Юрий Семёнов
Медовые перчинки

Настоящая книга – это художественный вымысел.

Это чуть ли не луч света в тёмном царстве русской литературы.

Из фильма «Алиби»

© Юрий Семёнов, 2022

© Интернациональный Союз писателей, 2022

Семёнов Юрий Петрович, 1954 г. р., вырос в г. Чимкент (Южный Казахстан). Имеет два высших образования. Работал учителем в школе, затем в системе МВД, полковник. На пенсии трудился в финансовых и государственных структурах. В настоящее время увлекается литературным творчеством.

Отец – Пётр Иванович, фронтовик, партийный работник, мать – Елена Ивановна, бухгалтер.

Вдохновитель рассказов – супруга Ольга. Автор состоит в счастливом браке уже 48 лет, стал отцом и дедом.

«Медовые перчинки» – второй сборник Ю. П. Семёнова.

Первый – «Старый балкон» – больше биографичен, с юмором развенчивает «клоунаду государевой службы».

Третий сборник – «Хорошо, брат, сидим» – автор планирует выпустить в начале 2022 г.

В плену наживы
(По следам одного преступления)

Всё существо его протестовало против краж, но не красть он не мог.

Он крал, и ему было стыдно.

Илья Ильф и Евгений Петров

В бескрайних степях Казахстана, в 232 километрах северо-западнее Астаны, на правом берегу реки Жабай приютился с виду ничем не примечательный тридцатитысячный Атбасар, насквозь продуваемый холодными ветрами Акмолинской области. Основанный в далёком 1845 году как казачья станица, этот город первой целинной борозды повидал на своём веку многое. Он дал жизнь и воспитал ныне широко известных всему миру актёров Каскена Беисова и Виктора Проскурина, писателей Сабыра Шарипова, Ильяса Есенберлина и Сейтжана Омарова, спортсменов Анатолия Храпатого и Инну Менцер, краеведа Петра Васильковского и героя-пограничника Никиту Карацупу. Трудовыми подвигами и победами атбасарцев сегодня по праву гордится вся страна.

К сожалению, нередко случается, что ложка дёгтя бочку мёда портит. В конце 2013 года молва об одном из таких событий немало разочаровала жителей Атбасара. Декабрьский снег хрустел под ногами, усилившийся к ночи мороз обжигал лица одиноких прохожих. Изрядно выпившие Ахметов Арман и Гусаров Сашка, пользующиеся в близком кругу дурной славой, долго скитались по тёмным улицам, выискивая, к чему приложить руки, и потому вскоре их потянуло на подвиги.

– Сашок! У тебя как с финансами? – добавил Арман последнюю каплю терпения на взбалмошный характер своего друга. – Не пора ли ещё разок прогреть трубы?

Сашка порылся в карманах, но ничего, кроме табачной пыли и большой дырки, в них не нашёл.

– Мои финансы поют романсы, – замёрзшими губами промямлил он и вывернул карманы старенького пуховика наизнанку.

Арман скорее по реверсу, чем звуку, резко сносимому ветром в сторону, понял, что друг на нуле, и с лёту предложил реализовать давно томившийся в его голове план молниеносного обогащения.

– Прикинь, – сладко пропел он. – На точке, где я работаю, уйма товару, а ключи у меня – бери не хочу. Сечёшь? Если всё будет на мази, считай, Новый год по-людски встретим, тебе и не снилось.

– Чего ж тут не понять? Дураку ясно. А если застукают? – повертел пальцем у виска Сашка.

– Ну, тогда сопи в две дырочки и не порть воздух. Тоже мне кореш. А ещё в вечной дружбе клялся.

– Вообще-то заманчиво, – не скрывая ража, пошёл вразнос Сашка. – Всякая там икра, шампанское, шоколад. Вот только сидеть не хочется. Жизнь, считай, уже в будущее заглядывает, а мы её того – в пропасть. Не по себе как-то. Может быть, занять у кого, а потом видно будет?

Сашку передёрнуло, он скукожился, ещё глубже залез в пуховик и потому стал казаться меньше ростом.

– Ну, как знаешь, баба с возу – кобыле легче. Только зубами потом не щёлкай. А если растрезвонишь, мало не покажется, век не забуду.

Арман нехотя повернулся и пошёл в темноту.

– Постой, – окрикнул его Сашка. – Не обижайся. Пойдём вместе. Чему быть, того не миновать. Не одному тебе халифом на час побыть хочется.

До отхода поезда оставались считаные минуты, и потому в огромную коробку Арман и Сашка торопливо складывали всё, что попадало под руки: сотки, скретч-карты, аксессуары. Не забыли и про деньги из сейфа. При выходе из магазина они плотно заперли двери, чтобы не сразу кинулись, и поспешили в сторону железнодорожного вокзала. В воображении друзей сказочно рисовались богатая география Казахстана, царские застолья, бесконечные плотские утехи и прочие, прочие, прочие, как им казалось, непокорённые вершины жизни.

«А где же была совесть у этих двадцатилетних подростков? – спросите вы. – В какие потаённые уголки души она спряталась? Неужели ни на минуту не взорвала сознание, пусть даже давно прокисшее и заросшее грязью? Куда смотрели и как воспитали их родители? Или это была чистейшей воды профанация?»

Предваряя события, отмечу: жизнь в ту минуту казалась им разменной монетой. Плен сиюминутной наживы намертво сковал их жалкие тела, а научить выбраться из него как-то позабыл.

Но вернёмся в лоно событий, которые развивались молниеносно. Сытно есть, без меры пить и развратничать подросткам вскоре наскучило. По причине объявленного полицией розыска арендуемые квартиры в Костанае, Петропавловске и Кокшетау приходилось менять почти ежедневно. Однако за беспробудной пьянкой неизбежно наступало минутное протрезвление, когда не просто хотелось изрыгать всю гадость содеянного, а биться в истерике головой об стенку. Никакого выхода из тупика они не видели. А зря. Он был – явиться в органы правопорядка с повинной. Но трусы, как известно, боятся даже своей тени, а потому расплата за всё, что они натворили, уже стучалась в двери.

Через месяц Сашку поймали первым. Он пытался раствориться в многотысячной Астане. Оперативники его вычислили и сняли с поезда прямо на железнодорожном вокзале. Вслед за ним за решётку угодил и Арман, сданный подельником на одной из квартир Костаная. Я видел глаза с инстинктами загнанного в ловушку зверя, когда беседовал с ними в изоляторе временного содержания. В них было столько страдания и жалости, что не приведи господь оказаться на их месте.

– Ничего себе погуляли! – как-то судорожно выдохнул на прощание Ахметов и, больше не проронив ни слова, попросил конвоира отвести его в камеру.

А как же родители, взрастившие этих любителей лёгкой наживы? К сожалению, случилось так, что у них остались только матери, которым сегодня больно и обидно за своих сыновей. В младенческом возрасте и чуть постарше они видели в детях настоящих людей, а случилось наоборот. Так в чём же маразм их воспитания? Судите сами…

Суд руководствовался строго законом. Преступникам вменена кража, совершённая организованной группой в особо крупном размере. За это деяние Уголовный кодекс Республики Казахстан предусматривает лишение свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией имущества. Нанесённый компании ущерб подлежит принудительному взысканию. Впереди апелляция, быть может, и кассация. Это ничего не изменит. Итог всё равно один – тюрьма.

Ну а жизнь продолжается…

Разговор с совестью
(Фантазия на темы морали)

Крокодилы тоже летают, но только низко-низко.

Дихамбай – неоперившийся птенец компании по продаже сотовой продукции – лежал на кровати, уткнувшись носом в подушку. Обуревающие его мысли витали далеко-далеко в заоблачных высях, не давая заснуть.

– Вот если бы стать богатым… и сразу. А не «когда-нибудь» и «может быть», – назойливой мухой теребило его внутренности. – Тогда в свои неполные двадцать пять и работать не надо. Одним махом – и в дамки. Друзья сочтут за честь руку подержать просто так, чтобы засвидетельствовать своё почтение, а потом ещё неделю не мыться. Да и девчата вьюнами закрутятся. О-бал-деть!

Дихамбай смял одеяло и нехотя перевернулся на спину. На потолке заиграли предутренние россыпи света, отчего затерявшиеся в минотавровом лабиринте извилины мозга стали лихорадочно искать пути к лаврам крутого воротилы.

– Разом опустошить закрома магазина чревато последствиями, – агонизировала мысль. – Посадят, как пить дать, и фамилию не спросят. Знамо, были случаи. Лучше уж понемногу, зато надёжнее. Вроде присвоил один, а делят на всех. Как в том анекдоте про среднее арифметическое: «Одни едят мясо, другие – капусту, а все вместе – голубцы». И вообще, много за это баловство не дадут, помилуют. Наконец, сошлются на молодость.

Дихамбай начал в уме подсчитывать выгоду от дивидендов предстоящего дела, но плохое знание арифметики вскоре заставило его прибегнуть к использованию рук. На изгибе среднего пальца, что означало продажу подарочного телефона по акции левому клиенту, снаружи к двери кто-то прочапал, нехотя поскрёб, а потом постучал.

«И кого это в ранний час нелёгкая принесла?» – подумал Дихамбай и шмыгнул под одеяло.

Однако закрытая на ключ дверь неожиданно распахнулась. Сквозь постельную щель он увидел, как в комнату ввалилось что-то непонятное: маленькое и серое.

– Вот тебе и на… – раскрыл скорее от ужаса, чем от удивления, рот Дихамбай, и по его коже побежали мурашки. – Никак домовой собственной персоной или сам чёрт пожаловал. Ты кто? – спросил он откуда-то снизу и трясущимися руками потянулся к тумбочке, аккурат на которой лежала недавно прихватизированная им новенькая сотка.

Ему тут же вспомнилась вывеска на соседской калитке, где рядом с рисунком лохматого пупсика большими буквами было старательно выведено: «Ахтунг! Ахтунг! Злюкен собакен! Яйцен клац-клац». Он вытер со лба пот, на всякий случай убедился в целостности своего наследства и стал набирать первый пришедший на ум номер телефона.

– Но, но! Не балуй. Давай лучше по душам говорить, – потребовал пришелец и вплотную приблизился к своему визави.

Его ершистая поза не предвещала ничего хорошего. Наоборот, от неё веяло холодом и подавленностью.

– Я твоя Совесть, – первым начал пришелец. – А чтобы ты не сомневался, загляни под майку и убедись сам.

Дихамбай лихорадочно задрал майку и увидел на груди небольшую дыру. На удивление, она не кровоточила и не болела. Он сунул в неё палец и не ощутил никакой плоти. Для убедительности он ещё глубже засунул в дыру палец, но результат оказался таким же. «Неужели все это мне снится?» – подумал Дихамбай и со всей силы ущипнул себя за ляжку. Пронизывающая боль содрогнула нервы и мгновенно растеклась по всему телу. В животе забулькало и потянуло на горшок. Возможная мистика улетучилась сама собой.

– Ну что? Убедился? – спросила Совесть.

В оцепенении Дихамбай не проронил ни слова. Облизывая засохшие от испуга губы, он вглядывался в пришельца и пытался вырвать из памяти хоть что-нибудь похожее на то, что видел ранее, а сейчас стояло перед ним и насквозь пронизывало всё его существо. Нет, такое он видел впервые.

– Вот что, милый друг! – продолжила Совесть. – Вспоминай, не вспоминай – всё равно не узнаешь. Меня потерять легко, а найти порой невозможно. Если ты думаешь, что я с тобой в доле, то глубоко ошибаешься. Немедля начинай меня экономить. Видишь, уже совсем маленькая и страшненькая стала. Скоро вовсе исчезну.

«А мне лишнего ничего не надо», – хотел было возразить Дихамбай и выдохнул из груди соответствующую порцию воздуха. Однако рот упорно молчал, а из отверстия в теле донесся зычный лай дворовой собаки. Дихамбай в ярости продолжил тираду своего недовольства под резонирующее от стен рычание и успокоился только тогда, когда понял всю тщетность своего поступка. Совесть всё это время молчала и вновь заговорила, когда в комнате опять стало тихо:

– Хочешь, я расскажу тебе одну байку? Если поймёшь её суть и распознаешь в ней себя, может быть, вернусь обратно. Если нет – пеняй на себя. Только сиди тихо и не тявкай, а не то всю округу разбудишь.

Дихамбай забился в угол кровати, поджал под себя ноги и закусил край одеяла, дабы не проронить ни слова. Убедившись, что её наконец-то слышат, Совесть продолжила:

– Приехал как-то Иван Петрович на праздники к старому другу – Юрию Тарасовичу, ветерану силовых структур. Пили чай с вареньем, Петрович играл на гитаре, а Тарасыч раз за разом наказывал в шахматы свою неугомонную внучку Милану. После очередного детского мата Милана надула губки и, чуть не плача, сказала: «Ну, деда, имей совесть…» И, слово за слово, друзья затеяли разговор именно об этом.

– Что такое совесть и зачем она нужна? – терзался неизвестностью Петрович. – Человечество существует уже многие тысячелетия и само без жалости отбрасывает то, что ему не нужно или перестало быть нужным в хозяйстве. А вот совесть почему-то сохраняет и культивирует. Складывается мнение, что иметь совесть – это удачная стратегия выживания семьи, клана, деревни или целой страны. Но тогда что заставляет каждого отдельного её члена поступать по совести, когда за ним никто не следит? Ведь это же ему абсолютно невыгодно. Всякий знает, что своя рубашка ближе к телу.

Юрий Тарасович, чтобы отделаться от шахмат, согласился на ничью, почесал затылок и крепко задумался. До этого у него обычно находились ответы на самые заковыристые вопросы. Этот тоже не стал исключением, и уже через минуту он с радостью поделился своими мыслями:

– Есть у меня один приятель. Вроде не олигарх, но не из бедных. Чтобы было понятно, скажу так: когда у него настроение хорошее, он покупает телеканал или радиостанцию, а когда хандра – угольную шахту в Норвегии. Словом, человек настроения. Однажды он поведал мне незамысловатую историю о себе. Сорок лет тому назад он был бедным, но весёлым и беззаботным студентом. Как-то летом в шесть утра возвращался с железнодорожной станции, где подрабатывал грузчиком, чтобы купить магнитофон. Был тогда выходной день. На остановке пусто. Он ждал первый автобус. Подошла старушка с большой авоськой и села рядом на скамейку. Подъехал автобус, бабушка поднялась, неловко взяла сумку, и из неё вывалился толстенный кошелёк.

Как он говорил, умом он понимал, что бабульку нужно окликнуть и потерю немедленно вернуть, но продолжал сидеть как заколдованный. Уж больно хотелось ему магнитофон купить, а тут судьба сама фартит. В общем, автобус вместе со старушкой уехал, он выждал немного, сунул кошелёк в карман и пошёл пешком. Дома пересчитал содержимое, там оказалось шестьдесят рублей с копейками (видимо, вся бабкина пенсия) и толстая пачка проездных билетов в придачу. В тот же день он купил свой первый магнитофон, но радости не было – вроде не грабил, а нашёл, но совесть потерял навсегда. Видимо, совесть – это не просто красивое слово, а лакмусовая бумажка, признак того, что живёшь в этом мире с некоторым запасом прочности. Если бы тогда не позарился, сберёг бы ощущение этого запаса. Это как со старенькими родителями: пока они живы, ты считаешь себя защищённым человеком, как умирают – ты моментально превращаешься в дряхлого старика, ожидающего своей смерти.

Юрий Тарасович хитро прищурился.

– А теперь представь, что ты спецназовец и сдаёшь свой самый главный экзамен. Ты лез в огонь, дрался и в конце торжественно получил краповый берет. Но будет ли приятно его носить, если на самом деле ты срезал угол и пробежал дистанцию несколько меньшую, чем другие? Пусть это всего лишь игра, формальность, да и не заметил никто, но осадок останется с тобой на всю жизнь…

– Да-а-а! – тяжело вздохнул Иван Петрович. – Совесть – штука одноразовая, как балласт на воздушном шаре. Сбросил, и всё: второй не будет. А если не дай бог попробовал в лютый голод человечину, до конца своих дней о гуманности рассуждать не сможешь. Конечно, говорить-то ты будешь, но себя не обманешь. И нет на свете ни одного упыря, который внутри себя не жалел бы о своём навсегда потерянном балласте.

– Кстати, тот олигарх оказался вовсе не конченым человеком, хотя не был святым и наделал в жизни кучу разного дерьма, – заключил Юрий Тарасович. – Как-то при встрече он излил мне боль своего сердца. Говорил, мол, если бы я смог найти хотя бы внука или правнука той бабки, в тот же день купил бы ему квартиру в центре столицы. Хотя знаю, что легче от этого мне всё равно не станет. Нельзя воздушному шару без балласта.

Гипнотизируя пришельца, Дихамбай не проронил ни слова. Он жадно слушал всё, что говорили ему, а перед глазами чередой бежали его престарелая бабушка, почему-то похожая на ту, что обронила кошелёк на остановке; седовласый прадед, переживший голодомор; занятия на уроке физкультуры, где он частенько филонил и прятался за спинами своих одноклассников; родной магазин, в котором нередко прокручивал свои тёмные делишки, обманывая коллег и руководство компании.

– Да что же я делаю? – вдруг вырвалось у него из груди нормальным человеческим голосом. – Как я могу смотреть людям в глаза, обманывая их? Неужели мать родила и воспитала меня убогим? Почему в голову вместо хорошего лезет одна чушь? Нет, так жить нельзя, так жить невозможно…

Дихамбай мучительно перевёл взгляд туда, где только что стоял пришелец, но его уже не было. На груди под майкой ликовала здоровая грудь без единого намёка на шрам. Дверь была плотно прикрыта. За окном весело смеялись птицы. Как ужаленный, он соскочил с кровати, включил музыку и стал торопливо собираться на работу.

Но что это? Словно в напоминание о себе в зеркале умывальника мельком отразился знакомый облик пришельца, хотя теперь он был несколько больше и светлее прежнего. Дихамбай улыбнулся, выбежал на улицу и, прыгая через лужи, побежал навстречу своему счастью. Пожелаем же ему больше не оступаться на жизненном пути…

А к вам Совесть, случаем, не заглядывала?

Дыма без огня не бывает
(Нарочно не придумаешь)

Воруют все. Даже дворник, если у него имеются две казённые метлы, одну обязательно украдёт.

У отставного офицера полиции Затыкайло Константина Ивановича работа была что надо – и условия подходящие, и зарплата не хуже, чем у других. Казалось, в труде он особо не напрягался. Да и зачем, если пенсия приличная. А потому на хлеб с маслом всегда хватало. Но представить себя без дела, как Обломов, он уже не мог.

Его гостеприимная половинка, Изольда Павловна, любила собирать за столом друзей и близких, где после изрядного возлияния Константин Иванович (не без пафоса) слюнявил о былой борьбе с отребьем общества. Низвергавшиеся из уст былого опера фронтовые сводки сочили кровавой резнёй, неумолкаемой стрельбой, извечной погоней и, как правило, обязательным на финише заключением: «Вор должен сидеть в тюрьме». Со стороны это походило на сериал «Место встречи изменить нельзя», только с колоритным продолжением и леденящим душу сюжетом.

Когда же в родной компании, где Константин Иванович по жизненной катанке продолжал нести службу, случались хищения, кои с небывалым постоянством вгрызались в хребет вздыбленного графика роста производительности труда, он не находил себе места.

– Не-е-е-т! Силы побороться за справедливость и показать зубы ещё есть. Пусть Родина знает, что воспитала по гроб преданного ей сына, – вырывалось у него изнутри, и его лицо не в меру багровело.

Воспалённый, он много курил, нервно семенил по кабинету и срывался на каждого, кто без стука пытался вломиться в его дверь, на внешней стороне которой в ритуальном обличье висела пугающая сознание табличка «Начальник Службы безопасности».

Вот и сейчас створка слегка скрипнула, и в проёме, как назло, показался силуэт одного из сотрудников фирмы с какими-то бумагами.

– Ну? Чего припёрся? – сквозь зубы прорычал Константин Иванович на непрошеного гостя. – Видишь, не до тебя. Завтра в командировку дела государственные вершить, а ты со своей ерундой мельтешишь. Вот когда вернусь, всё и решим. А пока не нарывайся на кренделя.

Константин Иванович плюхнулся в кресло, сдавил руками голову, чтобы не дать разорваться пульсирующим от волнения вискам, и задумался над сообщением, только что поступившим из дальнего региона. Другой бы на его месте сразу же сломался и потерялся в догадках, но только не он.

– Что мы имеем в активе на сегодня? – по старой привычке стала логически раскручиваться мысль. – Факт крупной недостачи – раз. Противоречивые показания участников события – два. Несколько пустых видеороликов – три. Немного. Надо срочно выехать на место, встретиться с людьми и вникнуть в суть дела самому лично.

В одно мгновение перед его глазами пронеслось всё лихолетье новой работы. Ещё вчера он принимал у своего предшественника жалкие обрывки нескольких досье, из которых понять что-либо было совершенно невозможно, а сегодня криминальному архиву псевдоработников компании мог бы позавидовать сам Шерлок Холмс.

Константин Иванович резко повернулся к монитору компьютера, привычным движением руки нашёл нужный ему сайт и стал лихорадочно восстанавливать в памяти раскрытые им ухищрения сослуживцев.

Первым высветился безусый Абдулла, возомнивший себя неуловимым Джеймсом Бондом, пока не попался на простой махинации с брендовым товаром. Жалко, конечно, парня, из него мог бы получиться неплохой экономист. А оно видишь как обернулось. Теперь размышлять о жизни ему придется в заключении, и не один год. Ну а там – как повезет.

Вторыми нарисовались Минелла, Рубия и Стелла. Совсем юные девчонки, но троица ещё та. Залезли в чужую кормушку, поживились и думали, об этом никто не узнает. Кстати, две первые, чьи родители оказались проворнее и богаче, во избежание неприятностей вернули похищенное немедля, а вот Стелла с матерью еле-еле выкарабкалась из долговой ямы. Но ничего не попишешь. Хочешь не хочешь, а расплачиваться за тёмные дела придётся каждому.

А это кто такие? Погоди, погоди, дай вспомнить. Ах, да – Айдана и Бибигуль. Ну, по этим тюрьма давно плачет, и если не посадили тогда, то через год-два – обязательно. Так искусно сымитировать обыкновенное хищение под кражу сможет не каждый урка. Плохо, что следователь в их неискренность поверил, видимо, неопытным оказался. К сожалению, таких беззубых пинкертонов в системе правоохранительных органов ещё немало.

А вот и Жансая. Та самая, благодаря воровству которой, поставленному на широкую ногу, мы убедились в несовершенстве бухгалтерского учёта и кассовой дисциплины компании. В конце концов, и в собственном доме навели порядок, и аферистку на чистую воду вывели. Всё-таки правильно в народе говорят: «Не было бы счастья, да несчастье помогло».

Константин Иванович внимательно досмотрел архив, тщательно выписал заинтересовавшие его факты в блокнот, откинулся на спинку кресла и снова задумался:

– Неужели и на сей раз допустили прокол в подборе кадров? Не слишком ли много стало их за последнее время? Надо бы ещё раз поговорить с региональными руководителями, внести коррективы в работу с персоналом. А то ненароком наварят каши, потом за год не расхлебаешь.

Командировка пролетела быстро и сумбурно, хотя и не без пользы. А впрочем, судите сами.

Вначале на лицах предполагаемых расхитителей, казалось, застыла маска испуга, безмерной тревоги и печали. Однако стращать плачевными перспективами никого не пришлось. Все, как всегда, сходились на одном: «Пропало – надо восполнить». Это и написали в своих объяснительных. Только один экспедитор, Баглан, нарочито встал в позу и зарядил: не я, мол, и всё.

– Ты только подумай, – в который раз обратился к нему Константин Иванович. – Кто в первую очередь отвечает за перемещение груза согласно накладной?

– Ну я.

– Правильно. В здравомыслии тебе не откажешь. Тогда объясни, где товар согласно подписанной тобою накладной? На торговой точке его нет, что отражено в акте аудита, и проданным не значится, да и в остатках тоже.

– Да это сами продавцы приделали к нему ноги, – заикаясь, промямлил Баглан.

– Допустим, но они, как ни странно, этот факт отрицают.

– Мало ли что они отрицают.

– Хорошо. Но в накладной к тому же отсутствует подпись продавца в приеме товара на реализацию. Как быть с этим?

– Не знаю, но я точно доставлял груз на точку вместе с водителем.

– Кстати, и водитель этот факт припомнить не может. Кому из вас верить?

Баглан понуро склонил голову и не проронил ни слова.

– Молчишь? Что ж, дело хозяйское. Но предупреждаю: нам придётся обратиться в полицию и просить привлечь виновных, в том числе тебя, к уголовной ответственности. Другого выхода нет.

– Константин Иванович, но я точно помню, что доставлял груз на точку. Поверьте мне на слово, – жалобно заныл Баглан.

– Слушай, мы опять возвращаемся на круги своя. Не вынуждай меня повторять одно и то же. Уверяю, это тебе не поможет.

– А если воспользоваться услугами видеозаписи торгового центра, в котором находится наша точка? – уцепился Баглан за ниточку, и глаза его озарились блеском последней надежды. – Наверняка на ней зафиксирован факт доставки мною товара. Как вы думаете?

– Пока «если бы да кабы», я этот участок уже отработал. Сожалею, но камера в означенный тобою период не работала.

Константин Иванович ещё битых два часа склонял Баглана к даче признательных показаний, но он продолжал упорствовать, а затем и вовсе стал нем как рыба.

– Ладно, пиши как есть, но предупреждаю, что обман свидетельствует против тебя.

На том и решили. А на следующий день аудит обнаружил ту самую пропажу на совершенно другой торговой точке, более того – в другом населённом пункте региона и с другой накладной, подписанной всё тем же Багланом.

«Вот и верь после этого людям! – думал про себя Константин Иванович, мерно покачиваясь на полке в поезде, увозившем его домой. – Надо же, сознались в том, чего фактически не совершали. А может быть, я просто переборщил?»

Да нет. Дыма без огня не бывает…

Трое отважных
(Собачья повесть)

Один за всех и все за одного.

Они появились на свет и познакомились почти в один день. Грозный чепрак Босс и рыжий Гошка. Два друга не разлей вода по жизни и двору. Только вот родители у них были разные. Босс благородных кровей. Его родословная упиралась корнями в далекую Баварию, а стволом древа – в загадочную Русь, где его орденоносный прадед властвовал на подиумах собачьих выставок. Гошка же так себе – внебрачный сын бездомной Машки и захудалого, но гордого, не сражённого тяготами жизни дворняги Васьки.

От матери, семи братьев и пяти сестер Босса отлучили ещё в месячном возрасте. Незадолго до этого он впервые своими глазами увидел мир, который упоительно пах молоком и действовал сильнее снотворного. Пугали только неведомые ему чудища в лысой шкуре, лающие не по-собачьи. Они брали его в свои огромные лапы, поднимали к небу и внимательно разглядывали, теребя нос и уши. Зачем они это делали, он не знал. Но всякий раз от этого полёта ему становилось жутко. Он мочился, визжал, что есть мочи, и прятался в густой мамкиной шерсти, подальше от корявых монстров с непонятным рычанием: «Ура, это самец».

Бздун Гошка родился на помойке. Именно там, где жила его мать: Машка – по прозвищу, Мария – по мужу, «п-ш-ла вон» – по-уличному. Её благоверный Василий был без работы, но кормил семью исправно. На задворках их территории было всё, чем можно поживиться. Случалась даже колбаса с отвратительным запахом и зеленоватым оттенком плесени. «Наверное, импортная», – думали они и, утерев слюну, жевали. Жевали, потому что вкус сои отдавал мясом, вернее, запахом той косточки, что снилась им по ночам. А бздун – это от молнии, что однажды сверкнула прямо у Машки под носом, чуть не опалив усы, которые опосля свернулись в трубочку.

И надо же было такому случиться, что волею судьбы они оказались по одну сторону крохотной улицы, в одном огромном дворе под названием ЖСК – жилищно-строительный комплекс.

Его хозяева – он и она, два опалённых жизнью человека, встретили новосёлов ближе родных. Босса поместили в апартаменты класса люкс. Гошку – в конуру из-под картонной коробки, но с отдельным входом. Они должны были служить охранниками. Гошка – оповещать звонком, у него это получалось. Босс – зычно лаять и, если придётся, кусать за зад.

Именно зад стал непременным атрибутом у Босса после того, как охранник Сашка натравил его на пьяного бедолагу, клявшегося милиционеру мамой, что никакой сумочки он не воровал. «И ведь не воровал же», – думал Босс, гордо водрузив лапы на его спину, изгибающуюся под вздохами живота, потому что запах той злополучной сумочки палил от самого милиционера.

Пока шла стройка, у Босса подросла шерсть, поднялись уши, встали на место басы. У Гошки ощерились зубы, вернее, клыки – острые, как штыки у пехотинца, – колокольчиком залил голос. Дружным камертоном отзывалось рычание большой хозяйской машины.

Благородный Босс отрабатывал свой паёк честно, на все сто. Его внутриутробное «гав», а потом еще «гав-гав» эхом раздавалось в ночи так же к месту, как у охранника тревожная сигнализация, только молниеносно и громко. На пустяки он не разменивался, лишь удивлённо смотрел на Гошку, которого до кашля поносило лаем, и строго по ветру кливером держал уши.

Гошке ностальгия по родительской помойке не давала спокойно спать, хотя желудок был исправно забит вполне съедобным кормом, который два, а то и три раза на день хозяева подкладывали в его миску. Каждый раз ему снились сверхмощные кучи дерьма с далёким привкусом собачьего деликатеса. Он пускал слюну, утыкался в них носом и, не пережёвывая, глотал. Глотал целиком, вырывая из середины смачные куски месива. Поэтому вечный голод при всякой возможности мчал его на ближайшую помойку, и тогда он напрочь забывал об обязанностях сторожа.

Обратно возвращаться было стыдно, даже очень. Нестерпимо хотелось выть. Ведь хозяева, эти милые, пусть и строгие люди, ждут, надеются, ищут.

– Что они сделали для меня плохого? – рассуждал он. – Ни-че-го. Всегда кормили, ласкали, нередко баловали косточкой. А я? Я променял их на помойку. На эту огромную кучу дерьма. Нет, не пойду. Пусть отпадёт мой хвост, но я останусь на помойке. Буду жить здесь вечно, как моя мамка.

Гошка устроился удобнее, засунул грязную лапу под морду, возле которой оставался лежать еще не совсем обглоданный мосол, напоминающий по запаху былую говядину. Ему снился родной двор, Босс, бездонная миска с кормом и, конечно же, милые хозяева.

– Ах, как мерзко я поступил, – вздохнул он и подложил под морду вторую грязную лапу.

Но вдруг знакомый голос хозяйки заставил его встрепенуться. Он приоткрыл глаз и навострил уши. Ветерок доносил какие-то странные слова, явно обращённые к нему:

– Гошка! Гошка! Ты где, засранец? Вот найду тебя – всю задницу веником отметелю. Так и знай.

Как ни старался, ничего из этого Гошка понять не мог. Но тон голоса обнадёживал и настраивал, причём на многое.

– Возможно, будет больно и даже очень, – первое, что пришло ему в голову. – Зато мягко, тепло и сытно.

От этой мысли по телу пробежала сладкая дрожь. Он подскочил и завилял хвостом.

– Тяв! Тяв! Тяв! – радостно заявил он о себе. – Тяв! Тяв!

– Ну вот! Я так и знала, – не меньше его обрадовалась хозяйка. – Ни дня без помойки прожить не может. Болеть будет, если в дерьме не покопается. Видимо, кровь берёт своё, как ни корми. Быстро домой, шельмец.

Гошка хотел было прихватить с собой мосол, но в последнюю минуту передумал: «Отберут ещё».

Почесал за ухом, задрал ногу, инстинктивно сделал отметину и припустил к дому.

Вечером его рвало. Рвало помойкой и тем самым мослом с желтой отметиной на память. Босс искоса поглядывал со стороны на изрыгаемое серо-буро-малиновое месиво и укоризненно молчал, думая о своём. Его благородство не могло опуститься до такого.

Время летело быстро. Ночи сменяли дни, холодная луна – жаркое солнце. Деревья, не успев проснуться, облетали желтизной с красным оттенком, затем покрывались белым холодным пухом, как у тех огромных птиц, что жили за сеткой в углу двора и которым каждое утро обильно подсыпали зерно под звучное «Цып-цып-цып!», бодро отряхивались ото сна, умывались тёплым весенним дождем, разнотональным чириканьем, шумно осыпались сочными яблоками, абрикосами, сливами и снова желтели, чтобы через полгода одеться в ядовито-зелёный наряд невестушки. Круговорот природы неумолимо брал своё.

Полукров Сашка, бездомный старик Кузьмич и конченый алкаш Колька, которым хозяева доверяли сторожить двор с его содержимым, к своим обязанностям относились спустя рукава. Кто приворовывал, кто блудил, кто рыскал по окрестностям и собирал бутылки в надежде опохмелиться.

Каждый раз их проказы сходили с рук, как вдруг пропал Босс. Трусливый Гошка метался по стройке, обнюхивал углы, заглядывал во все щели, даже под корыто с водой и виноградник, где на чёрный день зарыл вкусную заначку. Но нигде его не находил. Только вчерашний запах друга одиноко витал в воздухе и уносил его куда-то далеко в город. Ловелас Сашка упорно ни в чём не сознавался и прятал бесстыжие глаза под стельку кроссовок. Хозяева его ругали, грозились сдать в милицию и даже посадить для профилактики. Доморощенный Олег Кошевой не проронил ни слова.

Вечером хозяева сочиняли текст объявления о пропаже годовалого щенка немецкой овчарки. Они писали во все газеты и даже на телевидение. Голодный Гошка, глотая слюну, с вожделением смотрел на полную корма миску и тяжело дышал, высунув язык. Каждое слово, жест и мимика на лицах хозяев губкой впитывались им. Всеми фибрами собачьей души он старался помочь найти своего друга, пойти в огонь и воду, если надо, но его «Тяв-тяв!» почему-то никто не слушал. А зря. Он-то уж точно знал, что ночью Босс вместе с Сашкой ушёл на поводке к его пассии и больше не вернулся. Ушёл радостный и сытый, лизанул на дорогу мокрый Гошкин нос и исчез в ночи.

– Ох уж этот Сашка, – жалобно проскулил он. – Всыпать бы ему, как бывало мне.

Босс нашёлся через два дня неожиданно и случайно. По объявлению в бегущей строке позвонил какой-то незнакомец, спросил, кого ищут, и назвал координаты. Босс был привязан к столбу на базаре и никого к себе не подпускал. Увидев своего хозяина, тут же остановил на нём свой взгляд, а глаза заблестели. Нет, не от слёз. Они взывали забрать его домой и поскорее: сейчас же, сиюминутно. А не то он вырвется, и тогда уже его не догнать: никогда, никому и ни за что на свете.

Гошка встречал Босса косточкой, которую припас накануне. Он облизывался, исходил слюной, но Босс был превыше всего. Он был его кумиром, его защитником, его божеством. И не подарить Боссу косточку в тот момент означало совершить подлость, которая друзьям не прощается.

В другой раз Босса увели внаглую. Пьяный в стельку Колька не шевелил усами, и усы не шевелились бы, если бы не храп – монотонный, выворачивающий всё и вся. Увёл Колькин собутыльник после двух бутылок водки, поманив несъеденным куском колбасы. Босс соблазнился, как голодный на падаль, как шакал на зловонную дичь, после чего выть было уже бесполезно. Чужой ошейник плотно захлопнул двери свободы. Он оказался в ловушке. Выбраться из неё самостоятельно было ему не под силу.

Гошка готов был бежать за Боссом, нюхать, облизывать, делиться любимой косточкой, всем на свете, но только быть рядом, дышать его шерстью, теплотой тела – огромного и бесстрашного.

И снова были поиски. Искала (или делала вид, что ищет) вся милиция, а нашла хозяйка, вернее, та самая интуиция женского сердца.

Из машины Босс выползал задом, надеясь, что его позора никто не заметит. Ему было очень стыдно. Казалось, отпал хвост и в трубочку свернулись уши. Но все за него радовались, особенно Гошка, чей лай зычно и с особой торжественностью оповещал окрестности.

– Привет, друган! – радостно лаял Гошка, и его счастью не было предела.

– Как же, давно не виделись, – ласково прорычал Босс и, не обращая ни на кого внимания, принялся жадно лакать воду.

Настал решающий день первенства города по выводке. Босса тренировали заранее. Тренировали каждодневно, упорно – на «апорт». Труднее всего было ходить на привязи и выполнять команду «к ноге». Он, совершенно свободный, к этому не привык и поначалу злобно огрызался. Однако кинолог был неумолим и безжалостен: не подчиниться такому – остаться без обеда, а может быть, и без ужина.

Столько собак, сколько было на выставке, он никогда не видел. Встречались лохматые шибздики, придавить одной лапой которых особого труда не составляло. Где-то пробегала ровня, но какая-то безликая и глупая. Рычали, пугая прохожих, азиаты. Смелые ребята, не более.

– С ними можно побороться, – прикинул Босс и ринулся вперёд.

Завоевать первое место в своей группе особого труда не составило. Хозяева хлопали, не жалея рук.

– Босс, молодец! Так держать! Ты лучший! – кричали они, и грудь пса наполнялась силой последней схватки.

Начались финальные игры – племенной смотр и выводка отделения «бест». Босс стартовал в кругу последним. Он шёл уверенно, гордо перебирая лапами. К середине отрезка их фактически оставалось двое – старая кляча азиатка, народившая кучу чемпионов в собачьих боях, и он – единственный и неповторимый в своем роде.

– Мамаша, уступи дорогу молодым, – взывал он, наступая азиатке на хвост.

– Соплякам? Никогда. У меня дети постарше будут. Можешь и схлопотать, – отрыгивала впереди идущая мамаша, её ноги постепенно заплетались.

– Пусть только попробуют. Уж за себя я постоять сумею, – рычал Босс.

Болельщики взывали к справедливости.

– Босс! Босс! Босс! – скандировали они, и у судей не оставалось выбора, хотя старая азиатка была из их роду-племени.

К концу соревнования Босс уверенно лидировал и заслуженно воссел на вершине пьедестала с лавровым венком победителя на груди. Ликованию его хозяев не было предела. Они радостно теребили его уши, холку, хлопали по спине и совали в рот разные вкусности. Босс сдержанно всё пережёвывал, не обращая ни на кого внимания. Вдруг его взгляд выхватил из толпы маленького внука хозяев Ромку – такого же сильного и красивого, как он.

– С ним бы в разведку я пошёл, – подумал он и легко запрыгнул в машину.

Трусцой пробежали месяцы. Однажды в дом для вязки привели суку Фрэди. Молодая немка с плохими задними ногами была элитной нюхачкой и чувствовала наркотик за версту. Босс ухаживал за дамой, как настоящий кавалер. Но немку под его грузным телом каждый раз косило, и ритуал обнюхивания приходилось начинать снова и снова. Друг Гошка и здесь не оставался в стороне. Он брал Фрэди с ходу, демонстративно показывая, какой он прыткий. Боссу это не нравилось: он злился, рычал и легонько покусывал своего друга за шею. Но не гнал, а так, просил не мешать, и только. А всё потому, что они бесконечно любили и уважали друг друга и никакая сука раздором между ними стать не могла.

Разная весовая категория друзей не мешала им составлять одно целое. Стоило одному начать – другого не остановишь: никакими «фу», «стоять», «пошёл» и прочими командами. В момент ярости глаза Босса наливались кровью. Он видел перед собой только одну цель, с которой надо было посчитаться, да так, чтобы его запомнили на всю жизнь. Никого и ничего больше для него в ту минуту не существовало.

Именно так Босс поступил со своим бывшим знакомым, когда-то работавшим на стройке. Его звали Жасур. Каждый год хозяин привозил его бригаду на лето к себе, и они крепко дружили. Жасур всегда оставлял ему косточки пожирнее и помясистее, а благодарный Босс спал у него под кроватью и охранял, да так, что муха рядом не пролетит.

Обида пришла внезапно. Как-то Жасур оттолкнул его от стола, а через час сел в машину и уехал, забыв на прощание потрепать за ухо. Простить этого Босс не смог. Весь год он жил обидой, пока Жасур не появился снова в каких-то дурацких синих шортах. Воспоминания и боль нахлынули одновременно, они подступили к горлу и вырвались наружу, инстинкт отомстить был неуправляем. Брызги крови, клочья тряпья, глубокие раны на теле – это всё, что осталось на поле брани. Укусы потом долго ныли и не заживали. Босса отрывали от извивавшегося Жасура всем миром. Но он разжал пасть только тогда, когда понял, что обидчик получил своё сполна. Теперь он был удовлетворён и больше в сторону Жасура никогда не смотрел. А если их взгляды нечаянно пересекались, в его глазах было столько ненависти и злобы, что не приведи господь оказаться ему в ту минуту свободным от цепи или вольера.

Однажды Босса оставили в доме за старшего, а Гошку – за его помощника. Спустя час спокойный антураж стал настраивать на минорный лад, а потому сытые от пуза друганы, выставив локаторы, сладко отвалились в тенёчке. Странные шорохи Гошка, как всегда, услышал первым и сразу залился колокольчиком. Набат Босса мощно сотряс округу, когда на заборе появилась омерзительная фигура незнакомого человека с палкой в руке. Вздыбленная шерсть героя мгновенно превратилась в ершистый шар. Ему хватило всего нескольких прыжков, чтобы приблизиться к врагу, но последний, к несчастью, оказался роковым. Неожиданно глаза Босса рассыпали искры, голову обожгла нестерпимая боль. Мозг перестал соображать, лапы наотрез отказались с ним сотрудничать. Он тяжело рухнул на землю с открытой пастью. Язык вывалился. Сквозь заволакивающую глаза кровь Босс неподвижно наблюдал, как трусливо завизжал и куда-то спрятался Гошка; как нагло орудовал незнакомец, перекидывая через забор всё, что получше; как пришли хозяева, долго над ним мороковали, а затем осторожно перетащили в вольер, подложив под голову что-то тёплое и мягкое.

Прошло ещё несколько лет. Тяжёлая травма превратила Босса в молодого старика: ходить стало трудно и нестерпимо больно, левое ухо смешно залегло шпионом, у шеи заржавели шарниры. Лестница второго этажа, которая раньше покорялась в считаные секунды, теперь нависла жутким испытанием, и он обходил её стороной.

Больше всех, конечно, переживал Гошка. Он перестал бегать на помойку и ни на шаг не отходил от своего друга. Они вместе подолгу лежали под топчаном, наблюдали за хозяевами и вспоминали перипетии прожитой жизни. В ней было всё – взлёты и падения, доброе и злое, хорошее и плохое, и даже жестокое по собачьим меркам обращение.

Вот Босс увидел, что хозяева снова принялись за работу, схватился зубами за лестницу и как ни в чем не бывало поволок её в дальний конец двора. Затем принялся кромсать черенок лопаты, не выпуская его из пасти, пока не пошёл дождь…

Гошка всё это время подвывал голосом Челентано кудахтающему курятнику и катался на заднице, ухватившись зубами за хвост Босса…

Вдруг снаружи, из-под ворот, показался чей-то нос.

– Меня зовут Жужа! – громко пролаял он и выпятил грудь ДАртаньяна.

«Это что? Из сериала „Сваты “?» – спросите вы.

Никакого плагиата в этом названии нет и быть не может. Просто Жужа – маленький любимец публики. Все прохожие были от него без ума.

– Надо же… беспородный – и такое чудо? – восторгались взрослые и дети.

А он знал себе цену. Он жил, можно сказать, родился, у тех самых ворот, из-под которых несло запахом Босса и Гошки.

– Никого не подпущу к моим друзьям, – лаял на всех Жужа. Лаял заливисто, чтобы слышали все. – Вот я какой сильный! Посмотрите на меня.

Многие пытались заманить его в свои сети и сделать сторожевым псом. Но он был хитрее и умнее их. Один было подбрасывал ему собачьи лакомства до самого дома, где жил, пока не иссякли запасы. Жужа осторожно их ел и всякий раз оглядывался, не теряя ориентира. А когда приманка закончилась, скосил голову, высунул язык, выражая во взгляде: «И это всё?», затем вильнул хвостом и неспешно побежал восвояси, пробурчав на прощание:

– Меня этим не купишь.

Он был спортсменом, воспитывал в себе силу и волю. Каждое утро хозяин Босса и Гошки выбегал из ворот и мчался в сторону парка, где выписывал по его аллеям какие-то замысловатые фигуры, для чего-то махал руками и смешно отжимался от земли…

– Зачем это ему надо? – думал Жужа, но всякий раз неотступно бежал рядом до самых ворот, а потом снова приступал к обязанностям защитника.

Ну вот! Теперь трое отважных вместе, и никакие супостаты им не страшны…

Послесловие

К сожалению, собачий век недолог, и всегда, когда теряешь верных друзей, сердце обливается кровью. Но такова жизнь. На смену старому приходит новое поколение. Неминуемо наступит время, когда ты поймёшь, что оно тоже не обманет твоих надежд и не предаст тебя.

Перевёртыши от медицины

– Ты чего это глаза закатываешь?

– Мозгом любуюсь!

Вариация № 1

– Доктор! А после операции я смогу играть на скрипке?

– Безусловно.

– Ну и медицина!!! Сроду не держал в руках скрипку, а тут…

В босоногом детстве о гигиене Вовка знал разве что из ежедневных мамкиных поучений: «Помой руки и почисть зубы». Дальше – больше: заныл зуб – ниточка за дверную ручку, появились сопли – ингаляция над картошкой, разбил коленку – ладошкой под зад, чтобы знал, как не слушаться родителей. Конечно, не обходилось и без более серьёзных нарушений функций организма, неминуемо требующих вмешательства медицины, но об этом отдельно и по порядку…

Прошли годы. Вовка, согласно статусу и положению в обществе, превратился во Владимира Ивановича – крупного для региона, где он жил, чиновника, наделённого властными полномочиями, а проще – полковника милиции, каковых в округе водилось всего ничего и их можно было пересчитать по пальцам. По обыкновению однажды срок его службы истёк, и он стал простым пенсионером. Но бывших полковников, как известно, не бывает. Вот и он гордился своими заслугами столько, сколько мог, пока в очередной раз не подкачало здоровье.

Как и следовало ожидать, от бурной жизни в желчном пузыре Владимира Ивановича появились камни, да не один-два, а целая груда булыжников, что показало УЗИ. Врач – хрупкая, но знающая своё дело женщина, настоятельно ему рекомендовала:

– К сожалению, рассчитывать на терапию уже поздно, никакие лекарства теперь не помогут, надо делать операцию. Но головой об стенку биться не надо, ещё не дай бог инфаркт заработаете. Это не полостная, а совсем безобидная лапароскопическая операция. Лазером. Даже не почувствуете. Всего три дырочки, потом – чик! и вы уже…

– На небесах, что ли? – опередил её Владимир Иванович и тут же ужаснулся своей шутке. «Накаркаю ещё», – подумал он и сник.

Но слово не воробей, вылетит – не поймаешь, а потому червь сомнений в отсутствии боли, а главное – негативных последствий предстал его взору в виде старой женщины с острой косой в руках.

На операцию, как и положено офицеру, Владимир Иванович зарядился сам. Твёрдой рукой он отстранил от двери взбалмошную супругу, холодно успокоил её: «Всё будет нормально, вот увидишь». И ушёл, даже не поцеловав на прощание.

В больнице, в этом муравейнике денно и нощно стонущих мучеников, как и он сам, Владимир Иванович свой пыл несколько урезонил. Из пугающих рассказов соседей по палате он понял, что всё не так просто, как он думал: предстоит побороться, быть может, лечь на амбразуру. Особенно его пугала пустая морковно-капустно-свекольная диета, о нарушении которой после операции не могло быть и речи. Она укладывалась всего в несколько пунктов – раз-два, и обчёлся, – а перечень допустимых к рациону продуктов представлял дальнейшую жизнь какой-то бессмысленной, однообразной, безвкусной и голодной, отчего хотелось выть и пускать слюни только от одного запаха повсюду манящих к себе шашлыков, плова и других восточных деликатесов. Но другого выхода из систематически продолжающихся приступов, кроме как лечь под нож, он не находил.

И вот наступил час, к которому Владимир Иванович шёл всю свою небезгреховную жизнь. Обнажённый, он возлёг на операционный стол и, вспомнив из прошлого своё большое «Я», обратился к присутствующему медперсоналу, чеканя каждое слово:

– Имейте в виду, я полковник, так что будьте с ножичком осторожней. Как бы чего не напутали, жить-то ещё хочется.

Реакция хирурга оказалась прямо противоположной задуманному. Седовласый мужчина слегка оттянул от лица медицинскую маску, чтобы не обслюнявить её отрыжками гнева, и без тени смущения произнёс шокирующую фразу:

– А! Так вы мент. Вот вы где нам попались. Сколько же вы кровушки людской попили?

– Да нет, я всегда за правду, другого не подумайте, – несколько заглушил басы Владимир Иванович.

– Попили, попили… чего уж там, да ещё выворачиваетесь. Так что, девочки, делаем всё, чтобы после наркоза больной больше не проснулся.

Владимира Ивановича всего перекорёжило, но, связанный по рукам и ногам, он не мог даже пошевелиться.

– Тихо, тихо, – увидев конвульсии пациента, несколько успокоил его хирург. – Это совершенно безопасно. – И, подумав, иронично добавил: – Хотя как сказать: всё во власти Божьей.

– Родные мои! – взмолился Владимир Иванович. – Я уже того! Не милиционер, не полковник, я на пенсии состою. Помилуйте, Христа ради прошу.

– Вот это уже совсем другое дело! – убаюкивал хирург засыпающего на столе пациента. – Девочки, простим грешного пенсионера за покаяние. Что с него взять, кроме горстки камней? Пусть живёт себе на здоровье, здоровье, здоровье…

Под наркозом, гнетущим активность мозга, наступил мир сновидений. Кстати, практика на этот счёт показывает, что больные под общей анестезией нередко выходят из телесной оболочки, созерцают операционную с потолка и даже беседуют с представителями иных миров. Что-то вроде этого произошло и в нашем случае.

Боинг летел курсом на Москву. Под его крылом простирались бескрайние степи Казахстана. В салоне тепло и уютно. Ещё вчера Владимир Иванович неторопливо подрезал у себя во дворе виноград и был всецело настроен на осеннюю трудовую повинность, как зазвонил телефон и взволнованный голос друга печально сообщил, что в Сочи почила тётка. Конечно, этого момента он ждал, потому что её болезнь была несопоставима с жизнью, и ни на что лучшее он уже не надеялся, но неожиданность, как говорится, всегда, а главное, в неподходящий момент тюкает молотком по голове.

Владимир Иванович ударился в воспоминания. Перед глазами пикирующими стрижами пролетели детство, отрочество, юность, вихрем, со всеми взлётами и падениями, пронеслась служба в милиции. Ну а теперь, когда желчнокаменная болезнь не на шутку вгрызлась в его несколько располневшее тело, ход размеренной жизни превратился в сплошные страдания и мучения. Почти ежедневно его рвало, тошнило, а туалет в обнимку с горшком стал вторым домом.

Медпункт в Домодедово поспешил отречься от транзитного больного из зарубежья.

– Да, по всем признакам вы больны и вам трудно, но экстренно помочь, к сожалению, ничем не можем. Если вы согласны на оперативное вмешательство, можем доставить в ближайшую территориальную клинику. Услуга, сами понимаете, платная и не из дешёвых. А так – таблетки в аптеке, – постоянно ворковала врачиха, отхлёбывая чай вприкуску с шоколадом. – И, пожалуйста, освободите кушетку. Вы у нас, как видите, не один. Подумайте за дверью.

Но таблетки обещанного врачами действия не возымели, а потому Владимир Иванович, еле отыскав в переполненном зале ожидания аэропорта свободное кресло, плюхнулся в него, предусмотрительно поджав коленками багаж, чтобы ему не приделали ноги. Приступы тошноты продолжались до самого объявления регистрации на рейс самолёта. За это время уборщица туалета настолько прониклась неординарной ситуацией, что всякий раз при появлении бегущего с искажённой гримасой в её апартаменты пассажира здоровалась с ним и взглядом сопровождала до места, покачивая головой из стороны в сторону:

– Надо же, как прихватило бедного. Не приведи господь… Очередь на регистрацию, казалось, продвигалась вечность. Раздевали, разували и копались в белье для проверки основательно.

– А бутылку с водой оставьте, с собой не положено, – решительно преградила путь Владимиру Ивановичу очередная сотрудница аэропорта.

– Девушка, мне очень плохо: камни в желчном разгулялись, и потому жажда через край бьёт.

– Тогда на борт вам нельзя. Случись чего в воздухе, что будем делать? Самолёт сажать прикажете? Дорогое удовольствие, да и рискованно. В общем, ничего не знаю, идите сдавать билет в кассу.

– Вай-бай, вы же меня без ножа режете. Я на похороны лечу, меня ждут, единственный родственник, так сказать, да и все деньги на погребение при мне. Представляете, какая заваруха может случиться? Войдите в моё положение. А бутылку я выброшу, вот, пожалуйста… – и Владимир Иванович метким броском пополнил рядом стоящую урну теперь никому не нужной ёмкостью.

Очередь заволновалась, кое-кто начал возмущаться, нелестно высказываться в адрес «Аэрофлота».

– Ну, смотрите, потом не жалуйтесь. Проходите, – сжалилась наконец контролёр и сосредоточилась на следующем пассажире…

Салон самолёта был заполнен на треть, если не меньше, так как конец ноября для отдыха на море, когда погода располагает к депрессии, а личная жизнь – к самоубийству, не сезон. В основном летом каждый норовит погреться на солнышке и прямо сутра морально разложиться, не дожидаясь обеда и тем более ужина. А тогда моросил дождь, подвывал и туманил взор противный ветер.

Лайнер уверенно набирал высоту. Владимир Иванович задёрнул шторку иллюминатора, откинулся на спинку кресла и попытался расслабиться. Но не тут-то было. Недавние позывы изнутри возобновились с новой силой и настойчиво потребовали оставшуюся в желудке массу переработанной пищи выйти наружу. Стюардесса заметалась в поисках нужных медикаментов. Отделаться одной ходкой в туалет тоже не удалось. В какой-то момент, сочувственно похлопав по плечу, к нему с пониманием обратился сосед по креслу, которому просьбы подвинуться и дать возможность в очередной раз вынести наполненный блевотиной пакетик порядком поднадоели:

– Ну и правильно, а то ещё по большому придётся мучиться. Лучше уж так…

Полёт продолжался, а головокружение, тошнота и рвота у Владимира Ивановича, к сожалению, всё не проходили. Он корчился и стонал от боли. И, о чудо, среди попутчиков объявился врач-анестезиолог одной из больниц Сочи. Всё это время он дремал на заднем кресле и, казалось, не замечал происходящего. Но в какой-то момент шумиха в салоне привлекла его внимание. Он профессионально оценил обстановку, деловито покопался в сумке и извлёк оттуда вожделенную ампулу димедрола со шприцем.

– Иди сюда, мил человек, – властно потребовал он от Владимира Ивановича. В воздухе повисла безмолвная пауза… Наконец врач не выдержал своей напыщенности, улыбнулся и добавил: – Не то весь самолёт обгадишь, а нам ещё лететь и лететь…

Весь не свой Владимир Иванович поплёлся в конец салона самолёта и обомлел, увидев, что подозвавший его человек наполняет шприц какой-то жидкостью:

– А это ещё зачем? – дрожащим голосом промычал он. – Прикончить хотите?

– Вообще-то надо было бы за все наши страдания, но не сейчас, – глупостью на глупость ответил врач. – Засучите рукав, я наложу жгут и внутривенно сделаю инъекцию.

Владимир Иванович присел на подлокотник кресла, оголил локоть, свободной рукой крепко зажал скрученный на изгибе платок и стал усиленно качать кулаком. Вена моментально вздулась.

– Ну хватит. Теперь потерпите.

Владимир Иванович мысленно перекрестился и уставился в иллюминатор в надежде увидеть землю. Но за окном было темно, и только мигающие габариты самолёта давали знать, что все пассажиры вместе с ним, как ангелы, находятся высоко-высоко за облаками…

После укола измученному тяготами организму полегчало, а самочувствие улучшилось. Через несколько минут его потянуло на сон, и он, обессиленный, окунулся в сладостное небытие.

Долго ли, коротко ли, Владимир Иванович очнулся в настроении «что ни в сказке сказать, ни пером описать». Только голова чуть-чуть кружилась. За окном по-прежнему ни зги, самолёт на земле, в салоне – полутьма, вокруг – никого и тишина. Не хватает только мёртвых с косами.

«Где это я? – подумал он. – Наверное, в меня влили какую-нибудь гадость или самолёт потерпел крушение, а я вознёсся на небеса», – пронеслось в мыслях.

Неожиданно в проёме салона отдёрнулась шторка, откуда выглянуло мило улыбающееся личико стюардессы:

– Так вы проснулись? Ну и чудесно! А мы боимся потревожить вас. Думаем, пусть поспит ещё немного после таких мучений.

– А где все пассажиры? – изумлённо спросил Владимир Иванович.

– Так они уже того – на трапе. И вам пора. Собирайтесь, пожалуйста, мы проводим.

Сочи, как известно, не Москва. Климат здесь прямо противоположный – мягкий, тёплый, влажный, с запахом утренней свежести и морского аромата, который дарит наслаждение, придаёт бодрости, сил и настроения. При выходе из самолёта все тяготы жизни у Владимира Ивановича разом отпали, словно улетучились. Настроение поднялось, песня жизни опять залилась мажорными тонами. Его встретил друг, они крепко обнялись, обменялись любезностями и с головой окунулись в свои проблемы…

После наркоза Владимир Иванович очнулся в палате. Рядом стояли супруга и сын. Вторая половинка плакала и одновременно улыбалась сквозь слёзы, молодой человек наоборот – был мужчиной и порывался сказать что-то очень важное и нужное в этом случае. Врач подарил на память те самые камни, которые извлёк из организма.

– Возьмите, пригодятся, – прокомментировал он свой эксклюзивный сувенир. И уже с юмором добавил: – Может быть, дом построите или сарай на худой конец сделаете…

Дом не дом, а лежат с тех пор те камни на полочке в квартире Владимира Ивановича как напоминание о прожитых им годах и бурной молодости.

Прошло время, и уже та самая врач, что когда-то направляла Владимира Ивановича на операцию, тоже заполучила желчнокаменную болезнь. Естественно, она очень переживала, не спала ночами и всё думала, как ей поступить: решиться удалить камни, или, может быть, они сами рассосутся под воздействием лекарств.

И вот, как-то прогуливаясь по городу, она случайно встретила своего бывшего пациента, между делом поинтересовалась его здоровьем и, ломая от напряжения пальцы, робко поинтересовалась:

– А не больно?

– Что «не больно»? – с издёвкой переспросил Владимир Иванович.

– Ну… это… вы же меня понимаете…

– А-а-а! Понял. Да нет. Нисколько. Даже не почувствуете. Всего три дырочки, потом лазером – чик! и вы уже…

В её глазах на мгновение вспыхнул и тут же профессионально погас испуг за исход теперь уже ей предстоящей операции.

Вот и перевёрнута очередная страничка учебника по истории жизни. А сколько ещё осталось впереди – одному Богу известно. И поставь изначально всё с ног на голову, гляди, не случись бы такого.

Вариация № 2

Плохое зрение развивает фантазию.

У каждого ребёнка краски окружающего мира насыщены цветами восхищения и радости.

В городе, где только что прошёл дождь, смеркалось, тусклые фонари еле освещали узкие тёмные улицы. Маленький Генка весело бежал впереди, с лёту перепрыгивал огромные лужи и звонко смеялся, когда подслеповатый отец, едва поспевавший за ним, со всего маху наступал в них. Тогда ему было невдомёк, что его родитель – участник войны – чудом остался жив, но при этом наполовину потерял зрение, когда в одной из атак подорвался на вражеской мине, и после этого случая он долго лежал в прифронтовом госпитале. Видеть он, слава богу, не перестал, но как-то всё нечётко, расплывчато, а уж лужи на фоне мокрого асфальта вообще казались ему сплошной серостью.

Постоянно носить очки он стеснялся, разве что при необходимости. В течение дня они без дела висели у него на шее и крепились к длинной цепочке. А вот вечерами он любил уединяться в своей комнате, где, устроившись на диване под тёплыми лучами торшера, доставал из ящика огромную лупу, как у филателиста, открывал любимые книги по истории, что всегда находились под рукой на полке, и углублялся в чтение. При этом лупа была для него проводником в иные миры, потаённые уголки души, от неё он получал поистине райское наслаждение и чувственность. К тому же она не оттопыривала и без того большие уши, не свисала с носа и не давила на пульсирующий с годами висок. Он всецело погружался в совершенно иной мир – мир беззаботного детства, тяжёлой юности, усталой взрослости, много раздумывал и фантазировал.

Теперь схожая история лет этак через пятьдесят, где-то там, в будущем, а скорее, в прошедшем настоящем. В ней фигурирует всё тот же Генка, только уже повзрослевший и остепенившийся Геннадий Николаевич, который принял от своего отца бесценное наследство – жизненный опыт, а богатый или нет – не в этом суть. Он много читал, бесконечно работал за компьютером и постепенно терял зрение. Со временем он стал замечать, что луна и звёзды всё больше и больше блёкли на фоне ночного неба, потом двоились, а затем и вовсе превратились в какое-то безликое месиво.

«Видимо, пора к окулисту», – как-то подумал Геннадий Николаевич и поспешил обратиться со своей бедой в одну из специализированных клиник города. Врач-офтальмолог Надежда Петровна безошибочно поставила диагноз – катаракта, причём в последней стадии. Она предложила ему незамедлительно сделать операцию по замене хрусталиков.

Какое-то время Геннадий Николаевич переживал, осторожничал, раздумывал, но зрение семимильными шагами приближалось к черте полной слепоты. Это не жизнь, а простое существование – он понимал это всё больше, а потому однажды, стукнув кулаком об стол, окончательно решил: «Была не была, хуже всё равно не будет».

В клинике Геннадия Николаевича записали в очередь и как-то между прочим осведомили, что хрусталик хрусталику рознь: желаете получше – будет дороже, похуже – дешевле. Выбор за вами, ничего не навязываем. Поначалу он растерялся, мысли судорожно заметались из стороны в сторону, как вратарь в воротах перед одиннадцатиметровым, пока Надежда Петровна доступно не разъяснила ему:

– Знаю, знаю, пенсионерам сейчас не до изысков – время не то. Но всё же постарайтесь меня понять, – внятно, ласково, со знанием дела говорила она. – Помутневший хрусталик можно поменять только один раз, второго такого случая вам не представится никогда. Это, считайте, второе рождение, шанс прожить остаток жизни по-новому. Поэтому надо выложиться на все сто и взять бриллиант, а не обычный страз, чтобы потом не кусать локти. Только не обижайтесь, а делайте выводы, вы же, надеюсь, умный человек.

Месяц подготовки к операции пролетел быстро: в мучениях и переживаниях. Всё это время Геннадий Николаевич не находил себе места. Он забыл о прогулках, которые раньше были для него смыслом жизни, метался по дому, мало ел и часто грубил родным. На свои очки он посматривал с ненавистью и даже отвращением, а это, как известно, привилегия слабых и побеждённых. В его голове постоянно кружились те самые предательски подставленные им лужи, в которые когда-то неуклюже наступал отец, и всякий раз он ловил себя на мысли, что теперь настала его очередь сполна испить чашу терпения.

По ночам с неизменной постоянностью Геннадию Николаевичу виделись кошмары – один ужаснее другого. Череда сновидений походила на нескончаемый триллер, в котором судьба главного героя неминуемо вела к его обезглавливанию. Каждый раз он просыпался в поту и большими глотками утолял жажду водой из-под крана. Но заключительная серия ужастика оказалась, наверное, самой страшной, отчего впоследствии у него появился нервный тик. А случилось это как раз в канун операции.

И видится ему сон…

В предоперационной комнате Геннадия Николаевича традиционно переодели во всё стерильное: накидка, чулки, шапочка. Уложили на кушетку, сделали обезболивающую инъекцию в верхнюю часть щеки, отчего последняя онемела, а гримаса лица приобрела вид звероподобного оскала.

Минут через десять над его физиономией вспыхнул яркий свет и навис хирург в маске, в руке которого вместо медицинского инструмента блеснула обыкновенная ложка.

– Каннибал небось – без ножа режет, – сквозь зубы процедил Геннадий Николаевич, но на застывшем от наркоза лице, как ни старался, не дрогнул ни один мускул.

– Да не тряситесь вы так. Думаете, мы убийцы? Ложка тоже стерилизована, мы ею из банки маринованные огурцы доставали, считай, в уксусе побывала, а после её того… облизали. Так что микробы, если и были, уже в желудке переварились. Без ста грамм, сами понимаете, что за обед?

Хирург поднёс ложку к глазу, ловко зачерпнул его и под устрашающий звук «чмок!» извлёк из глазницы черепа. Выскочивший наружу глаз, как пружина, сделал оборот вокруг оси, взглянул на своего владельца сверху, мягко прокатился по щеке из стороны в сторону и безжизненно повис на одном глазном нерве. Ассистентка поспешила удалить с лица что-то липкое и спросила хирурга:

– Вам скальпель? Лазера нет, вчера сломался.

«Этого ещё не хватало», – подумал Геннадий Николаевич, но это оказалось только прелюдией. От дальнейшего он впал в ступор.

– Какой скальпель? Мы же его потеряли. Тащите нож. Только поточить не забудьте, а то в обед им консервы открывали.

В операционной две-три минуты слышалось шарканье металла о брусок, после чего в руках хирурга замаячил обыкновенный столовый нож. Он положил глаз на стол, мягко, чтобы не растёкся, произвёл надрез и выдавил из него тот самый нефункционирующий хрусталик, который выскользнул и куда-то закатился.

– Ладно, бог с ним, давай протез, – обратился он к ассистентке. – За какой хрусталик он заплатил?

– Американский.

– Не хило! Нутром чувствую, что деньги в кармане водятся. Может быть, китайский воткнём, пока не видит? – хитро прошамкал хирург и подмигнул ассистентке. – Посмотрите в тумбочке на верхней полке.

– Видеть не вижу, но всё слышу, – откуда-то снизу промычал Геннадий Николаевич. – Уплачено, значит вставляйте то, что положено, а не то, что на складе завалялось.

– Ты посмотри на него, какой умный попался, – возмутился хирург. – Я же говорил, усыпить надо было. А вы – ничего, и так сойдёт. Теперь в копеечку влетим.

Он демонстративно, так, чтобы все видели и слышали, разорвал пакетик с новым хрусталиком, ловко подхватил его пинцетом и вставил в глазное яблоко. Глаз тут же оживился, задёргался, зрачок побежал по своей орбите и попросился обратно в глазницу. Хирург привёл пружину повисшего нерва в первоначальное положение и одобрительно подметил:

– Хорошо, нерв в порядке, ещё послужит. А то, я думал, и его подшивать придётся.

Замена второго хрусталика прошла по накатанной колее, правда, теперь оба глаза с любовью, а может быть, и с ненавистью смотрели друг на друга. Этого он просто со стороны видеть не мог.

– Кажется, немного переборщил, но ничего, как-нибудь уживутся. Свыкнется-слюбится, – подытожил результаты своей работы хирург. – А теперь готовьте следующего, – устало проронил он и плюхнулся в кресло передохнуть.

Как ошпаренный Геннадий Николаевич вылетел из операционной, по-солдатски переоделся в домашнее бельё и поспешил на выход. Следом выглянула Надежда Петровна:

– Вернитесь, пожалуйста, вы инструкцию забыли, – крикнула она.

– Нет уж, нет уж. Оставьте себе на память. В интернете почитаю, – отозвалось издалека эхом…

На этой ноте закончилась очередная серия триллера. Геннадий Николаевич открыл глаза, потянулся и присел на кровать. Перед ним ещё раз пробежали все ужасы ночи.

– Приснится же такое, – сквозь зевоту недосыпа промямлил он, быстро оделся и вышел на свежий воздух.

Во дворе ароматно пахла и чирикала весна, стая пернатых затейниц танцевала в небе. Несколько чёрных, как смоль, скворцов с гвардейской выправкой и длинными носами комедиантов устроили шумный базар у вытяжной трубы. Они, как люди, озабоченно кричали, закатив глаза, перебирали в ритме твиста лапками и, казалось, звали на помощь. Ни дать ни взять – ипостась знаменитого стоматолога Шпака, который так и брызжет из хитроватого глазка:

– Где мой замшевый пиджак, магнитофон импортный и золотой портсигар отечественный?

«Явно не для корма они в такую рань прилетели, скорее всего, в трубу свалился птенец», – первое, что пришло в голову Геннадию Николаевичу. На интуитивном уровне желая помочь, он мигом отправился в сарай, притащил оттуда старую удочку, закинул крючок в трубу и попытался достать из неё малыша. Первая, вторая, третья и даже четвёртая попытки оказались безрезультатными, птенец каждый раз срывался и падал обратно. При этом его сородичи галдели всё дружнее и громче. На пятый раз, подцепив птенца, он уже не тянул, а рывком, как бывало на рыбалке, вырвал его из трубы. Только после этого радостные шпаки унялись, продолжив утренний моцион.

– Вот теперь ладненько, – радостно потёр ладони Геннадий Николаевич. – Теперь точно повезёт.

И вприпрыжку побежал готовиться к мероприятию, которого ждал целый месяц.

Операция прошла на удивление быстро и безболезненно, хотя без шероховатостей тоже не обошлось. Первоначально фокус изображения преломился до неузнаваемости, причём левый глаз упёрся куда-то в потолок, а правый – осматривал ботинки, но после соответствующей коррекции всё встало на свои места.

От впечатлений благодарный Геннадий Николаевич порхал как бабочка. Он долго раздавал поклоны, объятия и рукопожатия, желал всем всего хорошего, что есть на свете, и, конечно же, как положено в этих случаях, преподнёс сувениры. Потом, бесконечно счастливый, он опёрся о руку своей второй половинки и без оглядки зашагал в сторону дома.

– А почему в операционную тебя заводили дважды? – поинтересовалась супруга.

– Да так, видеокамеру в хрусталик вмонтировали.

– Какую камеру? – недоуменно посмотрела она на мужа.

– Какую-какую… шпионскую. Хрусталики-то американские поставили, значит, ЦРУ или ФБР на связи, информацию онлайн за бугор передавать буду. Гляди, разбогатеем. И за тобой, если что, присмотр, неусыпный контроль, так сказать. Нужное для семьи дело.

– Скажешь тоже, – рассмеялась супруга.

– Шутка, конечно, но имей в виду, теперь у меня четыре глаза. А если ещё очки надену и отцову лупу возьму, вообще никуда не спрячешься, из-под земли достану, – с улыбкой, но серьёзно сказал Геннадий Николаевич, расставив точки над «i».

Вот так, в мире и согласии, живут они и по сей день. Пожелаем им здоровья и долгих лет!

Вариация № 3

Я уже в том возрасте, когда улыбаюсь не для флирта, а для того, чтобы проверить, нет ли у меня микроинсульта.

Тема инсульта для изложения, а тем более юмора, конечно, очень сложная – большинство не поймут. Или поймут, да не так, а потом ещё сделают тебя козлом отпущения и обидятся. Да и вообще насмешек и улыбок она просто не приемлет. А вот о том, что иногда творится вокруг этой страшной болезни, которая не имеет ни возраста, ни пола, ни расы, ни территории и которая часто приводит к инвалидности и летальному исходу, рассказать можно и даже нужно.

Егоров Иван Петрович был человеком уже не молодым. За плечами висел груз продолжительной работы на металлургическом комбинате. Среди передовиков производства его фотография всегда висела на Доске почёта, а слава о трудовых подвигах передавалась из уст в уста многих, если не каждого.

Пришло время. Сердце Ивана Петровича стало работать с перебоями. Он зачастил в кардиоцентр, сделал коронарное шунтирование, поездил по санаториям, в итоге его с почестями отправили на пенсию. Но отдыхать по-настоящему Иван Петрович, к сожалению, не научился. Не ограниченный во времени, он оборудовал в гараже мастерскую, где всякий раз занимался слесарным, токарным и плотницким делом, которого в доме хватало с избытком, не ленился взяться за лопату, грабли, веник, повозиться с живностью, всегда и во всём был на подхвате у супруги. Вечерами, как правило, выходил во двор, где под свет переноски допоздна играл с соседями в нарды, домино, карты. К спиртному, даже лёгкому, относился с осторожностью, а запах табака не переносил на дух. В общем, не характеристика, а идеальный образец для подражания.

К своей супруге Иван Петрович всегда обращался уважительно – Даша, Дашенька, Душа; по делу – мать, а в случаях, когда отношения терпели фиаско, то официально – по имени-отчеству – Дарья Васильевна. В свою очередь, она тоже хорошо знала своего Ивана, Ваню, Ванюшу, а при детях и внуках – отца и никогда не таила на него обиду. Наоборот, поступала всегда умно и тактично, как и положено истинной хранительнице очага, чтобы из искры не возгорелось пламя и не дай бог не случился пожар. Поэтому в семье, за редким исключением, царила идиллия.

Но здоровье, как известно, никакими кренделями в сети не заманишь и на поток уважения к себе не поставишь.

Здесь нужны более радикальные меры: строгое соблюдение режима, здоровый образ жизни, диета, медикаментозная терапия. А с этим у Егоровых-старших порой случались нелады, причём с нежелательными последствиями.

– Ва-а-а-нь! – скорее почувствовал чем услышал протяжный зов своей супруги Иван Петрович.

– Чего тебе? – отозвался голос из мастерской.

В дверном проёме гаража появилась приодетая Дарья Васильевна с пакетом в руках.

– Ты далёко это собралась, душа моя?

– Детки вечером будут. Схожу в магазин. Куплю что-нибудь вкусненькое на стол.

– Ну иди, а я с железяками ещё повожусь.

– Нет, Ваня, выводи машину. Соседка по даче звонила. Сегодня воду на полив обещали дать. Ещё огурцы и помидоры в рост пошли, клубника, малина поспели, как бы вперёд нас урожай не собрали.

– Да, сейчас всего можно ожидать. Найдутся «добрые» люди.

Иван спустил на лоб фуражку и почесал затылок.

– А витаминов самим позарез хочется, и малышня тоже… как пчёлы на мёд, – добавил он и по-стариковски стал вылезать из смотровой ямы.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Дарья Васильевна. – Тогда я побежала. Пока. Только не задерживайся.

Но, не ступив и шагу, обернулась, беспокойно посмотрела супругу в глаза и, вздохнув, добавила:

– Будь осторожнее, милый, возраст уже не тот. Если что – позвони.

За рулём Ивана Петровича обычно мучила жажда – отголосок появившегося у него с годами диабета, а потому при езде на машине он всегда старался придерживать коней, чтобы не наделать глупостей. Вот и в этот раз он ехал спокойно, в рамках, допустимых правилами дорожного движения: «стоп», «кирпич», «сплошная», «зебра», «спящий полицейский». Примерно в двадцати километрах от города, в лесополосе, шоссейка делала затейливый изгиб на просёлочную дорогу в сторону дачного посёлка. Перед поворотом Иван Петрович, как положено, слегка притормозил, плавно вырулил в нужном направлении и, немного проехав, почувствовал острое жжение в области груди. Перед глазами всё поплыло, голова закружилась, руки-ноги перестали слушаться. Из последних сил он дотянулся до ключа, повернул его в замке зажигания и беспомощно обмяк. Машина заскрежетала, пару раз чихнула и встала как вкопанная. До людей оставалось совсем немного – каких-то три-четыре километра.

– Вот и добрался, – рассуждал он, неподвижно всматриваясь через лобовое стекло в синеву неба.

Рядом пролетела машина, вторая, третья, прошла какая-то женщина с ведром, даже не посмотрев в его сторону. Почуяв чужую беду, где-то дружно залаяли собаки.

– Лю-ди! Че-ло-ве-ки! Что ж вы такие равнодушные? – надрывно кричал он, но его никто не слышал, потому что безмолвие губ заглушало их сердца. Перед глазами чередой проплывали родной завод, проходная, станки, церковь у дома, его любимая Даша с детьми… Годы закружились, понеслись в какую-то даль, и всё стихло, на душе стало тепло и спокойно. Последнее, что пришло в голову перед тем, как сознание помутнело, – слова из песни: «Я люблю тебя, жизнь…»

Действительно, порой человеку хватает одних мгновений, чтобы оценить своё «Я» и, не раздумывая, пойти на риск. А что прикажете делать с безразличными людьми, этакими пофигистами, которым всё по барабану? Мудрец, пожалуй, предложил бы так:

– Один докучливый мальчик жил с барабаном – стучал в него везде и всюду, и ни одно из увещеваний взрослых на него не действовало, хоть уши затыкай. Тогда ему дали молоток в руки и спросили: «Интересно, а что же там внутри»? С тех пор инструмент опостылевшего звука исчез навсегда.

Всё простое гениально, всё гениальное просто! Не правда ли?

Дарья Васильевна битый час слонялась по комнатам в ожидании мужа. Стол, ужин готовы, а его всё нет и нет.

– Ой, как бы беда не приключилась, – переживала она и через каждые пять минут поглядывала на часы.

Позвонил сын Виктор и поинтересовался:

– Ма-а-а-м! Как вы там? С собой что-нибудь прихватить?

– Витя, сынок! С отцом нелады. Уже далеко за полдень, а его всё нет, с дачи не вернулся. Что делать, прямо не знаю, – плакала она в трубку.

– Ты, мам, истерику-то попридержи, нечего человека заранее хоронить. Сейчас такси поймаю и съезжу. Разберёмся.

Виктор выскочил из дома, на ходу застёгивая рубашку, остановил первую попавшуюся машину и прокричал:

– Шеф, на дачи надо, срочно, плачу по двойному тарифу.

– Садись, – кивнул водитель, и машина сорвалась с места. Буквально в метрах от поворота стояла машина отца.

Виктор увидел её ещё раньше за редкими деревьями лесополосы, сердце его сжалось от страха и предчувствия непоправимого. Он подбежал к машине и дёрнул за ручку, но дверь была предусмотрительно закрыта на защёлку.

– Вот чёрт, тоже мне педант нашёлся, когда не надо, – в сердцах обронил он и продолжил сильными рывками взламывать дверь.

В какой-то момент дверь поддалась и открылась. На сиденье полулежал Иван Петрович и растерянно смотрел на своего сына. Его искаженное лицо и невнятная речь молили о помощи.

– Живой, батяня? – первое, чем поинтересовался Виктор, нежно взял его в свои сильные молодые руки, перенёс на заднее сиденье, сел за руль и уже без правил на всех парусах помчался в больницу…

* * *

Прозвенело утро обычного декабрьского дня. Для Артёма, человека в возрасте, но не старого, оно поначалу не предвещало никакой беды. Он машинально нажал кнопку вибрирующего будильника, повалялся ещё некоторое время в тёплой кровати и встал. Впереди его ждало много дел, откладывать в долгий ящик которые было нельзя.

На улице пахло прохладной оттепелью. Сосед Гриша – уважительно «дядя Гриша», – осторожно ступая по натоптанной в снегу дорожке, медленно брёл к своему подъезду. В какой-то момент он остановился у дерева, опёрся об него и, задыхаясь, схватился за сердце.

– Что с вами, дядя Гриша? Плохо? – поинтересовался Артём.

Дядя Гриша ничего не ответил, только устало поморщился и стал усиленно массировать грудь. К ним подошла соседка и закудахтала о чём-то своём, скорее всего, бабьем.

– Может быть, скорую вызвать? – продолжал настаивать Артём, не обращая ни на кого внимание.

Он хотел было уже бежать к ближайшему таксофону, что за углом, и звонить в «03», как произошло то, чего никто не ожидал. Ноги дяди Гриши резко подкосились, он сделал глубокий вдох, захрипел и рухнул на землю. Искажённое лицо, похожая на мычание речь и судороги, охватившие тело, говорили за себя – душа покидает его.

К дяде Грише откуда-то подлетела супруга и бросилась на его распластавшееся тело. Убитая горем, она была на грани обморока.

Артём заметался в растерянности. «Что делать, что делать? – искрила мысль в его голове. Он бегал как заведённый и неистово искал выход из тупика. – Ну конечно же, надо срочно обратиться в поликлинику, там врачи, специалисты, они знают, они обязаны знать, они помогут».

Артём бросился через дорогу в поликлинику. Перепрыгивая через две ступеньки, он пробежал по трём этажам здания, бесцеремонно врывался в каждый кабинет и взывал к помощи всех, кто был в белых халатах. Но в ответ слышал только чёрствость, непонимание и безразличие: «Я занят», «Вам в соседний кабинет», «Мы другого профиля», «Перерыв» и т. д. В общем, никто из врачей на беду не откликнулся и свой зад с насиженного места не поднял. «А зачем?» – расползалось по многочисленным кабинетам. Отвечать непонятно за что – пустое и рискованное дело. Так можно и по шапке получить. Вот если бы это касалось их персонально, то совсем другое дело.

Сам не свой Артём снова вернулся на место происшествия и только тогда понял, что от увиденного, услышанного и пережитого сам поймал инсульт – его шея непомерно вздулась, рот искривился, речь замямлила, левая сторона тела практически не слушалась.

Скорая помощь приехала только через полчаса и вести труп в морг категорически отказалась:

– Вызывайте спецтранспорт или доставляйте тело сами. Только не забудьте сначала оповестить следователей, без них справку о смерти вам никто не даст, – констатировали врачи, сели в машину и уехали.

Весть о смерти дяди Гриши молнией разлетелась по дому, да что дому – кварталу. Даже некоторые врачи поликлиники, которые ещё не совсем потеряли совесть, увидев из окна скорую, вышли на улицу. Но эти маски-шоу теперь уже были ни к чему. Человек безвозвратно ушёл из жизни, и никакими увещеваниями, толками, пересудами, охами-вздохами его было не вернуть. А вот вовремя попытаться помочь, пусть даже для видимости, без всякой клятвы Гиппократа, можно и нужно было.

Понурый Артём, тяжело перебирая ногами, поднялся на свой этаж и с трудом нажал кнопку звонка. Дверь открыла Наталья. Увидев перекошенного супруга, она перекрестилась и в сердцах ляпнула:

– Да-а-а! Массовый суицид, и только. Быстро переоденься, сын уже на подлёте, поедем в больницу.

– Подожди, Наташа, мне ещё надо съездить в морг, помочь с оформлением документов. Неудобно получится. Я же обещал.

– Да тебя самого уже пора в морг, посмотри на себя в зеркало. Мне муж нужен, а не то, что сейчас стоит передо мною. Понял? Даже не дёргайся.

Артём ещё раз хотел попытаться возразить, но Виктор уже приехал и в прениях тоже был явно на стороне матери.

* * *

Коммунальное предприятие городская больница, как муравейник, кишела пациентами, разодетыми кто во что горазд. По делу и без дела они сновали по многочисленным коридорам, стояли, прислонившись к стене, сидели на кушетках, болтали с посетителями. Из палат то и дело доносились стоны, смех, крик детей, чавканье и грохот посуды. Медперсонал на этот бардак, казалось, не обращал никакого внимания и был больше занят личными проблемами.

Артём как неприкаянный сидел в приёмном покое и всё больше и больше проникался мыслью, что сейчас он тоже станет одним из тех, кого засосала эта безликая масса. Уже битый час, а может, и больше, к нему никто не подходил и состоянием здоровья, которое, мягко говоря, было ни к чёрту, не интересовался. Давление, чувствовалось, зашкаливало, голова витала где-то в космосе, его тошнило, знобило и выворачивало наизнанку.

– Ты чего здесь сидишь? – обронила на ходу медсестра, в который раз пробегавшая мимо него. – Случилось чего? Или так себе – отдохнуть присел?

– Надеюсь, вколете что-нибудь для профилактики или клизму поставите на всякий случай, – пошутил сквозь зубы Артём. – А то мозги уже плавятся, гляди, вот-вот потекут, как лава.

– У вас что, давление? Так бы и сказали, пришли и молчите, а мы – думай, что с вами приключилось.

Она подошла к врачу, что-то шепнула ему на ухо, и через пять минут в Артёма внутривенно влили положенную дозу. Самочувствие разом улучшилось, в голове просветлело. «Оказывается, надо было предупредить», – подумал Артём, но муторное ожидание чуда вновь с лихвой повторилось. Его снова забыли и, казалось, уже навсегда.

Примерно ещё через час к нему подошла всё та же медсестра и настойчиво потребовала идти за ней. Маленькая по габаритам комнатка, куда его завели, вмещала аж четыре койки, три из которых были уже заняты, а одна, видимо, предназначенная для него, была наполовину завалена вещами и прочим хламом. На её середине во всей красе возлежала парализованная и не совсем чистая, более того, с резким, выбивающим слёзы запахом давно не стиранных носков нога соседа, которую усиленно массажировал какой-то мужчина в пальто.

– Вы разрешите прилечь? – спросил Артём мужчину и присел на краешек койки.

– Сейчас, подождите, домну немного. Належитесь ещё.

Артём возражать не стал. Ещё врагов наживёшь, потом материть будут почём зря. И притих.

В палату бесцеремонно забежала санитарка и поставила на прикроватную тумбочку Артёма стеклянную посудину для анализа мочи.

– Надо того… срочно сдать, требуют, – громогласно заявила она.

– Может быть, отложим до завтра, чтобы на голодный желудок? – загорелся Артём.

– А чего ждать? Лаборантам всё равно, какую жидкость под микроскопом рассматривать. На вкус и цвет, как говорится… – засмеялась санитарка, и в её улыбке обозначились на редкость кривые зубы.

– Как всё равно? – успел пролепетать Артём и завис в недоумении.

– Да вы с ней лучше не спорьте, – проронил сосед вслед исчезнувшему чуду в халате. – Только геморрой себе заработаете. На днях один больной бегал в самоволку, так мы, чтобы не застукали, за него анализы вновь поступившего сдали. И что бы вы думали? Вроде из одной пробирки, а результаты совершенно противоположные. Поэтому ничего не бойтесь, смело заполняйте тару – всё едино.

Артём взял банку и вышел из палаты. Навстречу летело стропило в кальсонах и майке. Изо рта у него торчал катетер, в руках была зажата склянка с плескавшейся в ней желчью. По его мимике и жестикуляции без труда можно было понять, что врачи о нём тоже забыли и теперь он мечется по коридору в поисках хоть кого-нибудь, чтобы избавиться от ненужного шланга.

– Му, му, му? – промычал он.

– Что-что? – переспросил Артём.

– Мо, мо! – в отчаянии махнул рукой верзила и побежал дальше.

«Да, – подумал Артём. – Парню явно не повезло. Весь персонал отделения ушёл на планёрку, а поставить больных в известность нужным не счёл».

В процедурном кабинете медсестра из практиканток, размалёванная до неузнаваемости, с губами Бурёнки и в мини короче некуда, долго шарила иглой в поисках вены. Поначалу обескураженный её экстримом Артём героически терпел, но постепенно всё больше и больше выпадал в осадок. Его нервы оголились: он стонал, корчился и юлил задом по холодному металлу стула.

«А что же вена?» – спросите вы. Вена, наоборот, прячась глубоко в подкожных глубинах, сдаваться была явно не намерена. По этой причине от третьей попытки поставить капельницу он вежливо отказался, мысленно послав свою мучительницу очень-очень далеко.

В кабинете ЭКГ Артёма ждали ещё более тяжёлые испытания.

– Ой, а что у вас с сердцем? – набатом пропела медсестра, вытаскивая из аппарата ленту, на кривой показателей которой зияла пасть акулы. – Вы же уже на излёте.

Артёма шарахнуло трёхфазным, но на помощь вовремя пришла врач-кардиолог.

– Динара! – оборвала она её. – Сколько раз я тебя просила заранее не травмировать больных. Он же и так еле дышит. Лучше ещё раз сделай электрокардиограмму. Только присоски воткни куда следует, а не куда тебе хочется.

Медсестра повторила процедуру, после которой кардиолог несколько просветлела и уже в не столь минорных тонах заключила:

– Жить будете, – а потом в шутку добавила: – Если сможете.

Артём вернулся в палату, лёг на свою койку и уставился в потолок. Внутри всё кипело, нахлынувшему возмущению, казалось, не было предела. «Здесь я долго не протяну, – подумал он. – А выживу или нет – бабушка надвое сказала». В какой-то момент Артём вздохнул, его грудь выпятилась, как у мачо перед боем, обнажив три с трудом накачанных за долгую жизнь бугорка – два соска и пупок.

– Решено, – с болью в сердце проронил он, резко встал, зашёл к дежурному врачу, взял чистый лист бумаги и размашисто написал: «От лечения добровольно отказываюсь».

На следующий день Артём с супругой обратились в другую клинику…

* * *

В осеннем парке было тихо и одиноко. На одной из скамеек, облепленной жёлтой листвой, сидел мужчина средних лет с закрытыми глазами. Со стороны можно было подумать, что он спит, но в его голове тем временем стремительно металась мысль: «Как жить дальше?» Ещё совсем недавно он был полон душевной радости, чистоты помыслов и стремлений. Работа, спорт, друзья, общение с природой были смыслом его жизни, а в тёплом уютном доме всегда и неизменно ждала любимая жена – та самая весёлая затейница Ленка, с которой он душа в душу прожил более тридцати лет.

Но вдруг её не стало. Вечером он, как всегда, пришёл с работы, полный любви и ожиданий, распахнул дверь квартиры и обомлел. На полу лежала его Ленка. Над её бездыханным телом, казалось, склонился сам ангел и нежно теребил волосы. В одно мгновение путеводная нить в будущее, о котором они так много и долго мечтали, оборвалась, жизнь превратилась в кошмар одиночества и безысходности.

– Здравствуйте, – неожиданно услышал он тихий хрипловатый голос возле себя. – Меня зовут Дмитрий Иванович, а вас?

Человек открыл глаза и увидел инвалида в коляске, который добродушно улыбался и, несколько приподняв шляпу, делал поклон, приглашая на разговор. Рядом смиренно сидела немецкая овчарка чепрачного окраса, которая, по всей видимости, сопровождала хозяина.

– Очень приятно! Алексей, – ответил он.

– А по батюшке, простите?

– Можно просто Алексей. Мне так удобней, тем более я моложе вас.

– Ну вот и познакомились, – Дмитрий Иванович достал из кармана расческу и поправил жидкую прядь седеющих волос.

– Может быть, прогуляемся? В нашем возрасте это очень полезно, – он ловко развернул коляску и медленно поехал по жёлтой аллее. Пёс без всякой команды побежал следом.

Алексей, не раздумывая, встал и догнал их. Какое-то время они шли молча, прислушиваясь к шелесту падающей листвы и лёгкому дуновению ветра, колышущему ветки деревьев.

– О чём вы постоянно думаете? – наконец спросил Дмитрий Иванович. – Мне кажется, вы находитесь в состоянии крайней депрессии. Вас что-то мучает?

– Я недавно жену похоронил, – дрожащим голосом ответил Алексей. – Теперь места себе не нахожу: душа горит, сердце ноет, всё бежать куда-то тянет. Но от себя ведь не убежишь и под одеялом не спрячешься, правда? – срываясь в интонации, скорее выдохнул, чем произнёс Алексей. – Каждый день ужасные сновидения, разговоры наедине. Наверное, с ума схожу.

– Представляю ваше состояние, – подхватил Дмитрий Иванович. – Не каждый такое сможет выдержать. Но вы постарайтесь. Хотите совет? Надо жить настоящим, не забывая прошлого, не раскисать, а радоваться каждому мгновению, которое вам дарует Господь. А Лена… она всегда рядом, может быть, в другом образе. И с ней вы обязательно ещё встретитесь.

Шквал ветра сорвал с головы Дмитрия Ивановича шляпу, она сделала пируэт в воздухе, но ловко была подхвачена собакой.

– Прямо как в цирке, – похвалил он её, прижал к себе и почесал за ухом.

– А вы почему на коляске? – прервал молчание Алексей. – Руки-ноги вроде целы…

– Да это долгая история. За один присест её и не расскажешь. А если коротко, то сам виноват: доигрался с давлением – вот и стукануло однажды, да так, что подняться сам уже не смог. Пришлось коляску у знакомых выпрашивать. А теперь уже привык: кому машина, считай, жена, а мне вот она. Самое удобное средство передвижения. Без неё никуда…

Они продолжали молча двигаться и думать о своём.

– Да вы не заморачивайтесь. У меня всё хорошо, всё ладно – жена, дети, дом и даже машина, как видите, своя.

Он засмеялся и остановился. Пёс, виляя хвостом, обошёл вокруг коляски и присел рядом, высунув язык.

– Смотрю и любуюсь. Хорошая у вас собака – верная, спокойная и грозная, – мягко произнёс Алексей.

– А-а-а! Грей! – Дмитрий Иванович ещё раз потеребил уши и холку собаки. Она с благодарностью посмотрела ему в глаза и уткнулась носом в коленки. – Это мой друг, мой защитник и помощник! Я за ним как за каменной стеной. Когда нужно, он всегда рядом. Был случай. Опрокинулась коляска. Я лежу, ногами и руками болтаю, а встать не могу. Грей долго бегал вокруг меня, пихал носом – всё поднять пытался, а потом, смотрю, рванул куда-то и исчез. Ну, думаю, плохо моё дело: зима, замёрзну. А он, оказывается, сгонял домой и привёл с собой помощников. Так и спасли меня. Теперь без него ни шагу…

На следующий день Алексей и Дмитрий Иванович, не сговариваясь, встретились снова, долго бродили по парку и оживленно беседовали. Теперь их влекло друг к другу, они стали частичкой одного целого и могли общаться всю вечность.

Так пролетели дни, месяцы, но однажды случилась беда – в час встречи Дмитрия Ивановича на месте не оказалось. Не появился он и на следующий день, и потом. Казалось, прошла вечность, а его всё не было. Как заведённый Алексей метался по парку и на подступах к нему в надежде встретить своего друга, но так его и не находил. Изо дня в день он всё больше и больше уходил в прострацию, изменился в лице, стал неузнаваемо одинок и беспомощен. Он снова ощутил себя в совершенно ином мире: страшном, наполненном забвением и равнодушием.

Пришла весна. В шумном и многоликом парке заблагоухали цветы, зашелестела листва, зазеленели лужайки. На уже знакомой нам скамейке сидел осунувшийся, заметно постаревший Алексей. Его глаза были задумчиво закрыты.

– Тяв, тяв, – послышалось рядом. Стрела, пронзившая сознание, заставила мужчину моментально встрепенуться. Перед ним сидел щенок, его милая мордочка и смешно свисавшие на бок ушки притягивали к себе.

Сердце Алексея возликовало. Он тут же вскочил, подхватил щенка на руки и поднял высоко над собой.

– Вот оно – то самое долгожданное счастье, моя Алёнка! – воскликнул он, нежно прижал щенка к груди, почесал ему холку и, сияющий лучезарным светом, пошёл вглубь парка. – Теперь я тебя никому не отдам.

Вслед им с другого конца аллеи восторженно смотрел и улыбался Дмитрий Иванович. Рядом с ним сидел верный Грей.

* * *

Конечно, не каждому человеку здравого ума прочитанное окажется по душе. Оно как кость в горле, поистине кривое зеркало. Иной скажет, мол, сам такой же и будет, бесспорно, прав.

– Зато в самое яблочко, – парирует другой. – Со всеми его червоточинами, гнилью и плесенью. Он же без оглядки зрит в корень, а сухой ствол, как известно, древо без жизни. Болотная коряга, и только. Так зачем же его взращивать, тратить время и силы? Не проще ли посадить новый?

Вариация № 4
(Пролог)

Тяжело в лечении, легко в гробу!

Бессистемность в организации работы, а проще говоря, бардак – обычное явление в маркетинговом режиме многих государственных и частных структур. Поэтому сюжет нижеприведённого рассказа не выцарапывался из головы, а напрашивался и ложился на бумагу сам собой. Стоило только заглянуть в замочную скважину одного из таких очагов хамства и глупости и почувствовать его злокачественную опухоль на своей шкуре.

Часть 1

Город со всем его содержимым – людьми, домашним и уличным зверьём – стонал от жары. Каждый божий день заря на востоке взрывалась ярким солнцем, а ближе к обеду зной царил повсюду, кроме холодильника и помещения с перегретым от бесперебойной работы кондиционером. Природа южного мегаполиса творила свои чудеса и только ночью лёгкой прохладой дышала в настежь распахнутые окна домов.

Но воздух, к сожалению, не чувствуется до тех пор, пока его не испортят. И вот оно – на тебе, наслаждайтесь.

Глазное отделение многопрофильной клиники «Жанна» с раннего утра было до предела забито плохо видящим людом. Оговоримся сразу, что коммерческая направленность этого субъекта здравоохранения сквозила во всём, а главное – в заоблачных ценах на предоставляемые услуги. Причём каждый здравомыслящий человек с самого начала понимал, что в её недрах по-настоящему работали всего один, максимум два специалиста, на которых держалась вся дневная выручка предприятия, а кормилась – порой очень жирно – целая бригада нахлебников: от директора до самых низов.

Убитые горем пациенты, а это в основном бабушки и дедушки, то есть пенсионеры, воспринимали дары такого сервиса при чинах с чувством глубокой благодарности и улыбкой на лице, а за стенами клиники – проклятиями и слезами и подсчитывали убытки в дырявых карманах. Но ситуация для них казалась патовой, потому что в других клиниках города порядка с этим было и того меньше.

Часть 2

Иван и Марья имели серьёзные патологии зрения. Ещё в детстве Иван потерял один глаз, вставил протез и проходил с ним всю жизнь. Естественно, нагрузка на второй глаз не прошла бесследно – у него развилась катаракта. Марья под старость лет заработала глаукому и тоже нуждалась в медикаментозной терапии.

– Позвольте, сейчас моя очередь.

С этими словами Марья попыталась втиснуться в толпу больных, уже не один час охранявших дверь служебного кабинета офтальмолога.

– Вот мой талон. Номер 78. Смотрите.

Она развернула бумажку и стала размахивать ею, чтобы доказать свою правоту. В толпе послышались недружелюбные возгласы:

– Куда ж вы прёте? Здесь живая очередь. А талон засуньте себе подальше.

– Как так? Мне же только вчера его выдали на ресепшене.

– Вот вчера и надо было приходить, а сегодня живая очередь. Занимайте снова, пока не поздно.

– Подождите, но это же неправильно. Так нельзя.

Марья ещё раз попыталась с боем вклиниться в плотное кольцо бабушек и дедушек, насмерть державших оборону. Сзади её с рёвом «Давай, жми!» подталкивал одноглазый Иван, ноги которого уже косились от долгого ожидания конца мучений. Но силы были явно не равны, и потому победила очередь.

– Ну, ладно-ладно. Только без рук и оскорбительных полосканий. Кто последний? – наконец сдались Иван и Марья.

– Вот с этого и надо было начинать. А то как на войну собрались, – прогундела очередь.

– А действительно, кто последний? – задумчиво переспросил мужчина с перевязанным глазом.

– Кажись, женщина была с ребёнком. Но где она? – снова забурлила очередь. – Что-то не видно.

– Нет, значит, не было, – торжественно произнёс Иван и пододвинул Марью на один шаг ближе к заветной цели.

В кабинете врача сидели несколько пациентов. Одного она рассматривала через окуляры прибора и попутно с другими вела беседу. Марья мешать не стала и выжидающе присела на кушетку.

– Так, давайте посмотрим, что у вас, – наконец пришёл её черёд. – О! Да вы, я смотрю, уже ничего не видите, – неожиданно обрадовала её врач.

– То, что я ничего не вижу, я и без вас вижу. Лучше скажите, что мне делать?

– Во-первых, надо провести томографию глаза, а там видно будет.

Конец очереди в кабинет компьютерной томографии маячил этажом ниже. Вытряхнув из кошелька последнюю наличность, Иван и Марья смиренно встали в строй в надежде, что парад-алле на этом закончится. Но после сканирования поверхности глаза ажиотаж у дверей врача повторился. И снова неприступную крепость пришлось брать с боем. В общем, первый приход в клинику занял без малого день.

– Спасибо и на этом, – долго успокаивал себя Иван по приходе домой, держась за сердце. – Маня, а ты не помнишь, что нам врач рекомендовала? От жары все мозги расплавились.

– Ну вот, ещё и склероз подхватил, старый. Говорила же, что он заразный, как грипп, а ты не верил. Деньги на уколы надо с книжки снимать.

– И много?

– На всё про всё пенсионные накопления лет за десять потребуются, не меньше.

– Ты что, сдурела? Где же мы столько наберём? Кредит нам не светит – возраст не тот. Банк прикажете грабить?

– Давай детей будем подтягивать. Не всё же им нас доить.

Дети от услышанного, конечно, были не в восторге, скорее, в шоке, но долю своего пая, точнее, его половину, собрали исправно.

Время в ожидании звонка из клиники пролетело быстро.

– Алло! Это Постникова Марья Петровна? – поинтересовались на другом конце провода.

– Она самая.

– Завтра к девяти часам без опоздания на укол. Не забудьте деньги, – напомнили ей.

– Хорошо, будем.

На следующий день Иван и Марья пришли в клинику намного раньше назначенного времени. Но ещё до того, как они, не успев распахнуть дверь, надежда быть первыми растаяла, как масло на сковороде. Уже на подходе к клинике была огромная пробка из машин. Их было не просто много, а буквально некуда девать. Железяки на колёсах сигналили во всё «горло», а водители, мягко говоря, очень нелестно высказывались в адрес руководства клиники за организацию парковки, вернее, за её отсутствие.

– Вот вам ключи, госпожа заместитель директора, и ставьте машину сами. Куда хотите, – до хрипоты кричал один из водителей, утирая пот со лба.

– Ставьте прямо вдоль дороги. Так все делают, – в чувствах отбивалась она.

– А я не буду, ГАИ за это штрафуют, а следом и машина – тю-тю. Бегай потом и доказывай, что ты не виноват.

И, несколько подумав, добавил:

– Чем включать здесь дурочку, лучше бы заранее парковку подобающим образом обустроили. Деньги-то с клиентов дерёте немалые. Хватит уже по карманам рассовывать, надо и о людях позаботиться.

Укол прошёл на удивление безболезненно, но время ожидания снова тянулось, как резинка от трусов, пока она чуть не лопнула. Уже на выходе из клиники Иван и Марья случайно встретили массажиста-пульмонолога. Иван, чтобы уж деньги не зря были потрачены, решился у него спросить:

– Сергей Анатольевич! Глядя на мою супругу со стороны, что бы вы могли сказать о её болезнях? Мне кажется, что у неё горб на спине?

– Горб – это ладно, – не задумываясь, ответил он. – Горбатого могила исправит. А вот одна нога у неё короче другой. Это точно. И таз перекорёжен градусов на десять-пятнадцать.

– И что вы посоветуете?

– Для начала надо проконсультироваться у невропатолога, а потом уже ко мне. Может быть, и помогу чем.

– И сколько это удовольствие будет стоить?

– Согласно прейскуранту, но недёшево.

– Вы, как я вижу, бескорыстно любите деньги? Тогда, я думаю, надо сразу же к психиатру, – схохмил Иван. – Чего кота за хвост тянуть? – и, повернувшись к супруге, добавил: – Где же я тебя нашёл такую кривую?

– Ой, да ты на себя посмотри: косой и вторым глазом ничего не видишь, хоть любовника заводи.

– Да ну его, этот глаз.

Он жестом показал, что вытаскивает его из черепа и бросает на пол, смачно сопроводив звуком «шмяк!», и в сердцах добавил:

– Пусть подавятся им. Нет у меня таких денег, чтобы отремонтировать его. Лучше, Маня, на обед себе молоко с хлебом купим, с голоду хотя бы не помрём, и то ладно…

Эпилог

Говорят, на себе не показывай – примета плохая. Так случилось и с Иваном. Жест с демонстративным «выбрасыванием» глаза пророческим оказался. В той же клинике и тот же врач назначила ему те же, что и жене, уколы. А вот заплатить за них означенную сумму денег они с Марьей уже напряглись, да и дети другой стороной к ним повернулись, будто это вовсе не их дело. Теперь мучаются, по сусекам скребут. А у пенсионеров, сами знаете, все прикормки давно крысы обшарили. Ох и развелось же их… как на дрожжах, особенно нынче.

Но вы не бойтесь, не так страшен чёрт, как его малюют. Поэтому милости просим, приходите, мы всегда рады вас обслужить, если, конечно, деньги имеются. И не забудьте: тяжело в лечении – легко в гробу, а медицина – это лишь способ медленно, мучительно и дорого умирать.

Кровавая комета
(Трилогия)

Эти истории записаны со слов очевидца и очень близкого персонажам человека. (Имена изменены.)

Последние мгновения жизни

Вся мокрая от пота пятнадцатилетняя Светка металась по постели, кромсая влажную подушку. Как ни странно, её опять мучил один и тот же сон, который снился ей уже вторую ночь подряд. Красная планета, как ярко светящийся шар, выплывала из ниоткуда и быстро приближалась к ней, занимая собой всё пространство на фоне бесконечной черноты космоса, пока полностью не ослепила её. На планете бушевали вихри, с размытой туманом пепла поверхности доносились леденящие душу стоны людей. Казалось, она вся кипела страстями, скрежетала, плавилась, трескалась, разлеталась на части и вновь собиралась по кускам в единое целое. В какой-то момент планета стихла, да так, что тишина едва не разрывала перепонки, а потом резко залилась кровью и стала бешено уменьшаться в размерах, уплывая далеко-далеко, пока не исчезла совсем.

Светка с ужасом открыла глаза и недоумённо уставилась в потолок. По нему искрили блики солнечного утра. Из открытого настежь окна доносились трели птиц, благоухало цветами, но всё это было ей совершенно безразлично, потому что разбитый кошмарами организм стонал от бессилия и усталости, а в голове продолжались страшные видения ночи.

Послышался стук в дверь, в комнату заглянула мать, Любовь Ивановна.

– Светик, родная, что-то ты сегодня припозднилась. Пора собираться в школу. На носу экзамены.

Светка молчала, продолжая думать о своём.

– Да что с тобой, Светик? На тебе лица нет. Случаем не заболела? – взволнованно спросила мать и потрогала лоб дочери.

– Нет, мама, – словно очнулась Светка. – Всё хорошо, сейчас буду.

По пути в школу мысли о красной планете с новой силой обуревали девочку. «Что бы это могло означать? Почему мне видятся кровь и мучения людей?» Эти вопросы не выходили из её головы; она то и дело задирала голову и вглядывалась в синеву неба, но, как ни старалась, ответов там пока не находила.

На уроке астрономии, которая раньше её совсем не интересовала и казалась скучной, она всё порывалась спросить учителя о своих переживаниях. Однако опасения, что её могут не понять, не давали ей преждевременно подскочить с места и выложить всё, что у неё кипело на душе. Но момент, который она так ждала, наступил сам – за десять минут до конца урока.

– А сейчас, ребята, я немного расскажу вам о комете Галлея. Знаете что-нибудь о ней?

Весь класс со всеми его двоечниками и хулиганами, который ещё минуту назад был готов по звонку взорваться возгласами и вылететь в коридор, срывая с петель дверь, мгновенно умолк. Учитель положил указку на стол, подошёл к окну, помолчал, устремив свой взор в невиданную даль, и спокойно продолжил:

– Так вот, комета Галлея, которую в народе иногда называют кровавой, одна из самых старых, ярких и ничтожных по массе периодических комет.

При слове «кровавая» Светка сразу оживилась и заёрзала на стуле. Она поняла, что сейчас её сон будет разгадан, поэтому глаза заблестели, а сама она вся обратилась в слух. Учитель в этот момент стал для неё единственным человеком в мире, который был нужен ей, и она заворожённо его слушала.

– Что интересно, – продолжил он своё повествование. – Комета движется в направлении, противоположном движению планет, с периодом обращения вокруг Солнца около 76 лет. Известно, что с Земли она наблюдалась уже 31 раз. Впервые её увидели ещё в 446 году до нашей эры, а по другим источникам – в 611 году до нашей эры. Последний раз земля проходила через её хвост в 1910 году.

– А что она несёт с собой? – выпалила Светка, не выдержав ожидания.

– В истории сохранилось немало фактов, ознаменованных появлением этой кометы. Приведу наиболее известные. Например, толкователь её появления в 837 году – анонимный автор сочинения «Жизнь императора Людовика». Если вы помните, речь идёт об императоре Франкского государства Людовике Первом Благочестивом, впоследствии названным историками Астрономом.

В 1066 году появление кометы было истолковано в Англии как предзнаменование скорой смерти короля Эдуарда Исповедника и последующего завоевания государства Вильгельмом Первым. Кстати, так и произошло в действительности.

– А что-нибудь свежее у вас в заначке имеется? – с усмешкой донеслось с задней парты. – А то мы с историей не в ладах.

– Тебе, Иванов, если не интересно, то не слушай, но и не мешай другим, – огрызнулась Светка на правах лидера класса. – Продолжайте, Леонид Петрович, не обращайте на этих неучей внимания, мы на них найдём управу.

В классе снова воцарилась тишина, был слышен даже полёт мухи.

– Это хорошо, – откашлялся учитель, глубже усадил очки на переносице, взглянул на класс и снова уставился в окно. – Можно и посвежее. С появлением кометы связывают интересные факты из жизни известных писателей Льва Николаевича Толстого и Марка Твена. Первый под впечатлением увиденной в семилетием возрасте кометы, то есть в 1835 году, описал её в своём бессмертном произведении «Война и мир». Второй, узнав уже в зрелом возрасте, что родился в этот день, отшутился: «Я появился на свет вместе с кометой, вместе с ней и уйду». В действительности же комета Галлея стала вестником их судьбы, и они оба скончались в 1910 году, когда она вновь прошла перигелий с солнцем.

Весь класс заворожённо молчал. Каждый думал о своём.

– Вот вам и ответ на вопрос, что связывает человечество с появлением кровавой кометы. Если кто не верит, может почитать соответствующую литературу в библиотеке. Где находятся её двери, думаю, знаете.

Наконец в школе раздался звонок, и все дети высыпали на улицу. В классе остались Светка и Леонид Петрович. Она тихо подошла к его столу и взволнованно спросила:

– Леонид Петрович! А когда комета и Земля соприкоснутся снова? Скоро?

– Ты знаешь, – ответил он. – Я на днях разговаривал по телефону со своими друзьями из обсерватории и узнал, что комета сейчас находится возле Земли. Так что её можно увидеть невооружённым глазом, если, конечно, повезёт.

От этих слов Светку бросило в дрожь. Она опустила голову, постояла немного, размышляя о чём-то, и, ничего не сказав, убежала к подругам.

После трудового дня вечерний досуг семьи затянулся у кипящего самовара. Уставшие Любовь Ивановна с мужем наслаждались чаепитием, смотрели любимый сериал и не заметили, как их дочь тихонько вышла из дома. Сколько прошло времени в её отсутствие, они даже не почувствовали, пока не услышали крик взволнованной соседки в окно:

– Люба! Любонька! Со Светой беда приключилась, беги скорее на улицу.

Любовь Ивановна, не чуя ног, выскочила на улицу и обомлела. На лавке, прислонившись к стене дома, полулежала-полусидела бездыханная дочь. Её голова была запрокинута вверх, к небу. Сердце матери облилось кровью, она упала на колени и, теребя дочь, вне себя взревела:

– Господи! За что же такая несправедливость? Лучше забери мою жизнь, но оставь в покое дочь. Она ещё совсем юное и невинное создание, ей жить и жить.

Вдруг пальцы Светы слегка шевельнулись, она подняла руку, открыла глаза и тяжело вздохнула.

– Мама, а что ты здесь делаешь и почему плачешь? – прошептала Света.

Её отвели в дом и уложили на диван. Буквально через десять-пятнадцать минут Света полностью пришла в себя и уже сама успокаивала родителей, уверяя их в том, что здорова и ничего страшного с ней не произошло:

– Мама, это просто был обморок, не больше. Успокойся, родная. Я ходила смотреть на комету.

– Какую комету?

– Мама, ты ничего не знаешь. Она прилетала за мной и манила к себе.

– Ты, наверное, бредишь, доченька. Разве такое может быть?

– Может, мама, может! На ней мне хорошо и уютно, а душа согревается.

Она встала, легко прошлась по комнате и присела к столу. Слово за слово, и родители постепенно успокоились.

Прошло ещё какое-то время. Всех клонило ко сну. Любовь Ивановна снова вышла на улицу подышать воздухом. И снова на той же лавочке в той же позе сидела её дочь и смотрела на звёзды. Больше она уже не пошевелилась.

Похороны прошли в слезах и суете. За грузовой машиной с телом покойной шла вся школа, близкие, знакомые, сельчане. Поток провожающих, казалось, был бесконечен. Убитые горем родители сидели на верхах у гроба и не сводили глаз с дочери. Она лежала умиротворённая, улыбалась, словно во сне, и слегка покачивала головой из-за тряски машины по дорожным ухабам. Над процессией, радостно курлыча, летел клин журавлей, возвращавшийся на родину.

Неожиданно глаза Светы приоткрылись и засветились под лучами солнца. Её взгляд был устремлён ввысь и взывал о встрече. Любовь Ивановна не сводила с дочери глаз и плакала в надежде, что опять произойдёт чудо и она вернётся к жизни. Но чудо в это время свершалось на небесах, и они, казалось, ликовали. Потом глаза усопшей снова сомкнулись, а розовое лицо моментально потемнело.

В траурной колонне провожающих усопшую в последний путь особо выделялась группа коротко стриженных молодых парней в возрасте 25–30 лет. Их тела с ног до головы были одинаково облачены в кожу. Они все как на подбор были атлетического телосложения, ни с кем не общались, а на кладбище стояли за пределами погоста. На поминках их тоже никто не видел.

– Интересно, что это за люди в тёмной одежде? – невзначай спросила Любовь Ивановна попутчицу. – Раньше я их не встречала.

– Точно не знаю. Только люди судачат, что они пришли сопроводить Свету на свою планету. Видимо, таков у них обычай.

Вечерело, народ возвращался с поминок, а по небу, широко распластав шлейф кровавого хвоста, бесшумно летела одинокая комета – ночная странница и повелительница человеческих душ.

P.S.

Прошли годы, но сердце матери, безвременно потерявшей свою дочь, по-прежнему не знает покоя. Ночами они мысленно встречаются, подолгу разговаривают и делятся впечатлениями.

– Ну как ты там, Светик?

– Всё хорошо, мама! Не волнуйся за меня, дорогая. Мы обязательно встретимся. Только ты не спеши, пожалуйста. Береги себя! Береги! Слышишь…

Весточка с небес

Этот случай произошёл в одном из сёл на Волге накануне родительского дня. Иван проснулся как всегда рано, ещё с петухами. Потянулся, встал, умылся по пояс холодной водой из крана во дворе и докрасна обтёрся махровым полотенцем. Его Люба уже хлопотала на кухне с завтраком.

– Налетай, пока горячие.

Она переложила очередной блин со сковороды на тарелку и обмазала его сливочным маслом.

– А Петька где? Валяется, небось? Ух, и всыплю же я этому соне, будет знать, как родителей не слушаться.

– Да ладно тебе, – встал на защиту сына Иван. – Вспомни себя в двенадцать лет. Тёща рассказывала, как они мучились с тобой.

– Скажешь тоже, – зарделась Люба и тут же замолчала. Она хорошо знала, чем может обернуться для неё каждое лишнее слово, и потому вовремя остановилась, чтобы не противиться мужу.

В дверях кухни появился заспанный Петька. Его худющее тело с торчащими в ряд, как гармошка, рёбрами было просунуто в семейные трусы до колен, волосы всклокочены, под правым глазом зиял большой синяк.

– А это откуда такое чудо? – спохватилась Люба и в чувствах хлопнула себя по бёдрам. Она подошла к сыну, обхватила ладонями его голову и повернула к окну, чтобы лучше рассмотреть лицо.

– Чьих это рук дело? Сорванец.

В воздухе нарастал скандал, но обстановку, как всегда, вовремя разрядил Иван.

– Сказывал, что вчера с соседским Ромкой асыки не поделили, – встрял он, смакуя блины. – Вот и заработал. Кто хоть из вас прав-то был? А то его батька тоже ничего не ведает. Надавал своему подзатыльников и вроде остыл, как будто это поможет.

Петька стоял молча, опустив голову, и шмыгал носом.

– Ладно, потом поговорим. А сейчас – умываться и за стол, – унялась наконец Люба и занялась своими делами.

После завтрака Иван с Петькой собрались на рыбалку, а заодно по дороге решили заглянуть на кладбище – заранее посмотреть, всё ли на могиле дочери ладно; прибраться, если надо. Они понимали, что заниматься этим в родительский день особо будет некогда, а потому спешили. Иван шёл впереди, его размашистые шаги ложились ровно в ряд, ведро в руке покачивалось ему в ритм. За ним семенил Петька с удочками, пытаясь догнать отца и пристроиться идти в ногу. Раньше он видел, как солдаты ходят в строю, и мечтал обязательно стать офицером, когда вырастет. Поэтому удочки он держал, гордо выпятив грудь, а главное, исправно, как ружьё на плече.

– Далёко собрались, солдатики? – окрикнул их через плетень любопытный сосед.

Иван с Петькой, дабы не терять время, молча прошли мимо, слегка помахав рукой.

На кладбище было тихо и спокойно, отчего маленький Петька испытывал дикий ужас. За каждой могилкой ему виделись мертвецы с косами, а любой шорох детонировал в сердце, как топот приближающегося табуна лошадей.

– Что, Петька, боишься? Не робей. Бояться надо не мёртвых, а живых. Учти, малой, мёртвый тебе уже ничего не сделает, а вот от живого всего можно ожидать.

Но Петька на правах младшего отцу не верил и потому, крепко вцепившись в его руку, испуганно озирался по сторонам.

– Так и голову потерять можно. Открутится, что будем делать? Обратно приклеить не получится, – пошутил Иван.

В месте расположения могилки – на самом верху холма – почему-то было сыро и скользко. Ещё издалека Иван заметил, что она сильно накренилась и просела, а подойдя ближе, отчётливо увидел, как ручеёк воды, нарушая все существующие законы физики, вытекал из пруда у подножия погоста, взбирался вверх по склону и устремлялся прямо в могилу, образовав у её изголовья глубокую дыру в земле.

Иван несколько оторопел, почесал в замешательстве затылок и произнёс:

– Да-а-а! Дивны чудеса твои, Господи, но такого ещё не видел никогда, – и, подумав, добавил: – Надо срочно что-то делать. Срочно!

Он быстро вывел Петьку за пределы погоста и проинструктировал:

– Беги к Ромке, у него отец на «КамАЗе», скажи, пусть срочно едет сюда, я, мол, прошу. Если будет артачиться, скажи, что позарез нужен. А я здесь подожду.

– Ага, – промямлил Петька. – Я после вчерашнего случая с ним не разговариваю.

– Вот и хорошо! Заодно помиритесь. Давай беги.

Иван слегка подтолкнул Петьку в зад, немного проследил за ним, развернулся и только теперь заметил, что неподалёку от кладбища стоит группа молодых ребят в тёмных кожанках и наблюдает за ним. «Странно, – подумал он. – Этих людей я раньше никогда не видел. Кто бы это мог быть?» Не найдя на поставленный вопрос вразумительного ответа, Иван опять побрёл к могиле дочери, тихо рассуждая:

– Эх, Светочка, Светочка! Что же у тебя там произошло? Никак в толк не возьму.

Он посмотрел в небо, но оно было чистым – без единого облачка.

«КамАЗ», как и заведено в селе, приехал быстро. Уже через час он высыпал у могилы грунт и уехал, чтобы сделать ещё один рейс. А потом Иван, Петька и Ромка все вместе не покладая рук работали лопатами, выравнивая могилу.

– Вот так в труде и закаляется дружба, – наставлял ребят Иван. – А вы асыки между собой не поделили. Подумаешь, велика беда…

Вечером за ужином Иван делился с Любой итогами дня.

– Всё в голове не укладывается, как вода может сама подниматься в гору. Это же абсурд. Хотя как сказать… своими глазами видел.

– Конечно, это неспроста. В этом и есть необъяснимая сила духа, – ответила Люба. – А помнишь, я тебе рассказывала, что у меня на родине, в Южном Казахстане, есть гора с могилой старца Тюльки бас на самом её верху.

– И что?

– У могилы бьёт источник целебной воды, образуя небольшое озерцо. Все междугородние автобусы, а их не счесть, обязательно делают остановку у подножия горы, и пассажиры от мала до велика поднимаются на неё, чтобы поклониться старцу и испить воду.

– Очень интересно! А что в переводе означает «Тюльки бас»?

– «Лисья голова». Более того, сам район, в котором я родилась, тоже носит его имя.

– Здорово! При случае надо обязательно съездить туда. Кстати, а что за молодые ребята крутились возле кладбища? Как ты думаешь?

– Они были и на похоронах Светы. Кто они, я могу только догадываться. Люди же говорят разное, но все сходятся во мнении, что это посланники кровавой кометы, которая и забрала с собой нашу дочь.

– Посланники?

– Да-да, посланники. А появляются они, чтобы убедиться в чистоте наших с тобой помыслов и деяний. А потом всё, что увидели, рассказать и показать ей. Она же беспокоится о нас!

Искра из ниоткуда

После бани Иван с Кузьмой – два соседа, два неразлучных друга с детства – как обычно, сидели в саду под яблоней, пили пиво с воблой и вели разговоры о жизни. Запасов вяленой рыбы было много, хмельного – достаточно, а воспоминаний – через край.

Традиция топить баню по субботам появилась у них издавна, считай, с молоком матери на губах. Ещё в старину их отцы исправно баловались банькой по-чёрному, а теперь они и сами на правах старших переняли эту традицию. Правда, новая парилка (не вровень тогдашней) была уже обустроена всеми наворотами и, главное, ушатом для обливания ледяной водой при выходе из неё. Посторонних и женщин в свой круг общения они категорически не пускали.

– Ну что, Кузьма! Сперва пропустим по маленькой для порядка, а уж потом пива, как положено? – предложил Иван, потерев ладоши.

– А можно. Чего зря воду пузырить.

Иван лихо раскупорил бутылку, ударив по её донышку, и одним движением полностью разлил содержимое по стаканам.

– Ну, будем! – торжественно произнёс он.

Стаканы дружно сошлись гранями, жидкость слегка расплескалась, водка разлилась по внутренностям и тут же заиграла.

– Ты, Кузьма, закусывай, закусывай. Не то водка с пивом – деньги на ветер, – пошутил Иван и придвинул ему тарелку с крупной нарезкой из огурцов и помидоров.

Потом они долго и смачно глотали из кружек пенистое пиво, кромсали воблу, обсасывая каждую её косточку и, перебивая друг друга, делились рассказами. И вот, когда они уже сделали обзор всей мировой прессы, очистили под орех весь новостной портал села, их беседа неожиданно переместилась в космос, вернее, туда, где их познания были туманны и невелики.

– Что такое НЛО, надеюсь, знаешь? – зачал уже порядком хмельной Иван.

– НЛО? Знаю. Лично встречал, – отхлебнул пива Кузьма.

– Что, прилетали? – Иван сымитировал руками посадку космического объекта, сопроводив показ мычащим звуком с взрывом в конце.

– Куда?

– Не ко мне же.

– Ну ты, Вань, даёшь. Это же НЛО! Они к кому попало во двор не прилетают, – с ухмылкой вытянул Кузьма.

– А я видел, – сказал как отрезал Иван. – Давеча, уже темно было, сидел на лавочке, курил, думал о своём. Вижу, как по небу несколько светящихся точек гуськом движутся. Прямиком на юг.

– Да это, небось, стая перелётных птиц тебе померещилась. Они всегда по ночам до хаты возвращаются. Их жёны так выдрессировали, как в цирке.

– Какие птицы? – Иван недоумённо посмотрел на Кузьму и повертел пальцем у виска. – Я же говорю – светились. Штук десять в ряд. Летят, значит, цепочкой. Потом раз – одна в сторону шасть, облетела другие и примкнула к первой.

– Ну точно птицы. Стрижи, наверное, они быстро порхают, даже не уследишь.

– Ага. И клином держатся. Подожди, не мешай, дай расскажу. Подлетела, значит, к первой, вроде как побалакали о том о сём, и снова – шасть обратно к себе. Знает своё место, зараза. Так и улетели дружно одна за другой. – Иван закурил папиросу, таинственно задумался, откинувшись всем телом на спинку стула, и продолжил: – Это ж какие они пространства преодолевают. Ужас. Неспроста всё это. Думаю, они крутятся вокруг нас с определённой целью. Вот увидишь, на днях случится что-нибудь. Помянешь мои слова.

– А если изучают? – хитро сказал Кузьма.

– Кого? Нас? Мы им что, подопытные кролики?

– Тогда не знаю, – отделался Кузьма и продолжил пить пиво.

– Ещё про кровавую комету многие в селе судачат, – как-то загадочно сказал Иван. – Может, с ней что связано?

– Это та, что Светку с собой забрала? – иронично спросил Кузьма. – Да уж, многое всего о ней наговорили. Мистика прямо какая-то.

– Я так не думаю, – резко ответил Иван. – А её могилку залило, помнишь? Не было тебя там, вот и молчи. Своими руками с ребятами два «КамАЗа» земли высыпали. А когда рядом тёщу хоронили, так и трёх метров не хватило, чтобы потом до неё докопаться. А ты говоришь… – Иван постучал пальцем о лоб, потом об стол. – Эх, ничего ты не понимаешь.

А наутро в селе приключилась беда. Возле нефтебазы проводились сварочные работы, причём как всегда без соблюдения мер пожарной безопасности, и в какой-то момент от искры вспыхнула пропитанная горючими отходами земля. Сначала воспламенение усилиями рабочих вроде удалось погасить, перекрыв ему путь к ёмкостям с дизтопливом, но через несколько минут огонь вспыхнул снова и ручейком побежал через железную дорогу в сторону домов на окраине поселка.

Очень скоро на всех парах примчалась пожарная машина. Бригада спасателей молниеносно растянула шланги и стала обильно поливать водой всю округу, люди помогали, работая руками и лопатами, прикапывали пламя всем, что попадалось, но огонь всё ближе и ближе подбирался к жилью. Гордо преодолевая оказываемое сопротивление, пламя пробежало не один десяток метров мимо целого ряда строений и вдруг остановилось. Жёлто-красная петля заворожённо взвилась коброй, словно задумалась, покачалась по сторонам и проникла во двор именно того дома, где раньше жила покойная тёща Ивана. Сначала она обогнула строение, удостоверившись в правильности своего выбора, и только потом ринулась внутрь. Буквально через полчаса от дома остались одни угольки. И люди, и пожарная машина снова оказались бессильными перед неведомой им стихией – искрой из ниоткуда.

Иван и Кузьма тоже помогали тушить пожар, а после него, еле придя в себя, долго сидели на завалинке с потёками чёрного пота на лицах и курили.

– Вот и сходили в баню, – с горечью сплюнул Иван. – Ну и что, теперь ты веришь в существование НЛО?

Он посмотрел на своего друга и, хитро прищурив один глаз, затянулся папиросой.

– Ну не так чтобы… – ответил Кузьма.

– А кровавой кометы? – продолжал допытываться Иван.

Теперь Кузьма ничего не ответил, а продолжил молча курить.

– Пойми, мил человек, если бы огонь захотел, он бы взорвал всю нефтебазу к чёртовой матери, пожёг бы все дома на улице. А он, видишь, был аккуратен, точен и шёл только к одному ему известному строению, чтобы сполна с ним рассчитаться. Вот тебе и божья искорка! А мы её водой, лопатами, песком. Не получится.

– Странно. Почему же он так невзлюбил этот дом? – недоумённо спросил Кузьма. – Ведь там давным-давно никто не живёт.

– А вот этого не знает никто. Сия загадка природы покрыта тайной, а ответ на неё может дать только Он!

Иван показал пальцем в небо и перекрестился, высоко задрав голову.

Гаафа и Протей

Светлана ушла из жизни очень рано, когда ей было всего пятнадцать. По домыслу коренных жителей села её забрала к себе кровавая комета. С тех пор минуло двадцать лет. Ни слуху ни духу о той девочке, за исключением двух-трёх невероятных историй из прошлого, в достоверность которых никто особенно не верил, не было. Но однажды произошёл случай, который перевернул всё представление о действительной жизни.

Поздно вечером Любовь Ивановна привычно сидела у швейной машинки и в полном одиночестве занималась ремонтом старых вещей из гардероба. На глаза совершенно случайно попалось платье, которое она сама мастерила дочери незадолго до её загадочной смерти. Любовь Ивановна аккуратно расстелила находку на диване и расправила складки. Былое тут же выдавило из неё слезу памяти.

– Какая же ты у меня красавица, – почему-то в настоящем времени всхлипнула она и сама же этому удивилась. – От парней, наверное, отбоя нет.

Она приложила платье к своему телу и посмотрела в зеркало. В нём неожиданно отобразился силуэт Светланы. Приборы освещения во всём доме мгновенно погасли и тут же засветились вновь, но теперь гораздо ярче и мощнее. Светланы в зеркале уже не было.

– Ну надо же, привидится же такое, – перекрестилась Любовь Ивановна и снова устроилась на стуле заниматься своим делом.

На резкий скачок напряжения в электросети она никакого внимания не обратила, потому что такое явление в селе было обычным делом, и ничего сверхъестественного оно из себя не представляло.

Прошло немного времени, и позади неё послышался какой-то треск. Она по инерции обернулась и остолбенела. Посередине комнаты, в промежутке между потолком и полом, в ярком свечении висела её Светлана и красочно переливалась насыщенными цветами радуги. Само изображение казалось полупрозрачным.

Любовь Ивановна тихонько приподнялась и протянула к дочери руки. У Светланы это действие матери никакой реакции не вызвало. Она по-прежнему умиротворённо парила в воздухе, её взгляд был отрешённым и устремлённым в вечность.

– Светик, родная моя, дай я тебя обниму, – мучительно произнесла Любовь Ивановна.

И тут, словно из динамика, до неё эхом докатились слова неизвестного мужчины:

– Успокойтесь. Это всего лишь голограмма. Гаафа вас не слышит и не видит. Она находится в своём реальном времени.

От неожиданности Любовь Ивановна вскрикнула и в беспамятстве опустилась на стул. Очнулась она нескоро. А как очнулась, крадучись вышла во двор, заперла на щеколду калитку, обошла пристройки, обратно вернулась в дом, закрыла входную дверь на ключ и трясущимися руками набрала телефон сына:

– Добрый вечер, Петя. Как у вас дела с Наташей? Что детвора? – и, не успев получить сколько-нибудь вразумительного ответа на свои вопросы, тут же выпалила ему увиденное светопреставление.

– Это у тебя, скорее всего, от переутомления, – успокоил он её. – Замоталась, бедная: по дому, по огороду – всё одна да одна. Пора уже объединяться. Завтра мы к тебе нагрянем всем миром и потолкуем об этом. Так что жди. До встречи.

И повесил трубку.

Ночью Любовь Ивановна практически не спала. Уже за полночь она достала из серванта альбом с семейными фотографиями и стала внимательно рассматривать старые снимки. С интересом перелистывая одну страницу альбома за другой, она вдруг с ужасом обнаружила, что ряд фотографий, в том числе дочери, отсутствует. Их было немного, кажется, всего три или четыре, но теперь на их месте зияла путающая рассудок пустота. Кто, когда и почему это мог сделать, она не понимала.

То, что она обнаружила, сначала взорвало в ней импульс экспрессии. Только под утро воспоминания о прожитом времени постепенно забылись, вернули её в состояние покоя, и она наконец уснула.

Последующее время Любовь Ивановна находилась в шоке. Соседи, как могли, её успокаивали, говорили необходимые в этих случаях слова, а детвора на последнем семейном собрании решила даже поочерёдно организовать у неё дома дежурство – мало ли чего может случиться. Но дежурство дежурством, а лодку судьбы спустя некоторое время опять понесло по тому же руслу, что и прежде, и женщине нередко снова приходилось коротать дни и ночи напролёт одной, занимая себя делами по дому.

* * *

В тот же период на далёкой планете Мория у Гаафы и её избранника Протея тоже происходили необыкновенные события.

– Гаафа. Ну чего ты мечешься из угла в угол, места себе не находишь? – засыпал вопросами девушку молодой человек, бывший несколько старше её. – Лучше ещё раз проверь все показания по проекту перемещения в пространстве без установки стационарного портала. На каких-то частотах наш аппарат ущемлён вихревыми потоками встречных галактик, по причине чего объект перемещения на выходе зависает. Защита проекта на планетарном совете учёных состоится уже скоро. Поэтому надо ещё раз всё скрупулёзно пересчитать.

– Протей, ты же знаешь, что все датчики я уже не один раз тестировала. Они работают в нужном режиме, параметры строго выдерживаются.

– Знаю, знаю, Гаафа, но сбои в работе налицо. От этого никуда не денешься.

– Тогда давай попробуем прямо сейчас испробовать действие аппарата на себе, а ошибки будем исправлять уже по возвращении. Должен же кто-то, в конце концов, быть первым.

– А что, это идея! Я уже предвижу интересное путешествие в пространстве. И куда мы направимся?

– Ты ещё спрашиваешь? Конечно, домой.

– Ты имеешь в виду планету Земля?

– Я имею в виду то место, где родилась. В своё время ты тоже там бывал. Надеюсь, помнишь?

– Но таким образом мы нарушим правила Большого Консета, запрещающего проведение опытов межпланетного масштаба без разрешения соответствующих догматов.

– Да, ты прав, Протей, но без таких отступлений великих открытий не делается. Об этом тебе может поведать сам Лукреций, который, благодаря своим мальчишествам, стал ведущим специалистом в области познания мистификаций.

– Что верно, то верно, – согласился Протей. – А не боишься?

– С тобой никогда и никого на свете, потому что я тебя люблю!

Так они решились на эксперимент, игнорируя установленные на Мории правила. Протей вставил в прибор ключ, повернул его по часовой стрелке, на всякий случай сжал ладонь Гаафы и привёл в действие зелёную кнопку «старт». Планетная твердь моментально исчезла из-под ног. Вокруг всё заискрило и наполнилось запахом ароматического благовония. Весь полёт длился не более десяти секунд и сопровождался неимоверными перегрузками. В самый последний момент они едва выдержали напряжение, удержав слабеющие руки. Этого хватило, чтобы не потерять друг друга из вида. Уловитель мыслей доставил Гаафу и Протея в нужное место на Земле и завис на выходе из режима переброски. Как раз в этот момент Любовь Ивановна и увидела голограмму своей Светланы, после чего потеряла сознание.

– Придётся проверить последний датчик цепи, с ним что-то неладное. А сейчас будем срочно возвращаться, – потребовал Протей.

– Подожди минутку, я только возьму себе что-нибудь на память, – взмолилась Гаафа и заметалась по комнате.

Она хватала всё, что попадалось ей под руки, но всё же возвращала взятое на прежнее место. Либо габариты предметов были великоваты для путешествия в иные миры, либо в них не было ничего памятного. И тут её внезапно осенило.

– Альбом! – воскликнула она. – Ну, конечно же! Фотографии. Что может быть для меня дороже их на другом конце Вселенной?

Она впопыхах выдвинула ящик серванта, взяла альбом, наугад вытащила из него несколько семейных фотографий и положила обратно.

– Вот теперь можно и в путь, – сказала она Протею, осмотрелась ещё раз и притянула его крепкую руку к себе.

Следующую неделю Гаафа и Протей, не поднимая головы, занимались устранением неисправностей в приборе. Они спешили, потому что руководитель проекта ещё раз напомнил им о приближающейся дате его защиты и потребовал от них предварительного доклада о готовности.

Вечерами после работы Гаафа удобно устраивалась в кресле, брала в руки те самые фотографии и подолгу рассматривала каждую из них, вспоминая земную жизнь. На одном из снимков была запечатлена похоронная процессия на кладбище. Длинная череда людей, провожающих её в последний путь, выстроилась перед воротами погоста. На дальнем плане выделялась группа молодых людей в кожанках. В одном из парней Гаафа узнала Протея. Он стоял в тёмных очках, его взор был устремлён на её земную усыпальницу, вокруг которой толпилось много народа.

Теперь она уже знала, что тогда в гробу лежала не она, а её двойник-биоробот, которого те самые парни в кожанках через несколько дней после похорон извлекли из могилы и переправили на планету Мория в качестве музейного экспоната. Настоящую же Свету, находящуюся в полном здравии, просил куратора забрать на его планету сам Протей. К тому времени он уже не раз бывал с заданиями на Земле, где однажды увидел её и до беспамятства влюбился.

За три дня до защиты проекта на планетарном совете учёных Протей связался с куратором, чтобы определиться со временем доклада, и попросил у него разрешения провести вместе с Гаафой предварительное тестирование аппарата. О первоначальном перемещении в пространстве он ничего не сказал, посчитав, что о нём никто не знает. Но тогда он даже не предполагал, что куратор уже давно был об этом осведомлён и только ждал подходящего момента, чтобы поговорить с авторами проекта наедине.

– Как дела на Земле? – загнал он Протея в тупик вопросом, когда тот переступил порог его кабинета. – Жду ваших объяснений.

«Босс всё знает», – быстро сообразил Протей и совершенно бессознательно дал дежурный ответ:

– Хорошо!

– А если подумать? – не унимался куратор.

Протей замялся, обдумывая, что сказать, но ничего вразумительного, кроме чистосердечного признания, не нашёл.

– Простите нас, если можете, но это было сделано для дела.

Куратор взял со стола лист бумаги и протянул его Протею:

– Прочтите.

В нём излагалась пояснительная записка к материалам службы безопасности о несанкционированном проведении эксперимента Протеем и Гаафой по перемещению в пространстве.

– И это только копия, – прервал чтение куратор. – Оригинал документа находится у руководителя совета учёных. Служба безопасности контролирует каждый ваш шаг. Что прикажете с вами делать?

– Я не знаю, но совершить этот, как вы считаете, опрометчивый шаг мы решили после совместного с Гаафой обсуждения. Поверьте мне. На днях в работе прибора нами была обнаружена серьёзная недоработка, и, чтобы докопаться до истины, мы предварительно провели этот эксперимент самостоятельно.

– Ну, предположим. И что дальше?

– Недостаток нами уже устранён, аппарат больше не зависает и полностью готов к эксплуатации.

Куратор пристально посмотрел Протею в глаза, встал со стула, убрал руки за спину, несколько раз измерил шагами кабинет и сказал:

– Пригласите сюда Гаафу. Будем обсуждать проблему вместе.

На планетарном совете учёных проект Протея и Гаа-фы был одобрен единогласно и допущен к тестированию с условием, что в состав бригады по перемещению будет дополнительно включён сотрудник службы безопасности. И вот для Гаафы и Протея настал решающий день испытания. В качестве наблюдателя к ним подключили хорошо знающего своё дело Каэля. Аппарат в считаные секунды перенёс троицу на Землю. Но куда именно, знал только Протей, чьей головой управлялся датчик уловителя мыслей.

По задумке Протея и во избежание нежелательных эксцессов голограмма участников эксперимента зависла, а затем материализовалась возле малолюдного кладбища, на котором якобы была похоронена Светлана. Узнав это место из далёкого детства, Гаафа сразу же ринулась внутрь кладбища, но Протей, опередив её мысли, предложил никому не торопиться и не делать опрометчивых шагов, дабы не испортить свой неожиданный визит на Землю.

– Давайте наши дальнейшие действия сначала хорошенько обдумаем, – заявил он и попросил первым высказаться Каэля.

– Я считаю, что в целях безопасности достаточно ограничиться малым, то есть обследовать район, где мы сейчас находимся, и изложить наблюдения в своём докладе учёному совету. Да, материала будет маловато, зато никакого шума и нежелательных последствий.

– Вы совершенно правы, коллега, – для вида поддержал его Протей, хотя в его голове уже давно созрел совершенно другой план. – Вот только стоило ли преодолевать нам расстояние в сотни световых лет, чтобы ограничиться сбором практически ненужного науке материала о тех, кого уже нет? Думаю, что это не лучший вариант. А что можешь предложить ты, Гаафа? – обратился он к девушке.

Всё это время Гаафа пристально смотрела на могилки, которые беспорядочно «убегали» вдаль и в гору, маня её обветшалыми крестами, и молчала. Но, неожиданно услышав своё имя, она встрепенулась и переспросила:

– Я?

У Каэля это вызвало естественное удивление, но, будучи специалистом своего дела, он никак не выдал своих эмоций

– Да, Гаафа. Как ты считаешь, как нам лучше поступить? – ещё раз задал вопрос Протей.

– Если нам доверили провести такой важный эксперимент, – медленно начала говорить она, обдумывая каждое слово, – круг изысканий необходимо расширить. Но в посёлке меня многие ещё помнят, поэтому при возможной встрече не исключаю конфуза и даже паники. В этой связи предлагаю всем вместе посетить дом моей матери и в дальнейшем при необходимости точечно стереть этот факт из её памяти. А чтобы не натолкнуться на родственников или случайных знакомых, вам, Протей и Каэль, нужно войти в дом первыми. Вас никто не знает. Ну а дальше уже действовать по обстановке.

Каэль выждал паузу, после чего заявил:

– Согласен. Пусть будет по-вашему. Только прошу никого не забывать, что прибор у нас один, поэтому вернуться назад мы можем лишь сообща. В случае нарушения этого уговора в дальнейшем от подобных командировок, тем более на Землю, мы будем отстранены навсегда. А меру наказания нам определит Верховный суд Мории.

В этот поздний вечер Любовь Ивановна снова была одна. Она только что проводила детей домой и теперь отдыхала на лавочке во дворе, с интересом наблюдая парад звёзд. Они лукаво играли и словно подмигивали ей, приглашая в свой таинственный мир космоса.

– Где же ты, мой Светик? – певуче приговаривала она и качала в такт головой из стороны в сторону.

По небосклону совсем рядом пронеслась падающая звезда. Она ярко вспыхнула и погасла где-то за лесом у кладбища.

– Это, наверное, душа моей дочурки блуждает во Вселенной? – прошептала она. – Как мне тяжело без неё, кто бы мог знать…

Поёжившись от вечерней прохлады, она встала и зашла в дом. Вскоре хозяйство вновь увлекло её делами. Уже было темно, когда со стороны калитки послышался мужской голос:

– Любовь Ивановна! Вы дома? Откройте, пожалуйста.

«Кого это Бог послал на ночь глядя?» – подумала она, закуталась в платок и вышла во двор. Возле ворот стояли два незнакомых и странно одетых молодых человека, один из которых пристально смотрел на неё, другой настороженно оглядывался по сторонам. «Бандиты, наверное», – первое, что пришло ей в голову. Она отшатнулась и удивлённо спросила:

– Что вам надо и откуда вы меня знаете?

– Не бойтесь, мы ваши друзья и ничего плохого не помышляем, – тихо послышалось в ответ. – Скажите, вы дома одна?

– А какое вам дело? Я сейчас позову соседей.

– Не надо никого звать. Ваша дочь с нами, – шепнул всё тот же голос.

– Как? Моя Света? – едва проронила Любовь Ивановна и от внезапного головокружения обмякла на штакетнике.

Её подхватили крепкие мужские руки.

В себя она пришла уже в комнате. Рядом с диваном, на который её уложили, стояли всё те же парни и эффектная молодая женщина в блестящем облегающем костюме. Присмотревшись, она уловила в ней до боли знакомые черты дочери.

– Светик! Это ты? – вырвалось у неё откуда-то изнутри.

– Да, мамочка, это я, – не скрывая волнения, ответила дочь.

– Ты жива? Но как это может быть?

– Я всё тебе объясню, родная, только ты не волнуйся.

Гаафа присела на краешек дивана, наклонилась и поцеловала мать в седеющие волосы.

Чуть позже вся четвёрка при наглухо зашторенных окнах сидела за столом и угощалась блинами со сметаной, которые в детстве очень любила Света. Мать с дочерью не могли наглядеться друг на друга; глаза их были влажными от слёз счастья.

– Ешь, доченька, ешь. Какая же ты у меня худющая стала. И вы тоже, хлопцы, налегайте, на что бог послал. Не стесняйтесь. Если надо, я ещё опару замешу. Молочко-то своё, свежее, – беспрерывно причитала Любовь Ивановна, постоянно подливала гостям горячего чая и всякий раз ловила себя на мысли, что не понимает в происходящем ничего.

Протею и Каэлю такая пища была в диковинку, потому что родились они на далёкой планете Мории, но запах и вкус жирных блинов в домашней сметане создавал у них иллюзию чего-то очень родного и, как ни странно, далёкого, но в то же время близкого. Они наслаждались ароматом сладкого чёрно-красно напитка, обжигающего внутренности, и каждым проглатываемым куском тающего во рту блина.

Чувствуя сердцем переживания матери, Света всеми силами сдерживала в себе вулкан эмоций, готовый выплеснуть лаву наружу. В какой-то момент Любовь Ивановна решила, наконец, разрядить обстановку и спросила:

– Доченька! Так из каких же краёв вы будете и надолго ли к нам пожаловали?

Света встала со стула, подошла к матери, нежно обняла её за плечи и, не торопясь, стала объяснять суть происходящего:

– Мамочка, откуда мы и почему, боюсь, ты не поймёшь. Но если совсем просто, мы пришли сюда, а вернее, переместились, с очень далёкой от Земли планеты под названием Мория, на которой я живу уже двадцать лет. Сейчас моё имя Гаафа. Меня сопровождают эти двое парней: мой муж Протей, – она указала на него рукой, – и Каэль. Они сильные, верные, устремлённые в будущее люди, настоящие друзья.

– Протей твой муж? – удивлённо спросила Любовь Ивановна и посмотрела на молодого человека.

– Да, мама. Мы уже вместе более десяти лет, и у нас есть общие дети: Эрон и Леда. По сути, они твои внуки.

– Я хочу их видеть, – взволнованно потребовала Любовь Ивановна на правах бабушки. – Причём сейчас же.

– Но это невозможно, мама. Они сейчас очень далеко. Планету Мория, на которой они находятся, отсюда невооружённым глазом даже не видно.

– А каким же образом здесь очутились вы и почему бросили детей одних?

Света ещё крепче обняла мать и прошептала:

– Ты снова за своё, мама. Наше отсутствие дети даже не заметят, поверь мне на слово.

Вскоре за чашкой чая разговор зашёл о новой родине Гаафы.

– Наша планета, – рассказывала она, – заселена наилучшими индивидами почти со всей Вселенной и разделена на множество секторов, подобно государствам на Земле. В каждом секторе живут подвиды своего разума, для всех созданы одинаковые комфортные условия. Смешивать гены подвидов строго запрещено законом и карается смертью, но перемещение по всей планете свободное.

– Это что ж, как в зоопарке с открытыми вольерами? – спросила Любовь Ивановна. – А конфликтов не боитесь?

– Нет, мама. Закон на планете Мория один и нарушать его никто не вправе. У нас организовано практически идеальное общество, а жизнь построена по типу пасеки: каждый обязан вносить посильную лепту в общее дело, от трутней немедленно избавляются, переправляя их восвояси. И это действительно так. В противном случае мы бы здесь не появились.

– Вас что, вернули на Землю как не оправдавших доверия? – испугалась Любовь Ивановна.

– Ты снова всё неверно истолковываешь, мама. Мы тестируем здесь своё изобретение и одновременно собираем научный материал для дальнейших опытов. Теперь ты поняла?

Протей и Каэль всё это время молчали, лишь изредка перебрасываясь фразами и сверяя время.

– Пора прощаться, – неожиданно объявил Каэль. – Нас ждут на Мории.

Любовь Ивановна схватила руку дочери и неистово закричала:

– Не пущу! Мне без неё не жить…

Но её уже никто не слышал. Зелёная кнопка «старт» была приведена в действие.

Очнулась Любовь Ивановна в полной темноте на диване. Она мучительно пыталась вспомнить всё, что с ней произошло. Но, как ни старалась, дочь и её спутники из памяти были стёрты навсегда.

Командировка

Этот случай произошёл в конце восьмидесятых, ещё до развала Советского Союза. На протяжении нескольких лет Иван Иванович Лаптев ни шатко ни валко руководил производством. Он старался, важничал, ходил выхухолем, за что в кулуарах о нём в шутку говорили: «Сгорел на работе, забыв включить пожарную сигнализацию». И во сне, и наяву он представлял себе, как заработает весь механизм производства, когда на наиболее ответственных его участках появятся умные машины – компьютеры. Не надо будет галопом бегать по цехам, копаться в пыльных архивах, спрашивать-выспрашивать, постоянно собирать всех и вся, просить-поносить, а потом ждать у моря погоды. Просто нажал кнопочку-другую, и пожалуйста – всё как на ладони: понятно, куда идти, как идти и с кем идти. А сколько бездарей и неугодных поубавится одним махом, даже подумать страшно. Экономия, одним словом. Технический прогресс, товарищи!

Но таких мудрёных машин в стране, к сожалению, было мало, в её глубинках ещё меньше, а кое-где о них только мечтали. Вот и решил однажды Иван Иванович наведаться в столицу, чтобы приобрести диковинный товар, как говорится, из первых рук. «Для начала, – думал он, – возьму один аппарат. Москва тоже не сразу строилась. А потом бог даст разживёмся. И обязательно поставлю его в своём кабинете – будет мозговым центром. Уверен, народ сразу же запоёт оды, восторжествует пресса, из больших кабинетов польются дифирамбы». Голова от будущих успехов у Ивана Ивановича кружилась, сердце стучало, как стахановский отбойный молоток, а супруга радостная бегала вокруг него кругами и всё примеряла, где проколоть дырочку на лацкане.

Однако ни ему, ни его половинке, Татьяне Савельевне, и в голову не приходило, что глупость, помещённая в рамку, относится к рамочной глупости, а измена мужу, на которую она когда-то случайно «подсела» и теперь вытанцовывала в предвкушении командировки суженого, есть не что иное, как поиск лучшего в стаде рогоносцев.

И ещё. Было у Ивана Ивановича одно хобби. Он очень любил собак. В свободное время мог часами выгуливать своего сравнительно небольшого, но очень злобного Пирата. Пёс, виляя хвостом, бежал впереди хозяина на поводке и обнюхивал всё, что встречалось ему на пути. Но кошек и мужиков, кроме Ивана Ивановича, не переносил на дух, а потому всегда с лаем кидался на них, пытаясь укусить. Неведомо чем ему не нравились последние: то ли пахло от них дурно, то ли ещё чего, но особи женского пола его привлекали больше. В общем, Пират был по-своему оригинален и, что главное, спал всегда дома и только под кроватью.

* * *

Но вернёмся опять в русло рассказа. И поехал Иван Иванович в управление, что повыше, нужные деньги на покупку и поездку вызволять. Да не на одного, а на двух человек как минимум. Сам-то он в новой технике особо не соображал, так как с детства этому обучен не был, а потому гид по лабиринтам столичных магазинов и носильщик в одном лице ему нужны были позарез.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.