта, почему ты так постриглась и оделась?

– Потом скажу.

Девушка ценила собственные удовольствия выше государственных дел, хотя предприняла все меры предосторожности, направляясь на остров по приказу Нерона.

Сегодня утром, едва солнце оторвалось от горизонта, от моря, как Элиазар трубным голосом поднял вольноотпущенников, живших в палатках. А так как скинии не было, да и невозможно было бы вместить в какое-либо помещение тысячи людей, все по приказу Элиазара приняли водное очищение в море. А потом повернулись лицами в сторону Востока, в сторону своей Родины, долго творили молитвы, стоя на коленах и обливаясь слезами благодарности Богу. После чтения многих молитв Элиазар развернул Святое Писание, читал святые строчки из Закона Моисея и пророков, толковал их и предлагал другим верующим толковать перед людьми. Всем хотелось говорить о Боге. Три года люди вынуждены были молчать. Они ещё не привыкли к свободе, озирались по привычке, боясь удара кнутом. Смеялись над своими страхами.

Глядя на их счастливые лица, Иосиф вспомнил свой страх, когда Нерон предложил ему пойти на бой со львом. Жуткий страх коснулся души Иосифа в тот момент, потому что он любил жизнь, а теперь нужно было погибнуть на потеху толпе. Иосиф заколебался. Он готов был броситься в ноги императора, чтобы просить его о милости для себя. Император пощадил бы Иосифа. Но потом, через день – два, через месяц Иосиф покончил бы самоубийством. Не смог бы он жить на свете, стыдясь самого себя, презирая себя за слабость. Он слышал тогда в тишине свист растопыренных когтей зверя в воздухе, но не испытывал страх. А сейчас, стоя на коленах среди своих соплеменников, Иосиф задрожал телом от ужаса, мысленно видя молниеносные удары лап хищника, его стремительные повороты, прыжки, оскаленную зловонную пасть. «Бог был рядом со мной. Он направлял меня!» – едва не вскрикнул Иосиф. Он прислушался к пению евреев и громовым голосом запел псалом, хваля Бога. И вот после долгого богослужения появилась Акта.

У него забурлила кровь в жилах от мысли, что могло произойти между ними в его жилище. Иосиф занимал дом в приморском городе. Очищенный, Иосиф попытался читать молитву против блуда и женщины. Но спохватился. Ведь он вёл девушку к себе и жаждал её любви.

– Что с тобой случилось, любимый? – спросила Акта греховным голосом, прижимаясь к нему, ослабляя его душу этим движением своего тела, нежно заглянула в его лицо греховным взглядом, ещё более ослабляя его.

Он опьянел. Его поступь стала неуверенной, непрочной. Иосиф услышал странный, незнакомый ему голос, а по всему выходило, что голос был его:

– Акта, я очищенный молитвой и водой…

– Я тоже приготовилась, – весело, озорно ответила девушка и многозначительно добавила: – Помылась хорошо.

От этого намёка у него закружилась голова от сильного тока крови. Ноги задрожали. Он оступился. Акта нежно обняла его пояс и повела в дом.

В триклинии Акта быстро скинула с худеньких плеч претексту, возлегла на ложе и чувственным голосом сказала:

– Я слушаю твою философию.

– Вот она, – хрипло и трудно ответил Иосиф, торопливо покрывая поцелуями её тело.

Глава шестая

После того, как Нерон отправил письмо в сенат, написанное Сенекой, он, чувствуя неуверенное своё положение как императора, приказал легатам своих новых легионов готовить армию для нападения на Рим. Он ждал ответ сената, и каждый день собирал полководцев у карты Рима, вновь и вновь обсуждая с ними детали похода и уничтожения города.

– А живых я продам в рабство.

Он хотел, чтобы его угроза напугала сенат и народ Рима. Для этого были спешно отправлены Тегеллином «любопытствующие» с заданием распространить слух на улицах города о гневе Нерона. Сенаторы не решались обсуждать дело о гибели божественной матери, так как были уверены, что северные легионы могли в любой день двинуться на Рим, чтобы отомстить императору за убийство Августины, а так же перебить тех, кто поддержал Нерона. Сенаторы под разными предлогами отказывались являться в храм Юпитера Благого и Величайшего. Консулы вынуждены были собирать их на заседания с помощью преторов и сенатской стражи, и порицали за отсутствие гражданской совести. Но оба консула не решались говорить об убийстве божественной матери. Неопределённость царила в сенате. Народ, то есть «чернь», как презрительно именовали аристократы простолюдинов, многотысячными толпами перемещались на Форуме, на Эсквилине, стояли перед храмом Юпитера Величайшего и Благого. Сенаторы, опасаясь за свои жизни, не зная, что делать, что желал народ, посылали гонцов в толпу со списками новых театральных зрелищ, травлей, раздавали деньги на проституток. Народ быстро расходился по циркам, театрам, а бегом шёл в лупанары, так как естественные нужды были более весомы, чем зрелища. Но появлялись новые толпы людей, жаждущие получить сенатские милости. На Форуме многотысячную толпу поразило то, что статуя Юпитера изменила своё положение. Олимпийский громовержец стоял, обратившись своим строгим лицом к статуе Августа, протянув к нему правую руку, словно благословлял или укорял. А Нерон, скупо улыбаясь, смотрел в сторону.

Люди внимательно и долго осматривали статую императора, спрашивали Нерона:

– Август, неужели ты не видишь, что Юпитер протянул тебе руку?

Нерон, многозначительно улыбаясь, молчал. Люди неодобрительно загудели, закричали:

– Август, ведь Юпитер выше тебя, почему же ты смотришь в сторону?! Обратись к громовержцу своим божественным ликом!

Нерон не двигался. Вперёд протиснулся Максим, который очень любил оказываться там, где нужно было что-то объяснить или рассказать. Он принял позу государственного мужа, что очень не понравилось народу.

– Я знаю всё! – заговорил пролетарий сильным голосом. – Юпитер пришёл ко мне ночью в театр, когда я спал на каменной лавке, на пятьдесят третьем ряду. Других мест не было. – Он быстрым движением пальца указал на «понимающего» Архипа. – Это было так или ты солжёшь?

– Да, Максим, ты спал на пятьдесят третьем ряду, потому что нас прогнали, избили дубинами… – но последние слова «понимающего» заглушил громовой голос Максима:

– Вот так! – Максим показал. – Юпитер разбудил меня. В левой руке он держал две молнии. Я, волнуясь, озабоченный делами империи, её судьбой, спросил бога: «Владыка, почему у тебя только две молнии?» Он божественно неторопливо и в то же время стремительно принял сию позу.

Максим медленно, видя тысячи глаз, что были направлены на него, принял божественную позу. Толпа ахнула и подалась назад, потому что всем показалось, что Юпитер вошёл в пролетария.

– Я трижды спросил громовержца, а он молчал, потому что боги есть боги. Они не любят сразу отвечать на вопрос смертного. Потом он строго, как обычно, посмотрел на меня, так как не первый и не второй раз он приходил ко мне. Часто. Это видел Гектор, владелец харчевни. Может подтвердить мои слова, как он это не раз делал. И Архип уже видел.

– Да, я видел!

– Вот. – Максим неторопливо перевёл дух, выдержал долгую паузу, наслаждаясь тишиной на Форуме. – Потом Юпитер сказал: «Я повелел Венере прийти к тебе. – Максим вспомнил ночное видение и разозлённый тем, что Венера не задержалась в театре, хотя могла бы, потому что её никто не торопил, зло заговорил: – Сия богиня меня раздражала давно. А когда она, не дождавшись твоего пробуждения, ушла на Олимп, я в гневе бросил в неё молнию. Вот почему у меня вместо трёх только две молнии».

Люди понимали, что Венера поступила жестоко с Максимом, но она была женщиной, хоть и богиня.

– А молнии не повредили её красоту, её здоровье?

– Да как сказать, – задумчиво ответил Максим, глядя на статую Венеры. – Вот ежели она придёт ко мне сегодня ночью в театр Парцелла на сорок шестой ряд, я буду просить Юпитера милостиво отнестись к ней. – Боясь, что она могла не расслышать его слова, потому что выражение лица богини было рассеянным, Максим быстро прижал ладони рупором к губам и крикнул Венере: – Театр Парцелла сорок шестой ряд! Я поставлю рядом с собой вешку!

Максим ужаснулся, мысленно увидев, как ночью на многих рядах театра появились вешки.

«Не найдёт меня Венера», – огорчённо подумал Максим и, раздражаясь на тех, кто поставил вешки в театре, чтобы обмануть богиню, пробормотал:

– Вот так всегда. Что ни скажи, всё перехватят.

– А почему Август смотрит в сторону?

– Потому что сенат молчит. А император голодный, холодный ждёт, когда мы позовём его к себе.

Народ заволновался и немедленно пошёл к храму Юпитера, увеличивая шаг с каждой секундой, а вскоре – побежал. Тогда как Максим, осторожно оглядываясь по сторонам, приблизился к статуе Венеры и тихо шепнул ей, прикрывая губы ладонью:

– Я не поставлю вешку. Это я нарочно сказал. Ты не подходи к дуракам, которые будут сидеть на срок шестом ряду. Я сяду выше, на сорок седьмой. Буду громко говорить пароль «Лепёшка была горькой». Никто не догадается, что к чему, потому что лепёшек таких не бывает. Запомни: «Лепёшка была горькой». А не придёшь, пожалуюсь на тебя Юпитеру. Так и знай. Я человек строгих правил.

Максим отступил к Архипу, который носил на плече два их мешка с хлебом и вещами, достал вощёную табличку с репертуаром театра Парцелла, начал внимательно читать краткое изложение пьесы «Кровавая вражда невидимых царей». Он с удовольствием говорил вслух её некоторые детали:

– Хм… заговор… удар ножом из тёмного окна… интриги… постыдная любовь на ложе смертника…. Это интересно. Юношеству и детям вход запрещён. Но за высокую плату возможен… Пирр Грек играет роли девственницы, потерявшей невинность в середине спектакля, развратной матроны, невидимого царя Фарнака, смертника и пророка…. Надо пойти за деньгами.

В то время, когда десятки тысяч людей спешили на Капитолийский холм, озабоченные судьбой императора, Максим и Архип не менее быстро шли в банк. Улица была заполнена длинной шеренгой проституток. Служащие банка выдавали деньги пролетариям на улице. Рядом с ними находились врачи, греки. Они осматривали больных, совали каждому чехлы для фаллоса и успокаивали тех пролетариев, которые изнемогали от пролетарских болезней – от геморроя и гонореи. Врачи смазывали узлы овечьим маслом и вправляли их в задние проходы больных. Тут же рвали гнилые зубы щипцами. Всем советовали питаться только фруктами и овощами и не кушать кровяную колбасу. Проституток врачи заставляли подмываться после каждого соединения. Рабы приносили в бурдюках воду для женщин. Пролетарии не хотели обременять себя чехлами, но врачи были рядом с ними и следили, чтобы мужчины предохранялись. Так как на улице лечь было некуда, то соединения происходили в позе «оленя» под наблюдением врачей. Было шумно, весело. Народ хохотал.

Максим и Архип получили деньги, чехлы и пошли вдоль шеренги проституток, выбирая женщин попригожей, маленького роста и с небольшим ртом. Проститутки сводили губы в колечко, чтобы ввести мужчин в заблуждение. Но Максим громовым голосом разоблачал их хитрость. Выбрали. Проститутки, не сходя с места, приняли позу «оленя». Архипу мешали мешки, но опустить их вниз он не решался, потому что вся улица была залита водой, положил на спину «волчице». Опытность Максима, его знания бросались всем в глаза. Его спросил стоявший рядом с ним пролетарий:

– А кто ты будешь?

Максим, не прерывая естественной нужды, ответил, как всегда, просто и охотно:

– Я человек из высших кругов. Сын Калигулы, императора.

– Но почему ты здесь?!

– Моя мать была проституткой… – Максим хлопнул широкой ладонью по заду проститутки, – … вот такой. Я родился в лупанаре. А с моим отцом случилось вот что… – Максим искусно выдержал длинную паузу, отметив, что на улице затихли голоса, шум и движение людей. – Однажды, когда отец был занят делами империи, к нему пришёл Юпитер. Сказал: «Иди в лупанар». Отец не хотел. Вы же знаете его неуступчивый характер. Но пойти против воли громовержца не решился. Они пришли в лупанар Глории. Юпитер осмотрел волчиц, указал перстом на мою мать. «Возьми сию женщину». И открыл отцу секрет своей божественной позы. Вот почему отец имел много женщин, вот почему они страстно хотели его…

Гул разгневанной толпы донёсся до сенаторов. Они вскочили с лавок, зная, что толпа, всегда неумолимая, жестокая и слепая в своих поступках, могла ворваться в зал и уничтожить всех, настороженно прислушались к крикам людей, чтобы поступить в угоду толпе. Она требовала вернуть Нерона. Сенаторы яростно ударили в ладоши. Оба консула, обливаясь холодным потом, торопливо раскатали списки письма императора к сенату. И, уже видя толпу, что вбежала в зал, консулы закричали:

– Объявляем двадцатидневное молебствие во всех храмах империи в честь Августа и требуем его возвращения в Рим к делам государства!

Бурные, продолжительные аплодисменты. Овация! С лепного потолка посыпалась штукатурка.

Патриций Тразея Пет, неподвижно глядя прямо перед собой, встал с лавки и повернулся к плотной стене сенаторов, которые с залитыми слезами умиления лицами, бешено били ладонями друг о друга. Он протянул руку вперёд, молча требуя от сенаторов пропустить его к выходу их зала. Те, кто относился к Тразее с уважением, а таких сенаторов было мало, не двигая губами, чтобы никто не заметил, сказали:

– Тразея, опомнись.

– Ты ведёшь себя, как враг отечества.

В зале находилось более семисот сенаторов, и все они истерично кричали, славя имя Августа. Заметили, что один Тразея уходил из зала, озлобились на него.

– Устыдись, Тразея! Мы знаем, что у тебя плохой характер, недостойный настоящего римлянина, но твоё поведение сейчас похоже на поведение равнодушного раба! Будь мужчиной! Будь личностью! Это говорим мы, настоящие мужчины!

Сенаторы медленно расступались в обе стороны перед идущим патрицием и озлоблённо кричали ему:

– Ты не мужчина!

Консулы, беспокоясь о судьбе Тразеи, немедленно послали стражу, чтобы она проводила патриция домой. Многие сенаторы бросились к колоннам и начали биться головами о них, крича:

– Август, пощади нас, вернись в Рим! Мы умрём без тебя, без твоего божественного пения!

Консулы, плача, стеная, заламывая руки над головами, предложили сенату немедленно отправиться вслед за гонцами навстречу Августу. Как можно быстрей построить трибуны вдоль дороги для народа, послать императору красную триумфальную колесницу, усыпать лепестками роз дорогу на протяжении десяти миль от города, издать стотысячным тиражом стихи Нерона, устроить многодневные праздники в его честь с бесплатными раздачами и зрелищами.

Всё было принято единогласно. Овация! Овация! Овация!

Сенатские гонцы примчались к императору, когда он, раздражённый подозрительным молчанием сената, разрабатывал с полководцами план уничтожения Рима. Нерон принял позу строгого государственного мужа, выслушал гонцов и торжественным жестом руки закрыл лицо концом тоги.

– Мне стыдно, – ответил Нерон гонцам, даже за тогой строго глядя на ткань завесы, скупо двигая губами. – Не знаю: смогу ли я вернуться в Рим к государственным делам. Может быть, я сложу с себя тяжёлые, мучительные полномочия императора. И как частное лицо удалюсь на Родос.

Гонцы вновь, обливаясь слезами, начали умалять Нерона вернуться домой. На что он, выдержав долгую паузу, ответил:

– Не чувствую вашего горячего желания. Желания сената, народа, империи.

Сенаторы упрашивали императора час за часом. Они уже еле-еле стояли на ногах от усталости. Их глаза уже не могли источать слёзы, голоса охрипли, а руки не поднимались вверх, чтобы заламываться. Тогда как Нерон, демонстрируя хорошую спортивную форму, выносливость, неподвижно стоял перед ними, строгий, неподкупный. Время от времени он говорил:

– Не знаю: на что решиться.

От усталости и непрерывного моления слабейшие из сенаторов начали терять сознание, падать на пол. На что Нерон с укором в голосе сказал:

– Не вижу настойчивости в сём человеке. Как мне расценить его поведение? Хитрость или нежелание просить меня вернуться домой? Этим странным поведением вы выразили мне скрытое недоверие. Удалитесь. Я дам ответ завтра. Письменно.

Заговорщики надеялись на восстание римлян. Ждали, развлекаясь пирами и зрелищами в Неаполе. Собирались у Отона. Он любил угощать друзей драгоценными кушаньями из Китая, Индии. Свои деньги Отон давно пропил и проел, но жил на широкую ногу. И прославился в Риме тем, что постоянно обходил всех богатых вельмож и нагло требовал от них завещать ему своё состояние. А когда вельможа это делал, то Отон спешил к императору и жаловался на то, что завещатель нарочно не указал в документе имя Августа. И обещал поделиться деньгами с Нероном.

– Нужно сделать так, чтобы ни у кого ничего не осталось, – весело, озорно смеясь, говорил Нерон, подписывая приказ о казни завещателя.

Глава заговорщиков Пизон после пряной пищи с набитым желудком начал задыхаться, жестом руки подозвал к себе раба с корытом, перевернулся на живот, сунул в горло пёрышко. Долго извергал в корыто драгоценную еду. Потом вновь начал набивать желудок пищей и вином. Искоса глянул на своё отражение в зеркало. Лицо было кривым. А врачи обещали Пизону, что оно выправится само. Пока не выправлялось.

– Когда я стану императором, я прикажу этого еврея кинуть в клетку с тремя львами.

У Сцевина всё двоилось перед глазами, хотя он то и дело прижимал знак благополучия и плодородия к лицу. Нашёл взглядом Пизона, долго смотрел на его два кривых лица, а когда глянул на друга через свастику, то хохотнул, увидев четыре кривых лица.

– Да, – одобрительно кивнули четыре головы Пизона, – это будет смешное зрелище.

– А, пожалуй, его надо убить пораньше, – задумчиво созерцая потолок, сказал Отон. – Это невероятно… – Он замолчал, нарочно выдерживая длинную паузу.

– Почему невероятно, – пробормотал Сцевин, глядя через свастику на Пизона. – Я хорошо вижу четыре лица.

– О чём это он? – спросил Афраний у Пизона.

Пизон поднёс четыре руки к четырём головам и постучал по ним кулаками. Сцевин, глядя на Пизона, дико захохотал, забил ногами по подушкам и свалился с ложа на пол. Пользуясь тем, что рядом с ним стояло корыто, Сцевин, продолжая хохотать, подполз к нему и сунул себе в горло перышко.

– Когда же вы решите убить его? – сердито воскликнула Эпихарида.

– Вначале нужно всё подготовить, разделить провинции, – заговорил было Гней Пизон, но его негромкий голос заглушил натужный рёв Сцевина, извергавшего из желудка пищу.

Сцевин услышал слово «провинция» и, торопясь, снизу крикнул, не отрываясь от корыта:

– Галлия и Германия – мои!

– А что ты будешь с ними делать? Столько заботы, – сказал раздумчиво Афраний, он жестом руки подозвал к себе раба с корытом и тоже наклонился над ним.

– Он мечтает быть полководцем, – ответил за Сцевина Отон и добавил, иронично улыбаясь: – Судя по тому, как Сцевин извергает содержимое желудка, он способен своими победами потрясти Вселенную. Мы увидим второго Гая Юлия Цезаря.

– Довольно одного, – сказал Пизон, рассматривая своё лицо в зеркало.

– Когда же вы убьёте Агенобарба?! – вновь крикнула Эпихарида и повернулась на ложе лицом к префекту Руфу. – Ну, а ты что молчишь?

– Я не знаю: каким образом она оказалась среди нас, – раздражённым голосом заговорил префект, – но уверен, что если заговор будет раскрыт, то только по вине этой женщины.

– Отон, – окликнул друга Гней Пизон. – Ты что-то хотел сказать.

– Да. Я заметил, что Агенобарб с симпатией относиться к Иосифу. Иосиф может помешать нашему заговору. Его надо убить, как можно скорей.

– А как он может помешать нашему заговору? – спросил Пизон, рассматривая в зеркало свои гнилые зубы, и рассмеялся, потому что все друзья Нерона были заговорщиками.

Афраний вдруг прыжком вскочил с ложа и ударил в ладоши.

– Какая игра, достойная божественной игры Августа!

Светильники стояли только вокруг столов. В триклинии было сумрачно, и никто не заметил, как вошёл император, сопровождаемый Тигеллином. Тигеллин знал о заговоре, но боялся назвать Нерону имена заговорщиков, его друзей из страха перед ними. Сейчас он скользнул назад, во двор, чтобы окликнуть центурионов и трибунов претория. Все они были заговорщиками.

Император стоял неподвижно у входа, потрясённый тем, что он услышал: его лучшие, верные, как он думал, друзья – были его первыми врагами. Страх сковал душу Нерона. Он весь покрылся холодным потом. От него тотчас стало исходить зловоние, которое ощутили пировавшие друзья.

– Он в страхе, – тихо шепнул Отон Пизону. – Его нельзя выпускать из триклиния. Прикажи Руфу.

– Что приказать? – так же едва-едва слышно, дрожа всем телом, спросил Пизон, продолжая смотреть на себя в зеркало, на свой широко открытый рот, громко крикнул: – Мне сейчас не до игры! Зубы болят!

– Не ты ли, Пизон, хочешь быть императором? Вот удобный случай покончить с ним.

– С кем? – нарочно спросил Пизон, с ужасом наблюдая искоса за неподвижной фигурой императора.

Сцевин оторвался от корыта и без помощи знака плодородия увидел и узнал Нерона.

– Да, игра была замечательной, – сказал Сцевин и многозначительно добавил: – Но в каждой игре есть конец, а в вашей игре я его не вижу. Пизон, сделай конец игры.

В глубине дворца зазвучали тяжёлые, быстрые шаги преторианцев, грохот сапог, окованных железом. Пизон облегчённо перевёл дух. Но когда из темноты вышли вперёд центурионы и трибуны, у него захолодело в груди: это были заговорщики!

Император находился в кругу врагов. Он верил и не верил в игру друзей. Продолжая стоять на одном месте, Нерон лихорадочно вспоминал прочитанные книги о заговорах против принцепсов клана Юлиев-Клавдиев, вспоминал, чтобы понять то, что происходило перед ним сейчас. Афраний, Пизон, Отон были его первыми помощниками, когда он днём или ночью грабил банки, склады с товарами, насиловал девушек. Нерон осыпал друзей деньгами, которые они разбрасывали, как зловонный мусор. Многократно отдавал им своё тело! Он верил и не верил в их предательство.

Император обернулся и увидел, что преторианцы держали правые руки на мечах. У Нерона затряслись под тогой ноги от страха, что пришёл его смертный час. Ведь преторианцы не могли бояться друзей императора. Они ждали сигнал, чтобы убить Августа! Смотрели на Пизона и Руфа. Впрочем, в эти же секунды Нерон вспомнил, что преторианцы обязаны были по праву своей службы и охраны жизни императора держать руки на мечах, а смотреть внимательно на всех людей, которые окружали Августа. Но это понимание ничуть не успокоило Нерона. Страх леденил его душу. Его ноги ослабли. Его тело источало зловонную влагу. Она обильно катилась по лицу, заливала глаза, больно щипала их. Но он не мог утереться, настороженно осматривая своих друзей.

В триклинии наступило молчание. Воздух сгустился. Все хрипло дышали, понимая, что сейчас должно было произойти святотатственное дело: убийство повелителя Вселенной.

Нерон молчал и не двигался, боясь каким-либо жестом спровоцировать покушение заговорщиков на его жизнь.

– Да, игра неплохая, но не сравнимая с моей игрой, – добродушно сказал император.

Он прошёл вперёд, возлёг на свободное ложе, которое было на одном уровне с другими. Взял у раба перышко и облегчил желудок от пищи. Потом охотно стал угощаться драгоценной едой, беспечно и нудно, как обычно, говоря о своём великом актёрском мастерстве, давая советы Пизону. Накушавшись и вновь облегчив желудок, Нерон сел, снял с плеча кифару, с которой он не расставался даже отходя ко сну. Всегда сжимал её в объятиях, как женщину. Неторопливо настроил инструмент. И запел «Иллиаду» Гомера. Его сиплый голос пел отдельно от звона кифары, пел долго, рассказывая о войне за Трою, о приключениях Уллиса.

От обильной еды и вина, от монотонного пения императора у всех заговорщиков непроизвольно стали клониться головы на подушки. Иные засыпали, резко вскидывали головы, когда Нерон откашливался, говорил:

– А вот здесь я решил спеть по – другому, чем в прошлый раз. Я думаю, что вам это понравится.

Во время пения он забыл о своих подозрениях и страхе. Сонный вид его друзей внушил Нерону спокойствие и удовольствие от собственного пения. Огромная поэма не могла быть спета за один вечер. Через три часа Нерон остановился, выслушал аплодисменты, горячую похвалу друзей и покинул триклиний.

Утром гонец Августа вошёл в спальню Отона, разбудил его и передал приказ императора: немедленно отправиться в Испанию и принять северную провинцию в своё управление. Во дворе Отона ждала его новая свита, похожая на стражу: ликторы, преторианцы и чиновники. Свита не позволила Отону встретиться с кем-либо из друзей, почти насильно она посадила патриция в повозку и повезла на окраину империи в почётную ссылку. Он плакал в дороге. Он единственный из друзей Нерона, благодаря защите Поппеи, останется в живых и вернётся в Рим, чтобы стать императором.

Нерон в тот вечер покинул друзей в благодушном настроении от своей великолепной игры на кифаре, от пения, которое все называли «блистательным», «нечеловеческим». Он шёл по пустынной ночной улице, спешил во дворец, чтобы как можно скорей заняться лепкой композиции, названной императором, как всегда, просто и скромно: «Август, убивающий льва». Как всегда он шёл быстрым широким шагом, так что его охрана вынуждена была бежать за ним, наполнив пустынную тихую улицу грохотом окованных железом сапог. Тегеллин бежал рядом с Нероном и, недовольный тем, что император забыл об опасности, начал торопливо говорить о преступных замыслах префекта Руфа, который, якобы, был тайно влюблён в божественную мать. И теперь вынашивал мысль о мщении, поэтому и оказался на пиру патрициев. Нерон похохатывал и не верил Тигеллину, помня прочитанные книги о заговоре Сеяна. Тот оболгал всех, чтобы император Тиберий уничтожил мнимых заговорщиков и остался бы один. Нерон перешёл на бег, потому что хотел, как можно быстрей, оказаться в своей мастерской и посмотреть в зеркала на только что придуманные им танцевальные движения тела. Нерон давно мечтал выступить на состязании танцоров, и тайно от всех, как ему казалось, упражнялся перед зеркалами.

Как вихрь, он вбежал в мастерскую, где ярко горели факелы, потому что рабы знали страсти императора. Он остановился перед зеркалом и, тяжело дыша, начал двигать бёдрами, наигрывая на кифаре мелодию танца. Движения были постыдные. Даже Тегеллин смутился и отвёл взгляд в сторону.

– Этим новым танцем я поражу всю империю! Я ввергну её в трепет! – с удовольствием глядя на своё танцующее отражение, воскликнул Нерон. – Где глина!? Где моя композиция!?

Сильными движениями рук он начал бросать глину на тело льва, мысленно борясь с ним, рыча и вскрикивая.

– Софоний, что обо мне будут говорить через тысячи лет? – прорычал он, нанося яростный удар кулаком по затылку льва.

– Только одно: «божественный во всём». Однако же Отон, Руф – предатели. И Паллант заговорщик. Нахапал сотни миллионов сестерциев. А ты, Август, испытываешь недостаток в деньгах.

– Найди обвинителя… – Нерон поморщился, вспомнив, что Октавия по-прежнему была его женой, а народ любил её. – Софоний, нужно опорочить Октавию.

– Это будет нетрудно, Август.

– К моему приезду в Рим дело передай в сенат. Сам буду разбираться в её измене супружескому долгу.

– Август, никто не поверит.

– Да, поэтому немедленно вызови сюда убийцу… – Нерон умолк и настороженно посмотрел в дальний угол мастерской, хрипло добавил: – … убийцу лучшей матери империи. Мерзавец, как он посмел убить её, не слушая мою просьбу: «Не делай это, заклинаю тебя всеми богами Олимпа!» Я даже встал на колени перед ним. Я, бог!

Нерон замер, потому что мысленно увидел себя, стоявшего на коленах перед ничтожеством, который не умел ни плавать, ни читать, ни говорить по-гречески. Увидел себя с умоляюще простёртыми руками, услышал свой крик: «Не убивай мою мать!»

– А он убил её! Ублюдок! Как я его ненавижу!

– Август, мерзавца пора отправить к божественной матери. Я уверен, что она его ждёт.

– Может быть, – уклончиво ответил Нерон, работая пальцами над изображением своего лица. – А покамест эта сволочь должна признаться в сенате как она обольстила мою жену. А потом весь его рассказ, без изменений, каковы бы ни были подробности, опубликовать в газете.

Нерон вновь замолчал, сосредоточенно работая над композицией. Он ужаснулся от мысли, что Тегеллин решил повторить заговор Сеяна с целью захвата власти. Нерон бросил комки глины на морду льва, быстро ушёл за стол, рывком придвинул к себе документы, начал одобрительно покачивать головой в такт словам префекта. Тот перечислял имена предателей, что окружали императора. Нерон впервые подумал, что он один, он – повелитель Вселенной. Глядя на документы, император мысленно вглядывался в лицо Иосифа…

На следующий день он милостиво принял посланцев сената. Они, хорошо отдохнувшие ночью, с новой силой, заламывая руки над головами, начали просить императора вернуться в Рим. Он же внимательно смотрел, как они ломали свои руки, поправлял их добродушно и наставительно:

– Это движение недостаточно полное. Сделай полнее или я не поверю в искренность твоих слов. А ногу надо ставить так. И покачивать бёдрами, потому что мне ближе, понятнее слова тех, кто ведёт постыдную жизнь. Иных людей я не слышу. Пока не слышу вас. Громче, громче!

Сенаторы, ломая руки, начали постыдно двигать бёдрами. Император поправлял их, то и дело вскрикивая:

– Не слышу!

Два десятка сенаторов, стоя перед императором, аморально качали бёдрами, как это делали только проститутки в лупанарах, зазывая к себе прохожих.

– М – да, – протянул раздумчиво император, – и эти люди две недели назад хотели отправить в ссылку почтенную матрону за то, что она крутила задом…. Продолжайте, продолжайте, а то я не слышу.

Нерон раскатал в руках свиток папируса и, приняв позу строгого государственного мужа, начал читать:

– После долгих размышлений я решил вернуться в Рим на условиях…. Перечисляю… Пункт первый…. Отныне все сенаторы должны обращаться ко мне, говоря формулу: «Август, стоящий значительно выше Юпитера»…

Слова императора прервали бурные, продолжительные аплодисменты и крики:

– Десять дней молебствий во всех храмах империи за возвращение Августа, стоящего значительно выше Юпитера!

– Нет! Пятнадцать дней молебствий!

– Я согласен, – скупо двигая губами, мягко ответил Нерон, в результате чего сенаторы облились слезами умиления и восхищенья от уступчивости и простоты императора.

Во время подготовки к торжественному возвращению в Рим, Нерон получил известие о разгроме римской армии на Востоке, армии Цезенния Пета, наместника провинции «Понт». Три легиона Пета, пьяницы и друга Нерона, проконсула потерпели поражение в Армении от парфян. Укрылись в городе – крепости Арсомасата и в лагере, не в силах вернуться в римскую провинцию.

– А что Корбулон? – быстро спросил гонца император, продолжая внимательно осматривать себя в зеркало, любуясь красной тогой, так как предстояло триумфальное шествие по городам от Неаполя до Рима и торжественный въезд в Рим.

– Домиций Корбулон получил просьбу Пета о помощи, но не двинул свои легионы из Сирии, ссылаясь на то, что необходимо укрепить границу с Парфией по нижнему течению Евфрата.

– Хитрит, – буркнул Нерон, всматриваясь в своё отражение.

Домиций Корбулон был младшим братом Цезонии, жены Калигулы, из древнего плебейского рода. После гибели Калигулы сенат и военные были уверены, что Корбулон заявит свои права на титул императора. Но у него, в отличие от Гая Юлия Цезаря, не было влиятельных союзников в империи. Он был один. Тем не менее, под его рукой находились самые лучшие легионы. Корбулон был наместником провинции «Германия». Удивительно, от поведения одного человека зависел весь ход развития человеческой цивилизации. Дело в том, что Корбулон не скрывал своего желания превратить восточную Германию в провинцию империи. И как Гай Юлий Цезарь в Галлии, он, перейдя с легионами пограничный Рейн, начал сеять рознь среди германцев, чтобы начать захват их территории до Эльбы, до славянских земель. Корбулон хорошо знал историю. Рим обезопасил себя от жестоких набегов и террора галлов только после того, как они потеряли свою независимость. То же самое нужно было сделать с германцами. Но Нарцисс тоже хорошо знал историю. Знал, как Гай Юлий Цезарь, опираясь на экономическую мощь захваченной Галлии, на добытую в ней славу великого полководца, двинул легионы на Рим.

Вскоре Корбулон получил от императора Клавдия приказ немедленно отвести легионы назад, в западную Германию. Это была трагедия для полководца, для его непобедимых легионов, «могила» для империи.

Нарцисс отправил Корбулона в почётную ссылку, наместником Востока, где у Рима не было сильных врагов. Гениальному полководцу было тяжело находиться на Востоке и читать в номерах сенатской газеты о постоянных набегах восточных германцев на территорию империи. Они громили города, сжигали посевы, угоняли скот, уводили тысячи людей в рабство. А империя только укрепляла границу, которую легко переходили банды. Для германских юношей стало делом чести и проявлением мужества грабить земли на западном берегу Рейна, убивать мирных землепашцев, германцев.

Когда в Риме начались казни родственников клана Юлиев —Клавдиев, Корбулон отказался от единоличной власти на Востоке, попросил Нерона прислать второго наместника и разделить шесть легионов на две армии. К тому же охранять границу от Понта Эвксинского до устья Евфрата было трудно. Хищные банды парфян непрерывно вторгались на территорию империи и грабили богатые города. Буферное государство Армения, независимость которого всемерно поддерживал Рим, часто предавало своего союзника, переходило под власть Парфии.

Разумеется, строгий, мужественный полководец презирал проконсула Пета, который приехал на Восток за лёгкой славой. В лагере он начал пьянствовать не только с военными трибунами, но и с рядовыми легионерами, за что получил от них постыдную кличку «отец солдат».

Парфянский царь Вологез поставил царём над Арменией своего родственника Тиридата. Пет выступил из провинции «Понт» в поход и потерпел поражение…

Нерон хотел надеть на ноги котурны, деревянные подставки, чтобы возвышаться над всеми в толпе свиты, но боялся, что мог запнуться. А бог не имел права запинаться, поэтому мастера сделали для императора особые туфли с необычайно высоким каблуком. Ходить в туфлях было неудобно, зато высокий каблук позволял Нерону смотреть сверху вниз на свою свиту. Это было хорошо. Но походка Нерона была некрасивой. Это заботило императора настолько сильно, что он забыл о гонце, о том, что узнал от него. В полном расстройстве чувств Нерон передвинул кифару, висевшую постоянно на его левом плече, на живот, и чтобы успокоить себя, начал играть и петь любимую «Ниобу». Пел, как обычно, три часа, стоя перед зеркалом и любуясь своим поющим отражением. Мысленно он был далеко от зала, наполненного скучными и неинтересными людьми. Нерон страстно хотел увидеть будущее, которое должно было наступить через тысячи лет, и себя в нём…

В образе скромного юноши Нерон возлежал на берегу тихой реки и вкушал амброзию. Слушал журчание воды. Как вдруг кусты раздвинулись и на поляну вышли красивые шаловливые девушки, неся на руках божественную кифару. Не зная Нерона, они, тем не менее, уверенно направились к нему и спросили:

– Не ты ли Август, стоящий значительно выше Юпитера?

Нерон встал на ноги, поправил на себе фиговый листок, скромно потупился и тихо ответил:

– Да, это я.

– Тогда прими кифару Аполлона. Он грозился, что покончит самоубийством, если ты откажешься играть на его кифаре.

– Дайте скорей! – взволнованно воскликнул Нерон. – Я не хочу смерти Аполлону!

– Боги Олимпа приглашают тебя выступить перед ними.

– Но я выше их, – мягко поправил Нерон. – Боги должны сами явиться сюда.

– А мы уже здесь, – прозвучал громоподобный голос Юпитера.

Громовержец раздвинул кусты и широким шагом вышел на поляну, добродушно улыбаясь Нерону. За Юпитером вышли все боги Олимпа, блистая обнажённой красотой своих изящных тел. Они окружили Нерона, горячо наперебой говоря о его великих талантах певца, кифареда, актёра, поэта, писателя, глашатая, оратора, наездника, олимпионика. Со всех сторон звучало одно слово «Великий». Венера, никогда не отличавшаяся между богами скромностью и умеренностью, игриво наступила ногой на ногу Нерона и хотела снять с него фиговый листок, разумеется, намекая на соединение. Здесь. В присутствии олимпийских богов. Однако Нерон, который всегда мечтал быть нравственным, непорочным юношей, каковым он часто видел себя во сне, с укором взглянул на блудливую богиню и строго сказал:

– Аморальность – не моя вера. Прими руки назад, а то стукну.

Юпитер, между тем, встав значительно ниже стоявшего над богами Нерона, сильным движением руки раздвинул туман, что скрывал противоположную сторону поляны. Взору Нерона открылись миллионы зрителей, в едином порыве ударившие в ладоши. А Юпитер, громовым голосом заглушая шквал аплодисментов, сказал зрителям:

– Сейчас перед вами выступит бог Август, стоящий значительно выше Вселенной!

И отступил в тень. Яркий свет был только над Нероном. Волнуясь, он кашлянул и с чувством, дрожа голосом, сказал:

– Во время своего пения я хочу показать тот танец и движения, которые были непонятны бестолковым сенаторам две тысячи лет назад. Смотрите и наслаждайтесь.

И он запел то и заиграл на кифаре то, что часто являлось ему во сне, делая невероятные движения ногами и бёдрами. А потом повернулся спиной к зрителям и начал крутить розовым задом, слыша громоподобный рёв восхищённых зрителей, понимавших настоящее искусство танца, песни и игры на кифаре…

Друзья, сенаторы, вольноотпущенники императорского кабинета министров, стоявшие в зале перед поющим Нероном, с трудом держались на дрожащих от усталости ногах, изображая лицами внимание и удовольствие от пения императора. «Ниоба» заканчивалась, и многие боялись, что после шквала аплодисментов Нерон, соблазнённый похвалой, мог запеть другие, более длинные песни. Сенаторы осторожно подтолкнули гонца вперёд, чтобы тот своим видом напомнил императору о поражении римского оружия на Востоке. Нерон с огорчённым вздохом оборвал сладкую картину видения далёкого будущего, раздумчиво сказал:

– Вот удел бога среди людей: заниматься земными делами. – Он взглянул на Тиберия Александра. – Возьми центурию претория и отправляйся к Корбулону. Но вначале заедь к Пету. Может быть, он и без Корбулона справится с поражением. Я не хочу давать славу Корбулону.

Последняя фраза Нерона, сказанная ровным, спокойным голосом, означала смерть для полководца. Все знали, что император мечтал быть великим полководцем, и всякие успехи легатов на фронтах болезненно переживались Нероном. Он огорчался до слёз. Плакал как ребёнок, рыдая и стеная. Заламывая руки над головой, император восклицал: «Несчастный я, несчастный! Они крадут мои победы, пользуясь тем, что я не могу оторваться от театра! Это подло!»

А так как император продолжал поглядывать в зеркало на своё отражение, то вдруг вспомнил движение одной проститутки в лупанаре. Тогда оно очень понравилось Нерону, да за делами государства он забыл о нём. И лишь в картине будущего показал его зрителям. Сейчас Нерон вспомнил его и немедленно показал свите. Люди изумлённо охнули и тут же ударили в ладоши. А Нерон, скупо улыбаясь, прошёл к столу. Идти было очень трудно на высоких каблуках, зато глядеть сверху на всех было хорошо. На столе стопкой лежали книги с его стихами, спешно присланными сенатом императору. Однако спешили не только сенаторы, но и писцы. И вместо стихов Нерона они переписали по ошибке стихи Лукана, которого люто ненавидел император за блестящий талант. Открыв книгу, он уставился в строчки. Его добродушная, смущённая улыбка сменилась растерянной улыбкой, а в следующую секунду на его лице появилась гримаса свирепой злобы. Нерон яростным движением рук разорвал книгу на две части, сильно швырнул её себе под ноги. А потом, рыча, поднял ногу и с бешеной силой ударил ею по книге. Но так как Нерон стоял на высоких каблуках, то его удар не смог достичь пола, а сбил императора с ног. И император начал заваливаться на спину, медленно, высокий, с кифарой на левом плече. Озлоблённо вскрикнув оттого, что он, бог, потерял равновесие и мог, как всякий обыкновенный человек, рухнуть вниз и принять недостойную его божественного начала позу, Нерон стремительно замахал руками. Замахал, как птица, что готовилась взмыть в воздух. Словно сам хотел уподобиться птице, насладиться полётом в воздухе, о чём он не раз говорил друзьям. Но не смог оторваться от пола. Продолжая свирепо махать руками, Нерон рухнул во весь свой недюжинный рост под ноги свиты. Кифара жалобно звякнула струнами и затихла. Наступила тишина. Люди оторопело смотрели на лежавшего Августа, стоявшего значительно выше Юпитера…

Глава седьмая

– Я буду водить его, как собаку на цепи.

– Нет, я первый проведу Тиберия вокруг лагеря, чтобы ввергнуть римлян в трепет. С бичеванием, чтобы он не держал себя гордо перед царём.

Тиберий Александр стоял за стволом дерева и слушал разговор двух конных парфян, начальников, которые медленно объезжали горное ущелье с вольно сидевшими на земле и в сёдлах сотнями воинов. То, что парфяне знали о его прибытие в лагерь, не удивило Тиберия, так как у всех варваров были шпионы в Риме, в окружении императора, и была голубиная почта. Римский лагерь был плотно окружён многотысячными конными отрядами врага. Нужно было осторожно уходить на юг, в Сирию к Корбулону. Тиберий вернулся к коню, запрыгнул в седло и поехал к своей центурии. Она стояла у входа в ущелье, но преторианцы, сидя в сёдлах, смотрели не в сторону ущелья, а в сторону далёких холмов. Оттуда доносился слитный, тяжёлый конский топот. Парфяне шли по следу проехавшей в том месте центурии. Тиберий утёр лицо рукавом туники. Нужно было решиться: или прорваться через ущелье короткой дорогой к лагерю или объехать горный массив на виду догонявших парфян, чтобы потом мчаться по длинной долине, конечно, полной врага. Римский всадник быстро вычислил выгоды и неудачи двух путей прорыва к лагерю, возможность своего пленения, в результате которого его слава, карьера должны были погибнуть навсегда. Он выбрал смерть, достойную своего звания: «римский гражданин».

Парфяне один за другим начали выскакивать на вершину холма. Увидели центурию и с криками бросились к ней. Развернулись в широкую цепь, охватывая римлян с трёх сторон.

– За мной! – хрипло крикнул Тиберий, задыхаясь от жары и от волнения, направил коня в объезд горного массива.

Началась гонка.

У всех преторианцев был средний рост – рост бога Аполлона (172 сантиметра). Парфянские воины, как и германцы, были высокими людьми. И сейчас, видя, что центурия стремительно уходила прочь от них, видя, что римские воины, в сравнении с ними, маленького роста, плотности, хохотали, предвкушая лёгкость победы. Легионеры были крупнее этих воинов. Рослые и тяжёлые парфяне бешено хлестали плетями своих коней, но догнать не могли центурию, медленно отставали от неё и зло смеялись, зная, что римляне вскоре сами остановятся. Парфяне прикладывали свои кряжистые ладони к толстым губам рупором, кричали преторианцам, что будут делать с ними. Уже делили римлян между собой, кому сколько. И уже появилось озлобление у парфян друг на друга, потому что каждый хотел взять себе как можно больше рабов, которые пока ещё были свободными людьми и уходили вперёд. Огромные парфяне, с лицами, заросшими до глаз чёрными густыми волосами, озлоблённо посматривали друг на друга. А когда скакали рядом, то ударом кулака сбивали соперника с седла или хлестали плетью, рассекая лицо до кости. Иные из парфян на скаку яростно рубились мечами или наносили смертельные удары сзади тому, кто хотел получить больше рабов, чем другие. Хотя несколько часов назад они делились хлебом и называли друг друга «брат». То и дело, кто-то зарубленный, раненый или просто сбитый с седла падал на землю. И если мог, то спешил добить раненного и ловил своего коня.

Погоня, крича, воя, гремя оружием, скакала за римской центурией. На крик погони спешили новые отряды парфян. И вот уже, огромная, вопиющая масса варваров покатилась лавиной, проклиная друг друга, потому что рабов на всех не могло хватить. Разгорячённые гонкой, злобой, парфяне начали вспоминать давние обиды, что таились в душе. И схватки закипели с бешеной силой и яростью.

В долине вокруг лагеря перемещались большие группы всадников. Они услышали крики погони и повернули своих коней навстречу центурии, охватывая её полукольцом и готовя луки и стрелы. Ревущая погоня замкнула кольцо.

Тиберий поднял вверх левую руку, останавливая этим жестом римлян, а потом указал ею сильным движением на место рядом с собой.

– Черепаху! Здесь! – крикнул он, спрыгнул на землю, снял щит с седла и выхватил из ножен меч.

Тиберий хотел умереть с честью, и он знал, как сделать.

Армия парфян вместе с царём Вологезом находилась по другую сторону реки Арсания. А в долине постоянно присутствовали пять – шесть тысяч воинов для того, чтобы своим диким видом, своим многолюдством пугать легионеров, которые боялись выходить из лагеря для заготовки дров, питались размоченным зерном.

Парфяне огромной многотысячной толпой, говорливой, крикливой, преградили дорогу центурии. Они уже привыкли к трусости легионеров. Мнили себя великими воинами, непобедимыми. Широко раскрывая рты, как ямы среди густых волос, они хохотали, указывая грязными пальцами на римлян. Парфян смешило и то, что римляне были маленького роста.

– Детишки, как же нам, настоящим мужчинам, воевать с вами? Вам носы утирать надо, а мы не захватили платки!

– Им соска нужна!

Кряжистые воины сильно били огромными кулаками в свои широкие груди, словно хотели проломить их и кричали:

– Сейчас мы покажем вам, детишки, как сражаются настоящие мужчины!

И парфяне, злобно отшвыривая друг друга, спешили вперёд, чтобы собственной рукой побить всю центурию, сто человек. И никого из парфян не насторожило стремительность действий римлян. Они молниеносно слетели с сёдел, связали поводья коней в одно целое, чтобы кони своей группой прикрыли их тыл. Встали тесными рядами и закрылись щитами, выставив длинные копья. Превратившись в единое целое, преторианцы быстрым мелким шагом направились вперёд. Парфяне слезли с коней, неуклюжие, похохатывая. Весело разговаривая, демонстративно неторопливо, они начали снимать с сёдел тяжёлые дубины, палицы, длинные мечи, показывали их римлянам, кричали:

– Вот оружие настоящих мужчин! А у вас ножи для баб!

Обстреливать из луков бронированную группу было бесполезно. Да и хотелось парфянам показать врагу свою мужественность, самость. Тем более что перед ними была горсть людей, капля в море. Но это была тупая машина, не знающая страха, сомнений, всегда готовая умереть в бою. Жестокость дисциплины, тренировки выбили из душ преторианцев всякую возможность мыслить.

Мощный бронированный кулак вошёл в людское море, как раскалённый до бела нож в масло. «Черепаха» распалась, преторианцы развернулись фронтом. И началась ужасная рубка. Но «детишками» оказались парфяне. На один замах палицей или мечом каждый преторианец отвечал десятью ударами, превращая человека в изрубленные фрагменты тела, которые падали вниз с тела стоявшего на ногах парфянского воина. Те парфяне, которые находились в глубине толпы и не видели бой, спешили сойтись лицом к лицу с римлянами, озлоблённо толкали впереди стоявших воинов. И эти озлоблённые толчки передавались по толпе. Преторианцы, благодаря своему искусству владения мечом и щитом, в одно мгновенье превратили огромность, мощность парфян в недостаток. Ни один парфянин не успевал нанести удар, оказавшись лицом к лицу с преторианцем. Преторианцы шли по изрубленным телам, а их мечи, как молнии убивали и убивали беспомощных врагов. Кровь хлестала во все стороны, а вместе с ней летели головы, руки, тела. Парфяне начали пятиться, испуская дикие крики ужаса. Но позади толпы воины ничего не видели и толкали всех вперёд. Парфяне, не зная, как укрыться, спастись от мечей римлян, поворачивались к ним спиной. Спешили убежать от смерти, ценя свою жизнь превыше всего на свете. Они яростно били тех, кто толкал их вперёд на римские мечи. Вой, крики, душераздирающие вопли парфян огласили долину. А преторианцы рубили и резали врагов, как хотели, оставляя за собой кровавую полосу земли, полную трупов и фрагментов тел.

Огромная масса людей, разъяв свои широкие волосатые рты в крике безумного ужаса, обратилась в бегство. Началась паника, давка, когда парфяне, чтобы уйти от смерти, свирепо убивали своих товарищей, мешавших им бежать с поля битвы. Многотысячная толпа, давя друг друга, растаптывая насмерть, бросая бесполезное оружие, бежала на лагерь, слыша по крикам, что преторианцы не отпускали её от себя.