Елена Минкина-Тайчер
Эффект Ребиндера

Ребиндера эффект – многократное падение прочности твердого тела, облегчение деформации и разрушения вследствие обратимого воздействия среды. Существенную роль играет реальная структура тела…

Большая советская энциклопедия

Низкий поклон поэту, публицисту, математику, профессору Питтсбургского университета Борису Кушнеру за предоставленные стихи.

Автор

Буря мглою небо кроет…

Нет, слова пришли позже. Сначала только это безумное волшебное сочетание света и звука – звон бегущих клавиш, горячие полоски солнца на подоконнике, россыпь цветов в большой стеклянной банке, бокастая огромная клубника в разводах тающего сахара.

Бабушка играла стремительно и шумно, и маленькому Леве страстно хотелось размахивать руками, кружиться и лететь вслед за убегающим ритмом, но отвлекали сладкие, текущие соком ягоды. Целая гора ягод в огромной расписной тарелке! Можно было брать сколько угодно, запихивать в рот целиком, шумно глотать, захлебываться, облизывать пальцы – увлеченная бабушка не замечала никаких безобразий.

Стояла чудесная пьянящая жара, огромные стрекозы трещали в кружевных складках занавески, соседская девочка прибежала с кувшином молока, да так и застыла в дверях, заслушавшись непривычной музыкой. Ах, что за прелесть эти блестящие лукавые глаза, спутанные белые кудри, руки с тонкими пальчиками, маленькие босые ступни на плетеном коврике. И звенящая трель в верхних октавах, невозможная бесконечная трель, одни шестнадцатые и тридцать вторые, шестнадцатые и тридцать вторые…

– Бабушка, как я тебя люблю!

– Левушка, ты мое солнышко!

Мягкие руки обнимают и кружат, пушистые седые волосы, большие горячие груди, душный, сладкий и манящий запах увядающих цветов…

– Бабушка, я тебе скажу по секрету, только очень тихо, вот сюда, в ухо. Бабушка, я прямо сейчас хочу жениться!

Лето всегда было чудесной порой. Прерывалась, пусть и временно, другая жизнь, привычная скучная жизнь в замкнутых пространствах – комнате, заставленной скрипучими душными вещами, огромной коммунальной квартире, тоже душной, полной чужих запахов и звуков, каких-то других домах и комнатах, куда они с бабушкой ходили в гости. Даже катание на велосипеде разрешалось только в квартире, в длинном коридоре, который тянулся и изгибался от огромной кухни до жуткого, тяжело пахнущего и вечно занятого туалета. Туалет был отдельным страданием, потому что в тот год мама категорически выбросила горшок. Конечно, такому большому мальчику не пристало ходить на горшок, но мрачный вонючий туалет с голым нечистым унитазом и тоже нечистой облезлой ручкой на длинном шнуре нагонял непреходящий ужас, и Лева, мучаясь и дрожа от стыда, приспособился писать в ванной комнате, в раковину.

В то лето они с бабушкой, как и прежде, уехали к ее подруге Любочке в теплый молдавский городок, где в стародавние времена, немыслимые древние времена, еще до революции и Гражданской войны, бабушка, которую тогда звали Шулой, вместе со своей Любочкой и еще одной подружкой по имени Нюля ходили в гимназию. Фотография трех сказочных девочек в строгих платьях, передниках и шляпках висела над кроватью, и невозможно было не узнать бабушку из-за их семейного, крупного с горбинкой носа.

Маленький Лева тихо смеялся над нелепыми детскими именами – Нюля, Шула. Еще забавнее казались цветочки и ленты в дряхлом коричневом альбоме, где седая толстая Любочка хранила фотографии. Леве часто вручали этот альбом – «посмотреть картинки», что подразумевало не прыгать и не мешать их бесконечной женской болтовне. С тяжелых негнущихся страниц дружно глядели бородатые старики, дамы в шляпках, бесконечные толстые младенцы, мальчишки в одинаковых костюмах с матросскими воротниками. И опять те же три девочки – сначала совсем маленькие девчонки сидят в ряд на фоне нарисованного пейзажа с облаками, потом на том же фоне, но уже стоят и одинаково улыбаются высокие старшеклассницы с косами и, наконец, три чудесные девушки в длинных платьях смеются, держась за руки.

На самом деле (Лева тысячу раз слышал эту историю!) и бабушку, и ее сестру назвали прекрасными библейскими именами – Шуламит и Лия, как и положено внучкам ребе. Не сомневайтесь, повторяла бабушка, в доме чтили и соблюдали религиозные традиции, но все-таки папа, между прочим, родной брат известного просветителя и общественного деятеля, решил дать дочерям светское образование.

Да, да, серьезное светское образование, представьте себе! Сразу по окончании гимназии девушки были отправлены за границу, а именно – в Женевскую консерваторию, для углубленного изучения музыки. Об этом особенно мечтала старшая бабушкина сестра Лия, прекрасная пианистка, страстная поклонница Листа и Шопена. Но в первый же год обучения у знаменитого маэстро случилось ужасное несчастье – Лия переиграла руки и по требованию доктора была вынуждена прекратить занятия на неопределенное время. В отчаянии она принялась целыми днями бродить по морозному городу, подхватила жестокую инфлюэнцу и в три дня скончалась от жара.

Именно так рассказывала бабушка, и Левушке все виделась несчастная Лия, темные горящие глаза, тонкие руки на кружевном покрывале, и хотелось плакать от красивых незнакомых слов – маэстро, инфлюэнца.

В том же несчастном году бабушкин папа, напуганный и убитый горем, настоял, чтобы Шула прекратила профессиональное музыкальное образование и перевелась в Сорбонну на естественный факультет. Помнится, Лева долго не мог понять название факультета, что там могло быть естественного или неестественного, но оказалось, что так называют медицину, биологию и прочие скучные и неприятные науки. После недолгих колебаний бабушка выбрала фармакологию.

– Трудолюбивый и ответственный человек может и должен преуспеть в любой области! – повторяла она в назидание маме и Леве.

– Но разве не жаль души, планов, потраченного времени? – восклицала мама. – Столько лет учиться музыке и все бросить из-за страхов и капризов родителей!

– У родителей не может быть капризов! Умные дети это прекрасно понимают и слушаются старших. А музицировать в домашнем кругу не менее важно, именно так формируется разносторонняя личность и любовь к прекрасному!

Бабушка действительно часто и с упоением играла на их стареньком звучном пианино, у нее была блестящая техника и очень точный звук. А утром, закрутив волосы, она отправлялась в аптеку, где царил идеальный порядок, и сотрудники замирали при одном ее появлении, как солдаты в строю. Так и получилось, что в памяти Левы навсегда остались как бы две разные бабушки – виртуозная пианистка с разметавшимися кудрями и страстным просветленным лицом и строгая заведующая аптекой в белой накрахмаленной шапочке.

С самого Левиного рождения они жили втроем в большой, разгороженной ширмой комнате – мама, бабушка и сам Лева, привычная нормальная семья. Правда, когда-то в комнате жил и Левин папа Боря, мамин муж, бабушка так и называла «твой муж», но он погиб страшно давно, в ноябре 41-го года. Это было особенно обидным, ведь Лева родился в декабре, на целый месяц позже, и значит, они никогда и нигде не могли встретиться с папой, даже случайно, даже если бы война закончилась в том же году. Правда, в бабушкином «твой муж» слышалось не сожаление, а скорее недовольство, так же она говорила про мамину работу корректором в издательстве – «твоя работа», а мама в ответ сердилась и даже плакала. Но и бабушкино ворчание, и мамины слезы казались привычными и нестрашными и обычно заканчивались объятиями. И ему ни разу не пришло в голову задуматься про бабушкиного мужа, то есть маминого папу. Может, его и вовсе никогда не было!

Конечно, многие знакомые ребята и во дворе, и в школе росли без отцов, но все-таки мало кому досталось такое безраздельное женское царство. Бабушка с целым коллективом преданных аптекарш, мама с подружками из издательства, соседки, учительницы, портнихи, молочницы. И на всех – один Левушка, милый кудрявый мальчик в курточке с бантом. Достаточно было прижаться головой к бабушкиной груди, чтобы получить прощение за любую каверзу. Мама больше любила вежливые слова и разговоры, например: «извини, я забыл сказать тебе спасибо», «я понимаю, что поспешил и не подумал», «я случайно ошибся». Соседки обожали мелкие знаки внимания, за какой-нибудь одуванчик, сорванный во дворе за помойкой, могли запросто одарить конфетой, учительниц побеждало раскаяние и признание собственной лени, аптекаршам хватало бабушкиного авторитета и портретного сходства с внуком…

Но всем, абсолютно всем нравилась несмелая мягкая улыбка и взгляд чуть исподлобья, лукавый и застенчивый одновременно. Нет, никакого специального коварства, Левушка действительно обожал бабушку, не хотел огорчать маму, сожалел, правда недолго, о пропущенных уроках. Если задуматься, нормальные человеческие отношения, без лишних расстройств и обид!

И потом, все они были очаровательны. Эти сплошные округлости, движение бедер, гладкие руки, какие-то пуговички и оборочки. Упоительно было глядеть по утрам, почти не просыпаясь, как мама, высоко подняв подол, натягивает чулок на стройную ногу или бабушка привычно заправляет большие мягкие груди в розовый лифчик. Но еще лучше проснуться рано-рано и сразу перебраться к маме в объятия. Сладкий уютный запах, теплые руки и грудь сквозь тонкую ночную рубашку, мягкие губы…

– Рая, сейчас же прогони этого безобразника из кровати! – кричит бабушка. – Ты окончательно испортишь ребенка!

– Ты его портишь в сто раз больше! До самой свадьбы будешь укачивать и колыбельные петь!

Да, пожалуй, самое раннее воспоминание – не лето, не сладости и даже не настоящие коньки, а эти волшебные бабушкины колыбельные. Нужно только зарыться с головой в одеяло и лежать тихо-тихо, чтобы бабушка не опомнилась и не ушла. Песня плывет и качается, и слова переплетаются, прекрасные, совершенно непонятные слова: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…»

Хотелось блаженно раскачиваться и дремать-дремать-дремать под привычный ласковый голос: «…наша ветхая лачужка и печальна, и темна, что же ты, моя старушка, приумолкла у окна, спой мне песню, как синица тихо за морем жила…» Всегда хотелось отдельно спросить про синицу, и всегда не успевал, засыпал или улетал куда-то, и только теплые слова доносились издалека: «Буря мглою небо кроет…»

– Рая, Рая, что ты говоришь?! Это же просто чудо! Чудо, что мальчик так музыкален, неужели ты не понимаешь! Посмотри, как он запоминает мелодию! И зачем затевать скандалы на ночь, зачем насильно укладывать и оставлять одного в темноте? Во все века матери пели колыбельные. Это укрепляет психику ребенка.

– Да! И заодно расшатывает психику родителей. Ты балуешь, а мне расхлебывать! Я не готова каждый вечер часами сидеть в темноте и бубнить твои колыбельные. Он же нарочно не засыпает, чтобы послушать! Сама приучила, теперь отменяй все ночные смены и пой!

Конечно, тут не обходилось без вечной женской ревности. Уже взрослым Лева не раз задумывался, почему женщинам так важна собственность или зависимость. Почему нельзя просто радоваться встрече, чудесно проведенному вечеру, касанию рук и губ, этому неповторимому сладостному озарению? Почему не ценить мгновение, простое мгновение любви – без слез, клятв и обещаний?

В первый послевоенный год бабушка завела речь о Левушкином музыкальном образовании. Хотя вернулись раньше, в конце 44-го, но тогда он был еще слишком мал. Про эвакуацию Лева совсем ничего не помнил, много позже нашел серые выцветшие фотографии – пыльная улица, плохо одетые дети на крыльце, он – самый маленький, чуть выше скамейки. Как всегда, не обошлось без ссор, которые по какому-то странному свойству памяти сохранились в голове, как и слова бабушкиных «колыбельных». Кстати, русский романс полюбил на всю жизнь, даже собрал целую серию пластинок в исполнении Козловского и Лемешева. Бабушка была бы счастлива.

– Мама, ты всегда давишь! Всегда-всегда давишь! Почему ты так уверена, что нужно с детства обрекать ребенка на тяжкий труд? Заставлять заниматься по многу часов, пока другие дети гуляют и радуются, и при этом не оставлять другого выбора?! А если он захочет стать инженером или врачом?

– Боже мой, но ведь не у всех такие исключительные данные! Раечка, можно же попробовать, только попробовать, только пойти на экзамены. Его еще не приняли, что ты так беспокоишься?

В том году Центральная музыкальная школа переехала в новое, специально построенное для нее здание с просторными классами и продуманной изоляцией звука. Правда, некоторые учителя и родители сожалели, что пропали уют и очарование старой школы, но Лева не мог судить, конечно.

Или он все-таки начал учиться в старом здании и просто забыл? Что можно требовать от пятилетнего ребенка! Зато он почему-то хорошо помнил экзаменационную комиссию – мужчину и двух женщин за большим столом, все седые и старые, но совершенно не страшные, как бабушкины подружки.

Он совершенно не боится, да и задание очень простое – спеть песню. Песню они с бабушкой выбрали заранее: «Спой нам ветер про дикие горы, – радостно выкрикивает Лева, – про глубокие тайны морей…» Такая веселая музыка, такие красивые слова, у Левушки всегда начинало звенеть в горле, когда он пел эту песню. «…Про синие просторы, про птичьи разговоры, про смелых и больших людей!» Экзаменаторы дружно улыбаются, одна из женщин, самая старая, садится за пианино и просит повторить сыгранную ноту. Это еще проще, они с бабушкой сто раз дома повторяли. Потом опять что-то играют, стучат и хлопают, все очень легко и весело, и Левушка, окончательно расхрабрившись, поет любимую бабушкину колыбельную «Выпьем, добрая подружка бедной юности моей…».

Да, именно тогда Он встал и подошел! Толстый некрасивый человек, почти лысый, ничего примечательного.

Ласково взял в свои руки Левины ладони, осторожно покрутил пальцы, попробовал крепость кисти.

– Друг мой, ты хочешь играть на скрипке?

Конечно, это было страшным везением! С первых шагов обратить на себя внимание великого педагога, подготовившего таких мастеров, как Грач и Безродный! И почему Абрам Ильич оказался на экзамене? Обычно приготовишек прослушивали директриса Мамолли и Вера Николаевна, теоретик. Судьба, стечение обстоятельств? – Екатерина Ивановна, голубушка, запишите к Анне Яковлевне. Думаю, у молодого человека есть перспективы.

Ну да, Анна Яковлевна, в прошлом ученица Столярского, а теперь ассистентка Ямпольского по работе с малышами. Потом лучшие понемногу переползали в руки самого, хотя официально он считался преподавателем консерватории, а не ЦМШ.

– Обрати внимание, без всякой протекции!.. – бабушка сияет от гордости. – Я же говорила, ребенок абсолютно одаренный – идеальный слух, прекрасные руки! Разве нужно спорить? Хорошо, ты молода и очень занята, я понимаю, но в ближайшие годы я могу помочь. Не так далеко ездить, я отменю вечерние смены. Боже мой, Раечка, не могу поверить, Лия бы умерла от счастья!

– Мама, Лию лучше не вспоминать, по-моему. Тем более она уже умерла один раз из-за вашей ненаглядной музыки. Я и сама вижу, что у ребенка хороший слух, но разве этого достаточно, чтобы решать на всю жизнь? С раннего детства тяжелый труд, никакой свободы. Не могу забыть, как ты меня заставляла учить гаммы, когда девочки бегали во дворе!

– Но почему на всю жизнь?! Он будет параллельно учиться в школе, как другие дети, всегда сможет сделать выбор. Умение трудиться полезно в любой специальности, главное – вовремя понять, чего хочешь от жизни. Ты бросила музыку, а что взамен? Однообразная рутинная работа в кругу сплетниц и старых дев – вот твоя свобода!

Да, они часто ссорились, его главные женщины. Обидно и ненужно тратили время и силы, плакали, неделями не разговаривали. Обычно Лева не вникал, это было частью привычной жизни, как коммунальная кухня или стирка.

Потому что в целом жизнь была прекрасна и упоительна! И полна любви. Все, все говорило и пело о любви – улицы и переулки Бульварного кольца, чудесная особенная школа, мамины посиделки с подругами, их загадочный смех, запах духов, стихи, горячие пирожки, аккуратно завернутые в вощеную аптекарскую бумагу. И еще отдельно бездумные и прекрасные выходные, походы в театр и в оперу, да-да, именно так – в оперу, нарядный пиджачок и галстук, как у настоящего музыканта, бабушкино длинное платье, кружевная шаль времен незабвенной Лии, лимонад в театральном буфете. И на этом фоне все разрастающийся круг юных красавиц – соседская девочка Нина, пионервожатая Люда, две чудные кокетки с фортепианного отделения, Медея и Тамара, одни имена чего стоили! И таинственная незнакомка в соседнем дворе, совсем взрослая и прекрасная, в туфлях на каблуке, наверное, из восьмого класса, и милая маленькая арфистка Алина, внучка бабушкиной подруги…

Даже ежедневные четыре часа занятий на скрипке (не больше четырех часов – подчеркивал его обожаемый учитель) искупались постоянным вниманием самого учителя и бурными домашними восторгами.

Со второго класса началось общее фортепиано, и тут наступил настоящий бабушкин триумф! Ей, пианистке, было трудно сродниться с хрупкой скрипкой, требующей личного общения и участия. Смычок, купленный за огромные деньги у пожилого скрипичного мастера, вызывал в бабушке какой-то священный ужас, все боялась, что вот сейчас сломается, порвется. Про натягивание струн и настройку вовсе говорить не приходилось! А с фортепиано все было просто и замечательно – определенные ноты на определенных местах, как в ее любимой аптеке, надежный, прочно стоящий инструмент, твердость аккордов и звенящие трели верхних октав. Бабушкины большие полные руки сразу обретали уверенность, и даже совсем малышом Лева не мог налюбоваться на простоту и стремительность ее игры. Он сразу подхватил эту виртуозность и легкость, мгновенно запоминал новые темы, потом пристрастился подбирать песни военных лет, все время бывшие на слуху. При всей прелести и интимности скрипки с ней не получалось такой свободы, фортепианные аккорды левой руки придавали окраску любой мелодии, скрывали мелкие ошибки и мазню. Кажется, получалось прилично, частые бабушкины гости, в большинстве своем пожилые женщины, дружно умилялись Левиной игре и подпевали, утирая слезы.

Непонятно, как у нее хватало сил, – сидеть рядом все часы занятий, возить внука на бесконечные уроки и одновременно заведовать аптекой, вести дом, готовить еду. Правда, при ЦМШ всегда существовал круг преданных и безумных мамаш, готовых посвятить жизнь своим гениальным отпрыскам, организовали даже дежурство мам в каникулы и на праздники, но они были моложе, в большинстве своем не работали, имели прислугу. Разве Лева задумывался! Кто из детей задумывается?

Занятия часто проходили в квартире учителя, а не в школе, было привычно и уютно ждать в полутемной комнате, разглядывать бесконечные шкафы с книгами, рисунки в толстых рамах. Илья Абрамович никогда не смотрел на время, мог час работать над одной сложной фразой, всегда показывая на скрипке ученика. Получалось настоящее волшебство – тот же инструмент, те же ноты – но вместо неловких и неровных звуков сказочная совершенная Музыка. Две собственные скрипки учителя ходили среди старших студентов, не имевших достаточно средств на покупку хорошего инструмента. Старшие играли блистательно, каждый в своей манере. Это было главным достоинством Ямпольского – увидеть и выявить индивидуальность ученика, развить, сохранить. Технику добирали с преданными и опытными ассистентами, многие ребята уже участвовали в международных конкурсах, выступали с оркестром. Лева был самым младшим по возрасту, до настоящих концертов еще не допускался, но к десяти годам практически полностью перешел в руки Ильи Абрамовича.

Конечно, он не понимал и не помнил преступного режима, в котором рос. Как и все дети, стремился в пионеры, радостно орал песни о Ленине и Сталине, даже один год стал запевалой в школьном хоре. Песни, надо отдать должное, были очень мелодичными и красивыми и часто создавались настоящими хорошими композиторами. Только взрослым задумался и ужаснулся этому коллективному бреду:

Ленин – это весны цветенье,
Ленин – это победы клич…

Даже смерть и похороны Сталина почти не отложились в памяти, наверное, потому, что в их школе была особая атмосфера достоинства. Гораздо позже пытался вспомнить реакцию бабушки или мамы, был уверен, что бабушка не рыдала, как все соседки, и не сожалела об умершем «отце народов», но скорее принимал желаемое за действительное.

Вот с «делом врачей» четко помнился один эпизод – у них в комнате сидит незнакомая красиво одетая женщина и тихо отчаянно плачет, а бабушка, такая всегда говорунья, молчит и только раздраженно передвигает чашки на столе. В тот же вечер она рассказывает маме, еще больше раздражаясь и почти переходя на крик:

– Кандидат наук, прекрасный невропатолог, вдова боевого офицера, две дочки-школьницы! Нет, ты мне скажи, как ей теперь жить, как кормить детей?! И сколько это может продолжаться?!

И мама только испуганно шепчет без всякой связи:

– Тихо, тихо, не нужно при ребенке. Разъяснится, вот увидишь, все разъяснится. Марк говорит, что не нужно отчаиваться.

Странно, как он хорошо запомнил тогда Асю Наумовну, мало ли женщин приходило в их дом, мало ли женщин плакало в ту пору.

Да, к тому времени в их жизни появился Марк, будущий мамин муж. Вполне нормальный человек, военный, с орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». Но невозможно было поверить, что маме нравится этот толстый и почти лысый дядька, что она может гулять с ним, ходить в кино и в гости, праздновать Новый год.

Лева вдруг стал думать про погибшего отца, пытался представить, как они идут вместе на футбол или хоккей, хотя сам Левушка, воспитанный женщинами, всегда оставался равнодушен к спорту. Однажды он вытащил из семейного альбома довоенную фотографию молодых родителей и демонстративно поставил на пианино.

Но мама и бабушка ничего не замечали или старались не замечать. Марк появлялся все чаще, и однажды, вернувшись из школы, Лева застал полную драматизма сцену: мама рыдала, уткнувшись в подушку, а бабушка, бледная, с горящими щеками (наверняка у нее уже тогда была гипертония), ходила по комнате, скрестив на груди руки, и монотонно повторяла:

– Ты не можешь так поступить! Нет, ты не можешь так поступить! Я все понимаю, ты заслуживаешь счастья и нормальной жизни, ты молодая и должна думать о себе. Но я не позволю ломать судьбу ребенка! Рая, ты слышишь? Можешь меня ненавидеть, но я не позволю!

Наверное, слова были иные, женщины вообще употребляют слишком много слов, но смысл оставался прежним – Марка переводили на работу в Хабаровск, и он звал с собой маму.

– Марк серьезный и порядочный человек! И он любит меня! Все говорят, что в такое ужасное время военному человеку, да еще еврею, лучше держаться подальше от центра. Ему предлагают очень ответственный пост, как ты не понимаешь?!

– Я вижу, что он порядочный человек. Кто спорит? И ты можешь ехать, ты просто обязана ехать! Но зачем увозить ребенка?! Что он будет делать в вашей глуши? Неужели ты думаешь, что я не справлюсь?

Бедные-бедные его женщины, они, как всегда, не хотели слышать друг друга, Лева, как всегда, разрывался от любви к обеим, но на этот раз бабушка была абсолютно права – ни в какой Хабаровск он ехать не собирался! Бросить школу, музыку, Москву, товарищей, наконец, арфистку Алинку, с которой уже два раза целовались после занятий? И все ради лысого Марка с его ответственной работой?! Правда, от мысли, что придется разлучиться с мамой, появлялась тошнота и какая-то тоска в животе, и больше всего хотелось прогнать к чертовой матери этого чужого ненужного человека со всеми его орденами и медалями. Но что Лева мог поделать?

Сколько ей было лет? Уже больше шестидесяти, это точно, шестидесятилетие отмечали с мамой, пришли сотрудницы издательства, Лева хорошо помнил. Наверное, ужасно страшно и тоскливо в такие годы разлучаться с единственной дочерью, оставаться одной в жестоком огромном городе да еще отвечать за капризного мальчишку, привыкшего к баловству и вниманию. Не жаловалась, никогда не жаловалась даже подругам, всегда была уверенной и бодрой, до абсурда аккуратной, в строгой блузке с брошью и неизменной вязаной шали.

И ее ненаглядный глупый Левушка вскоре поверил, что все нормально, что жизнь по-прежнему прекрасна и полна радостей и сюрпризов. Тем более начался новый этап в учебе, первый концерт с оркестром, первые настоящие удачи без умилений и скидок на возраст. К тому же фортепиано, казавшееся прекрасной игрушкой, вдруг открыло новый пусть к покорению женских сердец, потому что даже самые музыкальные и избалованные девчонки не могли устоять перед калейдоскопом модных песенок, которые Лева мастерски подбирал на слух. Сам он влюблялся стремительно и страстно, но совершенно не понимал, почему нужно дружить только с Машей, если существуют еще Даши, Марьяши, Наташи и другие чудесные создания с романтическими длинными косами или озорными короткими стрижками. Выбор был таким же невозможным и ненужным, как между мамой и бабушкой, скрипкой и роялем, зимой и весной.

Новый 1956 год начинался просто прекрасно. Во-первых, мама родила девочку. Правда, впервые узнав о маминой беременности и предстоящих родах, Лева, несмотря на исполнившиеся четырнадцать лет, страшно мучительно заревновал, представил себя навсегда забытым и ненужным, но бабушка так безудержно ослепительно радовалась, что и ему передалось это праздничное настроение и ожидание чуда. Тем более на все летние каникулы они собирались в незнакомый, но уже не чужой Хабаровск, деньги на билет давно были отложены, и бабушка договорилась с педагогами о составлении личной программы занятий.

Нетерпению Левы не было границ – очень хотелось увидеть маму после двух лет разлуки. И потом предстояло настоящее далекое путешествие, неделю на поезде, в незнакомый город на великой реке Амур. Он уже давно прочел в энциклопедии и про Амур, и про Хабаровск, к тому же мама каждую неделю присылала длинные подробные письма обо всем подряд – местной природе, новой работе, знакомых, концертах в филармонии. Отдельно описывала маленькую дочку, совершенно замечательную, которую назвали Лилей якобы в память о бабушкиной сестре, хотя Лева не видел никакой связи и ему совсем не нравилось это слащавое имя. Надо отдать должное, у него хватало ума не выступать, тем более бабушка просто умирала от умиления и целыми вечерами вязала какие-то крошечные носочки и шапки для их замечательной Лили.

Но еще предстояла весна, гастроли гениального иностранного скрипача Исаака Стерна, что занимало Леву и его друзей по классу скрипки гораздо больше, чем прошедший недавно XX съезд партии. И хотя в воздухе повисли всевозможные и невероятные слухи, и хотя бабушка с подругами напряженно шепталась по вечерам, беспрерывно повторяя имена Хрущева и Сталина, выступление Стерна затмило все! Потому что именно тогда любимый и единственный Учитель воскликнул, обращаясь к нему, только к нему одному:

– Потрясающе, просто потрясающе! Вот так ты будешь играть! Твоя манера и легкость, я давно чувствовал! Техника наберется, это многие могут, а с легкостью нужно родиться. Начинаем работать, мой мальчик, начинаем работать по-настоящему!

Они умерли с разницей в одну неделю. В светлые теплые июньские дни 1956 года – сначала бабушка, потом Ямпольский. Одновременно покинули его, не предупредив и не объяснив, как нужно жить одному в жестоком огромном и пустом мире. В том же месяце Лева последний раз в жизни посетил ЦМШ. Всего на пятнадцать минут, именно столько потребовалось, чтобы написать заявление об уходе и забрать документы.

Ее сестра звалась Татьяна

Конечно, Таня не была ей сестрой! Просто очень-очень близкой и хорошей подругой. А это, может быть, важнее, чем сестра – ни обязанностей, ни случайных совпадений, а только настоящее взаимное понимание и доверие. Они сразу подружились, две испуганные первоклашки – Оля Попова и Таня Левина, и все годы сидели за одной партой, пока не объединили с мужской школой. Как раз в восьмом классе и объединили, Оля точно помнила, потому что они проходили по литературе Евгения Онегина. И пересадили всех тогда же. Зачем? Педагогический прием для успешного слияния коллективов? Лишние неудобства и огорчения!

Мальчишки, конечно, не могли пропустить такое замечательное совпадение – Ольга и Татьяна, все время неразлучны, обе – отличницы. Мальчишкам немного нужно для тупого ржания. Но им было мало имени, Олина фамилия на фоне пушкинской «Сказки о попе и о работнике его Балде» служила для этих придурков отдельным вдохновением. Поповна-Балда, вот как ее звали в классе.

Все, все было мучительно и невыносимо – жестокое прозвище, ранящие пушкинские слова, собственная беспомощность. Таня, ее милая подружка Танечка, действительно походила на Татьяну Ларину – темная коса, молчунья, мечтательница. Но Ольга! Конечно, мальчишки ржали. С ее ростом и размером ноги! Даже учитель физкультуры был ниже. Все время хотелось втянуть голову в плечи, ненавидела глядеться в зеркало, ни разу не примерила туфли на каблуках.

Маме нравились простые русские имена – Ольга, Владимир. Бедная мамочка, она всегда хотела как лучше. Наверное, выбирая имя, она представляла хорошенькую маленькую дочку в кудряшках и передничках, а не тощую длинную Поповну-Балду. Еще обиднее, что братишка Володька рос настоящим красавчиком – с густой светлой шевелюрой и ярко-синими мамиными глазами. Везет дуракам! Как будто нужны такие глаза, чтобы гонять мяч на пустыре и валяться с детективами. А Оле достались отцовские, тускло-серые, почти без ресниц. И волосы тоже серые, прямые, как солома. Приходилось туго заплетать косы, чтобы не свисали унылые пряди. Мама самоотверженно делала вид, что не замечает Ольгиной некрасивости – «главное – душа!». Конечно, как у чеховских героинь: душа и мечты о прекрасном завтрашнем дне. И все как одна были несчастными и одинокими!

Хорошо, хоть Тане досталась простая фамилия, к ней мало приставали. Таня вообще была чудесная, с ней все дружили, и все было легко – учиться, гулять, мечтать, не обращать внимания на обидчиков. Если Таня заболевала и не приходила в школу, Оля просто слонялась одна по коридору и даже не хотела ни с кем разговаривать. Нет, Тане тоже пытались приделать прозвище – «Лёва, тебя к доске, Лёва, дай списать физику», но она совсем не обращала внимания.

Разве можно было даже подумать в те времена про Левку Краснопольского?! Роковое совпадение? Вот еще глупости!

Да, Таня не обращала внимания и правильно делала, фамилии – вечная тема для школьных издевательств! Например, Светку Баранову почему-то звали Козой, а Надю Михайлову – Мишаней. Короче, зря Оля так мучилась, всех дразнили, ничего особенного.

Всех, но не Киру.

Когда заполняли новый журнал и классная запнулась на ее фамилии, Кира встала и тихо, отчетливо произнесла: Кира Андреевна Катенина-Горячева. И даже самые заядлые насмешники замолчали, потому что у Пушкина было известное всему классу стихотворение:

Кто мне пришлет ее портрет,
Черты волшебницы прекрасной…

И весь класс знал, что в стихотворении стоит посвящение: «Катенину. 1821 год», и это был Кирин предок, кажется, родной брат ее прадеда.

Вот так все совпало – объединение школ, «Евгений Онегин», собственное взросление. Они часами бродили с Таней по старинным московским улицам, знакомые с детства названия вдруг обретали новое загадочное значение – Арбат, Сивцев Вражек, Плющиха, Неопалимовский переулок.

Казалось, сам город манит и обещает какую-то новую прекрасную жизнь, они наперебой читали стихи, мечтали о настоящей единственной любви. Как у Симонова:

Не понять, не ждавшим им,
как среди огня
ожиданием своим
ты спасла меня…

Тогда многие девочки увлекались стихами Щипачева «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне», но Таня под глубоким секретом призналась Оле, что ей совсем не нравится Щипачев и что она, стыдно признаться, мечтает именно о прогулках при луне. Да, гулять при луне, держать за руку любимого единственного человека, слушать, как шепчутся цветы и нежно поет соловей. Пусть это мещанство, но даже Пушкин писал о розах и соловьях.

Оле мучительно хотелось крикнуть: «А как же я?! Разве мы не будем гулять вместе?» Но не хватало показаться глупой и смешной.

В том году в классе началось страстное увлечение Пушкиным. Будто благодаря Кире и ее знаменитому предку тоненькая ниточка протянулась от великого далекого поэта лично к ним, ученикам восьмого класса простой московской школы. Все девочки на спор учили отрывки из «Евгения Онегина» – кто больше запомнит, Оля, например, помнила подряд почти четыре главы, с начала и до «поклонник славы и свободы…», а Таня – две, но самые неожиданные и сложные – «кого любить, кому же верить, кто не изменит нам один…».

Вообще оказалось, что у Пушкина на любую тему можно найти подходящий стих или хотя бы строчку, у них в школе даже одно время появилась привычка вовсе не говорить своими словами, а только пушкинскими фразами. Например, Светка Баранова поет на школьном вечере, а кто-то из зала громко шепчет: «То как зверь она завоет, то заплачет как дитя!» А когда их классная руководительница Нина Васильевна стала хвалить отличника Козырева за сочинение, даже тупой Бутенко вдруг выпалил: «Его пример другим наука; но, боже мой, какая скука!» И сразу посмотрел на Киру – оценила ли она его остроумие.

Вот именно. Это было самое обидное! Все всегда смотрели на Киру.

Только подумать, как ждали объединения школ и какое их постигло разочарование! В класс явилось пятнадцать кривляк и болтунов, почти все на голову ниже девчонок, дружить с ними не было никакого интереса. А как сердились учителя! Вернее, учительницы. Нина Васильевна даже не пыталась скрыть раздражения, только и слышалось:

– Левина! Надеюсь, мой вопрос не слишком отвлекает тебя от общения с Петровым? Он ведь лучше знает тему, зачем слушать преподавателя!

– Бутенко, я понимаю, что тебя интересует только новая прическа Горячевой, но, может быть, все-таки сделаешь одолжение и повернешься к доске?

Конечно, раздельное обучение очень устраивало Нину Васильевну да и многих других учителей – ни страстей, ни романов, только труд на благо общества! Тридцать душ послушных положительных учениц. Или, точнее сказать, наивных дур. Однажды они вместе со Светкой Барановой готовились к экзамену по литературе, перечитывали про Печорина, и вдруг Таня спросила:

– А почему Бэла не забеременела от Печорина? Или у них не было отношений, и она оставалась девственницей?

Оля почувствовала, что краснеет, как вареный рак, потому что ее давно мучил вопрос именно на эту ужасную тему. Не маму же спрашивать и не учительницу в школе!

– А как вообще можно узнать, девственница или нет?

Как Печорин мог это узнать?

И было им обеим, между прочим, по пятнадцать лет!

Светка Баранова тогда просто рухнула на кровать и стала трястись, как больная. Они с Таней даже испугались.

– Вы что… девочки, миленькие… вы на самом деле не знаете?!

Светка, конечно, знала. И быстренько им объяснила про девственную плеву и прочее. А заодно про то, что беременности можно избежать, причем существуют разные способы. Но как было соотнести это знание с образом лишнего человека в русской литературе?

Почему от юности осталось такое ощущение скудности и неловкости? Ведь все были примерно одинаково одеты, все неважно питались, все жили в коммунальных квартирах…

Все, но не Кира! Любые спортивные тапочки на ее ногах напоминали красивые туфли, а короткая стрижка казалась роскошнее Таниной прекрасной косы. Как ей это удавалось? Даже недавно введенную школьную форму, глухое коричневое платье с черным фартуком, Кира носила не так, как все девочки, – она не пришивала белый воротничок и манжеты, а поддевала под платье тоненькую светлую блузку с отложным воротником. Причем каждый день блузка была другого оттенка – то розовая, то кремовая, то совсем белая!

Боже, какая у них была глупая и неудобная форма! Каждый день одно и то же школьное платье, под мышками вечно выступали отвратительные серые полукружья. Но кто мог достать блузку, как у Киры! Уж не говоря про дезодоранты, слова такого не слышали. Правда, вскоре появились в продаже «подмышники» – тканевые прокладки, которые пришивали изнутри на несколько дней, а потом отпарывали и стирали отдельно. Вечная канитель и неудобство!

Все, все было стыдно, неудобно, неловко – пуговицы лифчика, выпирающие на спине из-под любой одежды, длинные зимние рейтузы, пояс с резинками. И этот вечный страх, что чулок расстегнется и начнет сползать на глазах у мальчишек! Хорошо, если другие девочки оказывались рядом и могли загородить спинами. А какое мучение каждый месяц с поисками ваты, с ужасом оттого, что протечет на платье. И еще ужаснее – насмешливый взгляд учителя физкультуры, когда приходилось в эти дни отпрашиваться с урока.

Но Кира, казалось, живет в другом, прекрасном мире, без малейших проблем и неудобств. И платье у нее было другое – не купленное в «Детском мире», а сшитое на заказ, французское. И блузки были французские, и прическа. Не то чтобы они умели отличать, например, от немецких или английских, просто в Кирином доме все было французское.

После возвращения из эвакуации Олины родители получили совсем небольшую комнату в доме барачного типа с длинным темным коридором и без ванной, только кран с холодной водой на общей кухне. Где там было каждый день менять блузки, когда мылись в лучшем случае один раз в неделю – ездили с мамой на трамвае в районную баню. В комнате даже не хватало места для второй кровати, и Оля до семнадцати лет спала на раскладушке. А после рождения брата и уроки стало негде готовить, потому что этот пискун не засыпал при свете.

К счастью, Таня жила в большой прекрасной комнате с тремя окнами и множеством замечательных удобных вещей. Кроме широкого обеденного стола, где девочки свободно раскладывали учебники и тетради, там помещались еще тумбочки, кровать, уютная кушетка, резной буфет, две этажерки с книгами и даже швейная машинка «зингер» с отдельным столиком и полочкой для рукоделья. Главное, никто не мешал, и они никому не мешали, потому что Танина мама заведовала неврологическим отделением и часто оставалась ночевать в больнице, а старшая сестра Люся занималась в институтской библиотеке. Конечно, у Тани тоже были соседи, но в основном одинокие старики и старухи, почти незаметные и неслышные в огромной, с высокими гулкими потолками, квартире. Оля долгое время даже считала, что лучшего жилья, чем Танина комната, просто не существует. Пока не попала в дом к Кире.

Нет, это было очень хорошее время. И как хорошо им жилось вдвоем! Читали, делали уроки, болтали, жарили картошку. Иногда к вечеру появлялась Люся со своим женихом Зямкой, становилось весело, но все-таки равновесие нарушалось, потому что сестра и Зямка вечно спорили и обсуждали малопонятные темы или вдруг принимались целоваться. Тогда приходилось, деликатно отводя глаза, сматывать на улицу и мерзнуть в подъезде до Зямкиного ухода. Но вскоре Людмила и Зямка поженились, уехали в Сокольники к тетке, и наступило настоящее раздолье!

Даже Кира часто к ним заходила.

Стыдно вспомнить, как они обе радовались и заискивали – начинали наперебой острить, высмеивали мальчишек, вспоминали анекдоты про учителей. Кира почти всегда молчала, хотя и улыбалась приветливо. Нет! Все равно не возникало той теплоты и душевной открытости, что бывает при настоящей дружбе. Потому что ни на минуту не получалось забыть, что Кира из другой, красивой и недоступной жизни. Но зачем-то же она приходила?

Иногда Кира приглашала заниматься к себе домой – подготовиться к диктанту или повторить физику. Сразу было видно, что приглашает неуверенно и неохотно. И тут же начинает оправдываться:

– Бабушка немного странная. Это после войны. Она добрая, но боится незнакомых людей. А мама устает на работе, ей трудно много разговаривать.

Но они не слушали, они уже заранее были согласны! Ах, как они ждали этого приглашения, как торопливо, стараясь не смотреть друг на друга, одевались, запихивали в сумку всеми ненавистный учебник физики.

Кирина бабушка действительно была странной, но как-то очаровательно странной. Например, она всегда одевалась в кружевные блузки и длинные строгие юбки, как на концерте классической музыки, даже если чистила картошку или мыла посуду. Кроме того, она красила волосы в голубой цвет, постоянно извинялась и благодарила, ко всем обращалась на «вы», смертельно боялась почтальонов и дворников и говорила с Кирой исключительно по-французски! То есть полностью соответствовала чудесному дому, который на всю жизнь запомнился Ольге как образец другой, чудесной жизни.

Это была совершенно отдельная квартира, принадлежащая одной семье, – просторные комнаты с высокими лепными потолками, темная полированная вешалка в прихожей, кухня с занавесками, огромная ванная, туалет. Стыдно признаться, но особенно поражал туалет, застеленный полосатым ковриком, со смешной картинкой на двери и полукруглой красивой полочкой. На полочке вместо нарезанной газетной бумаги, как у всех людей, лежала пачка белоснежных бумажных салфеток. Салфетки продавались в магазине и были вполне доступны, но никому из знакомых и соседей не приходило в голову использовать их таким странным образом. Во всех знакомых Оле квартирах кухня, коридор и ванная с туалетом назывались длинно и скучно – «места общего пользования». И всем было понятно, что на «общие» окна не вешают занавесок, так же как не надевают абажур на общественные лампочки в коридоре. И раньше Оле никогда не мешали подобные глупости, просто не приходили в голову!

Комнаты Кириной квартиры наполняли такие же замечательные и ненужные вещи, как кружевная блузка на кухне. Вещи немного напоминали музей, но в том-то и дело, что это был не музей, а жилой дом, где спят, умываются, пьют чай. Особенно девочек привлекало тяжелое тройное зеркало в темной раме – они потихоньку крутили боковые створки, разглядывали собственные спины и затылки, расправляли складки на юбках, это было замечательно удобно! Всю заднюю стену главной комнаты занимал резной буфет с целой выставкой фарфоровых куколок и тонких, почти прозрачных чашек, расписанных мелкими птицами, причем на каждой чашке птицы были разными, а если заглянуть на донышко, то виднелась крошечная нарисованная муха. В углу стоял письменный стол, тоже резной, с крышкой из зеленого сукна, а на столе бронзовые часы в виде композиции – обнаженный мускулистый человек борется с огромным орлом. В книжном шкафу, за створками с золотыми полосками виднелись тяжелые бархатные альбомы, в нише над кроватью бабушки – целая галерея овальных фарфоровых тарелочек с пейзажами и пастушками. Словом, это был сказочно красивый дом, где казалось немыслимым жить, как в Третьяковской галерее.

Кирина бабушка разрешала брать фотоальбомы и книги с видами Парижа. Девочки усаживались на диван и бережно, почти не дыша, листали тяжелые твердые страницы, проложенные папиросной бумагой, – Триумфальная арка, Эйфелева башня, площадь Согласия. Но больше всего привлекали не площади и дворцы со скульптурами, а люди – почти все в очень красивых довоенных нарядах. Каждый раз они с упоением рассматривали уже знакомые фотографии: тоненькая девушка-невеста под руку с красивым «месье», изящная дама в шляпке, три маленькие девочки на крыльце на фоне нарисованного пейзажа, потом они же в гимназических платьях с длинными косами, потом они же совсем взрослые в длинных юбках, смеются, взявшись за руки. Дальше шли семейные портреты дома Катениных, какие-то господа в старинных сюртуках, мальчики в матросках, никто точно не знал, чьи это тети и дедушки. Зато и невестой, и дамой, и одной из трех девочек-гимназисток оказалась Кирина бабушка! И снимались маленькие гимназистки не в Париже, а в российском южном городке. Кто бы мог догадаться!

На отдельной странице помещалась большая красивая фотография – две нарядные девушки-подростки в клетчатых платьях и длинных светлых шарфах. Тут уж не перепутаешь, сразу видно, что заграница. Внизу под фотографией стояла четкая надпись: «Kira/Lera. Май 1932».

Понятно, что Лерой, младшей из загадочных прекрасных девочек, была Кирина мама, Валерия Дмитриевна. Но кто эта другая взрослая и очаровательная Кира? Пропавшая сестра, тетя, подруга? Наверняка их Киру назвали в ее честь!

Однажды Таня решилась спросить бабушку, обычно приветливую и говорливую, но та вдруг жутко испугалась, расплакалась и отобрала альбом. Помнится, Кира долго утешала Таню, уверяла, что бабушка давно такая странная и пугливая, но когда девочки в следующий раз открыли фотографии, этого снимка уже не было.

Но все чудесные вещи, и зеркало, и орел-часы, и разрисованные чашки, и даже альбомы были не главными! Главными в доме, конечно, являлись два больших портрета в одинаковых красивых рамах – старомодный мужчина с бородкой и бантом вместо галстука и коротко стриженный очень молодой человек в гимнастерке. Девочки уже давно знали, что на одном изображен Кирин дедушка, великий ученый и врач, Дмитрий Иванович Катенин, да-да, потомок того самого Катенина, а на другом – Кирин папа Андрей Горячев, Герой Советского Союза.

Вот это было самым удивительным и замечательным! Французский профессор и русский дворянин, выпускник Сорбонны, знаменитый ученый Катенин! Конечно, он решил вернуться на Родину, потому что многие годы изучал страшные заразные болезни и лучше всех знал, как с ними бороться. Кирин дедушка приехал в Москву в 36-м году вместе с женой и дочкой Лерой, но даже не увидел новой квартиры, а сразу отправился в Среднюю Азию на эпидемию брюшного тифа. Именно благодаря профессору Катенину девочки сегодня просто не могут представить, что такое тиф, а ведь Олина мама рассказывала, что почти все ее родные погибли от этой ужасной болезни. И сам профессор тоже не смог уберечься – заразился и умер прямо там, в Средней Азии. Но успел спасти многих и многих людей!

Еще романтичнее оказалась история про юного героя Андрюшу Горячева. Отважный комсомолец, настоящий друг, лучший ученик в классе, Андрей первым поспешил на помощь растерянной французской девочке Лере Катениной, приехавшей к ним в школу прямо из Парижа. Потому что она почти не знала русского языка, ничего не понимала, нуждалась в защите и поддержке после смерти отца. И, конечно, они безумно полюбили друг друга. И поженились сразу после окончания школы! Через год у них родилась дочка Кира, а еще через год Андрюша, как всегда первым, шагнул со связкой гранат под поезд, везущий важного немецкого генерала.

Иногда в доме появлялась сама Лера, то есть Кирина мама Валерия Дмитриевна, чудесная красавица, похожая на киноактрису из заграничных фильмов. Она здоровалась очень приветливо, но почти никогда не вступала в разговор, не спрашивала про уроки или отметки, только легонько целовала Киру и сразу уходила к себе в комнату. Было смертельно интересно, кто она и чем занимается, но Кира не рассказывала, а сами девочки почему-то не решались спросить. Наконец однажды, в особенно дождливый осенний день, удалось разговорить Кирину бабушку. Оказалось, прекрасная француженка Лера Катенина решила пойти по стопам отца и тоже бороться с инфекциями, она защитила диссертацию и работает на кафедре эпидемиологии Московского университета. Конечно, за Лерочкой постоянно ухаживают и коллеги, и другие знакомые мужчины, а один известный дирижер даже сделал предложение, но она всем отказывает, потому что не может забыть Андрюшу. Правда, на этом, самом интересном месте Кира громко шикнула на бабушку и велела не рассказывать сказки, но все равно осталось ощущение грустного и прекрасного, как от картины «Незнакомка».

Завидовала ли Ольга Кире? Нет, скорее мучилась от смешанного чувства восхищения и обиды, но даже Тане она бы никогда в этом не призналась.

Олины родители всегда были тихими и пожилыми, войну провели в эвакуации со своим заводом, комнату тоже получили от завода, праздники проводили в заводском доме культуры. Самой ценной вещью в доме считался чайный сервиз, полученный мамой от заводского профсоюза по случаю рождения сына. Оля тогда жутко стеснялась маминой поздней беременности, она уже слышала во дворе, как появляются дети, сама мысль, что родители могут этим заниматься, казалась ужасной и стыдной. Маленький Володька рос забавным, как все малыши, но ужасно мешал в доме и все время пытался добраться до Олиного школьного портфеля. Портфель его просто завораживал, больше любой игрушки, и в один несчастный день, когда Оля на минутку вышла в коридор, братец ухитрился открыть замок и вылить в открытое отделение полную чернильницу. После этого случая Ольга окончательно перебралась к Тане и домой приходила только ночевать.

Как хорошо они дружили с Таней до появления Киры! И как несправедливо в один день нарушилась жизнь.

Жуткую весть принесла вездесущая Коза, Светка Баранова – Танину маму Асю Наумовну Левину уволили из больницы по подозрению во вредительстве.

Конечно, Оля давно знала и понимала, что у первой в мире Советской страны есть много завистников и врагов. Еще в младших классах читали Гайдара и плакали с Таней над «Судьбой барабанщика». Хорошо, что шпионов поймали в конце концов и отца барабанщика освободили! А маленький Алька из «Военной тайны» погиб, ужасно и несправедливо погиб, как и чудесный Мальчиш-Кибальчиш. Но если бы только в книжках! На уроках истории рассказывали о настоящей большой группе врагов народа, разоблаченной перед войной. Кажется, в нее входили даже крупные военные и члены правительства!

И вот теперь новая ужасная весть – врачи-вредители покушаются на жизнь самого Сталина! Сталина, который выиграл смертельную войну и спас все человечество от фашизма! Слава богу, что их сразу распознали и арестовали, иначе и не могло быть, но как попала в число врагов Танина мама? Неужели она нарочно вредит больным и неправильно их лечит? Какая глупость! Может быть, ее запугали, обманули? А Танин папа? Хирург Михаил Аркадьевич Левин, погибший под Сталинградом. Он тоже был вредителем?! А вдруг он не погиб, а сдался в плен, как отец Витьки Гусева, и вот теперь Танина мама вынуждена участвовать в заговоре, чтобы скрыть его страшное предательство?

Оля никогда не забудет тот ужасный день. Папа вдруг позвал ее погулять. Ее одну, без мамы и Володьки. Колючий снег резал щеки, они шли вдоль темной пустой улицы в сторону такого же пустого неуютного сквера, и папа чужим тусклым голосом говорил, что он ничего не имеет против евреев вообще и Таниной мамы в частности и что он допускает возможность недоразумения, но категорически просит, нет, настаивает, чтобы Оля перестала ходить к Левиным! И она должна немедленно, завтра же пересесть за другую парту! Например, в их классе есть дочь Героя Советского Союза, почему бы не подружиться с этой девочкой, а не с еврейкой из сомнительной семьи? Ольгу чуть не вырвало от отчаяния, она пыталась спорить и плакать, но отец оставался непреклонен: его дочь пионерка и не должна обсуждать решения правительства, если Танину мать уволили с работы, значит, для этого были основания!

Всю ночь Оля пыталась представить, как открывает дверь класса, проходит мимо их с Таней парты и садится отдельно. Это было так ужасно, что под утро ее все-таки вырвало, и даже любящая порядок мама разрешила не пойти в школу. Еще два дня Оля изображала головную боль и тошноту, отказывалась от еды, но отец строго-настрого велел прекратить спектакль и отправляться на занятия.

Казалось, прошло не три дня, а целая жизнь, когда она последней, перед самым звонком, все-таки вошла в класс. О, спасение!.. Место рядом с Таней было занято! И сразу же обожгла обида – ее родное, привычное с первого класса место, третья парта у окна. Кира Горячева сидела на Олином месте и спокойно доставала тетрадки и учебники. Та самая Кира, которую они презирали и считали воображалой и кокеткой.

– Попова, надеюсь, ты не возражаешь, – промямлила математичка, – Кире плохо видно с последней парты, она попросила пересесть.

– Что ей сделается, дылде, – с удовольствием, нажимая на последний слог, прошептала Светка Баранова, которая всегда бегала за Кирой. – Ей с любого места видно, даже на пол может сесть, как дядя Степа.

– Молчи, Коза несчастная! – выдохнула Оля, стараясь не расплакаться. – Я не возражаю… но хочу… как пионерка… заявить…

Она понимала, что нужно остановиться, что ни папа, ни учителя не простят никаких выступлений, но уступить Таню, ее любимую Таню наглой уверенной Кирке?!

– Да, я хочу заявить! Как пионерка и подруга Тани Левиной. Заявить… что сын за отца не отвечает, вот! То есть я хочу сказать, что дочь за мать тоже не отвечает! И Таня не отвечает. И я как дружила, так и буду с ней дружить!

Она вдруг поняла, что права! Что именно так поступил бы Олег Кошевой или Ульяна Громова. И уже спокойно и даже снисходительно добавила:

– Но, конечно, если Кире плохо видно, я могу уступить свое место, пожалуйста!

– Спасибо, Оля, – тихо сказала Таня и заплакала. – Спасибо, но я отвечаю за свою маму. И моя мама, – вдруг закричала она, – никогда, вы слышите, ни-ког-да не была вредителем!.. Моя мама прекрасный врач, и мой папа был прекрасным врачом, и моя сестра будет прекрасным врачом, и мы никогда-никогда никому не вредили!

– Успокойся, Левина. Партия сама разберется и накажет виновных. И с твоей мамой разберется. А ваше дело – учиться и трудиться на благо народа! Поэтому прошу срочно достать тетради, объявляется контрольная на простые дроби.

Да, именно с того случая Кира стала считаться их подругой. Хотя никто ее не просил лезть с благородством и пересаживанием. С годами Оле все чаще казалось, что она вовсе не собиралась предавать Таню. К тому же вскоре умер Сталин, Асю Наумовну вернули на работу, началось объединение с мужской школой.

Но все-таки их дружбу спасла Кира. И ничего нельзя было с этим поделать.

Перемены наступили такие немыслимые, что взрослые совершенно онемели, только крутили головой на любой вопрос. Сначала смерть Сталина, потом арест Берии – это всё были цветочки! Кстати, от участия в похоронах Сталина их спас Зямка. Накануне твердо решили идти всем пионерским звеном из шести девочек (тогда еще и слухов не было про объединение с мужской школой), Оля с утра прибежала к Тане, и они с нетерпением ждали остальных, в том числе Киру и Светку Баранову, которые жили совсем рядом, но почему-то опаздывали. От родителей решили скрыть, в тот ужасный период Оля вообще старалась поменьше посвящать их в свою жизнь и научилась рассказывать про абстрактных подружек, с которыми якобы делала уроки в библиотеке. Танина мама куда-то уехала с утра, в доме стояла нехорошая напряженная тишина, все старики-соседи совершенно затихли, как неживые, и тут ворвался Зямка с мешком картошки.

Зямка и раньше часто бывал у Левиных, а после увольнения Аси Наумовны незаметно стал их единственным кормильцем, хотя сам жил на стипендию. Как он ухитрялся и где подрабатывал, никто не знал, но самые простые и необходимые продукты в доме регулярно появлялись.

Вот и на этот раз он победоносно втащил в комнату довольно увесистый серый мешок, уже собрался запихнуть его подальше к окну, но тут обратил внимание на девочек с траурными повязками на рукавах пальто. Повязки накануне смастерили из черных сатиновых нарукавников, которые надевали на уроки труда.

– Куда это собрались? – строго, как директор школы, спросил Зямка.

Отвечать не хотелось, настроение у обеих было возвышенно-траурное, как и полагается в час великого бедствия.

– Та-ак, понятно! Патриотки хреновы! А вы подумали, как обратно выбираться будете? А если растеряетесь в толпе?

Одним движением Зямка сунул в карман Танины ключи, лежащие на полочке у двери, захлопнул дверь снаружи и дважды повернул ключ в замке. Все! Они оказались заперты, безнадежно заперты. Даже если стучать и кричать соседям, никто бы не откликнулся, да ни у кого и не было ключа от комнаты. Так и просидели до вечера без питья и еды. Как ни смешно, самым ужасным оказалось отсутствие туалета, но потом Таня придумала пописать в большой горшок с фикусом.

Зямка, молодец, никому не проболтался, даже Таниной маме. К счастью, остальных девочек тоже не пустили, и никто не узнал про их позор. А из соседнего класса в тот день в толпе погибли сразу три школьницы. И еще учитель физкультуры и одна из Таниных соседок.

Самым счастливым оказался десятый, последний школьный год. Во-первых, Олины родители получили новую прекрасную комнату в высоком кирпичном доме за Таганкой. В квартире было всего двое соседей, настоящая большая ванная с горячей водой, большое окно и даже балкон! Володьке наконец купили кровать, а Оле – удобный диванчик. Но главное, что и диванчик не очень требовался, потому что мама разрешила ей ночевать у Тани! Конечно, не каждый день и только при условии, что Ася Наумовна на дежурстве, но все-таки это было великое счастье! Главное, получилось очень естественно, все понимали, что глупо в последний год менять хорошую школу в центре. Люся к тому времени вышла замуж, Ася Наумовна радовалась, что Таня не остается одна, она даже купила Оле в подарок ночную рубашку, чтобы не пришлось возить из дому.

Как и кому можно объяснить это чувство полного счастья и свободы? Болтали, сидели в обнимку на продавленном, но замечательно уютном большом диване, читали вслух любимого Симонова. И мечтали, мечтали, мечтали. Нужно было страшно много успеть – завершить школьную программу, подготовиться к поступлению в МГУ, выучить какой-нибудь иностранный язык, по-настоящему выучить, не на школьном уровне, а чтобы свободно общаться. Везет Кире, с ее знанием французского можно в иняз без подготовки поступать!

Кира появлялась в их компании все реже, наверное, решила забросить ненавистную физику, ненужную для гуманитарных вузов. Понятно, что она никогда не ценила их дружбу. Правда, некоторые девчонки болтали, что у Киры начался роман. Настоящий роман с абсолютно взрослым человеком, чуть ли не профессором физики. Но они с Таней не верили – красавица Кирка и какой-то старик-профессор с бородой?!

Время летело стремительно! Выставка шедевров Дрезденской галереи, Первый конкурс Чайковского. Конечно, Таня на целое лето влюбилась в Вана Клиберна, собирала его фотографии и статьи в газетах. Нет, Клиберна вскоре заслонил новый потрясающий театр «Современник»! Целую ночь простояли в очереди, но все-таки попали на «Вечно живые», ребята в классе чуть не лопнули от зависти!

Они давно решили, что будут поступать на химический факультет, обязательно вместе.

– Знаешь, – радостно твердила Таня, – даже Зямка говорит, что времена изменились и евреев начали принимать в университет.

Это была единственная тема, которая огорчала и даже раздражала Олю в Танином доме. И казалась абсолютно надуманной! Все знали имена Ойстраха, Ландау, Аркадия Райкина. И еще многих и многих евреев – музыкантов, композиторов, ученых. Кто мог поверить, что их куда-то специально не принимают? Но она не решалась ни возражать, ни спорить. Не хватало из-за всякой ерунды потерять Танино доверие!

Однажды в самый разгар зимы в квартире прорвало трубу, батареи мгновенно остыли, и девочки вместе улеглись спать в кровать Аси Наумовны, завернувшись в толстое ватное одеяло. Таня уснула мгновенно, у нее было такое прелестное незащищенное лицо, пушистые пряди волос касались Олиного лица, и от этого прикосновения и чудесного теплого запаха хотелось плакать.

Через день трубу починили, и больше они никогда вместе не спали.

Конечно, они говорили о любви, тем более мальчишки-одноклассники наконец выросли и стали похожи на людей. Один из них, мрачноватый серьезный Коля Бондаренко, был влюблен в Таню еще с девятого класса. Он даже пытался объясниться, все, включая учителей, догадывались, сама Таня волновалась и переживала, но, к счастью, никакого развития этот роман не получил. Все-таки важнее было успешно окончить школу, поступить в университет и уже потом переходить к свиданиям, замужеству и прочей взрослой жизни.

Нет, все неправда! Таня просто не могла его забыть. Этого глупого мальчишку-музыканта, этого ничтожного пижона Левку Краснопольского!

Сначала Оля вовсе ничего не поняла – в июне, в самый разгар экзаменов за восьмой класс, Таня вдруг перестает ходить в школу. Оказывается, она взялась опекать совершенно постороннего чужого мальчишку, у которого умерла бабушка! Видите ли, она его видела на концерте в консерватории, и этому вундеркинду нужно отдельное внимание. Да у них обеих вовсе не было бабушек, у того же Коли Бондаренко и матери не было, почему же Таня его не опекала? И главное, этот несчастный гений ни разу не задумался, что другому человеку из-за него грозит вызов к директору и даже переэкзаменовка! Но Таня ничего не хотела слышать, она возилась с Левкой, как с младенцем, провожала домой, кормила супом и, наконец, перетащила жить к себе до приезда родственников.

Слава богу, эта история быстро закончилась, потому что Левка уехал с матерью на Дальний Восток, причем слова доброго не сказал и даже не попрощался, чего и следовало ожидать.

Не всякого полюбит счастье

Нет, сама Дуся Булыгина никогда и не мечтала на учительницу выучиться, она семилетку-то с трудом дотянула, Варвара Васильевна из жалости по математике тройку поставила. Ничего Дусе не давалось – ни дроби, ни прочие формулы, даже таблицу умножения только на пять хорошо помнила: пять на пять – двадцать пять, а на семь и на восемь – ни в какую!

– Нарожают детей от алкоголиков, а ты потом мучайся, долби им теоремы, – это Варвара Васильевна учительнице русского языка жаловалась, она не думала, конечно, что Дуся слышит.

Права она была, Варвара Васильевна, что тут говорить! Хотя все мужики в деревне пили, но все-таки не до угару и смертного бою, как ее родитель, все-таки дверей в хате не ломали и по морозу жену да детей не гоняли. Сестренка младшая, та еще хуже училась, она и читать не могла, буквы у нее в глазах путались. А может, подросла бы и поумнела, кто знает, не пришлось ей подрасти. Главное, не понять, что его так злило – хоть трезвого, хоть пьяного, все на маму орал – то щи пустые сварила, а где ж ей мясо было взять, то на рыбалку не собрала. А какая у них в Кылтово рыбалка! Бедность одна, даль несусветная. До Княжпогоста, ближайшей станции, шестьдесят километров ходу. Правда, места их были знамениты когда-то монастырем, говорят, чудесный крест там хранился и людей исцелял, да монастырь закрыли еще до Дусиного рождения, сразу после революции. Монахинь разослали по тюрьмам, в домах и церквах детская колония стала жить, назвали детским городком, это Дуся уже сама помнила, но в тридцатом году и городок закрыли, переделали в лагерную зону, Севжеллаг. Ходили слухи, что свезли туда много заключенных, что есть среди них люди безвинные и образованные, никто этого понять не мог и не пытался даже. Одно ясно, не будь того лагеря и лазарета при нем, не жить Дусе на белом свете.

Самого пожара Дуся не помнила. Родитель в тот свой последний раз так напился, что до дому не дошел, чуть у крыльца не замерз, да мама подобрала на свою беду и в хату затащила. Они с сестренкой сразу спать легли, подальше от греха, а отец, видно, согреться никак не мог вот и стал среди ночи угли разгребать. Дуся проснулась от страшного жара и боли в голове, огонь по волосам полыхнул. Как была, вылетела на мороз, лицом в снег, и вдруг поняла, что сестренка в доме осталась. Вроде назад побежала, или только хотела побежать? Крыша уже провалилась, огонь вовсю полыхал, ни мамы, ни сестренки…

Добрые люди отнесли ее почти бездыханную в лагерный лазарет, прямо в руки к Станиславу Гавриловичу. Он поляк был, сам из заключенных, но освободился и работал главврачом в лазарете. Хоть других врачей там и не было, только две сестры да аптекарша, но Станислав Гаврилыч во всех бумагах про себя писал – главврач Северного железнодорожного лагеря, может, для солидности. Один бог знает, как он Дусю выхаживал, чем мазал сгоревшие руки и лицо, но выжила она. Только волосы совсем не росли, пучки какие-то на голове, и руки страшные, пальцы плохо распрямлялись, но все ж живая! Станислав Гаврилыч ее при лазарете и оставил, санитаркой. А звал он Дусю «Погореловной», вроде для смеху, но получалось ласково. Что говорить, святой был человек, жалел как родную, полы мыть не велел вовсе – не с твоими руками ведра таскать, – а нашел ей работу чистую и душевную, за малыми детками ходить, лучше не пожелаешь!

Дуся хорошо помнила, как Кира появилась, Станислав Гаврилович сам и привел ее прямо к Дусе в подсобку. Сразу было видно, что из образованных. И красавица, глаз не оторвать, хоть маленького росточку и стриженая, как все заключенные.

– Вот, – говорит, – Погореловна, принимай помощницу, это Кира Дмитриевна Катенина, дочь прекрасного врача и большого ученого. Случилось мне с ее отцом работать в Средней Азии, и погиб этот замечательный врач ради жизни других людей. А благодарные люди в ответ дочку его красавицу арестовали – да в тюрьму!

– Не нужно, дорогой, не говорите так. Папа работал для людей, это правда, а тут нелюди вмешались…

Удивительно, что она зла в душе не хранила! И другие такие же встречались, благородные. Но жизнь их все равно не щадила, уж Дуся насмотрелась.

Кира Дмитриевна была на сносях, сразу заметно, ничего удивительного, случалось и раньше, что в их лазарете женщины заключенные рожали. Станислав Гаврилович даже маленький детдом организовал для таких младенцев, как раз Дуся там и смотрела за малышами, а матери к ним прибегали после работы.

Киру Дмитриевну главврач определил Дусе в помощницы, выхлопотал ей до родов такое разрешение. Какое хорошее выпало время! На пару они быстро управлялись, укладывали деток, а потом сидели у огонька, пили кипяток, Кира Дмитриевна истории разные рассказывала, все больше из книжек. Но иногда вдруг принималась вспоминать про родителей и сестренку, про сказочный французский город Париж, где вместо домов – прекрасные дворцы, а на самой большой площади построена огромная башня из железа. Говорила она чудно, как будто не по-русски, слова переиначивала, сразу и не разберешь, но Дуся быстро привыкла. И песни пела непонятные, французские, даже пыталась Дусю учить, но куда Дусе слова эти иностранные запомнить! Сколько в школе учила иностранный язык, немецкий, ничего в голове не осталось. Да и не хотела она на фашистском языке разговаривать, еще чего! Да, война с немцами уже началась тогда, но в лагерной жизни мало что менялось, только все голоднее становилось.

Разрешилась Кира Дмитриевна в апреле, долго промучилась, но девочку родила хорошую, здоровенькую и спокойную. Только назвала странно – Валерия. Никак Дуся привыкнуть не могла, у них в поселке еще до войны механизатор был, из городских, Валерка Зотов. Разве можно девочку мужским именем называть? Но спросить постеснялась, конечно, а девочку про себя звала Валей – так красивее получалось и ласковее. Киру Дмитриевну вскоре после родов опять в зону отправили, на лесоповал, она только ночью к девочке выбиралась, чуть живая, но даже Станислав Гаврилович ничем не мог помочь. А потом и вовсе беда случилась. Как-то вечером пришел Станислав Гаврилович весь белый, плотно закрыл дверь в детскую:

– Перемены у нас, Погореловна! Лазарет расширяют, а детский дом переводят. Решили объединенный детдом в другом лагере открыть, там народу больше. И наших младенцев к ним повезут.

У Дуси аж сердце зашлось.

– А как же матери? Кто их пустит в другой лагерь? Они что, вовсе детей своих не увидят?

– Что ты мне душу рвешь?! – так страшно закричал, Дуся было окончательно сомлела, но Станислав Гаврилыч тут же обнял ее как маленькую, к груди прижал.

– Ты, вот что, Погореловна, голубушка. Ты спокойно меня послушай. Давай сделаем доброе дело хотя бы для одной матери. Ты Кирину девочку к себе забери. Вроде как твоя дочка, никто не хватится! А сама в санитарках останешься, в лазарете работы много. И комната за тобой, никто не тронет! Прошу тебя…

Он ее просил! Да она только и мечтала хоть как-то Кире Дмитриевне помочь! Да разве ей трудно девочку взять, да еще ее любимую голубушку Валечку. В тот же день перетащили вещички какие-никакие, кроватку сложили из ящиков. Кира вся тряслась, но не плакала, только все Дусю обнимала да руки ей норовила целовать. Ее-то руки погорелые!

А детдом вскоре перевели. Все правдой оказалось. Но самое страшное, что и Станислава Гавриловича перевели. Куда, почему – так Дуся и не узнала. Приехал другой врач, грузин, Арсен Иванович. Может, и неплохой человек, но для Дуси совсем чужой, ничего тут не поделаешь.

Девочка росла чудесная! Такая умница и болтушка, пером не описать! Главное, Кира Дмитриевна с ней на своем французском языке говорила. Непонятно, но так красиво, как птички чирикали вдвоем, Дуся слушала и любовалась. И как такая маленькая девочка все запоминала? А с Дусей девочка на нормальном русском языке разговаривала, никогда не путалась, вот что удивительно! И звала она их обеих мамами, вот смеху-то – мама Кира и мама Дуся!

К этому времени война закончилась, строгостей стало меньше, Кира Дмитриевна почти каждый вечер забегала – сидела в обнимку со своей доченькой, слова ей разные шептала, песенки свои французские пела. Для Дуси она сплела из ниток сказочной красоты скатерть, все норовила по хозяйству помогать, то Дусины рабочие халаты постирать, то картошку почистить. Только морока одна и неудобство получалось – Дуся давно научилась своими горелыми руками любую работу выполнять, хоть стирку, хоть шитье, это вам не математику учить! Кира Дмитриевна все мечтала, как освободится, и поедут они втроем к Кириной маме, станут жить в большом красивом доме. Может, и сестренка уцелела, вот обрадуется! Была у нее фотография – две похожие девочки сидят в обнимку, на них чудные платья, шляпки, светлые длинные шарфы. Дуся таких нарядов и не видала никогда. На обратной стороне было что-то написано по-иностранному и стояли цифры – 1932. Кира Дмитриевна карточку просила хранить среди самых важных документов. Да Дуся и сама понимала, что это ей единственная память из прошлой жизни.

Нет, не мучилась она, даже не успела понять. Так люди рассказывали. Все бревна сразу рухнули, вроде крепление оказалось слабое. Дуся смотреть не пошла, не от страху, покойников она навидалась. Но такая тоска напала – ни закричать, ни дыхнуть. Не хотела она Киру Дмитриевну изуродованную и раздавленную в памяти хранить.

Валечка ничего, конечно, не понимала, ей пятый годок шел. Играла в свои камушки. И тут напал на Дусю ужасный ужас – вдруг хватятся, вдруг узнают да заберут девочку!.. Сама не помнила, как собрала вещи самые главные, карточку Кирину, книжки, что от Станислава Гавриловича остались, одежонку. Девочку закутала в Кирину скатерть. Господь пожалел, к ночи уже добрались до станции, мужик один подвез с полдороги. В Княжпогосте и осели.

От греха Дуся решила никому не открываться. Одна старуха им угол сдала, почти без денег, хорошая попалась старуха. Дуся устроилась убирать в местную школу, документы новые оформила, вроде как погорельцы они с дочкой. И притворяться особенно не пришлось, только глянули в сельсовете на руки ее да голову облезлую, ничего больше не спросили. Девочку Дуся записала Валентиной Петровной Булыгиной, чтобы не путаться, она ж сама была Евдокия Петровна. Так и выжили.

Главное, Валечка ее первой отличницей стала, первой на всю школу! Ну просто все учителя хвалили – и по математике, и по русскому, и по немецкому, и даже по рисованию. И как хорошо, что Дуся тогда именно в школу убираться пошла, весь день девочка на глазах, не голодная и не обидит никто.

А в последнем классе сам директор вызвал Дусю к себе в кабинет и стал говорить на «вы», хотя сроду ее никто так не называл.

– Евдокия Петровна, вы же знаете, что у нас только восьмилетка. А Валя заканчивает отличницей по всем предметам, ей нужно учиться дальше. Что вы думаете, например, по поводу педагогического училища? Есть хорошее училище в Архангельске, студентам полагается общежитие. Мы можем хлопотать о стипендии.

Сердце забилось от радости, прям из груди выпрыгивает, но Дуся собралась с силами и ответила достойно:

– А что ж! Можно и в учительницы. Такую девочку в любом городе возьмут. Еще спасибо скажут!

Вот так и выучилась ее Валечка, стала учительницей младших классов, самой главной, с нее у деток вся жизнь начинается! Даже песня такая есть – «Учительница первая моя». Дуся, сколько ни слушает, каждый раз плачет почему-то.

Гонимый рока самовластьем от пышной далеко Москвы

Лева почти не запомнил те дни. Какие-то мучительные отрывки – перекошенный чужой рот, бледная неживая рука поверх одеяла, отвратительный странный запах, заплаканные лица бабушкиных аптекарш, непонятное слово «инсульт». Ему поставили стул у кровати, и казалось страшно неловким, что женщины стоят, а он один сидит как идиот.

Бабушка бы никогда не позволила. И все время звучало незнакомое имя – нужно послать за Асей Наумовной, спросите у Аси Наумовны, Ася Наумовна никогда не разрешает вмешиваться в лечение… Потом появилась сама Ася Наумовна, и Лева без удивления и радости узнал ту плачущую женщину, бабушкину знакомую. «Кандидат наук, прекрасный невропатолог».

Ася Наумовна быстро выгнала посетителей, только его обняла за плечи и посадила в коридоре, на том же стуле. Потом появилась девочка, такая хорошая положительная девочка в новенькой школьной форме с фартуком, как раз недавно ввели обязательную форму. Она оказалась дочкой Аси Наумовны, и Лева даже в этой пустоте и отчаянии не смог не заметить большие темные глаза и косу, перевязанную лентой, как у гимназисток на бабушкиных старых фотографиях.

Девочка почему-то уселась с ним рядом и принялась читать учебник по литературе за восьмой класс.

Стены в коридоре были серого цвета. И пол был серого цвета, и рамы на окнах. Или что-то у него самого случилось со зрением? Форточка в старой плетеной раме раскрылась и скрипела от ветра, и этот мучительный надоедливый звук не давал сосредоточиться и подумать.

– Я здесь часто бываю, приношу маме обед. Она такая замотанная, иногда вовсе не успевает поесть, один раз даже сознание потеряла на дежурстве.

С ней как-то просто было сидеть, отвечать не обязательно, даже немного отпустила тупая боль в голове, и вдруг страшно захотелось есть.

– Я тебе сейчас пирожки принесу, они греются в печке, мне санитарки разрешают. Не волнуйся, мама сама велела, это домашние пирожки, у меня сестра страшная кулинарка! Кстати, ее Людмилой зовут, как у Пушкина. А меня Татьяной. И сама мама – Ася, смешно, правда? Вся русская классика в одном семействе. А все равно мы евреи, и ничего не помогает.

– Как это не помогает? От чего?

– А, не слушай, это я случайно сказала. Сегодня опять жидовкой обругали. В очереди. Хотя я и не думала влезать, я просто сбоку стояла. Но если бы и влезла, то почему именно жидовка? Понимаешь, ничего не помогает – ни имя, ни любовь к русской литературе, ни даже папина смерть на фронте. Все равно найдется дурак и обругает. Почему, как ты думаешь? Наверное, из-за темных волос. Вот вырасту и перекрашусь в блондинку им назло! У меня подружка Оля совершенно белая, как лен. Везет, да?

– Не нужно тебе в блондинку, ты так очень красивая.

На самом деле она не была очень красивой. Не сравнить с Алинкой или Медеей. И тем более с их соседкой на каблуках. Но хотелось поблагодарить за внимание и доброту.

– Не придумывай, что за красота в такой чернавке! Но Оля говорит, что темные глаза выразительнее, ты как думаешь?

Почему-то она не уходила, просто не уходила – читала свою литературу, смотрела в окно, рассказывала про подруг. Потом принесла чай в белых больничных чашках.

С самого утра бабушка лежала без сознания, чужое грузное тело в чужой кровати. Аптекарши послали маме телеграмму, но совершенно непонятно было, как и когда она доберется с грудной девочкой.

– Уже темно совсем, я тебя провожу. Нельзя всю ночь тут сидеть! Не волнуйся, никто меня не будет искать – мама дежурит по больнице, сестра занимается у подруги. Я часто в темноте возвращаюсь, ничего страшного!

Она действительно довела его до самого дома, потом решила вместе подняться в квартиру. Соседки уже спали, слава богу, больше всего не хотелось расспросов и причитаний.

– Ты просто сразу ложись, и все! И думай про математику, только про математику, вспомни какое-нибудь длинное сложное уравнение. А я вот тут посижу, у стола. Потому что одному страшно засыпать, а когда кто-то сидит – легче.

Совершенно непонятно, как эта чужая незнакомая девочка все понимала.

Следующий день оказался еще страшнее, потому что Лева не нашел бабушки в палате. Только пустая кровать, аккуратно застеленная серым больничным одеялом. Сначала он даже обрадовался, идиот, решил, что бабушка поправилась и ушла. Но тут появилась Ася Наумовна и, взяв его за руку, молча повела в конец коридора. Там опять сидела Таня, но уже без учебников, и только когда она разревелась, Лева понял, что все кончено.

Мама добралась через неделю, все это время Лева жил у Аси Наумовны, спал на раскладушке за шкафом, тупо смотрел альбомы с картинками, подсунутые Таниной сестрой Люсей. На сказочную Людмилу сестра совсем не походила, скорее на какую-нибудь мулатку из «Тома Сойера» – вся голова в черных тугих кудряшках. Сама Таня тоже сидела дома, жаловалась на простуду, что-то переписывала и чертила. Днем она поила Леву чаем с клубничным вареньем, наливала огромную красивую чашку, подсовывала ягоды покрупнее.

Приходили и уходили разные люди – друг сестры со странным именем Зиновий, соседки, девчонки из Таниного класса. Одна, длинная и белобрысая, просидела до самого вечера, в чем-то тихо убеждая Таню, потом все-таки ушла, сердито махнув рукой.

Страшно подумать, что бы он делал один и как пережил эти дни.

Наконец мама добралась. Лева первый раз встречал кого-то на вокзале и не сразу нашел нужный перрон. Все пассажиры выглядели усталыми от бесконечной дороги, помятыми, с сонными бледными лицами, но он все равно испугался, увидев мать, такой она показалась старой, толстой, с сопливым орущим младенцем на руках. Его сестра, этот самый младенец, простудилась в поезде, надрывно беспрерывно плакала, поэтому он сам поехал забирать документы из школы. Уже стало известно о смерти Ямпольского от скоротечного диабета.

Была бы жива бабушка, она бы что-то придумала – перейти к Цыганкову или даже напроситься к Ойстраху, пусть у него другая манера преподавания и достаточно своих учеников.

Был бы жив Ямпольский, он бы что-то придумал – взял его жить к себе, как Леонида Когана, или устроил в интернат при школе. У них ведь был интернат для иногородних детей!

Был бы он сам хотя бы на пару лет постарше…

– Ничего страшного не случится, если ты поживешь в Хабаровске! Большой город, есть театр и филармония, пойдешь в нормальную школу, как все нормальные дети. Увидишь Амур, потрясающая красота! Кстати, можно прекрасно продолжить музыкальное образование, после восьмого класса принимают в музыкальное училище. Марк обещал в ближайшее время купить пианино. Левчик, у нас своя квартира, вообще без соседей, представляешь?! Можно сколько угодно мыться, никто не ломится в дверь туалета, соседки не выключают керогаз. Что ты молчишь?!

Она все понимала, конечно она все понимала, глаза выдавали. Можно было представить, какое там музыкальное училище! Зачем, зачем появился в их жизни этот проклятый Марк?!

Мать держалась из последних сил, собирала какие-то чашки и подушки, но, дойдя до бабушкиной одежды, отчаянно и безнадежно разрыдалась.

– Боже мой, Боже мой, как это случилось, не могу поверить, просто не могу поверить! И даже не простились. Боже мой, даже не простились!

И вдруг она заговорила лихорадочно и бессвязно, как сумасшедшая:

– Ты знаешь, я виновата перед ней, я ужасно виновата! Не могла простить. Все время попрекала, что она сломала жизнь себе и мне. Но ведь она на самом деле сломала!.. Почему она жила одна, скажи? Все из-за гордости, все из-за своей глупой еврейской гордости!.. Ты знаешь, какая у меня фамилия?

Помнится, на этом месте он ужасно испугался. Может быть, у матери помешательство от горя?

– Краснопольская, – прошептал он дрожащими губами. – Разве ты забыла? И у меня тоже. Я тоже Краснопольский.

– Нет, это фамилия Бори, твоего папы! А у меня, какая фамилия у меня?!

Лева чуть не расплакался от отчаяния.

– Значит, у тебя, как у бабушки, – Сиротина. Конечно, у тебя такая же фамилия, как у бабушки!

– Вот именно – Сиротина! Замечательная фамилия, грустно и романтично! Хочется плакать от умиления! На самом деле бабушка – Цирельсон. Как и ее отец, как и дядя, знаменитый ребе, писатель и политик. Просто они от нее отказались! Все! Все от нее отказались!

Мать уже не могла сидеть, она как маятник ходила из угла в угол, размахивая почему-то одной правой рукой. Кажется, она не помнила, с кем именно разговаривает.

– Конечно, такая хорошая послушная девочка, уехала в Женеву учиться музыке вместе со старшей сестрой. Потому что сестра гениальная пианистка, ей нужно совершенствоваться, но кто-то же должен сопровождать и помогать. И она помогала, можешь не сомневаться! Самая преданная сестра на свете, все хозяйство взяла на себя, просто непостижимо, что она сама тоже успевала заниматься. Но тут случается ужасное несчастье, старшая сестра переигрывает руки, заболевает и умирает, и, хотя младшая делает большие успехи в занятиях, родители срочно решают прекратить эту поездку и эту кошмарную музыку. Что ж, послушная дочь оставляет консерваторию и переводится в Сорбонну, на естественный факультет. И там начинает так же прекрасно учиться, такая вот способная и хорошая девочка. Родители успокаиваются, и тут – бац! – письмо от их умницы! Да, письмо! Наверняка в красивом конверте с розочками. Дочка сообщает, что влюбилась в благородного талантливого человека, совершенно замечательного необыкновенного человека, биолога и врача, но поскольку он дворянин и христианин, она тоже принимает христианство, а именно – православие, и выходит за него замуж. Можете поздравлять и желать счастья! Нет, они не просто отказались! Они устроили Шиву, как на настоящих похоронах. Потому что у этих безумных фанатиков лучше умереть, чем отречься от веры. И что бы иначе сказал ребе Цирельсон?! Ты думаешь, наша тихоня испугалась или одумалась? Еще чего! Она принимает крещение и переезжает к жениху на глазах у всей Сорбонны!

Я ничего не придумываю, не сомневайся, я видела письма ее подружек из Кишинева, как они ужасались и восхищались! Угадай, что было дальше? В самый последний момент, накануне свадьбы, твоя безумная будущая бабушка вдруг все бросает, садится на поезд и уезжает в Россию! Совершенно без всякой причины! По крайней мере, никто этой причины не знает и не понимает. Но и там, вместо того чтобы покаяться и броситься в ноги родне, которая, конечно, начала сожалеть о своей жестокости, эта революционерка в полном одиночестве рожает ребенка. Как в самом пошлом романе! Знаешь, что ее спасло? Война! Началась Первая мировая война, а у нее все-таки было прекрасное образование фармацевта.

Вот так мы и выжили. Но самое ужасное, что она навсегда осталась такой же фанатичкой, как ее родители! Я должна была учиться лучше всех, убираться чище всех, одеваться аккуратней всех. И обязательно поступить в университет! Как будто без университета нельзя стать счастливой! А мне хотелось просто быть счастливой, – гулять, танцевать, ходить в кино. Как раз вышел прекрасный фильм «Моя любовь». Ах, как там пели, как мне тоже хотелось петь, любить, бегать на свидания! Она никогда не могла простить, что я вышла за Борю, человека без высшего образования! Всю жизнь этот бред с образованием! И с твоей музыкой! Отнять у ребенка детство ради музыки, которая чуть не погубила жизнь ей самой!

И никогда, представляешь, никогда ничего не рассказала про моего отца! Уверена, опять какие-то придуманные обиды и ее нелепая гордость! Вот меня зовут Раиса Дмитриевна Сиротина, а что с того? Уверена, что и отчество, и фамилию она сама придумала! Всегда думала только о себе.

Мамочка, Боже мой, мамочка, как ты оставила меня одну!

…Они уехали через две недели. Мать страшно торопилась вернуться, но требовалось оформить какие-то бумаги, чтобы сохранить прописку и комнату. Бабушку все уважали, даже соседки по коммунальной квартире, поэтому обошлось без скандалов, мебель и рояль затянули простынями от пыли, а саму комнату закрыли на замок. Вот и всё.

Ни с кем из ребят Лева прощаться не стал, невозможно было объяснять про Хабаровск, отвечать на глупые вопросы типа «когда вернешься» и «у кого там будешь учиться». Понимал, что нужно зайти к Асе Наумовне, поблагодарить Таню, но все откладывал, потому что пришлось бы рассказывать про смерть Ямпольского. Еще не хватало разрыдаться у них на глазах!

Лева хорошо помнил, что поезд уходит 30 июня в два часа тридцать минут, мать все время повторяла про эти два часа тридцать минут, поэтому он решил забежать с утра, перед самым отъездом, чтобы не было времени на разговоры и прощания. Приготовил для Тани красиво изданную книгу Гончарова, подарок с какого-то концерта, ей наверняка нравятся такие классические нудные романы. И вдруг вечером 29-го выяснилось, что поезд уходит в два часа ночи! Ровно в полночь приехала машина, организованная бабушкиными сотрудниками, началась ужасная спешка, погрузка чемоданов и узлов. Даже записку Тане не догадался оставить, да и зачем ей какие-то записки, если подумать. В темноте тащили вещи, малышка хныкала, мать нервничала, огни фонарей казались зловещими и тусклыми, и было невозможно понять, что прежняя жизнь закончилась навсегда.

Потом Лева часто вспоминал это первое лето на новом месте и странное чувство безраздельной тупой свободы. Никогда не имел столько свободного времени – валяться допоздна, бесцельно бродить по городу, читать мамины бесконечные подписные издания – Бальзака, Достоевского, Мопассана, Тургенева и даже почему-то А.К. Толстого.

Еще непривычней оказалась свобода пространства – впервые увидел такую огромную реку, бескрайнее поле воды, переходящей в небо, белое незнакомое солнце. Он часами лежал на берегу, смотрел на облака и скользящие в воде тени. Главное, можно было ни с кем не разговаривать. Какие-то ребята, конечно, приходили на пляж, все-таки стояли каникулы. Парни беспрерывно ныряли и плавали наперегонки, выпендривались и приставали к девчонкам. Девчонки радостно визжали. Все они казались глупыми и маленькими, хотелось отойти подальше и не слышать ни смеха, ни веселого матерка, которым мальчишки пересыпали речь. У них в школе ребята тоже иногда матерились и рассказывали анекдоты, но никогда при девочках. Зато Лева научился, наконец, свободно плавать, запросто отмахивал почти до середины реки. Руки погрубели и окрепли, по вечерам с удивлением смотрел в зеркало, не узнавая себя в здоровенном широкоплечем парне с темным лицом.

Мама крутилась с ребенком и хозяйством, отчим, которого Лева про себя продолжал звать Марком, почти не появлялся – допоздна пропадал на своих военных объектах, он руководил строительным управлением.

Сначала Лева внутренне придирался к каждому слову и шагу Марка и даже пытался его ненавидеть, но особых недостатков не находилось – отчим был незлобив и весел, по воскресеньям любил сам готовить завтрак, жарил потрясающие картофельные драники, никогда не приставал с вопросами и советами. Единственно, что очень смешило и раздражало, – страстная, какая-то бабья привязанность Марка к дочке. Пожилой и толстый человек, кадровый военный, он часами таскал Лилю на руках, любовался пальчиками и ушками, сюсюкал – «а кто у нас такой красивенький? а кто у нас такой умненький?», словно речь шла о взрослой девочке, а не лысом полугодовалом младенце. Лева, не стесняясь, фыркал, пока мама однажды не вытащила его за грудки в коридор.

– У Марка Ефимовича, – зло прошептала она, – жена и две дочки погибли в 41-м году при бомбежке поезда. Две крошечные дочки! Низко и подло издеваться над слабостью другого человека!

Кстати, Лиля на самом деле выросла красивой и умной девочкой, написала прекрасную диссертацию по истории края, вышла замуж за молодого профессора математики. Бабушка была бы счастлива.

Несколько раз Лева пытался вернуть маму к странному разговору о фамилиях и загадочном бабушкином прошлом, но ничего путного не получилось. Мама начинала нервничать и плакать, перескакивала с воспоминаний на обвинения и оправдания, казнилась, что бросила бабушку. Ничего толком она не знала. Да и какое это имело значение! Вся прошлая жизнь казалась сломанной навсегда.

Можно считать, что Лева случайно забрел на эту улицу, хотя мама несколько раз пыталась заговорить про музыкальное училище и филармонию. Как она не понимала, что все потеряно, что просто смешно рассуждать про музыкальное образование в чужом городе на краю света, вне Москвы, консерватории, Ямпольского. Но все-таки запомнилось название Волочаевская, поэтому невольно стал разглядывать таблички и номера домов. Филармония тогда не слишком роскошно жила – два класса музыкального училища. И оркестр еще не получил статус большого симфонического.

Наверное, он не решился бы зайти в дверь с табличкой филармонии, но тут из открытого окна раздался звук настраиваемой скрипки. В школе только малышам скрипку настраивал педагог, уже с семи лет Лева легко справлялся сам, уверенно вел смычок, чуть подтягивал струну, наслаждаясь возникающей гармонией звуков.

– Ты куда? – равнодушно спросила тетка в синем рабочем халате. – Сейчас репетиция начнется.

Еще раз прозвучала скрипка, и Лева четко узнал концерт Мендельсона. Узнал! Да он помнил каждый такт, каждую ноту прощупал пальцами. Первый настоящий концерт для скрипки, сыгранный им с настоящим оркестром.

Леве вдруг показалось, что бабушка стоит рядом и строго качает головой: «Мальчик мой, где скрипка? Как же ты забыл скрипку? Целый месяц без занятий, что ты себе позволяешь?!»

Он рванулся домой, благо жили совсем близко, поспешно выволок из-под кровати чемодан, учебники за восьмой класс, заранее купленные бабушкой в той прекрасной прошлой жизни, скомканную сумку с нотами и, наконец, скрипку в пыльном поцарапанном футляре. Дорогой прекрасный футляр бабушка подарила в прошлом году на день рождения, плотный и легкий, он полностью защищал скрипку, даже непонятно, где она смогла достать.

– Тринадцать лет – большой праздник для мальчика, мой милый! Пусть будет на память обо мне, на всю жизнь!

Стало мучительно стыдно за царапины и грязь, как быстро пролетела эта «вся жизнь», как легко он предал бабушку. Быстро протер футляр старой майкой, вытащил скрипку – она звучала прекрасно, хотя и расстроилась за дорогу и недели лежания. Скрипку, конечно, помог найти Ямпольский, страшно подумать, сколько заплатила бабушка старику-владельцу… Хорошо, что мама ушла гулять с Лилей, Лева быстро подтянул струны, потом, неожиданно для себя, достал из чемодана концертную рубашку и галстук…

Репетиция уже началась, но это не имело значения, даже лучше! Как раз заканчивали вторую часть, он должен был вступить еще через три-четыре минуты. Взлетел по ступенькам, встал за дверью, скрипка легла как родная – под скулой давно образовалась вмятинка от подбородника. Страшно боялся, что руки отвыкли и огрубели, но пальцы стали и понеслись почти без его участия…

Было хорошо слышно за тонкой дверью, как раздраженный мужской голос крикнул:

– Что за безобразие! Кто включил радио? Немедленно прекратите!..

Главное, не останавливаться, вот сейчас он пройдет самый трудный пассаж, фортиссимо, и сразу переход в прозрачную тихую мелодию, в этом весь секрет, в тонкости перехода…

Да, Ямпольский мог им гордиться! На полутемной лестнице с перилами, покрытыми облезлой масляной краской, между ящиком для мусора и пыльным серым подоконником, звучал совершенный и прекрасный Мендельсон.

И жизнь была упоительна и бесконечна!

Конечно, дверь открылась, выглянул пожилой человек со скрипкой в руке, потом еще несколько музыкантов разного возраста.

– Аркадий Борисович, что там?

– Ничего особенного, товарищи, тут некий молодой человек… э… концертирует. Кажется, я спокойно могу выходить на пенсию!

«Получилось, мой мальчик, – тихо прошептала бабушка, – по-лу-чи-лось!..»

Главного скрипача звали по-домашнему, Аркадий Борисович, и сам он был домашним и немного нелепым, с венчиком кудрей вокруг смешной круглой лысины. Первое, что он сразу предложил, – приходить на все репетиции оркестра, что само по себе оказалось хорошей школой. Никто из музыкантов не возражал, там собрались преданные, много пережившие люди.

Нет, Аркадий Борисович не стал жалеть «бедного мальчика», не пытался «найти подход», как мама, он сам прошел долгий страшный путь разлуки с музыкой, чудом выжил в сталинском лагере и теперь работал в дальневосточном оркестре первой скрипкой. Хотя нет, «Дальневосточным симфоническим» оркестр назвали в шестидесятые, тогда же филармония переехала в нормальное здание. Об этом Лева узнал уже в Москве, мама, как и раньше, подробно описывала все новости.

Старый скрипач жил один в большой прокуренной комнате, низкий подоконник и огромный стол были завалены нотами и книгами, но не одинаковыми томиками подписных изданий, как у мамы, а тяжелыми томами с хрупкими пожелтевшими страницами и золотым тиснением на обложках. Хотя почему старый?! Наверное, тогда Аркадию Борисовичу и шестидесяти не исполнилось, смешно подумать!

Обычно Лева приходил днем, ставил чайник, настраивал скрипку. Но никогда не начинали заниматься сразу, старик долго и надсадно кашлял, что-то вспоминал, цитировал строчки стихов, незнакомых и непонятных.

– Обидно, друг мой, согласен. Обидно и несправедливо потерять учителей, родной город, родных людей. Но кто вам сказал, что в мире вообще существует справедливость? Нет, дорогой коллега! Ни справедливости, ни гуманности, ни нравственности. Есть только труд и удача. И удачи вам, мой дорогой, досталось с лихвой! С самого детства бесплатно получить прекрасный музыкальный слух, попасть в хорошие руки, расти в любви. Что, собственно, случилось? Здоровье на месте, инструмент цел, основы заложены. Конечно, вне столицы и консерватории карьера великого исполнителя вряд ли возможна. Но тут опять удача – вы попадаете в город, где есть филармония и живая музыка! Значит, можно надеяться, мой друг, надеяться и трудиться!

И они трудились! Именно этот случайный учитель придумал и спланировал Левин жизненный путь на ближайшие годы. План звучал просто и состоял из трех пунктов: местное музыкальное училище, диплом о среднем музыкальном образовании, Гнесинский институт.

– Про Московскую консерваторию советую забыть, мой друг, там свой конкурс и свои победители. Ничего страшного, амбиции в раннем возрасте вредны здоровью. И еще неизвестно, что предпочтительнее оставить после себя – записи некогда исполненных концертов или толпу благодарных учеников и последователей. Музыкально-педагогический институт – это звучит прекрасно и многообещающе! Поверьте мне, я бы выбрал только Гнесинский!

Следующим летом Лева поступил в училище. Смешно вспоминать, какими позорно легкими оказались экзамены, как краснела учительница гармонии и трепетали девчонки в группе. В те годы еще не было ни фортепианного, ни струнного отделения, только готовили учителей музыки для общеобразовательных школ – полная ерунда и трата времени. Зато ему зачли все экзамены и сразу перевели на третий курс. Конечно, студент Краснопольский прогулял половину занятий самым наглым образом, но диплом, совершенно официальный диплом о среднем музыкальном образовании был получен!

Все это время Лева работал практически один, читал теорию, пытался развивать темп. Смертельно не хватало профессионального подхода – Аркадий Борисович подбирал задания, подсовывал все более трудные и незнакомые работы, требовал ежедневных гамм и этюдов, но никакой слаженной школы, конечно, заменить не мог.

– Ты справишься, друг мой! Руки стоят прекрасно, есть слух, темп, умение трудиться. Не так мало! И потом, ты просто претендуешь учиться в институте, вполне нормальное явление. Не концертировать, а именно – учиться! Не вижу причин для провала!

Да, он опять оказался прав, этот больной и усталый философ, совсем не умеющий преподавать. В 59-м году Лева успешно прошел на струнное отделение Гнесинского института. Мама поехала с ним, даже Лилю на этот раз оставила на попечение Марка и соседки. От экзаменов остался туман отчаянного страшного напряжения и ужаса. Потом – такое же отчаянное облегчение.

Прошло несколько беспокойных пустых дней, пока Лева наконец понял: он опять в Москве! Город почти не изменился за прошедшие годы и в то же время изменился неузнаваемо. Какая-то другая чудесная и незнакомая свобода! На улицах много смеялись, на площадях собирались толпы молодежи, читали стихи, раскачивались в обнимку. Лева ничего не понимал, но страстно мечтал влиться в эту новую жизнь. Все вокруг было замечательным – шикарный огромный город, современные прекрасные девушки в нарядных платьях и туфельках, выставки, концерты, спектакли! Три прошедших года казались глухим случайным сном, и хотелось бежать сразу во всех направлениях, знакомиться со всеми девушками, слушать все стихи на всех площадях.

Мама хлопотала с документами, приводила в порядок комнату, договаривалась с соседками о стирке и прочей бытовой ерунде. Лева почти ничего не понимал из ее наставлений, просто не слушал, даже на вокзале, когда она ужасно расплакалась. И не догадался послать подарок учителю, юный чурбан, только черкнул случайные поспешные строчки благодарности на открытке с видом Кремля.

Той же осенью Аркадий Борисович умер от тяжелого гнойного плеврита. Мама написала, что не помог даже дорогой и новый антибиотик, который Марк раздобыл через военное управление. Наверное, сказались годы, проведенные в тюрьме и ссылке. Да он еще так много курил.

Что в имени тебе моем

Да, имя ему досталось непростое, специально для насмешников – Матвей Леонардович Шапиров. В детдоме ребята дразнили Мотей и даже Марусей, в университете – Аполлонычем. Попробуй поспорить! И фамилия непонятного назначения – то ли русская, то ли азербайджанская. В результате оказалось, что еврейская! Еще в деревенской школе последнюю букву приписали зачем-то. Перед отправкой в детдом. Но букву Матвей потом убрал, конечно.

Маму он хорошо помнил, особенно в последний год их общей жизни, когда сидели в обнимку вечерами в чужой сырой избе и она рассказывала обо всем на свете, все торопилась рассказать, все спешила, словно знала свой срок, свой час назначенный. А он, восьмилетний, рано повзрослевший пацан с непривычными среди деревенских темными тугими вихрами, слушал и слушал. Про голодное несчастливое детство – как безобразничал и буянил ее отец, Васька Косой. Да, так и звали до самой смерти, не Василий Митрофанович, а только Васька или еще Васька-пьяница. И ее в детстве звали не иначе как Васькина дочка. Да, так и бедствовали, жили подачками да стиркой, даже своей скотины не смогли завести. Потом в селе появились незнакомые люди в городской одежде, революционеры. Маленькая Надька их хорошо запомнила, потому что в первый раз тогда получила настоящую конфету, большую конфету в золотой бумажке. Отец было подружился с чужаками, шумел, бил себя в грудь, водил по зажиточным дворам показать, где спрятано зерно. Но ни к чему хорошему эта дружба не привела – городские забрали зерно и уехали, а отца глухой осенней ночью прибили свои же односельчане. Правда, только слухи ходили, что свои, никто убийцу особенно не искал. А приезжие милиционеры написали, что Косой по пьянке помер – мол, свалился в овраг и пробил голову об камни.

Матвей не все понимал – какое зерно, почему убили, но молчал, не спрашивал. А мать все бормотала скороговоркой, как ненужное и давно забытое, – да, бедствовали с маменькой, да, работали от темна до темна по чужим дворам. Потом и маменька померла, и сама Надька, наверное, сгинула бы в одночасье, если б не началось на селе новое дело – коллективные хозяйства. Колхозы значит. Такое великое новое дело, чтобы и скотина, и посевы стали общие, а народ трудился коллективно и урожай делил поровну.

Вот отсюда начиналось интересное! Матвей уже знал, что сейчас мама расскажет про его отца.

Колхозы, конечно, не всем глянулись, крепкие хозяева кричали, что ничего сдавать не станут и никого знать не знают. И тогда появился на селе комиссар, председатель колхоза! Это уже потом узнала Надька такое слово «комиссар», а тогда только глазела на решительного человека с немыслимо прекрасным именем Леонард и нездешней фамилией Шапиро. Чем-то чудесным веяло от его фамилии – то ли воздушными шарами, то ли цирком шапито – Надька так и не успела придумать, потому что начались совсем сказочные дела! Не прошло и недели, как именно ей, девчонке и недоучке, строгий немолодой (наверное, за тридцать перевалило!) комиссар предложил участвовать в большом государственном деле – борьбе с кулаками и врагами социализма! Потому что сам великий Сталин на всю страну объявил – колхозы должны опираться на бедноту!

Так и началась история маминой любви. Не ходила, а летала по родной деревне, парила, как птица! Хоть и уставала с непривычки от заседаний и незнакомых слов, хоть и томилась над списками кулаков – всё ж свои, знакомые люди, но не хотелось ни думать, ни горевать! По ночам обнимала она измученного от непривычной колхозной работы поседевшего Леонарда, плакала над его стертыми в кровь руками, а волна восторга, незнакомого, немыслимого счастья и восторга уже несла ее прочь от родных берегов, от одиночества и неприкаянности, в другую, прекрасную жизнь!

Нет, она не испугалась, даже когда живот полез на глаза. Не обидел ее комиссар Леонард, не опозорил перед соседями, а на глазах всего мира повел расписываться в сельсовет! Так и превратилась сирота и нищенка Надька Косая в Надежду Васильевну Шапиро, законную жену самого председателя колхоза и мать маленького богатыря Матвейки.

Они переехали в Москву летом тридцать шестого, комиссара отозвали на важную работу – парторгом большого завода. Конечно они радовались! Хоть и жаль было покидать крепнувший колхоз, но Надя видела, как манит мужа городская жизнь. Он и раньше мечтал отдать сына в настоящую городскую школу. И Надя тоже собралась учиться! Стыдно жить малограмотной рядом с образованным мужем и его товарищами по партии. Сначала она решила завершить семилетку, а потом и в техникум подать! Только все выбрать не могла – на учительницу или на медсестру.

Они получили хорошую большую комнату на Трубной улице, купили шифоньер и трюмо, а для Матвейки – настоящий кожаный диванчик. Каждый выходной Леонард теперь водил жену и сына в музеи и театры и даже в оперу, где люди вместо обычных разговоров пели на разные голоса. Надежда иногда скучала на таких представлениях, а Матвей, даром что маленький, радостно смеялся и бил в ладоши. Однажды мирным солнечным утром муж вдруг рассказал онемевшей Надежде о своей семье – отце, почтенном профессоре медицины, величавой строгой маме, старинном доме в центре Киева. Когда-то родители прокляли его за разгильдяйство, участие в студенческих волнениях и отчисление из университета. Но теперь-то можно с чистой совестью посмотреть в глаза отцу! Их непутевый Лёнчик – уважаемый человек, парторг завода, муж и отец. Вот наступит лето, и они все втроем поедут в старый добрый Киев!

Беда грянула той же весной. Хотя уже в феврале начались волнения, арестовали директора завода и даже его жену, чудесную красавицу и певицу Ариадну Андреевну. Но все равно Надежда ничего не поняла и просто окаменела от ужаса, когда в скверике за домом ее окликнул давний друг и соратник мужа. Они, как обычно, гуляли, уже проступила трава на проталинах, маленький Матвей радостно шлепал по лужам.

– Слушай и не оборачивайся. Леонарда арестовали час назад, на рабочем месте. Скоро должны прийти домой с обыском. Короче, – иди на станцию! Прямо отсюда, не заходя домой. Возьмешь билет себе и ребенку – и уезжайте. Куда-нибудь подальше, в деревню. Только не в колхоз, в колхозе скоро узнают. Вот, тут сало с хлебом, картошка. Денег много не собрать сейчас, но на дорогу хватит!

Друг казался совершенно спокойным, объяснял, совал в руки узелок, и только глаза выдавали – неподвижные темные глаза, как у мертвого человека. И поэтому Надежда поверила и послушалась.

Это Матвей уже помнил сам, – как садились в поезд, а потом долго плелись по полю к серой унылой деревне, где жила мамина тетка, сестра покойного Васьки. Мать рассказала людям, что муж попал под поезд, многие верили и жалели, а кто-то и усмехался злорадно. Сама тетка в том же году умерла от водянки, ее замужняя дочка уехала в областной город. Изба так и так оставалась бесхозной, никто их не прогонял.

Вскоре мама устроилась работать на ферму. В деревне тоже свой колхоз создали, но слабый и бедный, а за ферму вовсе никто не хотел отвечать – грязь непролазная, ведра худые, из щелей дует. Поэтому взяли ее охотно и документов особо не спрашивали. Знала ли она, что скоро надорвется, не потянет непосильной ноши? Нет, кто ж про это знает заранее. Радовалась, что сын на молоке растет, одна только радость и оставалась ей посреди горя и тоски по мужу и прежней, не успевшей расцвести прекрасной жизни.

Потом Матвей подрос, его записали в местную школу, но учеба оказалась неинтересной и даже глупой – столбики да палочки. Он уже давно знал все буквы и умел читать настоящие книжки, а цифры складывал даже лучше мамы.

Так и сидели они вечерами, никому не нужные сироты, гудел за окном ветер, дуло из щелей, а мать все вспоминала, все твердила лихорадочно непонятные чужие слова – райком, парторг, – все мечтала, как соберутся они да и поедут в теплый прекрасный город Киев.

– Такая чудная фамилия, небось, одна на весь город! Они нас сразу признают, сыночек, вот увидишь! Ты же весь в отца уродился, красивый, кудрявый, настоящий Шапиро.

Она умерла в феврале 41-го, за четыре месяца до начала войны. Сельсовет еще успел отправить девятилетнего Матвея в областной детский дом. Уже с фамилией Шапиров, букву приписала сердобольная директорша школы – куда ребенку мучиться с такой-то кличкой!

Матвей старался никогда не вспоминать первые месяцы детдомовской жизни, звериную невыносимую тоску по матери, ее теплу и голосу, рукам, нескончаемой и неценимой любви. Непонятно, как выжил. А может быть, и не выжил бы, не возьми его Семен под свою опеку.

Семен появился с началом войны, когда при эвакуации соединили несколько детдомов. Он уже успел поскитаться по детприемникам и каким-то специальным интернатам и прекрасно освоил непростую науку выживания. Родителей своих Семен не помнил вовсе, только тщательно берег карточку, где два забавных толстячка в одинаковых белых панамках радостно смеялись на фоне моря и пальм. За руки они крепко держали совсем маленького кудрявого толстячка, в котором Матвей не сразу узнал тощего белобрысого Семена.

От нового товарища Матвей научился многим важным вещам – хранить хлеб, чтобы сухари не ломались и не обрастали плесенью, находить окурки-бычки, получать вторую порцию каши. С кашей вся хитрость заключалась во времени. За первой порцией нужно было прорваться как можно раньше, плотно затесаться в толпу ребят и, главное, не смотреть в глаза дежурной. А потом тщательно вылизать миску, терпеливо подождать и подходить опять – в открытую и спокойно, будто тебя здесь раньше никогда не стояло. Не сразу, но Матвей научился и спать при любом шуме, накрыв голову подушкой, и высекать из камней искру для раскурки, и различать почти полные бычки от сгоревших пустышек. Но, главное, немного отступили тоска и ужасное чувство пустоты и сиротства. Про отца-комиссара он никогда никому не рассказывал, и не хотелось, и все равно не поверили бы – в новой выписанной в деревне метрике вместо отца стояла черная жирная черта.

Семен никогда не дрался. И с ним не дрались. Потому что ничего его не злило и не огорчало. В самый голодный 42-й год он травил байки про свой прежний детдом и уверял, что никто из здешних ребят не ценит и не понимает своего счастья. Ну холодно, ну хлеба мало дают, зато половину уроков отменили, спи-отдыхай! Им бы в специнтернате пожить годик-два, тогда б узнали, почем фунт изюма. Вся группа покатывалась, лежа на кроватях и слушая его очередную историю про свирепых воспитателей и хитрых пацанов.

Кстати, лежать все свободное время – тоже была наука Семена, так меньше кружилась голова от голода. Позже Матвей узнал, что специнтернатами называли детдома для детей врагов народа. Смешные веселые толстячки на фотографии – враги народа? А его собственный отец? Комиссар, революционер, председатель колхоза? Допустим, отца подставили какие-то предатели. Да, наверняка подставили, может, там был настоящий заговор. Но почему не разобрались до самой войны? Мама, бедная мама! Получается, ее тоже могли арестовать, как мать Семена? А его, Матвея, отправили бы в специнтернат?! Нужно самому искать отца, вот что! Но как искать, если ничего не сохранилось – ни фотографий, ни документов, ни адреса в Москве?

Только один раз Матвей увидел, как дерется его друг. Ожесточенно и страшно дерется, раздавая направо и налево точные тяжелые удары. Но все-таки избегая бить в лицо. Не мог Семен бить в лицо, никогда не мог, вот в чем штука.

Незадолго до этого ужасного дня к ним привезли новую девчонку, Валю Краснову. Она, как и Семен, была на год старше Матвея, попала в другую группу, поэтому самого Матвея, слава богу, не позвали участвовать в расправе.

Нет, и раньше поступали новенькие, но там все было просто – либо родители умерли, либо погибли в бомбежку, а про Валю сразу заговорили, что она – дочь предателя. Врача-предателя, который работал на немцев. И сама все три года спокойно прожила под фашистами, пока наши не освободили город и не расстреляли этого позорного отца.

И сразу возникла идея – устроить новенькой темную. Конечно, Матвей в душе ужаснулся, но и ребят понимал – как можно прощать предателей! Странно, что Семен не узнал заранее. Или ребята нарочно скрыли, зная его добрый характер?

Семен успел ворваться в спальню, когда Валя, накрытая с головой одеялом, почти не дышала:

– Фашисты! Вы все фашисты, едрена мать!.. Козлы! Козлы хреновы!

Нет, слова были покруче, многих Матвей и не слыхал раньше, даже в деревне. Мстители разлетелись в разные стороны, как щенки. Свет погасили, и никто не увидел, как Семен, сдерживая рыдания, блюет в уборной.

Случай, конечно, замяли. У Вали оказались сломаны четыре ребра и нос, но постепенно все зажило, даже страшные синяки вокруг глаз сошли, и открылась круглая курносая мордашка, вся в веснушках, как перепелиное яйцо. Она ни на шаг не отходила от Семена, что выглядело очень смешно: длинный, тощий, как палка, парень и рядом – вполовину от него – курносый шарик с косичками.

Валя сама рассказала, как ее отец, главврач районной больницы, осенью 41-го года отказался уходить с отступающими войсками. Потому что не хватило транспорта, чтобы вывезти тяжелобольных и раненых. С ним остались Валина мама, детский врач той же больницы, две санитарки, около двадцати больных и, конечно, десятилетняя Валя. И сначала все было почти нормально, немцы их не тронули, несколько человек выздоровело, стали поступать новые пациенты из окрестных сел, в основном старики и роженицы. А после того как папа удалил аппендицит немецкому офицеру, в больнице появились свежее молоко и другие продукты. Никто даже не узнал про раненых, родители сумели отправить их в лес с подводами для дров.

Но потом в городке объявили сбор евреев, все страшно испугались, потому что уже доходили слухи об их массовом уничтожении, и когда в больницу пришли за молодой еврейкой и ее только что родившимся ребенком, мама вдруг бросилась на полицая и стала вырывать у него из рук младенца. Тут подбежала санитарка и уволокла Валю в подвал, и она только ночью узнала, что мама убита.

Потом прошли еще два года, Валя не ходила в школу, но папа где-то раздобыл учебники за пятый и шестой класс и постоянно следил, чтобы она занималась, даже диктовал диктанты по книжке Тургенева. Она научилась стерилизовать инструменты и делать перевязки, а в последний год самостоятельно ассистировала на операциях. Конечно, у них лечились не только жители, но и немецкие солдаты, один, совсем мальчишка, пролежал почти полгода, папа говорил, что он – везунчик и что нигде в литературе не описано такой сложной и успешной операции на грудной клетке. И когда наши наконец освободили район, именного этого солдата папа не отправил к пленным, а велел переодеть в местную одежду и выдать за работника кухни. Но другие больные донесли, и папу вместе с его везунчиком расстреляли прямо во дворе госпиталя.

Валя и Семен поженились сразу после окончания школы, они уехали в большой областной город, Валя поступила в медучилище, а Семен – на курсы водителей грузовиков. Потом, уже в армии, Матвей получил карточку крошечной курносой девчонки с улыбкой Семена и Валиной россыпью веснушек на щеках. На обороте аккуратным Валиным почерком было выведено: «Дорогому дяде Матвею от Аленки. 20.05.1952». Он ужасно обрадовался всему сразу – их любви, настоящей маленькой дочке, чувству навечного взаимного родства и братства. Только опять накатили одиночество и тоска.

Конечно, в армии он еще не знал и подумать не мог, какая замечательная новая дружба ждет впереди!

Все началось с кружка математики в седьмом классе. Матвей сразу записался, он и раньше любил алгебру и, особенно, геометрию – за стройность и логику. Не то что какая-нибудь нудная литература или история с вырванными страницами и вычеркнутыми абзацами. Новый учитель математики, недавно вернувшийся с фронта, сразу стал давать Матвею отдельные задачи. Было ужасно интересно, хотя и нелегко. И пацаны смеялись и дразнили «профессором». Но в старших классах смеяться перестали, даже списывать не просили – никто уже не понимал, чем именно он занимается и на каком уровне. Тот же учитель написал прекрасную характеристику в МГУ.

Это уже после армии он решился, после смерти Сталина. Не было никаких денег, никаких знакомых в Москве, но столица и университет манили до умопомрачения! Просто дыхание перехватывало при одной мысли, что он может стать полноправным студентом МГУ, жить в огромном городе. И еще грела тайная давняя мечта отыскать следы отца.

Экзамены оказались вполне проходимыми, в документах значилось: русский, мать – Надежда Васильевна Шапирова, крестьянка, умерла в 1941, других родственников нет… Короче, приняли без проблем. К тому же в армии Матвей вступил в партию. Почему-то казалось, что отец бы его одобрил и поддержал.

Он страстно рванулся в новую жизнь, участвовал и в агитбригаде, и в походах, самозабвенно пел, научился играть на гитаре. Но главное – учеба! Матвей поступил не на мехмат, как советовал когда-то любимый учитель, а на физфак – хотелось реальной работы, стране требовались ученые для развития космонавтики, обороны, производства. Особенно притягивала атомная физика, уже всерьез заговорили об использовании «мирного атома», там ожидался потрясающий потенциал, даже самые большие гидроэлектростанции выглядели на этом фоне детскими игрушками.

Но учиться оказалось страшно тяжело. Однокурсники, наглые блистательные вундеркинды на много лет моложе Матвея, только посмеивались. Он очень скоро понял свое место, свою тупость и отсталость. Особенно тяжело шла теоретическая физика, еле вытягивал один хвост, как возникал другой. Это вам не детдомовская школа, где так легко казаться умником! Но Матвей не собирался сдаваться. Да и отступать было некуда.

Смешно представить, как он тогда выглядел! Восторженный и вечно голодный студент-переросток в солдатской застиранной форме без погон. Продукт коммунистического воспитания и постоянного промывания мозгов! Кто мог объяснить, что именно физфак МГУ не самое удачное место для образования и что декана факультета, Василия Степановича Фурсова, в кулуарах называют «любимым комсоргом Курчатова»? И ведь ему все казалась нормой – партийная дисциплина, жуткая секретность, строгая пропускная система, как будто ты заходишь не в учебный корпус, а как минимум в Институт атомной энергии. Если бы не дружба с Сашей, так и остался бы на многие годы социалистическим идиотом!

Нет, это был не просто случай, а потрясающее непостижимое везение! Преподаватель теоретической физики Александр Ильич Гальперин, недоступный молодой гений, предложил Матвею дополнительно заниматься, причем у него дома! Ходили слухи, что Саша Гальперин в свои двадцать шесть лет заканчивает докторскую и ходит в любимчиках у самого Ландау. Почему он выбрал Матвея – из жалости, из уважения к его упорству и трудолюбию? Разве можно спросить!

Гальперин жил с бабушкой Фридой Марковной, врачом-психиатром. Строгая старорежимная старуха, кажется, сама немного ненормальная, почему-то полюбила Матвея, подкармливала, зазывала приходить запросто, «без всякой физики». Еще более странным и чудесным оказалось, что Саша – нормальный парень, азартный читатель и спорщик. Вся жизнь Гальперина строилась на книжных знаниях, он нигде толком не бывал, кроме Москвы, и постоянно расспрашивал Матвея обо всем подряд – детдоме, друзьях, отношениях в армии, командирах, парторгах. Но он не просто спрашивал, он рассуждал, оценивал. Например, в истории с Валей его больше всего заинтересовал Валин отец, они долго спорили с бабушкой – где кончается клятва Гиппократа и начинается предательство, правильнее ли вступиться за жену и погибнуть или промолчать и продолжать работать, возможно ли любить Родину и спасать вражеского солдата? И часто получалось, что нет однозначного ответа, как со вступлением Матвея в партию.

До знакомства с Сашей Матвей искренне гордился своим решением – слово «коммунист» казалось строгим и мужественным, а служба Родине – самоотречением и подвигом.

– Но почему вечное самоотречение?! – кипятился Саша. – Революция состоялась, война закончена, а мы всё кричим: «Битва за хлеб, борьба за рекордный урожай, победа тут, победа там…» А может, я не спортсмен и победа меня мало волнует? А может, я хочу играть на скрипке или детей рожать? Много-много детей, и все тоже не строят коммунизм, а играют на скрипках? Думаешь, от меня будет меньше пользы, чем от твоего парторга? И вообще, объясни мне, пожалуйста, какова роль парторга на физическом факультете? Чем именно он занимается? Декан мне понятен, преподаватели, аспиранты, лаборанты, даже уборщицы – все понятны и нужны. А парторг?

Они жили в огромной комнате на Трубной улице. Название улицы имело отдельное значение, потому что мама упоминала в своих рассказах именно Трубную, – словно отголосок родительской любви. Комната Гальпериных являлась частью тоже огромной квартиры, даже не квартиры, а целого этажа, разделенного на секции, там жило, кажется, полгорода, но не это поразило Матвея, а количество книг. Нет, конечно, он бывал в библиотеках, и в районной, и в той же Ленинке, но даже не мог представить в обычной жилой комнате такие бесконечные ряды старомодных тяжелых книг с темными страницами и золотым тиснением на обложках. Книги же служили разделительными стенками – один угол Сашин, один бабушкин и общая столовая-гостиная, где Фрида Марковна, не признающая коммунальную кухню, что-то варила на стареньком, тщательно выдраенном примусе.

– Прошу вас, молодой человек, садитесь и не стесняйтесь! Такой куриный бульон сегодня уже не готовят, разве молодая хозяйка станет отдельно обжаривать шкурку! Кстати, зачем вы прилепили это пошлое «ов» к своей прекрасной фамилии? Мне ли не знать! Половина нашей родни в Кракове носила фамилию Шапиро! Да-да, прекрасная ашкеназская фамилия, к тому же Шапиры относятся к роду Коэнов! Впрочем, откуда вам знать и про Коэнов! В Киеве? Конечно, и в Киеве были десятки Шапиро! Шапиро, Раппопорты, Фрумины… Можно ли сегодня найти кого-то? Адрес? Я скажу вам этот адрес, мой мальчик, очень короткий адрес – Бабий Яр!

В этом случайном удивительном доме Матвей впервые решился рассказать об отце.

– Студент? Комиссар? Какое безумие! Родители трудились как каторжные, лишь бы выбраться из местечка, построить культурный дом, дать детям образование, а наши дети бросали университеты и шли в революционеры! Несчастные глупцы! Но мы сами, сами во всем виноваты, мой мальчик! Нет, вы посмотрите на эти книги! Стыд и позор! Стыд и позор на наши ничтожные культурные головы иметь такие книги и растить детей идеалистами. Ведь там все написано! Умные люди писали, предупреждали! Еще Лермонтов! Мальчик, гениальный провидец. Он же черным по белому написал: страна рабов, страна господ! Помните, что там дальше? «И вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ». Преданный, слышите? Холопу любезны розги и строгий барин! А мы им свободу и равенство! Ха! А Чехов? Он же откровенно смеялся над глупыми сентиментальными девицами. Хождения в народ под кружевным зонтиком! Но мы не хотели думать с ним вместе, нам хватало Короленко! Впрочем, и Чехова понесло на Сахалин. Нет, вы мне скажите, зачем был нужен Сахалин?! Чтобы в сорок лет умереть от туберкулеза? Умница, рассказчик, философ. Напрасная жертва – ни литературы, ни откровений! Но хотя бы сам все понял. Вы читали поздние рассказы Чехова? Прекрасно понял и прекрасно написал: чиновники – трусы и взяточники, а мужики – пьяницы и воры! Поэтому любую доброту и милосердие с вашей стороны мужик поймет как слабость и возможность безнаказанно украсть. И потом вам же продать втридорога. Читайте, сударь. Берите и читайте! Может, ваше поколение сумеет выжить и не повторить наших ошибок!

Конечно, было не слишком удобно и даже стыдно пользоваться чужим гостеприимством, есть густой золотистый суп, рыться в книгах. Но совершенно не получалось отказаться! В качестве оправдания самому себе Матвей все время что-то чинил у Гальпериных, переклеил обои, выровнял ножки кухонного столика. Благо у Саши, как говорила Фрида Марковна, «руки не из того места росли». Иногда он специально уезжал на окраины Москвы, бродил по Новодевичьему или в Измайловском парке, но не выдерживал больше двух дней и снова мчался в знакомый дом. У него даже образовался свой любимый угол, вернее, низкий продавленный диванчик между русской классикой и французскими историческими романами.

Матвей впервые заметил, что в книгах существует некая тайна и гармония слов, немного похожая на гармонию математики, но даже более загадочная и затягивающая. И в зависимости от умения автора расставить слова, растянуть и уложить мирной описательной цепочкой или, наоборот, выстрелить короткой жесткой фразой, душа его тоже плавно парила или мучительно сжималась. Особенно притягивали описания старых дворянских усадеб и укладов – Толстой, Тургенев и даже Аксаков, «Детские годы Багрова-внука». Он пытался представить отца в детстве. Нарядный мальчик с книжкой в руках, сын профессора. Как он стыдился, наверное, своей чистой одежды и большого уютного дома, пытался подружиться с уличными мальчишками, таскал им конфеты из старинного резного буфета.