Марина Бояркина
Наш маленький северный восток

© Бояркина М., 2021

© Издательство «БОС», 2021

Зазеркалье

Яркая, искренняя книга Марины Бояркиной написана терпким и метким языком. Это не «женская проза», а честное свидетельство, полное «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет».

Благодаря писателям, режиссерам (мужчинам) мы представляем (или, если захотим, можем ознакомиться), как жили в бурную эпоху, в 90-е, представители богемы и творческой интеллигенции Екатеринбурга и Челябинска. Много написано про растерянных и много пьющих, счастливо-несчастных, бредущих наугад к неизведанному, – писателей, мечтателей, поэтов, музыкантов, начинающих бизнесменов. Но это все про мужчин… А как сосуществовали рядом с ними подруги? Те, призвание которых не только страдать и украшать, а тоже – действовать? Сильные, образованные женщины, с «душой и талантом»? Что чувствовали, как они оценивали это время драйва и риска, сумасшедших возможностей и колоссальных ошибок?

Причем в Москве был свой бурлящий творческий мир, в Питере иной, за Уралом – другая невероятная история. А какая? Об этом книга Марины Бояркиной.

Читая «Наш маленький северный восток», попадаешь не только в специфическую языковую и даже музыкальную среду времени и места, но и в осязаемо материальную. Буквально видишь улицы, квартиры, комнаты общежитий и аудитории университета, а еще – дома, памятники, заборы, торговые палатки и промышленные здания, остроумно и умело описанные. Недаром Марина Бояркина – прекрасный архитектор.

Разумеется, узнаваемы контрасты менталитета: от равнодушия прохожих, когда «мужик колотит бабу», до – «святое дело помочь», хоть и вовсе незнакомому человеку.

А вот рассказ «Поминки»: вместе с юной героиней читатель оказывается в уральской деревне и сразу проваливается подпол, а на голову сверху льется… прочитаете. «Поминки» – это жесткая, гиперреалистичная деревенская проза. Такую жизнь нельзя представить, можно только близко увидеть однажды и долго радоваться, если тебе судьбой такое не назначено. История, описанная автором, поражает инаковостью: «Люто гулялись поминки…». И понимаешь, что у героини рассказа, если так сложится, и она станет, например, архитектором, или художником, или преподавателем – творцом! – будет потрясающая, непреклонная выживаемость, абсолютное чувство независимости и неподражаемое чувство юмора. «Кто сможет, тот уцелеет».

При этом проза Марины Бояркиной написана моги-ми красками, переданы в том числе и оттенки самых трогательных и сложных чувств, это запоминается.

Очевидно для всех, что время сейчас изменилось и продолжает стремительно меняться. И как можно представить себе будущее, увидеть себя в нем? Только пытаясь анализировать прошлое, размышляя о нем, в том числе о времени, которое мы сами пережили. Художники, писатели, поэты предлагают нам зеркало прошлого: свой осознанный опыт. Спасибо Марине Бояркиной за самобытную Историю, талантливо запечатленную.

Елена Селестин

Наш маленький cеверный восток

1

Восток – не праздное понятие. Когда ты просыпаешься не в кровати, а на полу, там же находятся и стол, и кресло, вся твоя жизнь какое-то время происходит на полу… Ноги калачиком, утром и вечером – «намаз» – поневоле становишься восточным человеком.

Пират вывернулся из лестничного проема этаким грузином с бутылками между пальцев и огромным арбузом. Был он неузнаваем – крупный, холеный индийский Будда. Когда-то давно он был мужем моей школьной подруги, а теперь стал Пиратом.

Братание и питие коньяка: «А помнишь… а вот когда мы… а какая ты теперь… ох… ах… ух ты!!!» И вот он уже храпит на моем матрасике – единственном предмете в комнате, – оставив широким жестом мне кухню. До меня доходит, что по «кафедральному» телефону поразившие меня пьяные кривляния были, собственно, в его исполнении и что это – его нормальное состояние. На минуту ужас коснулся пальцев рук и утонул в фантасмагории моих трансформаций.

Утром радость коснулась нечаянно – не одна! Живое человеческое тепло после нескольких дней абсолютного одиночества в абсолютно чужом городе – как пить воду после тяжелого труда на солнцепеке.

За окошком кто-то взвыл по-звериному. Во дворе увиделось зрелище не из приятных. Здоровый мужик охаживал ботами лежащую на земле одетую, но с голыми ногами женщину и пытался пинками поставить ее вертикально. Она выла, изредка всползая и отворачиваясь от ударов. Видимо, ее пьяному сознанию идти не хотелось…

В невозможности что-либо предпринять разбудила Пирата. Он лишь хохотнул, выглянув во двор, собрался и быстро ушел. Я стояла и смотрела, как долго и безуспешно тащит мужик свою бабу домой. Люди шли на работу, являя озабоченность в чистом виде. Никто к ним не подошел.

Забота о ближнем в нашем обществе удивляет. У Пирата кожаный плащ почти до земли. Он носит его по-мушкетерски, нараспашку. Сосед со второго этажа, прогуливающий своего дога, остановил Пирата и долго советовал, как и чем его чистить.

2

Востоком дышат не улицы, а переулки, частный сектор. Запахи, особый, сочно-ятевский говорок. Татары, башкиры, казахи, китайцы и не разбери-поймешь-какие беженцы с юга накрывают улицу пестро-смуглым покрывалом.

Меня в этот город привела жизнь и работа. Пригласили преподавать и дали квартиру. Абсолютно новую и пустую. Чем не жизнь?! Но жизнь принимает всё более скверный оттенок. Родители выехать ко мне не могут, Пират не появляется. Сидеть на матрасе надоело. Как же здесь выживают? Пучкая[1] пальцем с зубной пастой во рту, решаюсь ехать к родителям сама. Но билетов в кассах нет – начало учебного года. Так, сначала купить зубную щетку, книжку и что? Город посмотреть!

Это тебе не Москва, здесь книг в трамваях не читают, понимаю я, когда какой-то мужик нахально начинает разговоры со мной затевать! Книга, как на грех, ни одним предложением не читается. Оборачиваюсь с готовой фразой отшивки на языке и замираю. Передо мной образец высокой породы с модельной внешностью и приятными манерами.

Заговаривает:

– Вы не знаете, где здесь центральный Сбербанк?

– Шут его знает!

– Разве Вы не местная?!

По мне не видно?!! Впрочем, я знаю, где этот сбербанк. Хоть и живу здесь три дня и три ночи, но там побывала.

Пожалуй, покажу, где находится. Выходим в центре, показываю ему направление. Начинается дождь, мой ржавый зонт не хочет раскрываться. А он идет со мной до перехода.

– Отчего на лужах во время дождя образуются пузыри? Как сейчас, но чаще всего их не бывает? – я внутри себя веселюсь: не знает ведь!

Пока я разводила теории, он перевел разговор на другие «пузыри»: куда, мол, путь держишь? Гуляю и время провожу – зубные щетки покупаю. Врать скучно. Идем в сторону банка, в игры играем – как кого зовут. Ни к чему это знакомство, первый и последний раз его вижу, и мы никоим образом не компануемся – ни по возрасту, ни по экстерьеру. «Постой-ка здесь», – говорит он и проходит внутрь. Я закуриваю – пристроился еще один мужик – ага, уже интерес проснулся: зверюга внутри меня вышла наружу. Так называемое либидо (куда против природы?). Тем временем он выходит и спрашивает:

– Паспорт есть?

– Ты что, без паспорта не догадаешься, как меня зовут?

– Не думаю даже. Мне интересны в равной степени все граждане Российской Федерации. Я хочу деньги поменять.

Помните обмен купюр? Их меняли до определенного дня, который случился сегодня. Притом, только рас-си-я-нам.

– Сколько их у тебя?

– Всем хватит!

– Извини.

– Не сердись. Можешь мне помочь? Надо кругом все сберкассы обойти. Но без русского паспорта мне не обменяют!

Вот ведь какая прелесть: чтобы изъять излишки наличности у народа, придумали обмен купюр, предварительно отрезав полстраны от зоны России… Святое дело помочь. Очень боюсь кому-нибудь не помочь. Будь на этом месте не красавец, а старушка, всё равно сделала бы всё возможное.

Быстро идем по символически российской улице.

В первой кассе облом – денег нет. С тем же успехом еще много мест. Везде Андрею (в процессе познакомились) мило улыбаются девочки-кассирши, меня заинтересованно разглядывают. Мне весело: игра.

Наконец, после скитаний на попутке нашли очередь человек в сто. На входе – человек в форме с дубинкой.

Я прохожу в двери как к себе домой – московская выучка – цыкаю на охранника и теток, которые с готовностью открывают зубные щели. Андрей ловит игру с лета и пристраивается к благополучной, но плохо одетой бабуле. Она того и ждала: видимо, божий промысел. Сумма дивидендов кажется ей огромной, охает, но невероятно быстро приготовляется к делу. Тут я судорожно глотаю воздух (совсем не симулируя приступ неизвестной болезни, мне действительно страшно), и нас с бабулей добросердечная публика проталкивает к операторскому окошку. Через пару минут всё получается – осчастливленные, прощаемся с довольной обладательницей прибыли. При выходе толпа негодующе шипит, половина из них – такие же жулики, их зависть самая злобная. Моего визави притирают к стене дома, мои жалкие: «Отпустите, зачем он вам!» – не слышны широким спинам.

– Дяденька милиционер, – я хватаю руку стоящего на входе охранника, – Видите же, как же! – я готова разреветься. Начальник угрожающе водит глазами, несколько ребят в штатском оттирают жуликов. У-ффф!

– Я – твой должник.

– До гроба?

– До ближайшего кафе.

Мы едим безвкусные (или офигительно вкусные?) пельмени. Публики мало, да и та догуливает последнее. Официантка спелой грудью налегает на плечо моего спутника, у нее глаз алмаз: она знает, что мы никто друг другу.

Между тем темнеет. Он говорит: «Есть три варианта: во-первых, идем и берем мне билет на самолет; во-вторых, если нет – на поезд; в-третьих, берем билет на завтра, а потом едем к тебе», – он безошибочно рассчитал, что я живу одна. Даже не смотрит в мою сторону. Меня это интригует. Рулетка – равновероятный исход. И вроде никаких обид. Очень медленно я описываю и так понятную ситуацию. Мне сейчас совершенно не хотелось идти куда-то, провожать, встречать и размещать у себя постороннего человека. Но что-то произошло в эту минуту – человек перестал быть посторонним…

– Это тебя ни к чему не обязывает.

– Красивая ложь мужчину украшает.

На автобусной остановке сухощавая женщина типа «синявка» заверещала:

– Хочешь морковку, красавчик?!

– Какую морковку?! Морковь в доме есть? – это уже ко мне.

Эта невольная реакция «в доме» – значит, в нашем доме.

– Ничего «в доме» особенного нет. Колбаса и хлеб.

Подходим к ее «развальчику», она открывает коробку, там обычная кружочками нарезанная чищеная морковь, другие овощи. «Синявкин» сосед вытаскивает из пакета пиво.

Сегодня на ужин пиво и морковка. Андрей что-то готовит. Едим, как казахи, скрестив лапы. Вкусно, между прочим. Заливается трелью Фредди Меркьюри.

Сегодня четвертый день моего восточного жития.

3

Облик горожан суров: они по большей части в темных куртках и крепкой обуви, но тут и там проглядывают орнаменты, цветные вставочки; рынки восточного колорита снабжают жителей веселыми деталями. Опасаясь нового места, собственно, просто неизвестности, стараешься втереться в массу, стать ее частью, походить на условный коренной тип.

Наутро быстро собрались и пошли в магазины: зубной щетки как не было, так и нет. В торговом центре Андрей напоминал заезжего купца: «Хочешь это, а хочешь то? А вот это?»

Я вспылила:

– Ну ничего мне не надо!

Подумала: тем более – не за что!!! Ушла курить на улицу. Нахохлилась. Он тоже – не сахарный мальчик – неприступность сама. Ладно уж, если до вечера находиться вместе, зачем портить день?!!

– Не грусти, ведь нам осталось всего лишь пять часов вдвоем.

На набережной опять какие-то скваттеры – лежат, голопузые, на травке, газы испускают.

– Как ты думаешь, они – люди? – спросил он.

– Такие же, как мы. Просто живут в другом измерении. И мораль у них есть, и ценности свои, даже более строгие, чем у нас.

Он остановил меня:

– Может, ты оттуда, – он кивнул головой, – откуда знаешь?

– Не знаю, чувствую…

Более ни о чем не говорили: устала я бисер метать.

Перед отъездом Андрей поспал, встал бодрый, непохожий на утреннего сноба. Рассказал мне о «Бригаде». О смерти друзей.

– Ты прости, просто у меня много проблем на работе. А подруга моя на тебя похожа, – говорит. Говорит и смеется. Потом вдруг задумается и молчит. – Так странно – как отражение…

– Все-таки ты слишком уж про себя. Думаешь, если наружность – то все бабы на тебя должны бросаться?!

– Да что там бабы, красивые девочки наперебой лезут! Только им и за деньги не отломится. А вот таких, как ты…

– Что, пожалеть надо?! Как же, подохнем без вашей жалости!

– Перестань, – помолчал. – Некрасиво. Я думал, ты взрослее.

Нашу перепалку прервал звонок. Резко, повторно позвонили. Открывать было невмоготу. Забилась в угол, слезы там, колотит всю. Вот, мстит теперь за то, что не обломилось.

Кто бы это мог быть? Родители? Ага, без колес приехали! Пират? Только он знает мой адрес.

Опять звонок. Рьяный и настойчивый. Андрей идет открывать дверь. Это действительно Пират. Сцена немая.

Обоюдоострая. Тем не менее знакомлю их друг с другом.

Пират теперь выбрит, с цветами и шампанским, в «у-кустюм-чике». Я в слезах.

Надо быстро что-то врать, а вранье застыло в горле.

Просто предлагаю пройти за стол. Столом у меня служит коробка из-под электроплиты, стулья складные. Один из них Пират сломал в первый же вечер, изображая буденовца на коне. Замечаю, что он с папкой в руках.

– Это я, как обещал (обещал?), принес рукопись читать. – О боже, из моего сознания давно выветрилось, что он хотел читать мне свою рукопись – роман о жизни с женой-актрисой.

– Я в первый раз с Ваней заезжал, – сына хотел показать!

Чем-то мягким и теплым повеяло – знают мужчины, что предъявить в виде козыря.

– Слушай, Андрею надо уезжать. Ты на машине?

– Какой вопрос!

Пока он заводил «жигуля», Андрей полувопросительно или даже полуутвердительно заметил:

– Ты будешь с ним спать.

– Это ты по мне или по нему прочитал?

– По обоим, – замолчал, стряхнул пепел. – Но он мне понравился.

Милый, славный, глупый циник. Где ты теперь?! Только был бы жив.

Тогда так не хотелось, чтобы он уезжал. В машине пили Пиратово шампанское из горла, остаток он вылил на нас на перроне.

Андрей рысью впрыгнул в поезд, унося на себе несостоявшиеся мои поцелуи.

4

В городе есть много улиц, но особенно запомнились две – Труда и Свободы. Они пересекаются в самом центре города. В точке пересечения по русской традиции – глубокая лужа. Почему-то Свобода и Труд никогда не идут параллельно – непременно пересекаются.

Пират проявил чуткость и понимание. Усадил меня напротив, налил водки и начал читать рукопись. Запинался, разглядывал помарки и неразборчивые вставки, оговаривался, стеснялся. Бросал листы, останавливался, снова начинал читать. Курил. Потом вдруг разошелся, и к ночи мы читку закончили. Водка и предшествующие полуголодные дни сделали свое дело – я и половины не поняла, вся история виделась мне через призму собственных ощущений. Поражал в его прозе не только чувственный поток несдерживаемых эмоций – из крайности в крайность – и откровенная «лимоновщина» (по обожаемому им прозаику Эдуарду Лимонову), но и острый напористый дух, как на гумне, где бабы ворочают сено. Бытописание житейского разлома. Это всегда интересно, когда человек на изломе судьбы, будь то Пират или Музыкант.

Со своим другом Музыкантом он познакомил меня вскоре. Это был чувствительный, красивый и безвольный парень. Он никак не мог отойти от развода с женой, постоянно норовил нажраться и всем рассказать о своей драме. Пират сломал его, сватая ему свою бывшую пассию. Наверное, при Пирате всегда должны быть тени и полутени. Как мне показалось, Музыкант и был оттенком Пирата. Он был талантливым аранжировщиком, играл на аккордеоне, сотрудничал со многими командами, но как-то нигде не мог устроиться на работу. Пират не раз «пожаливал» Музыканта, подчеркивая его доброту, давал ему посильный заработок курьера и экспедитора. Добрый таскался с Пиратом во все компании по всем подружкам и, подражая вожаку, соблазнял женщин с отпугивающим энтузиазмом. В какой-то момент он отключался и падал, где придется. Подружки Пирата всерьез его не принимали. От этого он еще более «изранивался», всё больше пил и опрощался.

Тогда Пират решил выстроить его отношения с женщинами. Он ограничил его общение компанией меня и Ветки-Виолетки. Многозначительно напирая на многочисленные достоинства Музыканта, он также многозначительно давил под столом ее ножку, с тем чтобы она не была дурой и соглашалась.

Виолетке наш герой не то чтобы понравился – просто пустота вокруг. Работа в женском коллективе, жизнь в общежитии и шизофренический роман с одним из Пиратовых компаньонов надломили ее психику и устойчивость. А тут бесхозный, красивый, сложен как Адам. Да еще квартира своя, хоть есть и претендующая на нее бывшая жена. «Запорожец» есть, хоть и тарахтит, дырища в днище, но ездит.

У Музыканта в квартире все еще дышало бывшей: расписанная по ее заказу лимонным кадмием и бирюзой стена с лебедями, церковью и березками; купленные на ее деньги гарнитуры. Сооружены сложные с кисточками и помпонами шторы, такие же устройства на абажурах, коврики и подушечки. Пират несколько раз принимался расписывать гостеприимство и творческую активность бывшей жены Музыканта, как-то не к месту забеременевшей от другого товарища… Добрый хозяин в течение вечера несколько раз раздевался, напяливал женские колготки, танцуя в эклектично-классическом духе, тянул носочки.

В Пирате жизнь била ключом. Он тягал то меня, то Ветку на акробатические танцы, рассказывая были и небылицы, иллюстрируя их блеском брильянтовых глаз. Мне было всё неловко: эта кичевая обстановка, смущение девочки, резкие хватания и броски в пиратских танцах. К утру башка кружилась, зеленые круги ловили меня своими кольцами, сигарета прыгала на пол. Музыкант подсел на кухне, где я корчилась, обнял, стал успокаивать. Его тихая неловкая манера говорить до крайности нежна. Мы проговорили до утра. Потом решили сделать доброе дело и, когда рассвело, пошли мыть машину Пирата.

…Дворницкий шелест метлы, вымытый дождем асфальт, одинокая птичка на ветке.

Уже спокоен тихий сад,
И на ветвях его аллей
Играет ветер невпопад
Свирелью синею своей.
Уж пролетела суета
Тех дней парчовых сухолистья,
И уж проснулась нагота —
Дитя божественное кисти
На хрупких ветках облака.
Здесь дивно всё, и нет теней,
Здесь воздух густ, и здесь пока
Я помечтаю без людей
Вдруг так душа оголена,
Мне здесь бы плакать и смеяться…
Стоять бы молча здесь. Одна.
Одною снега дожидаться.

Пока я надраивала грязные колеса, Музыканту пришла в голову забава – откатить машину друга подальше, зная, как хозяин боится угона своей «ласточки», и предвкушая неплохой розыгрыш. Это пришлось мне по душе и, тужась от надсады и давясь от смеха, мы оттолкали сокровище метров на пятьдесят к соседнему дому. Теперь надо было просто не подавать вида.

В квартире стоял какой-то заквашенный мертвецкий дух. И Пират, и Виолетта спали. Наш гомон их слегка растревожил, тем более что мой «подельник» искренне возопил: «Слушай, а где твоя машина?!» – усиленно выглядывая в окно.

Пират пружиной прыгнул в джинсы, не попадая в штанины и застегиваясь на бегу. Спина его ссутулилась и напряглась одновременно. Ни слова в ответ. В лихорадочном одевании он был и собран, и истеричен. И боль, и жалость, и смех душили меня изнутри. Когда он обернулся, по моему виду он обо всем догадался. Расслабился, зло и снисходительно ухмыльнулся, ничего не говоря, засобирался отбыть…

Спустя минуту (хозяин принялся канючить, мол, мы пошутили), махнул рукой, выпил одним глотком кофея, который испуганно варила на плите Виолетта, походил кругами по комнате.

Сухо и подчеркнуто сдержанно довез меня до дому. По крайней мере неделю я жила спокойно.

5

В нашем учебном заведении приближалась крупная дата. На всех парадных лестницах маляры красили перила, коридоры отмывали уборщицы, на окна «бросили» студентов. Дети то и дело валились со стремянок, убирая вековую пыль. В воздухе стояло ожидание и предвкушение.

Мужчина в серой пиджачной паре ерзал локтями по заваленному столу. Луч вывалившегося из-за тучи солнца коснулся очков, и он поморщился. Я изо всех сил пыталась привлечь его внимание. С досадой он приподнял голову:

– Слушаю, что-что? Не слышу!

Когда я приблизилась, он правил печатный текст.

– Мне бы завкафедрой или ученого секретаря…

Он поднял голову:

– Ученый секретарь Колбасин. Чем могу?

– Вас как зовут? – я улыбнулась.

– Ученый секретарь кафедры Колбасин, – с расстановкой назидательно повторил он.

– Но как же Вас зовут, не могу же я Вас Колбасиным величать?

Он, негодуя (наверное, принял меня за надоедливую заочницу и просительницу), с запинанием выговорил:

– Владимир Георгиевич.

– Я по поводу юбилея. Мы делаем рекламный стенд, не могли бы Вы дать информацию…

– Ничем не могу помочь! Это к Васину, – и снова погрузился в свои бумаги.

– Извините, его нет (он будто бы не знал!), а дело срочное, осталась одна неделя.

– Вы кто? – уже не церемонясь и глядя на меня обезличенными очками-блескушками, он открыл речевой аппарат с целью продолжить фразу.

– Владимир Георгиевич! Я – преподаватель с кафедры архитектуры, факультетский совет поручил мне сделать юбилейный стенд около деканата, – мне вдруг захотелось сказать дерзость:

– Перечислите, пожалуйста, базовые дисциплины и научно-педагогические достижения, если есть.

Новоявленный Владимир Георгиевич резко вдохнул веселящуюся в лучах пыль, остановил взор на двери завкафедрой Васина, что-то внутри его сдерживало. Откинувшись в кресле и поковыряв жилет, сказал, что подумает до послезавтра.

6

В больших учреждениях существует особый запах: его служащие и обитатели источают его сквозь стены; он просачивается в коридоры и аудитории, разносится по холлам, оседает перхотью на плечах, вырывается на свет божий и нимбом окружает эти грандиозные сооружения.

Полумифический персонаж Колбасин и живой человек Владимир Георгиевич явился на заседание Ученого совета института уже ближе к его концу.

Воздух спрессовался запахом особого единения в тесных мужских костюмах. «Все свои мужики», – заныло у него в груди… Вокруг сидело и стояло, лежало в креслах и заседало в президиуме общество числом до ста человек. Приветливые кивки, локоть к локтю, все свои в доску.

Проректор привычно хвалил и распекал всех и по отдельности, кому-то грозил за что-то и говорил «спасибо» за то, что в такое время – 10 килограммов колбасы на одну месячную зарплату – профессора с кандидатами, не требуя отдельной платы, откачивали воду из затопленных аудиторий.

Позади рядов с мужиками перед проходом сидели две женщины с измученными лицами и стенографировали. Костюмы у них были неяркие и безупречно отглажены, блузки белые, волосы крашеные.

Вдруг со стороны президиума, откуда, кроме ректора, никто не заходит, в дверь скользнула легкая фигурка в джинсах. Порядок нарушился. Мужики загудели. Проректор отпил из стакана. Женщина сзади приподнялась и замахала появившейся некстати особе (а это была та самая, непонятная с «архитектуры»), жестами приказывая покинуть зал. Колбасину стало как-то неловко, что в свое время не проучил такую, и вот она уже смеет мешать общему порядку! Мужчины почему-то засмеялись, нарушительница легко прошла по центральному проходу и села рядом с женщинами. Попробовала переговорить с жестикулировавшей (та, как воды в рот набрала), посидела минуту-другую и вышла.

У Колбасина возникло подозрение о наличии диктофонов в ее карманах или чего похуже… Тем временем из президиума встал проректор-хозяйственник Набиуллин и, ковыряя какие-то бумаги, подмигивая – юбилей впереди – заговорщически сообщил, что институт на днях нашел резервы и выделит по бутылке на брата и продукты для банкета. Но все – строго по спискам в деканатах. Потом Набиуллин смутился, нахлобучил часть своих волос на лысину и зачитал список.

Деньги были большие, и делили их долго. У Колбасина сильно першило в горле, заведующий рядом в кресле спал, он, как мог, через тело Васина шипел декану о необходимых дотациях на непредвиденные расходы, но тот отмахнулся и громко напирал на человека с «архитектуры»: когда, мол, дадите стенд?

У него был приятель с кафедры архитектуры. Его, доцента Лелюшева, своего одногодка, Колбасин знал как человека колеблющегося, но вполне испытанного и свойского. Впрочем, что он там окопался, что серьезному мужику делать на такой кафедре?! Позже, после того как собрание распалось в пахучие колыхания из взопревших, отсидевших чресла, тел, он хотел спросить Лелюшева об этой новенькой, но как-то постеснялся.

В длинном ректорском коридоре он чуть не налетел на «эту», которая беседовала уже со вторым после ректора человеком, и тот улыбался, норовя придержать ее под локоть. Хорошо, что не спросил, подумал Колбасин и побежал готовить доклад для нахалки.

7

Университет представляет собой целый район зданий сталинской закваски с постклассической приверженностью к пышным формам деталей на главных фасадах, но нехватка финансов ощущается во дворах – там сплошь и рядом пристройки типа «сарай», завалы складированных вещей. Грязь в старых закоулках кажется роднее, там больше толкутся студенты, улизнувшие с пары, там курят и «решают вопросы» старожилы и рабочие.

На кафедре делили масло. Слава труду, Набиуллин не погнушался в список продуктов внести и этот дефицит.

Ассистент Кузькин обернулся на скрип двери, в которую ворвался Колбасин, махнул рукой: «Масло будете?» Колбасин не ответил, поморщился, уселся за стол и затих.

Вспотевший Кузькин резал тесаком масло, боясь споткнуться о большие лабораторные весы, изгибаясь, попеременно доставал до телефонного аппарата, наяривал его диск, грозил кому-то: «в противном случае вам не достанется…», разворачивался и писал отметки в списки, отирал пот тыльной стороной ладони и приступал к пергаментным сверткам на тумбочке.

В перерывах он перечислил Колбасину список номенклатурных продуктов. Колбасину же было некогда, он не поднимал головы. Тогда Кузькин завернул пакет с маслом, банку консервов и кусок колбасы, надписал бумажный ценник и тихонько положил сбоку. «Ммм…» – согласился тот и передернул следующую страницу.

Часа через два, перечитывая текст, он уронил взгляд на потекшее масло и, ожесточившись, пырнул пером колбасу.

Вздохнув, понес работу к начальнику.

…На следующий день, отпечатывая слепым методом на машинке (свет отключили) исчерканный заведующим текст в полуподвальном помещении лабораторного корпуса, – только там оставалась пригодная к делу механическая печатная машинка – Колбасин услышал стук и звон в коридоре. Чертыхание, стон, поминание каких-то Ильфа и Петрова, крики про «скелет дикого млекопитающего».

Еще чего!!! Привычно ориентируясь в темноте, он обогнул углы старых лабораторных установок и вытянул на некое подобие света всё ту же девушку «с архитектуры».

Колбасина та в темноте не признала, опять спрашивала, как зовут, ругала шкаф и скелет, хотя, строго говоря, их там и в помине не было. Она забрала многострадальный текст и ушла. Сказала напоследок, что зря написали столько: войдет только пять строк. Колбасину было непонятно, почему пять, а не три или больше. Но спросить он постеснялся.

В день юбилея Колбасин подошел к новому стенду в фойе, долго разглядывал его. Найдя свою кафедру, оглянулся и погладил рукой оргстекло. Прочитал, ни одного слова из своих пяти листов машинописного текста не нашел, рассердился и пошел в зал.

8

Зал, как и весь главный корпус, – сталинской архитектуры. Неоклассическая лепнина с серпами и молотами, знаменами и звездами, как во всех дворцах и «храмах культуры» этой эпохи. Стены изумрудно-зеленые, портьеры бордовые. Под немыслимо витиеватым потолком – огромная люстра из «папье-маше», украшенная уральскими камнями, хрустальными подвесками и шарами ламп. Обитые кожзаменителем стулья сколочены в тесные ряды. Их конструкция напоминает стоящих на коленях людей, сцепившихся локтями друг с другом, опустивших головы.

Актовый зал был похож на улей. Женщины в праздничных трикотажных платьях с люрексом, кое у кого с мехом. Улыбки, нарисованные черным карандашом глаза, праздничные «халы». «Много незнакомых лиц, – отметил Колбасин, – наверное, гости». Пришло много своих, даже слепой профессор Коляда, философ, со своей пожилой секретаршей и другом-баяном, который в футляре стоял в проходе, и все об него запинались. Профессор держал футляр рукой, которая дергалась в зависимости от наплыва проходящих мимо. Прибыли даже «филиальщики» – преподаватели из филиалов вуза, бывшие выпускники и активисты, ныне важные персоны – коммерсанты и директора.

В президиуме шумно – ректор встречает и рассаживает гостей. Рядом с ним за столом сытый мужчина в поблескивающем костюме по-хозяйски распластался между графином и цветами, непрерывно жестикулируя пальцем в направлении зала, одергивает ректора. В зале у входов образовалась давка – не хватает мест. Женщины стоят в проходах и по краям. Телевидение наладило камеры и прожекторы. Президиум, наконец, расселся, и началось.

Колбасину, сидевшему на задворках, было плохо видно и ничего не слышно из-за неутихающей неразберихи с местами. Но наводить порядок никто не собирался. Он часто оглядывался назад в поисках людей с повязками, дежурных, и заметил, что в ряду сзади какой-то «не наш» мужик шепчет на ухо нахалке «с архитектуры». Она улыбалась и спрашивала, будут ли фокусы. Весь часовой доклад проректора об успехах института и его людях Колбасин боролся с собой, желая их приструнить, но стеснялся. Потом на трибуну вышел популярный веселый ректор, распростер руки к залу, поприветствовал всех:

– Нас уже полмиллиона повсюду, здесь и там, в администрации города – кивок в президиум. Вальяжный мужик в блестящем расцвел, ковырнул что-то на лице, легким поклоном согласился. – Но в правительстве денег нет и не будет, – заключил он. Почему-то это было воспринято весело, как и вся недолгая речь, ему устроили овацию, скандируя: «Всюду наши!»

На трибуну выскочил сосед ректора («Это же мэр!» – вгляделся Колбасин), огладил блестящие бока и неожиданно удивил «царским» подарком:

– Город вами гордится, вы – самый большой вуз!

И выделяет три квартиры! – Ректор не выдержал такой щедрости и ринулся на трибуну целоваться с мэром.

– Но это еще не всё, – добавил перцу мэр и прилепил под крики овации «Слава!» ректору орден Дружбы народов.

Начались поздравления. По центральному проходу прошла большая делегация с раскосыми лицами и заняла пустующий первый ряд. Ректор, выхватив микрофон у очередного «адресата», пригласил восточных людей в президиум. Пока те рассаживались, на сцене появились «пионеры». Правда, в наши времена – уже без горнов и барабанов, а в парадных платьях и пародиях на взрослые костюмы-тройки.

Они разыграли маленький спектакль про институт, представляя ректора и его окружение. Проректора Набиуллина играл маленький верткий восточный мальчик, артистически выхватывающий муляж бутылки коньяка из широких штанов и обещавший всех студентов и преподавателей снабдить гондолами, потому что проспект Ленина, который замыкает комплекс институтского городка, при такой жизни скоро будет залит водой. Его увела со сцены маленькая дива – нимфетка в розовых лосинах, на что настоящий ректор, крякнув, заключил: «Недалеко от жизни!».

Поддельный же ректор, невысокий вихрастый мальчик со звонким чистым фальцетом, развел широко руки и, обращаясь к залу, громко отрепетированно заключил:

– Как говорил профессор Ландау, встаньте, кому нет пятидесяти!

Собрание смешалось и загудело после такого выступления. Праздник спас ректор соседнего университета, который, извиняясь за стоимость подарка, подарил ректору удочку для зимнего лова. Ректор смутился, заявил, что в рыбалке ничего не понимает, тут же передарил ее кому-то в президиуме. Надо сказать, что счастливый обладатель двойного подарка – от двух ректоров сразу – доселе дремавший где-то сбоку, действительно обрадовался и истово благодарил.

Колбасин уже не расслышал, что тот говорит, так как сзади «эта» и ее сосед засмеялись в полный голос. «Вот ведь, до конца подождать не могут», – обозлился он. Наконец, мешавшие встали и пошли из зала. В голове у Колбасина зашумело: это были «ноги»! Половина зала оглянулась на выходивших. «Верно, с ней был какой-то корреспондент», – заключил Колбасин про себя.

После, на банкете, он подсел к Лелюшеву, задал вопрос об «этой», но тот помрачнел и не стал распространяться. Колбасин хотел спросить, как ее зовут, но так и не спросил – постеснялся.

9

В городе есть памятник Стрелочнику. На развилке двух улиц герой, нагнувшись в балетном «па» налево, поднатужился и поднимает железнодорожную стрелку, пытаясь ее переместить в нужную позицию. Его фуражка от старания съехала набок, тужурка почти трещит по швам. Скульптор правдоподобно отразил, что паренек очень старается. Несмотря на это, на лице у него написано, что он во всем виноват…

Пиратово «царство» лежало в скромных рамках декоративного искусства. Он поднимал невостребованную ныне тему декоративного оформления залов, кабинетов и коридоров бюджетных учреждений. Есть такая статья расходов – «капитальный ремонт» или «косметический ремонт».

Конечно, не собственноручно. У него работали небогатые и нераскрученные художники, выпивохи и раздолбаи, безобидные и честные творцы «прекрасного» среди «ужасного» мира. Полем их грез были детские садики, школы, больницы, санатории и крематории. Иногда и частные апартаменты, как описанная выше квартира Музыканта. Я подпала под очередную мобилизацию новых творческих сил на эту нескончаемую ниву. Как и всем, мне не хватало денег на обустройство квартиры – я с радостью впряглась.

В обязанность мою входило представительство – образование и знание предмета позволяли обихаживать будущих заказчиков, в основном крепких женщин-хозяйственниц, которых на мякине не проведешь. Но не это было основным – в результате от меня требовали дизайнерский проект помещения. Я сопротивлялась, так как понимала, что одними руками два дела не делаются, и то, что красками недостатки помещения не замажешь. Попытки доказать, что помещениям нужна перепланировка и просто качественные отделочные материалы, а не пейзажи, натюрморты и сцены из мультфильмов, пресекались Пиратом категорически: ведь художники – не строители, да и базы стройматериалов тогда еще не существовало. Всё везли из столицы или из-за границы. Это уже совсем другая статья расходов; да и дело происходило в докомпьютерную эпоху, без Интернета и нормальной логистики.

Итак, личное обаяние Пирата и его связи, «столичный» дизайнер и взвод свободных художников. Транспорт личный, видеомагнитофон переносной, проект на бумажке, масляные краски с рынка – и дело в шляпе!

В один из дней тусклой осени Пират загадочно произнес: «Есть заказ на лестницу и холл профилактория!»

Располагался объект недалеко, и это было мне на руку. Первый этаж жилого дома со своим входом: внутри тесные извилистые коридоры и железобетонная типовая лестница с хлипкими перилами. Под ней – огромный пожарный резервуар красного цвета – бочка литров на 500, классически овальной формы, около полутора метров высотой.

Я пришла в тихое замешательство – дизайна там быть не может – это проходное пространство, темное и узкое. Предложила решить задачу локальными цветами в духе русского авангарда – мне сказали: «Только нежные светлые тона и пейзажи, так как этот объект будет делать Витюня, а он – спец по березкам».

– Какие березки! – вспылила я.

– Белые, – из-за красной бочки вылез заспанный мутный бомж и невозмутимо добавил: – Надо бы «беленькой» тоже добавить…

Результат описать трудно, берусь возродить только процесс сдачи заказа.

В назначенный день должны были прибыть первые посетители медицинского учреждения, открыться двери, так сказать, трудящимся массам. Краска блестела местами подтеками – мы старательно прикрывали эти места своими фигурами. Персонал в белых халатиках рвался в закрытую пока дверь вестибюля. Наконец прибыла хозяйка, надушенная и праздничная. Пират принял позу скучающего мэтра, этакого Чарльза Байрона. Его артистическая натура сопротивлялась явному фарсу. Мы еще не видели результата, но мой проект в виде бежевых стен с орнаментом понизу из травки-ковыля и бочка, расписанная под греческую напольную вазу терракотово-белого периода, был утвержден и подписан «самой» с тремя восклицательными знаками.

Наконец открылись двупольные фанерные двери, и все ахнули…

Степь-ковыль превратилась в печальный и неровный погост средней полосы, травка «росла» на стенах размазанными пучками. Кое-где были любовно выписаны ромашки и васильки. Цвет трудно отразить даже словом «серо-буро-малиновый». Из-за бочки выглядывала чья-то нога без обуви. Нога лежащего человека. Воздух был пропитан сивушными маслами. Витюня спал, блаженно обнимая бочку. Она являлась миру короткой толстопузой «беременной» березой с дурным запахом, зато с человеком, навеки к ней припавшим. Все кинулись убирать живое тело, но оно присохло вместе с краской к этому чудовищу… При виде этого начальница упала в обморок. Хозяйку унесли в личный кабинет.

Я ее больше не видела.

Тут подтянулись и первые посетители профилактического заведения; Пират давно умчался за растворителем, однако «болезненные» посетители мужского пола уже сбегали за «беленькой», и влюбленный в березы художник, оросившись ею, благополучно отлип и уполз куда-то.

Надо ли говорить, что мы заработали на этом Объекте?

…Умирая от смеха, мы просили милостыню на трамвайной остановке вдвоем с Пиратом, пели жалостные песни.

Деньги собирали в мою черную бархатную шляпку.

10

Кроме памятника Стрелочнику удивляет туристов и другой объект. Памятник Пожарнику уже не в бронзе, он покрыт «серебрянкой», под слоем краски – бетонное основание. Пожарник пропорциональный, с ребенком на плече, удивительно похож на актера Леонида Куравлёва, но позади него изваяны такие клубы дыма, что даже Куравлёву не под силу потушить этот пожар!

Заседания кафедры проходили раз в месяц по расписанию. Вначале выступали согласно повестке дня: говорили по существу, то, что было оговорено заранее в кабинете заведующего. Он попал в этот коллектив недавно, приехал из соседней республики. В нем чувствовалась боязнь оступиться, что-то не учесть, кому-нибудь из начальства не услужить.

Приглашая меня на работу, он видел во мне верного вассала, который обязан поддерживать его точку зрения. «Кругом враги!» – заключал он при обсуждении каждой маломальской закавыки. Всякое мнение и высказывание он фиксировал в своем кондуите-ежедневнике, который носил везде с собой.

Иметь собственное мнение по той или иной проблеме не приветствовалось…

На сей раз обсуждали отчисление студента-первокурсника, по младой дурости угодившего в кутузку. После традиционного посвящения в студенты он с компанией таких же юнцов ехал в троллейбусе и в веселом кураже после вечеринки задел плечом какого-то солидного господина. Произошла словесная перепалка, довольно агрессивная, но без рукоприкладства. Однако судьбе было угодно сложиться так, что и ребята, и их обидчик вышли на одной остановке и пошли в одном и том же направлении – в один и тот же двор. Ребята – в гости к другу, а взъяренный господин со своей дамой сердца – домой, таким порядком они подошли к одному и тому же подъезду… Тут и разыгралась драма в духе Шекспира.

Господин заподозрил, что молодая компания хочет ему отомстить! Поэтому он напал первым и ударил сзади ножом ближайшего подростка. Парень умер на месте. А нашего обсуждаемого студента, как «зачинщика конфликта», посадили в следственный изолятор на год до суда. Таким образом, после первого года обучения группа архитекторов недосчиталась двух человек.

Кафедра без колебаний большинством голосов готова была списать этого невезучего, хотя он учился исправно и показывал неплохие результаты. Я его и в глаза не видела – ведь работала только месяц. Так называемый потерпевший имел большие связи, и за его преступление должен был теперь поплатиться восемнадцатилетний пацан. Ввиду важности обсуждаемого, на заседание прибыл декан со всем факультетским активом.

В детали происшествия никого не посвящали. Обличительные речи говорил сам декан, наш заведующий и еще кто-то. Перед голосованием в курилке ко мне подошел молодой преподаватель и тихо, постоянно оглядываясь, рассказал, что он был свидетелем убийства, и никто «господина» не унижал, а напротив, тот сам был сильно пьяным и «на взводе». «Что уж теперь», – уныло заключил он. Меня как будто облили кипятком! За что умер несчастный ребенок?! Почему за его смерть должен сидеть в тюрьме такой же горемыка?

Я не помню точно слов, которые говорила перед голосованием, только единственный аргумент люди приняли во внимание: а что, если такое случится с любым из вас?

И никто в вашем окружении не станет на вашу защиту?!

…Экзекуция была отложена на неопределенное время. Потом состоялся суд, и студента оправдали. Он благополучно отучился, даже не зная, что ему приготовляла судьба. До сих пор он в добром здравии и работает архитектором.

11

Памятник Геологу размещается в красивом месте, в пойме реки на городской набережной. Он – в центре площади перед кинотеатром «Родина». Как бы являясь одним из основателей города (все советские города горнодобывающего профиля основаны на местах геологических изысканий), место он занимает самое законное. Но жители его упорно не любят: раз в сезон отламывают его орудие труда, без кайлы он принимает сиротский испуганный вид и, как бы жалуясь, полуприседает с обломком в руке. Масштабом он тоже не вышел – не крупнее обычного человека. О материале нечего и говорить: кроме гипса геолог пока ничего не «заслужил».

Проза Пирата не давала ему спокойно жить. Он догадывался, что его Великая Правда должна дождаться своего читателя, но отсутствие опыта литературного труда, невысокая грамотность и неопределенная стилистика произведения сильно умаляли его достоинства… Но тем не менее роман уже был жив – вот он топорщится зачитанными и исчерканными листами из папки! Эти творческие метания приводили его в любую заинтересованную компанию, к любой аудитории. Меня он попросил хотя бы поставить знаки препинания в соответствии с ритмом его авторской речи.

Каждый грамотный человек в состоянии написать хотя бы один полноценный рассказ о своей жизни. Примеров в истории этому масса: пресловутые «Поющие в терновнике», музыкальная тема «Бесаме мучо» и прочее. Любой человек живет настоящую жизнь, она непредсказуема и уникальна. Не надо только врать и приукрашивать действительность.

Пират на несколько ладов, с разными интонациями читал каждое предложение, как бы прислушиваясь к себе и пробуя фразу на вкус. Этот процесс в своей простоте был гениален, но он сильно осложнял мне жизнь. Вместо того чтобы отдохнуть и приготовиться к будущим лекциям, я выслушивала эти пароксизмы, делая поправки и уточняя, что имел в виду автор. Продолжалось это долго. Так как роман был эротическим по сути, с каждым разом я всё более уставала и свирепела. Мне, как существу противоположного пола, непонятны ощущения и движущие силы героя. И эротизм в его понимании, вульгарные детали меня не увлекали, а страшно досаждали. Он, видя мою реакцию и понимая мои мысли, почему-то решил, что роман слабый, и он – не писатель, а «делатель» этой жизни – стал с еще большим энтузиазмом расцвечивать свою жизнь.

Я жила одна, и была для него удобным подопытным кроликом.

Однажды он привел в гости уже состоявшегося молодого писателя. Надо отметить, что состоявшиеся творчески люди тогда до пятидесяти считались молодыми. И этот человек тоже был не особенно молод. Внешность его была самой обычной, темперамент кабинетный, тип личности – обидчивый и рефлексирующий. Когда и он наладился читать свой роман «Письма к Марии», я уже не стала сдерживаться и едко пародировала любое сомнительное место, чем привела гостя в тихую истерику.

А Пират неожиданно развеселился и расцвел: не он один плохо пашет эту ниву…

Теперь мне довольно стыдно за это, но, согласитесь, два «писателя» на одну голодную женщину – это многовато!

Такие «прививки» полезны – настоящего, даже начинающего профессионала это только стимулирует на дополнительные усилия…

12

Самое «святое» в городе – памятник Ленину. С художественной точки зрения с ним всё в порядке. Но у архитекторов живет про него байка – как на открытии памятника изумленные горожане насчитали у Ильича две кепки – одну на голове, а другую он сжимал в руке (отсылаю читателя к прозе Сергея Довлатова, где он отразил этот факт, кажется, в «Записных книжках»). Чтобы исправить положение, лишнюю кепку стали срубать с головы, потому что технологически это более предсказуемо: если откалывать кепку в руке, то она, скорее всего, отломится вместе с рукой. С тех пор голова Ленина слегка неровная и очень любима голубями. В профиль памятник тоже походит на голубка.

Наш незабвенный заведующий очень хотел славы или хотя бы продвинуться по служебной лестнице. Он и не подозревал, что уже залез под потолок отпущенного им свыше. Был он рожден в глухой башкирской деревне, до которой из районного центра можно было добраться только по зимнему тракту или вертолетом. Постоянная распутица с весны до осени делала невозможным транспортное сообщение. Как всякому деревенскому пареньку, ему не надо было объяснять: как потопаешь – так и полопаешь. С мотивацией у них все в порядке, это дети из благополучных семей никак не могут найти свой путь.

Решил наш начальник послужить университету и побежал к ректору с Великими идеями. По первую ногу – воздвигнуть ПАМЯТНИК при главном входе. Во-вторых, достроить здание университета до первоначального проекта – возвести еще два этажа, башенку и ШПИЛЬ. По каким истинным причинам в конце 1960-х не возвели завершение главного корпуса, история умалчивает. Главный архитектор – патриарх города на современный момент Евгений Александров утверждал, что настал момент «борьбы с излишествами в архитектуре», дело было при Хрущёве. Я подозреваю, что по русской традиции: на период окончания стройки не хватило средств – разворовали…

Тему памятника обсуждали в верхах долго: полгода решали, кому стоять у входа – аллегорической фигуре или реальной? Так как на запечатление в бронзе претендовал уж слишком длинный список теоретиков, практиков и лучших людей города, то решили создать аллегорию, только вот не знали, кого – Россию ли матушку, русского ли богатыря, просто ли студента. Судили-рядили, голосовали, да и приняли здравое решение не замахиваться слишком высоко, а поставить «своего в доску» Студента.

Место памятника утвердили: напротив главного входа по оси комплекса зданий. Изваять фигуру пригласили лучшего скульптора, из армян, а масштаб фигуры и позу определял наш начальник, из башкир. Студенты сделали макет всего окружения и постамента, только фигура у них не получалась. Тогда наш «светоч» нашел в архиве подходящую по размеру свою фотографию в полный рост, вырезал ее по контуру и прилепил к постаменту. Была эта фотография из студенческого строительного отряда. Естественно, там он был в рабочей одежде с накинутой на плечо робой.

Скульптор так и изваял его, так как был очень мастеровит и благодарен соавтору-архитектору…

Сам начальник не раз, смущаясь, рассказывал мне эту историю, но внутри внимательных глаз его прыгали огоньки победы и удали:

– Вы понимаете: «Я памятник себе воздвиг…»

На момент моего приезда памятник простоял уже год-два. Мстительные студенты или простые горожане регулярно начищали его в области пониже живота, а к руке привязывали сетку с пустыми бутылками…

13

В приличном сквере на постаменте стоит измученный подросток в одежде с чужого плеча. Написано: «Орлёнок». Не герой пьесы Ростана, а герой гражданской войны 20-х гг. ХХ века. Напротив – через полосу газона – мавзолей: самый настоящий арабский, не стилизованная современная гробница. Он воздвигнут по всем канонам восточных усыпальниц: трехъярусный, внизу колоннада для поклонения, потом трибуна, сверху мемориал полукуполом с бюстом усопшего. Бюст принадлежит, опять же, Ленину. Видимо, вождь «смотрит» на дело рук своих – голодную и оборванную молодую Россию, которую кто-то измордовал…

Бытовые неприятности наступали широким фронтом: то текли батареи, то вода из унитаза шла в обратную сторону, то задули северные ветры, и в квартире заледенели стекла. Надо покупать мебель, но нет грузчиков… Надо мебель перевезти, но нет перевозчиков! В родном городе это решалось само собой путем проходящей мимо «мужской силы». На востоке – нет, другая традиция: мужчина сидит на печи (в чайхане), а женщина вьется вокруг него этакой Василисой Прекрасной: из одного рукава – столы с яствами, из другого – ковры самотканые, в свой черед – палаты каменные… Мебель старую с дачи мне ссудили родители. Они и заказали ее перевозку.

Обретение стола на кухню стало испытанием на прочность. Когда появилась возможность его покупки, наступила холодная слякотная погода, и в ближайшем магазине не вышли на работу грузчики. Стол пришлось ворочать самой, у пиратов и прочих тоже был выходной, таксист подогнал транспортное средство к крыльцу магазина, открыл багажник и засунул руки в карманы… Мне, как человеку не полновесному, было трудновато, но выручила смекалка – школьники за десятку были сговорчивее таксиста. В подъезде также постоянно обитали разные личности, которые не прочь были заработать… Как ни странно, в этом городе капитализм уже пустил свои крепкие корни.

Также пришлось выкручиваться, чтобы транспортировать 15 литров краски и ведро мастики для ремонта большой комнаты. На сей раз были отпускные деньги, и я с радостью подалась на рынок – терпеть обои цвета лежалого мяса с рисунком в виде рогов и канделябров не было больше мочи…

Нагруженная, я ползла к стоянке такси, пока меня не окликнул крепкий мужчина неагрессивного вида. Он был на «жигулях» и подрабатывал извозом. Таким образом, я сэкономила собственные усилия, слегка проиграв в деньгах. Потом, впрочем, выяснилось, что это любитель приключений, а не извозчик. Исправно донеся мне краску до двери, он долго мялся у двери, так и не найдя повода попасть внутрь. Потом через какое-то время он зашел на огонек, рассказывал про жизнь машиниста тепловоза без зарплаты, им выдавали то товаром, то провизией… Спасибо за помощь одинокой женщине, но необязательно лезть в друзья!

Шпатлеванию меня научила практика по технологии в родном институте.

…Это было дождливым летом лет десять назад. Мне выдали аккорд – работу не на время, а на законченный ремонт огромного помещения холла второго этажа в старинном особняке. Эту историческую реликвию передали институту под Школу юных архитекторов. Вокруг трудились такие же поденщики: кровлю латал Макс из параллельной группы, другие комнаты – ребята из строительного отряда и другие горемыки, проходящие всякого рода отработки.

Я заделывала раствором дыры в потолке, стройотрядовцы месили бетон и доставляли его мне на носилках, Макс пил пиво на крыше. Ночные грозы приносили свои сюрпризы: каждое утро я приходила к обвалившемуся пласту штукатурки, а то и не к одному… Когда это произошло в третий раз, я пошла к завхозу, который ведал нашими строительными работами. Григорий Иванович, вечно красномордый, был трудяга и хам, но дело свое знал. Быстро смекнув, кто тормозит процесс, он засеменил к особняку, лицезрел, как Макс работает, и разразился потоком такой брани, что из переговорного пункта почты напротив стройки выбежали посетители:

– Нельзя ли без «картинок», ничего не слышно и так, тут еще обороты речи?!

– К е…ной фене, закройте пасти, пока я рву на части!!! – возопил начальник в пятистопном ямбе, бегая по гнилой крыше, поскользнулся и угодил в прореху кровли, завалив туда и Макса.

Застрявши там по мере выяснения отношений, Макс на практике уяснил только одно – что означает «головомойка» …

Выручали их сбежавшиеся на крики стройотрядовцы и добровольцы из зрителей. С прибаутками их погрузили в карету скорой. Так я лишилась начальства. Пока партактив решал, кто залатает дыры, грозы шли своей чередой, а я – своей: обои я доклеивала уже в сентябре, пока мои однокурсники «чалились» на картошке. Освоила азы монтажа фурнитуры: розетки, дверные ручки… В помощниках у меня побывали две студентки, пять абитуриентов и даже секретарь комитета комсомола. С ним мы покрывали лаком полы. Пели песни и сдружились на долгую жизнь. Это он меня привел в институтский комитет, где происходили славные баталии…

…Пот горькой испариной струился по лицу, в глаза плескалась краска с потолка, когда в двери кто-то начал ломиться. Наверное, Пират со своими друзьями, подумала я, решив, что мне помогает кто-то свыше.

Но это были родители. Они любили заявиться инкогнито с проверкой. Мои папа и мама бы привычны к труду с малолетства, но ко мне они приезжали отдыхать. Посоветовав весь потолок заклеить и не мучиться, стали накрывать на стол. Я предвкушала, как мы вместе быстро всё доделаем! Откушав, выслушав отчет о проделанной работе, они нехотя засобирались восвояси. Зачем гнали машину за двести верст?! Им не давала покоя моя самостоятельность! Не обнаружив ничего предосудительного, они отбыли счастливыми. Только спустя годы я научилась ценить и такую заботу.

Именно родители всячески меня поощряли к отъезду в этот чужой пока край. Улучшение моих жилищных условий означало улучшение их отношений с моим братом, который вырос и претендовал со своей девушкой на свою личную жизнь и на мою комнату.

14

Инфернальнее всего памятник Расщепленному Атому на замыкании главного проспекта. Два огромных пилона, стоящих с двух сторон от вдвое меньшей фигурки человека, берут его под стражу, как вертухаи в шарашке, где человек – ученый создавал «мирный атом». Аллегория распада мира явственно проступает нимбом над головой фигуры физика Игоря Курчатова.

Атомным взрывом пронеслась по кафедре весть, что заведующий защищает докторскую диссертацию. Недоброжелатели из старожилов ощетинились – он украдет все научные достижения кафедры, доброжелатели пригорюнились – теперь придется помогать с иллюстративной частью и «подходами».

Мне пришлось сопровождать начальника в Москву на защиту. Я только что защитилась сама и знала все этапы прохождения процесса. Накануне надо было получить отзыв от рецензента, набросать «рыбу» с заключением ученого совета, прописать вопросы и ответы. Дел – упаришься!

Вначале заселились в гостинице академии. Сам начальник и его рецензент из местных заняли большую комнату в блоке, меня заселили в маленькую. Номер комнат в блоке был единый, и заведующий долго потом меня шантажировал (так сказать, в шутку) тем, что мы жили в одном номере…

Как же рада очутиться здесь: Москва, скорее, мой родной город – ведь я прожила в ней почти пять лет.

Итак, поездка к рецензенту. Испытуемый говорит:

«Купите что-нибудь к чаю, я Вам возмещу».

– Какое «к чаю»? А коньяк профессору?! – возмутилась я.

– Зачем ему спиртное? – не понял выходец из башкирского народа.

– Не ему, а Вам для разговора, – как мамочка, назидательно и медленно проговорила я.

И спиртное, и конфеты покупала я, тот был совершенно беспомощен…

Доехали на автобусе до Черёмушек, на остановке грязь непролазная, хоть бы руку кто подал?!

– Талгат Сабитович, – прошу я на подножке, он уже выскочил прямо в лужу, – подайте руку даме. Он остолбенел, на его немой вопрос я заключила: «Так принято, ведь Вы вступаете в Общество». Он подал руку, потом поблагодарил, но за глаза называл потом меня «Мадам».

Коньяк пригодился, но нам его не предложили. Остались довольны чаем. Зато отзыв был отменный.

На защите всё прошло гладко: «национальный кадр».

Ответы его и вопросы я записывала, чтобы потом составить протокол. Помню один:

– Уважаемый докторант, скажите, на чем основывается экология Урала? – вопросил самый почтенный член ученого совета.

– На том, что этой темой занимаюсь Я, – нисколько не смутившись, гордо ответил диссертант. Все засмеялись, думая, что это шутка. Мы с рецензентом переглянулись и повесили носы.

На банкете по случаю удачной защиты дома у его руководителя (не мог же он, человек воспитанный и старой закваски, отказать своему «ученику») я говорила и заздравную, и тосты, читала стихи и сглаживала, как могла, пароксизмы начальства…

А на кафедре я теперь воспринималась как его верный слуга. Моя карьера считалась удачной, я получала приличную зарплату, мои однокурсницы в проектных мастерских не имели и того – все работали на так называемой сделке – получали процент от договора. Если начальство давало выгодный частный заказ, то ты в шоколаде, если бюджетный, то перебиваешься с хлеба на воду. Поэтому надо было прогибаться перед начальником мастерской, дружить и всячески ублажать. Моя новая знакомая из проектной организации Алёна трудилась изо всех сил, ходила курить с начальницей, вникала во все ее личные дела, работала по выходным, чтобы тянуть сына-дошколенка. Другая, Таша, и того не имела.

В институте зарплату задерживали уже год, «научники» бегали по частным урокам и питались тем, что бог пошлет.

Она была моим руководителем группы в экспедиции на Север, на Ямал. Много лет назад я устроилась туда летом разнорабочей, порисовать: шутка ли, крайний север, полярное лето, тундра и белые ночи…

Таша в тот период была уважаемым научным сотрудником, имела перспективную тематику, ее родители тоже работали в институте академии наук, а дед вообще был академиком. Они жили в моем родном городе на главном проспекте в сталинском доме, маленькая Татка ходила на балет и в музыкальную школу, ее учили трем языкам. Теперь после серии общесоциальных кульбитов, разошедшись с мужем, оказалась в панельной квартире с сыном – молодым здоровым организмом десяти лет, веселым и компанейским, и всегда не прочь поесть…

Таша не унывала – лепила и продавала куклы из подручных материалов. Каждая имела имя, свой характер и историю. Мастерица создать праздник и угощение из ничего, сочиняла и пела под гитару. Она красива яркой улыбкой, пышными волосами и точеной фигурой. Мы как-то вместе взрослели, она была чуть старше, я была голодна до интеллектуальных разговоров.

На старшем курсе института под влиянием Ташиной семьи я даже тему диплома себе выбрала. Случайно открыла книжку по мониторингу среды, которая валялась под столом, где мы с ее сыном прятались от взрослых…

Сначала мой научный руководитель сопротивлялся, но после преддипломной практики все увидели в теме рациональное зерно, и «кафедралы» взялись дружно помогать…

Каких только консультантов у меня не было!

Экология в промышленных ландшафтах стала угрожающей – стоит подняться на каком-нибудь ковре-самолете над нашим краем, как вы увидите километры гигантских корпусов предприятий, дымящих всеми цветами радуги, хрипящих невообразимыми звуками, перепутанных линиями железных дорог и трубопроводами. Силуэты некоторых производственных зданий бросают в оторопь, так они не масштабны человеку. Даже имена их говорят сами за себя: домны, мартены, прокатные станы, газгольдеры, градирни и аглофабрики…

Быть архитектором на производстве означает быть «решателем» проблем – сажать каждый год новые деревья, потому что люди задыхаются на рабочих местах, проектировать шумозащитные конструкции, потому что через год такой работы люди глохнут.

Эта работа дала старт моему интересу и привела к защите кандидатской в Москве, впоследствии – к приглашению занять должность на кафедре и моему здесь бытию.

15

Весна хороша в любом городе. Здесь она начиналась с небес – чистых, синих, свергающих хмарь и туман. Пах свежим сладковатым ветром сам воздух, и, наконец, солнце топило ржавые сугробы…

Ташин приезд состоялся как раз перед праздником Восьмого марта. Вначале она разыграла сценку на пороге:

– Ой, кто это?! Ой, а что тут делается?! – прикидываясь случайно попавшей сюда барышней, неведомо как залетевшей с весенним ветром.

Вскоре нарисовались Пират с компанией, Музыкантом и Веткой. Крепко под мухой, они по-хозяйски расселись за наш маленький праздничный стол. Какое-то напряжение висело в воздухе. Особенно непонятна мне была реакция Пирата на новое в компании лицо – мою Ташу. Обычно он загорался радостью мгновенно, увидев нового зрителя. Актерски точно он находил нужную интонацию, умел к себе расположить. Теперь же, не отражая никого и ничего, говорил натужно разные истины. Только спустя некоторое время я узнала предысторию их похождений…

– Так, значит, девушки, это ваш праздник… Ну, будем! – чокнувшись, пригубил коньяк.

Таша не знала, кто такой Пират и каким ветром его сюда занесло. Она включилась:

– Что Вы имеете против девушек, компрэ ву?

Пират страшно не любил соперников в области интеллекта, он продолжил агрессивно:

– А вот за Эту девушку я хочу выпить! – по-хозяйски хлопнул меня сзади по спине.

Ташка взвилась:

– Не смей ее бить по спине! – у меня это было больное место, подруга это прекрасно знала. В гневе она махнула рукой в сторону Пирата.

Пират автоматически, как бывший боксер, вскочил со стула и рубанул ей апперкотом снизу в челюсть… Разворачиваясь, задел старый бабушкин буфет со стеклами, и тот повалился на наше застолье. Звон посуды, крик Таши, все вскочили – но поправить ничего было уже нельзя.

Я жестами указала компании на дверь. Ташка выла, зажимая разбитое лицо… Компания бесславно ретировалась, так сказать, «поздравив» нас с праздником Восьмого марта.

Много лет прошло с тех пор, но я жалею, что мы не вызвали милицию и не наказали его по закону…

Однако судьба наказала его по-своему. Спустя дня два ко мне залетела Виолетка, вся взъерошенная:

– Ты что, ничего не знаешь?!

Что я должна была знать, кроме того, что моя подруга избита и вынуждена теперь лечиться?

– Пирата пырнули ножом у общежития, он потерял много крови и теперь в реанимации…

Оказалось, до прихода к нам в тот злополучный праздник они разгонялись у нее в общежитии.

Как человек воистину активный, Пират имел какую-то давнюю историю с ее соседкой. У соседки был муж, таксист. Приехав с работы к жене, он не застал ее дома и пошел искать по комнатам. Услышав голос Пирата, он влетел в комнату Виолетки и учинил разборку. Пират был его вдвое больше, поэтому не счел за явную угрозу его наскоки. Перепалка и выяснение отношений была той невольной причиной агрессии Пирата в тот вечер, когда они решили сменить дислокацию и не дразнить гусей…

Так в тот вечер они появились в моем доме. После того как чешущийся кулак нашего «героя» обрел реальный объект, его уже понесло по-настоящему. Он потащил друзей обратно в общежитие, поднял с постели мутного от горя и пива таксиста, вызвал того «на дуэль!» на улицу. Таксист, имеющий на него не один «зуб», захватил с собой на разборку кухонный нож.

Только Музыкант был свидетелем того, как хлипкий мужичонка на ходу, не дожидаясь разворота соперника, полоснул его по горлу сзади… Пирата спас пресловутый кожаный плащ. Была задета сонная артерия, кровь сочилась и впитывалась в подкладку, но герой стоически довел свой автомобиль до дома, где на пороге отключился.

Тут я уже не знаю, верить Ветке, или нет, но дома у Пирата собралась большая компания родных и знакомых.

В том числе и его типа невеста, молодая девушка, учащаяся в художественном училище. Девушка выскочила в трусах и, «не справившись с управлением», рухнула на лежащего в крови героя. Опять отнюдь не немая сцена…

Теперь этот «герой» и отлеживался в реанимации, а «живописка» носила ему супчики и котлетки. Я сочла необходимым навестить его в больнице, объявить, что заявление на него никто писать не будет, но с тех пор перестала ему доверять, и всё из этого вытекающее…

16

На главном железнодорожном вокзале приезжих встречает огромная фигура, в народе прозванная «Мама Дорогая». Действительно, фигура на первый взгляд непонятная – длинноволосая, в юбке, но с молотом. И вроде решительное такое выражение лица – почти как у Родины-Матери. Вокруг и ниже юбки – сплошные волнорезы из камня. Подходя ближе, читаем: «Сказы Урала». До сих пор не знаю, какого персонажа Бажова представили при въезде в город – хозяйку Медной горы, самого молодого Бажова (хотя известно, что сказы он начал сказывать уже в немолодом возрасте) или Данилу-мастера…

Пришлось и мне поучаствовать в облагораживании привокзальной площади. Одним теплым весенним днем мой начальник, делая таинственное лицо, пригласил меня в кабинет, где сидел молодой бугай в пальто. Пальто сидело на нем хорошо, но вид был придурковатый.

– Как мне построить тут магазин? – тыкал он пальцем на фото привокзальной площади. Фотография была мятая, он прошел долгий путь скитаний, прежде чем донести ее до нас.

– Вот, Имярек, выдающийся архитектор, приехала из Москвы. Она Вам поможет, – привстал и отвесил полупоклон мой начальник.

Спасибо, конечно, это уж лучше, чем бочки расписывать… Но пока я выяснила через полдня суть задания, так называемый заказчик успел сообщить, что в чертежах не понимает, и я должна буду объяснить ему каждую черточку на них. Проходя по вестибюлям университета, он страшно удивился масштабу его: 39 факультетов, это куда же податься на работу всем выпускникам? И для чего они себя «терзают» этими науками, если можно, как он сам, продавать водку на вокзале? Ведь не прокормить же семью на зарплату ученого или преподавателя!..

– Как я узнаю, что Вы нарисовали чертежи без ошибок? – интересовался он.

– Так для того и заканчивают вузы, чтобы читать чертежи, создавать и строить! – парировала я, добавив про себя: «Чтобы лапшу тебе на уши развешивать!»

Ему это понравилось. Он тут же приступил «учиться строить», терзая меня технологическими подробностями. Мы ехали на строительную площадку в его черном джипе по залитому солнцем проспекту, он опрашивал меня, какого стиля каждое из проносящихся мимо зданий.

– Тайна сия велика есть… – заключила я. – Чтобы Вы знали, что мы знаем, а Вы – не знаете, чтобы Вы…

Через полгода его наемные работяги воздвигли нечто совсем не по проекту, но павильончик служил исправно, и исправно обогащался мой заказчик.

17

Суровая весна наполняется оживлением жизни горожан – все приоделись в демисезонное, оголились ножки у девушек, улыбки из-под темных очков, гомон и смех. Желтые ларьки зажгли над своими крышами электрические светильники. Только в единственном городе нашей большой страны есть это новшество: если есть пиво – лампочка горит, если нет – то и пива нет. Очень удобно – вышел на балкон, и вот она – живая информация!

Передо мной проносятся картины жизни нашего двора. Профессор Карась несет на себе мундир казачьего войска. Из-за небольшого росточка его сабля в ножнах висит по диагонали и задевает за перила, поэтому все в подъезде знают, что он собрался на парад. Через какое-то время оружие пригодилось – он зарубил им своего взбесившегося дога – тогда могли пострадать трое его малолетних детей. Жена его, настоящая казачка, больше его и всякой женщины в наших чертогах.

Под покровом темноты Караси несли в покрывале убитую тушу, когда я возвращалась с работы.

– Вот несем Гая. Гай Юлий Цезарь умер, – печально прокомментировал глава семейства.

Он специалист по римскому праву, а римляне суровы с отступниками. Это он советовал, чем чистить кожаный плащ, пока во дворе расправлялись с женщиной…

У моих соседей, Натальи и Андрея, студенческой семьи с маленьким пацаном, он читал курс римского права.

Они меня всегда выручали: позвонить, пока мне не поставили свой телефон, или просто по хозяйству – хлебом, солью.

Их студенческая компания скрашивала мое уединение. Они учились в гуманитарном университете, и я могла быть там собой, не в виде преподавателя.

Компания историков отличалась философствованием на самые простые темы, любила политические дискуссии, байки из разных мест. В конце вечера назначался командир – тот, кто позабавил всех более других. Часто командиром оказывался человек, засидевшийся (или залежавшийся) до утра.

18

Не имейте друзей среди сильных мира сего, если у вас нет такой же Силы, которую вы можете им противопоставить…

Мои студенты были первокурсниками. Они, как цыплята: осваивали навыки профессии, включались в студенческую жизнь и зачастую не знали законов этого мира. Часто просили консультации на дому, если не успевали сделать проект в аудитории.

Одна такая красавица невольно внесла сумятицу в обучение группы, где я была назначена куратором. Она приехала из небольшого рудного поселка или малого города; мама ее была состоятельной женщиной, но трудиться девочку не научила, поэтому Света все работы свои делала с кем-то, часто задерживала. Ее мама регулярно просила меня помочь девочке, и та исправно таскалась с планшетами ко мне домой. От вознаграждений я всегда отказывалась, а помочь – сами догадываетесь…

Светлана свела множество новых знакомств в большом городе, не всегда разбираясь, кто есть кто. Она часто у меня задерживалась по вечерам в тот год. Ей очень нравился Пират со своими солеными шуточками и «комплимэ». В разговорах она кичилась знакомством с большими людьми. Кто такие эти «большие», наша группа очень скоро познала на своей шкуре.

В майские праздники большая часть группы моих подопечных собралась отдохнуть на турбазе. Не самой обычной – у старосты группы папа был директором завода, и у них была своя база на озере. На праздники они договорились зарезервировать нам домик с удобствами, в одной комнате – девочки, в другой – мальчики. Их родители согласились, если с ними поедет куратор. Собирались весело. Ребятишки соскучились по нормальному общению, спиртного никто не пил, только староста взял новенькую кинокамеру. Заводской автобус отвез нас на «курорт», мы заселились, и вдруг Светлана нас извещает, что к вечеру приедут ее друзья из города. «Что еще за друзья?» – екнуло мое сердце.

Ведь детям по семнадцать лет. На территории даже отдыхающих не было – только мы и сторож. Он затопил нам баньку, и тут появились «эти».

Их было человек пять. Молодые бандиты в спортивных штанах и кожаных куртках. Невзрачные и наглые, являли из себя «живую силу». Они поначалу вели себя обособленно, относительно корректно, но после отказа прийти к ним «типа на вечеринку», стали задирать мальчишек, отобрали камеру у старосты. Мальчишка и так был не очень уверен в себе, скромный красавец страшно стеснялся общества, дома был обособлен от сверстников. Какие же у будущих архитекторов навыки постоять за себя?! Я была, естественно, ответственна за их жизнь и здоровье. Включила стерву, приказала студентам идти в домик и закрыться, сама осталась на улице разбираться.

– Ты че, в натуре, не понимаешь… – затянули они свою песню…

– Я-то как раз понимаю, это вы не понимаете, на кого наезжаете! Его отец вас в бараний рог скрутит!!! Я вызываю милицию и родителей! Они несовершеннолетние!

– Да ладно, че ты, тебя мы не тронем! Да мы только познакомиться, пообщаться типа хотели…

– И какого типа ваше общение? – веду «беседу» с лидером. Он крупновато-рыхлый, среднерусского типа.

Лицо почти неузнаваемо в толпе.

– Ну там, выпить, потанцевать…

– Мы не пьем и не танцуем! – заключила я, вывернулась из-под объятий самого тощего и побежала к сторожке.

На мой стук и крик сторож не отозвался. Хорошо еще была темнота, и «друзья» не смогли меня поймать. Но окна нашего домика светились, и скоро мы с ребятами услышали стуки и пьяные вопли: пустить по-хорошему, только поговорить, иначе будет по-плохому…

Надо добавить, что мобильной связи еще не было и в помине… Ребята мои ощетинились на Светку: иди и сама разбирайся со своими друзьями. Та, нечего делать, полезла в куртку, вышла к подонкам…

Через минут пятнадцать постучала, сказала, что те ушли. Мы открыли, а за ней стояли, оскалившись, «гости».

Вломившись, начали махать кулаками, наши трое мальчиков и я, как могли, оборонялись. Девочкам я приказала одеться и прыгать через окно в лес. С побоями и моими воплями мы как-то сумели им объяснить, чем для них может всё обернуться. Не солоно хлебавши, бандиты ушли квасить восвояси, обещая еще прийти и показать всем…

Мы всю ночь бегали от них по лесу, наутро сторож осмелел и открыл нам дверь, это было избавление – телефон! За нами приехали вместе с милицией, повязали дебоширов. Камеру выручили. Души и последующие судьбы детей – нет.

Меня частенько потом навещали «друзья» Светланы, угрожали и «просили» закрыть дело, где я проходила свидетелем. Но свидетель ничего не открывает и ничего не закрывает… Пират отдал мне на время свой газовый пистолет, я не могла спать ночами, от тревоги на каждый стук в подъезде вскакивала, приникала ухом к двери, зная, что этот кошмар скоро превратится в патологию.

После суда они как-то в одночасье пропали. Но Светлана пыталась и дальше возобновить наши «консультации», даже приехала с подарком на день рождения. Пират быстро отреагировал: вывел ее на лестничную площадку, что-то объяснил, и я больше ее не видела. Из института ее отчислили за прогулы.

19

День рождения – это ритуал. Не зря почти все мои знакомые не любят свой день рождения, зато обожают дни рождения друзей. Если человек хоть сколько-нибудь тебе друг, то разве ты можешь не устроить ему праздник?

На первый мой день рождения пришли все мои знакомые: Пират, Ветка и Музыкант, соседи, моя коллега и одногодка с кафедры Валерия, взявшая шефство надо мной, и ее муж. Ввиду скромного моего быта, я наготовила казан плова и нехитрые закуски. Теплый майский вечер плыл своим чередом, пока не появилась Светлана.

Она привнесла в квартиру запах дорогих духов, огромный букет и бутылку сангрии. Несмотря на сногсшибательный вид, ее отправили восвояси с подарками указанным выше образом.

Муж Валерии тоже появился позже, и слегка приуныл от волеизъявлений Пирата. Они тоже, как и я, приехали из столицы, поэтому были ко мне расположены. Муж, профессиональный физик, ученик великого ученого, был вынужден, как мог, кормить семью. Не бросая научные занятия, всё свободное время отдавал «коммерции». Скоро вся их лаборатория почти в полном составе перебралась в какой-то американский кампус.

Пират в своей обычной манере солировал за столом, всё подливая мужу Валерии. Сама Лера его видела впервые, на его остроты делала мне страшные глаза, а после того, как муж напился и во время танцев упал пятой точкой в плов, решительно со мной попрощалась… Ее мужа мы с трудом запихнули в такси. Так я потеряла подругу на кафедре.

Запомнились еще два моих «рождения» в нашем городе. На следующий год мне решили сделать сюрприз мои школьные подруги и приехали инкогнито – без предупреждения. Они подрядили одного своего знакомого и явились втроем.

Наша производственная деятельность с Пиратом процветала – я копила деньги на ремонт и мебель, он кормил семью и сотрудников. В тот вечер он приполз с очередного застолья у будущих заказчиков, говорит:

– Слушай, я там догнался спиртом «Рояль», будь он неладен! Можно у тебя воспользуюсь удобствами? До дома не дотяну…

Я накануне слушала репортаж о смертельных отравлениях этим спиртом, настояла, что бы он, зеленый и вялый, выпил простой воды три литра. Что тут началось! Его бросало из стороны в сторону в объятиях «белого друга», я едва успевала подбирать отходы и подносить новые порции воды.

После часа процедур ему полегчало, он выпил зеленого чая и прикорнул у меня в спальне.

Тут прибежала соседка Наташка:

– Тебя к телефону!

Я услышала голос мамочки Пирата:

– Слушай, дорогая, тут собиралась к тебе приехать моя бывшая невестка (это как раз моя школьная подруга, актриса) на день рождения… Вроде бы с Олей (вторая моя подруга). Так что если Сам у тебя, пусть лучше домой едет…

– Большое спасибо, Нина Ильинична! Но я его не могу отправить в таком состоянии, он болен… Авось пожалеют больного человека!!!

Не успела я зайти домой и растолкать Пирата, как прозвучал звонок в дверь. По мне – так пусть увидят: хотели мне сделать сюрприз – получили сами. Да и что здесь такого! Эка невидаль, пьющий же человек!

Но у других людей могут быть свои резоны, свои тайные чувства, поэтому я открыла не сразу, а после того, как Пират оделся и застегнулся. Но физиономия его говорила сама за себя, да и состояние здоровья не позволяло связно выражаться.

Мариную гостей на пороге (Ира, Ольга и какой-то тип в кепке):

– Ой, а мы и не ждали!!! – Девчонки мои были с юмором, и в нашей компании был стиль общения «запанибрата». Тут на свет божий вылезает Пират:

– Кого я вижу!.. Ирина Батьковна! Давно ли в наших краях?! – у него лицо кота, предвкушающего славное угощение.

И откуда у этого полутрупа такая жизненная сила?!

Вот кому надо быть актером! Заготовленные заранее приколы и речи уползли с губ моих сюрпризерш.

– К тебе можно или разворачивать телегу? – первая опомнилась Оля. – Это Радик, мой друг.

– Уже зашли. Не ждали, не ждали! А мы вот тут блюем…

Мне и неловко, и стыдно почему-то. Но больше всего я злюсь на самое себя – сколько можно позволять окружающим режиссировать своей жизнью! Это у меня праздник, а не у вас. Это – мой дом. Так что пусть объясняются сами…

Ирина включила актрису, она всегда так делала, когда не знала, как поступить. Начала произносить надломленным усталым голосом какой-то красивый монолог… Пират ее мгновенно раскусил: общее прошлое в гастролирующей небольшой труппе. Потом она включила стерву по отношению ко мне и обольстительницу по отношению к бывшему мужу.

Пошла переодеваться в спальню, увидела там разобранную постель, засомневалась, но вышла оттуда в одних колготках и свитере. Радик, привезший гостей на автомобиле, крякнул, засомневался: пройти ли к столу, который я накрывала, или одеваться и ехать восвояси. Пират обвился вокруг бывшей жены – она его еще интересовала…

Ольга отвела меня в сторону:

– Ирка поссорилась с мужем, хотела приехать к бывшему, а тут!.. Ты смотри за ней, мало ли что…

– Что там произошло? – демонстрирую спокойствие. Новый муж актрисы был важным чином в прокуратуре. Что там опять «не так»?

– Он ее приревновал и чуть не задушил. Да и вообще, после отдыха на юге со своей дочкой и дочкой Ирины какой-то стал невменяемый. Подруга совсем с катушек съехала, буквально заставила нас к тебе приехать!

После перекуса и возлияний бывшая жена стала слезлива, засобиралась уезжать: «Ухожу одна, на вокзал, не держите меня!!!» Мы сгрудились у входной двери: «Не отпустим!» Она кинулась к балкону, мы за ней. Распахнув окно, легла всей грудью на ограждение и стала карабкаться наружу. Друзья, конечно же, спасли, не дали осуществить задуманное. Зато она спала ночью с бывшим мужем (надо же ее сторожить) в одной комнате, Ольга с другом – в другой, а я коротала ночь с сигаретой на кухне… Так прошел второй день рождения.

Еще запомнился третий – юбилей. Была Алёна и друзья-архитекторы. Пришли поздравить мои студенты-дипломники. В середине вечера завалилась компания Пирата, он и еще трое: Музыкант, бывший компаньон и Ветка.

Подарили новый футбольный мяч. После того как спиртное было выпито, их потянуло на подвиги:

– Давайте пойдем в футбол играть! Погода – чудо!

Я тут знаю футбольное поле неподалеку, за школой, – предложил Пират. Его футбольная юность продолжалась время от времени на семейных и дружеских пикниках.

Мужская компания в предвкушении возможной баталии возбудилась, мои же вопли: «У меня нет спортивной формы!» – были восприняты с хохотом:

– Да вы и играть не будете – только в качестве болельщиц!

Так мы и выдвинулись общим порядком: Ветка и я в платьях и на каблуках, мужики, в чем есть, остальные гости разъехались: архитекторы – не футболисты.

На футбольном поле мои гости больше кричали, чем играли, на их крик из кустов выпала компания поинтереснее – спортивные молодцы с пивом. Они понаблюдали и предложили поиграть командами. Наших было четверо, у них – пять душ. Пират мне бросил: «Давай на ворота!»

– Какой… на ворота? На шпильках?!

– Ветку вообще соплей перешибешь! Да и чей день рождения? – Пират уже стал наизготовку.

– Эти молодые – трезвые, а вы – под водкой. Какая игра?! – не унимались мы с подругой.

– Ничего, вас не тронут, все-таки дамы!

Это был последний козырь, я потащилась на траву, увязая каблуками…

Хотя молодые были и трезвее, и спортивнее, более быстрые и ладные, но игра у них не шла. Пират со своими собутыльниками понимали друг друга с полуслова и засунули им пять голов.

Я радовалась, что всё так благополучно, прыгала и подбадривала наших, пока нападающий противника в ярости не послал мяч ногой в кованом сапоге в мои ворота.

Я изловчилась, подпрыгнула, выставила блок руками. Но руки мои не смогли остановить летящий пушечным ядром мяч, он угодил мне в нижнюю челюсть!

Челюсть отвисла. Слюна и слезы, и весь мой «праздничный» вид так рассмешили сражающихся, что они не скоро сообразили вызвать такси. Я не чувствовала нижней половины лица и только успевала подбирать подтеки в косынку, сердобольно предоставленную мне Виолеткой.

В одном травмпункте не было челюстного хирурга, в другом – невиданная очередь травмированных… Только на третьем участке дежурил молодой хирург в чистом халате.

Он скомандовал мне:

– Руки убрать! Держите ее, – крикнул Пирату. Помыл руки, подошел сзади и невидимым жестом нажал мне что-то во рту. Челюсть с лязгом захлопнулась.

– Дома покой, примочки, не говорить! На работу два дня не ходить.

Как же не ходить? Завтра в восемь утра у меня лекция. Поздно вечером в воскресенье искать замену? Да и говорить не могу!

Пират взял на себя заботу о больной, привез домой, налил сто грамм спиртного: «Пей!»

Такие вот подарки на «день варенья»!!!

Наутро я ощутила возвращение подвижности лица, даже вернулся голос – лекция прошла ощутительно…

20

В городе есть улица – Сони Кривой. Она ведет от автобусной остановки до моего места работы. До сих пор я сомневаюсь – не всевышнее ли провидение мне положило ее под ноги?!

На сей раз я шла по ней с больной челюстью и думала, как же мне принимать назавтра экзамен и ехать в горы?

На кафедре существовала традиция – в первые погожие выходные лета с семьями, детьми, палатками и рюкзаками покорять жемчужину края – горный хребет Таганай. Эта традиция мне пришлась по душе – я с юности была привычна к походам, вспоминались ночи у костра, экспедиции и необыкновенная атмосфера взаимовыручки. На природе всё по-другому – Человек Человеку Брат.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пучкать – сильно тереть что-нибудь с водой, например белье в тазу, и т. п. – уральское старое просторечие (употреблялось моей деревенской родней).

Вернуться