Сергей Ашманов
Невероятная история мистера Пэрриша

Мир каждый видит в облике ином, и каждый прав: так много смысла в нем.

Иоганн Вольфганг Гёте

Предисловие

Порой, читая интересную книгу, читатель бессознательно переносится в жизнь, описанную автором. Так устроен наш ум, что он привык к образам: с рождения и до смерти. И когда это происходит, иногда нам кажется, что мир, описанный автором, чрезвычайно натурален – он наполнен жизнью, пропитан реальностью.

Тогда он может задуматься: неужели это выдумка? Читая произведения фантастов, и я задавался этим вопросом. Но вскоре пришел к выводу, хотя и не до конца определенному, что мир наш – это слоеный пирог. Сознание, как маленькая Вселенная, бесконечно распространяющая всеобъемлющую энергию жизни в утробе пространства и времени.

Энергия никогда не исчезает навеки. Она перевоплощается в другом месте, в другом виде. Возможно, когда-то эти истории и впрямь были, есть или будут, и каждый раз они повторяются вновь и вновь, как день и ночь.

Эта книга не о несчастье и не о страданиях, а о многогранности человеческой жизни, надежде и любви.

Мы можем жить, но не чувствовать, что живем. В этом главная проблема, проблема многих людей – жить, не замечая жизни. Мы не должны так поступать. Стоит иногда сесть и посмотреть вокруг. Не важно где: на работе, дома, на пикнике…, не важно когда: утром, днем или вечером, и понаблюдать за происходящим вокруг вас. Будь то движение или звуки, чувства, переполняющие нутро, ваше собственное дыхание или биение сердца. Вы имеете немыслимый дар – жить, чувствуя, что живете.

Часть 1

I

Приветствую вас, друзья. Меня зовут Аарон Пэрриш, и в этой книге я постараюсь изложить историю, которая произошла со мной. Возможно, она покажется кому-то скучной, кому-то – слишком серьёзной, а кому-то – чересчур надуманной, но я больше не могу молчать об этом. Моя душа требует открыться вам, рассказать, что случилось и как определённые события повлияли на мою жизнь.

Я буду рассказывать вам одну лишь правду, по крайней мере такую, какой я её видел. Прошу только об одном – не судить строго участников моего рассказа, ведь жизнь каждого из нас зависит не только от наших действий, но и от судьбы, бросающей нам вызовы, которым мы не в силах противостоять, как бы этого не хотелось.

Прежде чем рассказать вам об основных событиях, случившихся со мной уже в достаточно зрелом возрасте, начну своё повествование с истоков. О том, как судьба сделала меня крепким телом и духом, заставила пережить трудности, страхи, разочарования и в то же время привела меня к долгожданному счастью.

Я родился 22 сентября в 1877 году в одном из самых крупных городов Королевства Великобритания – Глазго. События детства хорошо отразились в моей памяти. Поэтому я помнил всё, начиная с того момента, как мне исполнилось пять лет. Мой отец, Абрахам Пэрриш, был картографом и работал в Королевском географическом обществе в комитете по экспедициям и полевой работе. Тогда я ещё был слишком мал, чтобы понять всю суть его работы, однако я помнил то, как он бережно и с любовью вешал географические карты в гостиной и рассматривал их часами, пытаясь что-то отыскать.

Абрахам Пэрриш был человеком высокого роста, с слегка вытянутым лицом. Глубоко посаженные, круглые карие глаза, седая борода и аккуратно уложенные волосы делали его похожим на доброго волшебника. Из всех черт его лица более всего выделялся римский нос, который придавал отцу выразительный, динамичный вид.

Иногда папа работал даже по ночам, и это тревожило меня. Уже тогда я понимал, что без отдыха и сна человеку приходится туго. Отец бывало впадал в истерику и хватался за голову, дергая себя за волосы, а затем закрывал ладонями лицо и плакал. Но он никогда не кричал на меня и относился ко мне с той же любовью, что и я к нему.

Я бы хотел уточнить, что мой отец не всегда был таким. Всё началось, когда мама покинула нас. Её звали Беатриса. Нет, она не умерла, не бросила нас, а отправилась в экспедицию (как сказал отец), когда мне было всего 2 года отроду, и не вернулась. Корабль, видимо, забрало море… Так думал я, но отец не готов был расстаться с мыслью о кончине матушки и потому пытался отыскать её следы всеми возможными способами. Вскоре отчаяние почти поглотило его разум, но в одну ночь – в ту самую, когда я видел его в последний раз, – он отыскал кое-что о маме. Но об этом позже.

На тот момент прошло уже три года, как Беатриса Пэрриш пропала. Я не помню, как она выглядела, и не помню её голоса. Но со слов отца могу сказать с полной уверенностью, что это была женщина удивительной красоты, она покорила его сердце с первого взгляда. У неё были тёмно-зелёные глаза, светлые волосы, ниспадающие пышными локонами на её элегантные плечи, выделяющиеся скулы и острый подбородок говорили о её тонкой натуре. Небольшой нос с приподнятым кончиком придавал её лицу милейший вид. Она была женщиной упрямой, всегда отстаивала свою точку зрения, характер её был твердым, но отец говорил мне, что она вела себя так со всеми, кроме него. Она всегда была мягка и нежна в отношениях с ним, часто уступала ему и почти никогда не спорила, за исключением дня, когда они виделись в последний раз, и он отговаривал её плыть в экспедицию.

Моя мама работала вместе с отцом. Так же, как и он, она была картографом. Некоторые считают, что работа над общим делом ослабляет отношения между любящими людьми, но о них такого нельзя было сказать. Напротив, они любили друг друга еще крепче. Их общее дело, их цель в жизни только укрепляли связь между ними.

Когда я появился на свет, мама души во мне не чаяла. Со всей любовью и лаской она заботилась обо мне, давала мне всё самое необходимое, что может дать любящая своё дитя мать. Но дело в том, что я родился с некоторыми отклонениями: плохо спал, часто просыпался по ночам и плакал, мог долгое время смотреть в одну точку и не двигаться с места. Это в крайней степени беспокоило моих родителей, и они обратились к доктору. Поставить точный диагноз он не мог, а уж тем более установить причину моего недуга. Сказал лишь только, что за мной нужен постоянный уход и присмотр, прописал травы и массаж.

Когда мне исполнилось два года, мой недуг словно ушёл куда-то, а вместе с ним и беспокойства моих родителей. Спустя полгода мама пропала. Начались новые неурядицы. Несмотря на это, мы с отцом жили душа в душу.

Вскоре произошли события, повлекшие за собой череду других, что в итоге сделало меня тем, кто я сейчас есть, но об этом будет рассказано позже. А пока, по порядку.

Мне было пять лет, и я очень любил гулять в нашем дворе. Хотя он и не был большим, но я умудрялся испачкать или разорвать одежду об какой-нибудь гвоздь, доску или куст. Аккуратность была не самым преобладающим качеством в моём бандитском своевольном характере. Отец был в отъезде в Лондоне, и за мной присматривал его друг – Сэм, который жил по соседству. Помню, он был хорошим человеком и не спускал с меня глаз. Постоянно делал мне замечания, поднимая голову вверх, словно высматривая меня, покачивая ей из стороны в сторону, смотрел мне прямо в глаза, нахмурив брови, и строгим басистым голосом начинал свою эпопею всегда с одной и той же фразы: «Как же вам не стыдно, мистер Пэрриш!».

В один из летних дней, когда я в очередной раз гулял во дворе, а мой нянь сидел на веранде, читая газету, мне вдруг стало нехорошо. Я упал и очнулся на диване в гостиной, когда Сэм тревожно ходил вокруг меня.

– О! Вы очнулись, мистер Пэрриш! Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – отвечал я. Но мне было всего пять, и я не знал, как должен был себя чувствовать после первого в своей жизни обморока.

– Стоит вызвать доктора! – беспокоился Сэм.

– Нет. Не хочу доктора, – отвечал я, – не хочу, – повторяя снова и снова.

– Будь по-твоему. Надеюсь, твой отец вернётся завтра, и я ему сообщу о случившемся. А также о том, как ты себя не бережёшь. Тебе следовало бы вести себя по-джентельменски, – сказал он.

В эту же ночь мне начали сниться странные сны, смысл которых тогда я ещё не понимал. Они были наполнены событиями, которых я никогда не видел, и людьми, которых никогда не знал. Женщины, мужчины, дети, какие-то бродяги, неизвестные мне улицы, переулки. Мне снилось море и горячий песок. Зеленеющие холмы на горизонте. Снился отец, он сидел на земле в каком-то очень тёмном месте и был очень расстроен. Он увидел меня и умоляюще протянул мне руку. «Сын!» – хрипло сказал он, и я проснулся весь мокрый от пота. Страха не было, но чувство тревоги и какой-то непонятной мне суеты переполняли моё сердце. Что это был за сон? Почему он был таким ярким, словно наяву? Я задавал себе эти вопросы, не зная, что эти видения будут преследовать меня всю мою жизнь.

На следующее утро вернулся отец. Я рассказал ему о моих снах, а Сэм – о случае со мной и не забыл упомянуть о том, как я плохо себя вёл. Папа нахмурил брови и внимательно слушал своего друга. Затем они распрощались. Отец подошёл ко мне, погладил меня по голове и спросил: «Как ты, сынок?», «-Хорошо» – ответил я и пошёл в другую комнату играть. Тогда я должен был с ним поговорить, ведь он этого хотел, а я был не в настроении.

Шло время, мы жили хорошо. О снах я больше не рассказывал, потому что считал это несерьёзным суеверием, о котором мне не хотелось задумываться. У отца появилось больше времени, так как он взял отпуск на неопределённый срок. Полученная прибыль с продажи некоторых вещей позволяла нам жить в центре города и ни в чем не нуждаться, чего нельзя было сказать о населении Глазго.

Сам по себе этот шотландский город напоминал муравейник, где каждый человек трудился в поте лица, добывая таким образом себе деньги на пропитание. Только одна восьмая от всего населения нашей страны могла себе позволить жить так же как мы. Остальная часть людей были простыми рабочими, большинство их которых составляли ирландские эмигранты и переселенцы с севера страны. Они жили, в основном, в пригороде и сельской местности. Были и те, которые жили в трущобах, где процветали преступность и болезни. Всего каких-то пятнадцать лет назад так называемые «трущобы» представляли из себя раковую опухоль города, от которой не могли избавиться заевшиеся местные чиновники, без зазрения совести отнявшие у народа всё их имущество и деньги с помощью реформ и налоговых сборов. Такое было время, и говорить так только о Соединенном Королевстве было бы неверно. Хоть мы и жили хорошо, мой отец никогда не отказывал в помощи нищим на улице, подавал им монету, помогал устроиться на работу тем, кто хотел.

Немного отойду от повествования о жителях города и расскажу случай, который весьма кстати подчеркивает положение людей в то время и отношение моего отца к этой проблеме. Однажды мы с отцом шли в парк через центральную площадь. Людей было много, как пчёл в улье. Все куда-то спешили, суета переполняла улицы, переулки, площади… Неожиданно мимо нас пробежал паренек, лет десяти, схватил портфель отца и растворился в толпе. Я был ошарашен и понимал, что нас только что обокрали. Я посмотрел на отца, его лицо выражало смирение, и мне даже показалось, что он почти улыбнулся. Его взгляд был направлен сквозь толпу, словно он видел того мальчика через неё. Затем он повернулся ко мне и, широко улыбнувшись, сказал: «Видимо этому мальчику сейчас очень нужны деньги. Возможно, он голодает. Возможно, голодает его мать или старик-отец, брат, сестра, а может он хочет кому-то помочь. Он не смог заработать, потому украл. Я не имею права обвинять его в том, что он хочет есть, я не могу судить человека по его поступку. Всё, что от меня требуется, – это понять его, потому что мы живём в трудное время. Ты понимаешь меня, сынок? – он опустился на колено и, взглянув на меня своими пронзительными добрыми глазами, продолжил монолог, – Я хочу, чтобы ты был честным человеком, как бы жизнь не испытывала тебя. Никогда не бери того, что тебе не принадлежит. Не потому что это плохо, ведь по сути, все мы можем быть на месте того мальчика, а потому, что не все думают так же, как я. Тебя могут поймать и высечь, а может еще хуже. Что бы не случилось, честность в твоей жизни должна всегда стоять выше твоих желаний и потребностей. Ты – умный мальчик и когда-нибудь поймешь, о чём я говорю. А теперь пойдём в парк и покормим птиц.

Прошло уже очень много времени, но лишь недавно я осознал то, что мой папа видел тогда через толпу не мальчика, а его душу, как он видел её во всех нас. До сих пор я помню его слова, более того, я взял их за принцип жизни. Из всего списка, честность стоит в нём на первом месте.

А теперь вернемся к Глазго. До конца XIX века условия жизни в трущобах были признаны худшими в Европе. После 1860 года из-за разгоревшейся в США гражданской войны поставки хлопка резко сократились, что привело к потери рабочих мест среди населения. Количество бедных не только в Глазго, но и во всей Великобритании было крайне велико. Однако монополизация промышленности в последующем породила множество свободных рабочих мест, что благоприятно отразилось на положении бедных. Теперь они могли заработать себе на хлеб. Основными источниками такого дохода была работа на текстильных фабриках, угольных шахтах и металлургических предприятиях. Хотя эти предприятия были разбросаны по всему острову (в Йоркшире, Ланкшире и Южном Уэльсе), конкретно в Глазго имелись помимо них еще и фабрика по производству кофе, небольшая обувная фабрика, табачный завод и судостроительный, производящий в начале XX века лучшие суда во всем Королевстве. Угольные шахты также имели место быть. Там трудились даже дети, что часто занимало умы многих чиновников, но они ничего не делали, ведь это приносило немалую прибыль.

Наш город Глазго расположен на западе центральной части Шотландии, всего лишь в двадцати милях от устья реки Клайд, протекающей через город. Поэтому торговля и судостроение здесь развивались быстрыми темпами.

В центре Глазго, в южной и северной его частях был распространён венецианский стиль архитектуры, примером которого можно по праву считать недавно возведённые Городские палаты. Этим архитектурным сооружением я начал воодушевляться совсем недавно. До этого времени мне, как и почти всему местному населению, было глубоко плевать на это здание как по его назначению, так и в архитектурном плане. Возможно в плане назначения местные скорее проявляли недовольство к этому зданию и презирали тех, кто работал там. Местную власть почти никто не уважал. Особенно рабочий класс, коих было большинство. «Это не их вина, – говорил мне отец. – Любой труд должен оплачиваться. А труд, который распространен в нашей стране – это каторга. И как любая каторга – не оплачивается». Здесь отец не имел в виду то, что труд вовсе не оплачивается, а то, что оплачивается он совершенно не по-людски. «В каких условиях работают люди?! Это скотство и свинство! Лишь настоящие мерзавцы и подлецы способны так издеваться над людьми. Заставляют их работать по восемнадцать часов в сутки за гроши в условиях, приближённых к адским. Мне с трудом вериться, что власти молчат и закрывают на это глаза. Неужели деньги способны так развратить людей?» – как-то говорил отец Сэму.

В моем малом возрасте Глазго казался мне унылым городишкой, который ничем не мог меня впечатлить. Однако было одно место, где мне всегда было комфортно и уютно, как дома – публичная библиотека Митчелла, куда мы часто ходили с отцом. Там мы проводили много времени: отец исследовал карты и записи мореплавателей прошлых столетий, а я рассматривал картинки в разных книгах. Особенно я любил книги по ботанике и сотню раз просматривал гравюры таких учёных как Ричард Тейлор, Роберт Форчун и Конрад Лоддиджз.

Помимо всего прочего отец учил меня картографии, хотя я тогда мало что понимал, и очень жалею об этом, ведь в последующих моих приключениях мне бы пригодились эти незаменимые навыки. Мне стоило слушать внимательнее своего старика. Впоследствии мне всё же повезло вспомнить некоторые отрывки из его учений, которые можно сказать спасли меня от гибели. Всё благодаря моей памяти, но вопреки моему вниманию.

Пусть я и не помнил картографические правила и принципы, но зато помнил почти наизусть карту Тихого и Атлантического океанов, только потому, что обе эти карты висели на стене в моей комнате, и только потому, что в нашем доме закончились стены, и отцу некуда было повесить их, кроме как в моей комнате.

Наши отношения с отцом не всегда были гладкими. По крайней мере с моей стороны. Хотя я жил с ним всего 6 лет и помнил о нём лишь последние два года. Бывало, что я не слушал его и обижался на то, что не мог понять его слов. А он в свою очередь смеялся, говоря мне: «Сынок, не переживай, ты еще слишком молод, чтобы понять это». Я же спрашивал его в ответ: «Но тогда зачем ты мне рассказываешь?», «Потому что наш ум так устроен. Пусть ты еще молод, но мозг твой уже силён и нуждается в информации. Он как очаг, в который нужно подкидывать дрова, чтобы не замёрзнуть», – говорил он мне.

Однажды мы сидели на лавочке в парке у нашего любимого пруда, где кормили уток. Сначала мне стало плохо, как в тот день, когда я потерял сознание во дворе нашего дома. Но в этот раз мне стало хуже и вместо того, чтобы лишиться чувств, я почувствовал сильнейшую боль в голове, словно кто-то скреб мне череп изнутри тупым предметом. Но я не мог ничего сказать, не мог закричать от боли, меня просто сильно трясло в течение нескольких секунд, казавшимися мне вечностью, а затем я падал навзничь. Эти припадки происходили со мной редко, если два-три раза в год можно назвать редкостью.

В тот день отец очень сильно испугался за меня и, не теряя ни секунды, привез к доктору, который лечил меня во младенчестве. Если мне не изменяет память, то его звали мистер Уайт. На этот раз он тщательнейшим образом осмотрел меня. Затем он начал расспрашивать. Тогда мне было почти шесть лет, и я мог формулировать свои мысли четко и ясно, однако я часто просто слушал людей, включая отца, но почти никогда не поддерживал диалога. Мне было лень говорить и особого желания поделиться своими мыслями и переживаниями у меня не возникало. Поэтому на вопросы доктора Уайта я отвечал абстрактно, а на какие-то вопросы вовсе не отвечал.

В дальнейшие визиты, разумеется, я привык к его вопросам и охотно отвечал на них, если мне хотелось, или молчал, если у меня не было настроения. Раз в неделю, по расписанию, мы с отцом приходили к доктору, и он разговаривал со мной. Тогда я еще не знал, что он обеспокоен моим молчанием и нежеланием общаться с людьми больше, чем моими припадками. Он объяснял моё поведение тем, что я в слишком раннем возрасте потерял мать и что с моей меланхолией нужно бороться. Возможно он связал её с приступами и заключил, что мне нужно общение с кем-то помимо отца. Не потому, что в моём недуге виноват он, а потому, что у меня совершенно нет друзей, кроме него. Я замкнут и помешан на тишине и одиночестве.

Спустя несколько месяцев я нашел себе друзей. Была зима, и я решил выйти поиграть в снегу. Но на этот раз я вышел не во двор, а на главную улицу. Там играли несколько ребят. У меня возникло желание познакомиться с ними и поиграть вместе. Тогда мои мысли о дружбе были скудны, но это не помешало мне выдвинуть дружбу на высокую ступень, как добродетель единственно необходимую мне в данный период жизни.

Меня переполняли эмоции, когда я подошёл к ним, я совсем потерял дар речи и просто стоял и молчал. Когда ребята заметили меня, один из них подошёл ко мне и сказал:

– Здравствуй, я Том, а это Джон и Генри.

– Я Аарон, – ответил я смущенно.

– Ты что болен? – неожиданно спросил Том.

– Кто я? Да. Я болен, – мальчишки засмеялись, но Том их угомонил.

– Что с тобой не так?

– Я не знаю. Доктор говорит, что это из-за того, что у меня нет друзей, – мальчишки переглянулись, а Том взял меня за руку и сказал:

– Теперь у тебя есть друзья.

– Правда? Кто?

– Я, Джон и Генри, – усмехнулся парень. Все они были старше меня на несколько лет, но это не помешало мне подружиться с ними. По их виду можно было сказать, что эти дети нуждались. Нуждались в еде, одежде и в родительской любви. Но ничего из этого, видимо, они не могил себе позволить.

– Приятно познакомиться, друзья, – сказал я.

– Откуда ты, Аарон? – спросил Генри.

– Я отсюда.

– Что из Глазго?

– Да, я здесь родился.

– А мы все из Пейсли. С запада. Знаешь, где это?

– Знаю, – ответил я и показал пальцем в сторону запада.

– Ого! Малой! Откуда знаешь, что запад в той стороне? – удивился Том.

– Меня научил отец.

– А кто твой отец? – спросил Джон.

– Он картограф Королевского географического общества в Лондоне, – сказал эту фразу быстро, словно заучил её.

– Стало быть ты из богатеньких? – брезгливо и надменно спросил Генри и, обойдя меня вокруг, дёрнул за рукав тулупа, словно проверяя его на прочность и представляя его цену. Я же стоял и молчал, потому что не хотел отвечать на этот вопрос. Мне почему-то стало стыдно. Стыдно за то, что я хоть и не богач, но живу в десять раз лучше, чем эти мальчишки.

– Ну, чего молчишь? – спросил Джон.

– Тише! – успокоил своих друзей Том. – Он же теперь наш друг! Вы что, забыли? – он посмотрел на своих товарищей и как бы подмигнул им.

– Верно! Теперь ты наш друг, а у друзей принято делиться и помогать друг другу, – заявил Генри.

– А как помогать? – спросил я.

– Ты должен принести нам еду и питьё, лучше что-то крепкое, вроде виски или рома, – сказал Джон.

– Но мой отец не пьёт ни виски, ни рома.

– Не может этого быть. Все пьют. А он не пьет?

– Да.

– Мой отец родом из Ирландии… Был, – начал с грустной ноты Том. – Он изрядно любил выпить. Наверное, по этой причине он прикончил мать, а затем и сам повесился. Так что хорошо, что твой отец не пьёт. Иначе ты был бы на нашем месте.

– Так что насчет еды? – торопливо спросил Джон. Лицо его было худое, да и сам он был тощий, как щепка. Грязный подбородок выдавал в нём неряху, а хитрый взгляд – плута.

– Да, я сейчас принесу, – кратко произнёс я и отправился домой. В это время отец приболел и спал в комнате возле камина.

Бесшумно пройдя через большую гостиную, я очутился на кухне, где с легкостью отыскал несколько сухарей и печенье из кукурузной муки. Затем я обнаружил в шкафу ящик с овощами и достал из него несколько луковиц и свеклу. Пошарив ещё по ящикам, я нашёл засохший кусок хлеба. Тогда я подумал, что скажут мои новые друзья, если я принесу им засохший хлеб? Но тут же эти мысли перебили другие: им ведь всё-равно что есть, главное, что эти продукты не испорчены. Ничего, что хлеб сухой, важно, что он съедобен.

Набрав полные карманы и руки этими припасами, я вынес их на улицу и принёс ребятам.

– Вот, друзья, это всё, что я смог найти на кухне.

Первым ко мне подошёл Том и сразу же выхватил сухари и печенье, которое он хитро спрятал в карман от своих дружков.

– Да уж, не густо, – пробубнил Генри.

– Что это? Фу! Свекла! – раздражительно сказал Джон и выбросил свеклу в снег.

– Посмотри, Джон, он принес нам зачерствевший хлеб! Как это некультурно! Ты что же, нас не уважаешь? – грубо спросил Генри. Я не знал, что ответить на его вопрос, потому как мне ещё пока не за что было уважать моих новых друзей, да и вообще я стал сомневаться в том, что дружба наша настоящая. Мне было шесть, но я всё же понимал, что скорее всего меня нагло используют и нужно как-то выкручиваться из этой ситуации.

– Это совсем никуда не годится, – ответил Джон.

– Будет вам, ребята, хватит с него, – приказал им Том.

– Тебе то хорошо, у тебя сухари, а у нас что? Лук? – Джон выхватил из моих рук луковицу, взглянул на нее разъярённо и выкинул туда же, куда и свёклу.

– Мне кажется, что Аарон не хочет дружить с нами? – ехидно сказал Генри.

– Да! Верно. Он не желает общаться с какими-то беспризорниками, верно, малой? – спросил меня Джон.

– Нет. Мне нужны друзья, – «Но уж точно не такие как вы» – подумал я тогда.

– Тогда тебе следует доказать нам свою дружбу, – предложил Генри.

– Как я должен доказать её?

– Ты должен пойти к своему отцу и взять у него несколько монет, чтобы мы смогли купить себе еды.

– Но я не могу воровать у своего отца.

– Так разве это воровство? – спросил Джон. – Ты ведь просто берешь у него пожертвование во благо нищим и бездомным людям.

Он поднял руки вверх и потряс ими, как бы вымаливая помощь с неба.

В тот момент я думал о том, что говорил мне отец, когда мы были на площади. Я вспомнил о честности, но в то же время мою душу терзала мысль о том, что отец также говорил о том, что нужно помогать нуждающимся. Эти две противоположные друг другу мысли не давали мне покоя, и я смотрел в одну точку, не шевелился, пока Генри не щелкнул пальцами прямо возле моего носа.

– Эй, проснись! Ты слышал меня? Ты должен доказать нам, что ты наш друг.

– Ладно. Сейчас приду, – сказал я. Ребята оживились, в том числе и Том, который сидел на ящиках у дома и наблюдал за развитием событий. Как только он услышал, что я согласился на условия Генри и Джона, то поспешил примкнуть к своей команде. Остальные же чуть ли не прыгали от радости.

Я снова зашёл домой. Отец по-прежнему спал на диване. Но я заметил, что в камине лежало несколько свежих поленьев. Видимо недавно он вставал с кровати, чтобы подкинуть их в топку.

Когда я прошёл в кабинет отца, то начал открывать ящики его стола, пока не нашёл шкатулку с драгоценностями. В ней лежали мамины серьги, несколько золотых украшений и шестнадцать серебряных монет. Я взял несколько монет и положил шкатулку на место.

Затем я вышел во двор, где уже меня неистово ждали трое товарищей. Когда они увидели меня, то оживленно начали переговариваться друг с другом, словно замышляя какую-то шалость.

Когда я вышел к ним, то первым делом ко мне подошёл Том.

– Ну, принёс?

– Да, – сказал я, вытирая пот с лица.

– Не томи, доставай.

Я достал из кармана монеты, но не успел их передать, как Том выхватил их у меня из рук и, отвернувшись от меня, начал делёж между Джоном и Генри.

– А ты неплохо постарался, Аарон! – сказал Том.

– Да, верно, неплохо! Но можно было и лучше! – сказал Генри.

– Знаешь, посовещавшись, мы решили, что это слишком простое задание для тебя, Аарон, – начал Джон. – Мы думаем, что это дело для тебя было пустяком. Нам кажется, что ты способен на большее. Ты должен доказать нам свою верность, должен доказать, что твоя дружба с нами стоит того.

– Да, точно! Вдруг ты нас сдашь полиции, – заявил Генри.

– На доверии построена дружба! Слышал такую фразу?

– Нет.

– А зря! Это фраза одного известного человека, о котором ты наверняка даже и не знаешь. Так что давай, делай то, что тебе говорят.

– Что я должен делать? – спросил я и испугался. Потому что я боялся, что они попросят ещё денег, что собственно и произошло тут же, как я об этом подумал.

– Ты должен достать нам что-то золотое. Ты разве не знаешь историю про Иуду? Серебро приводит к предательству. Ты посеял в нас подозрения. Так что теперь ты можешь доказать, что предан нам и не отступишь. Что пойдешь до конца и не предашь нас, как Иуда, – сказал Генри.

– Но…

– Никаких возражений и точка! Твоё «но» уже доказывает твое нежелание общаться с нами, ты не достоин нашей дружбы, – сказал Джон. Всё это время говорил он и Генри, а Том тихо стоял в стороне и молчал, жуя печенье. Он был мозгом этой аферы. Тогда я не понимал этой схемы, хотя она казалась такой простой и понятной. Но моя наивность и доброта сыграли злую шутку со мной, и выйти из ситуации становилось всё сложнее.

– Хорошо, – сказал я. Затем я развернулся и пошёл к себе домой в третий раз, держа в своей голове четкую мысль о том, что не возьму ничего из той шкатулки и что больше не намерен без спроса брать у отца что либо, особенно деньги. Пусть эти доходяги довольствуются тем, что я уже дал им. В моем кармане, однако, завалялась одна монета, и я твёрдо решил вернуть её на законное место.

Когда я зашёл, отца не было на диване. Тогда я насторожился и, войдя в кабинет, обнаружил его у стола, на котором стояла шкатулка с драгоценностями. Он посмотрел на меня, а я на него. Он уже знал, что происходит, и молча ждал, чтобы я объяснился.

– Ну же. Ты расскажешь? – спросил он.

– Папа, – начал я, и из глаз полились слёзы. Мне было невыносимо стыдно и невероятно тяжело разочаровывать отца.

– Не плачь, сын. Ты – мужчина, пусть еще мал, но мужчина, и должен говорить правду. Расскажи, что случилось. Я внимательно выслушаю тебя и приму справедливое решение.

Заикаясь, плача и пуская сопли, я всё же взял всю свою детскую волю в кулак и начал своё объяснение:

– Я вышел на улицу, чтобы подружиться с ребятами, игравшими у лавки мясника. Их было трое. Когда я подошёл к ним, то они захотели подружиться со мной, и я обрадовался. Но потом они сказали, что я должен накормить их, ведь так поступают настоящие друзья. Тогда я пришел домой и взял на кухни немного продуктов, чтобы накормить их. Они явно были бездомны, и я хотел быть похожим на тебя, хотел накормить их также, как это делаешь ты для бедных стариков и детей. Когда я принёс им еду, то она им не понравилась, и они сказали, что я должен доказать свою дружбу. Они попросили меня вынести денег, чтобы они смогли купить себе еды, раз я принес им то, что им не понравилось. Когда я выполнил и эту просьбу, то они попросили ещё… Сказали, что они сомневаются в моей дружбе, и чтобы доказать обратное, я должен был принести им золото.

– И что ты сделал? – спокойно спросил отец.

– Я сказал, что принесу, но сам об этом не помышлял.

– Значит ты пришёл в моей кабинет, чтобы что сделать?

– Чтобы вернуть монету, которую я им не отдал. Я хотел вернуть её, папа, – зарыдал я от горя. – Я не думал брать золото, папа.

Я достал серебряную монету из кармана и вытянул её на ладони, обливаясь слезами.

Отец подбежал ко мне и крепко обнял.

– Сынок, ты поступил правильно, и мне не в чем обвинить тебя. Ты сын своего отца, и у тебя чистое сердце. Береги его для своих детей. Пусть оно будет таким же добрым и честным всю твою жизнь. Не предавай его! А эту монету оставь себе как напоминание о том.

Так закончился этот ужасный день. Ближайшее время я не выходил на улицу и гулял только во дворе дома под присмотром Сэма. Мои приступы не прекращались, и потому отец велел Сэму присматривать за мной в его отсутствие с еще большей ответственностью.

Один раз Сэм попросил меня сходить в булочную, где он заказал торт для своей племянницы, у которой был день рождения.

– Ты уже большой мальчик, Аарон. И мне нужна твоя помощь. Как видишь, моей ноге худо и, кажется, что тебе придётся заменить меня сегодня.

У Сэма часто болела правая нога, которую он повредил, когда в молодости работал на верфи.

– Хорошо, – без возражений ответил я. Мне было за радость пройтись по улице. К тому же была весна, и снег уже сошёл. На улице была отличная погодка и грех было не пройтись до булочной, которая находилась всего в нескольких домах от нашего дома.

Я получил от Сэма записку, в которой говорилось, что мне позволено доставить торт мистеру Дорнвилю (Сэму), поскольку тот не может прийти по состоянию здоровья. А также мне была выдана оговоренная сумма, которую я должен был отдать булочнику.

Когда я вышел на улицу, то ярко светило солнце и грело моё лицо. Я до сих пор помню тот запах, который исходил от снега, таявшего на солнце. Он был для меня олицетворением жизни. Я шёл и радовался погоде, впервые за долгое время у меня было хорошее настроение. Вот она булочная Дюшера. Толстый француз, который был ее хозяином, знал меня, поскольку несколько раз я приходил сюда со своим отцом.

– Аарон! Мой дорогой друг, – в его голосе слышался ярко выраженный французский акцент, – Рад тебя видеть. Какими судьбами в моем заведении? – шутливо нахмурившись, спросил он.

– Я от мистера Дорнвиля. У его племянницы день рождения и по этому случаю… – я не успел договорить фразу, как толстяк перебил меня:

– Уи,уи! Жа Облиё! – пролепетал он на своём родном языке. – Одна секунда, мой дружок.

И через минуту мистер Дюшер вынес небольшую коробку с тортом. Я протянул ему деньги и записку от Сэма. Он взял плату, а записку просил оставить себе, сделав жест рукой, мол «бросьте это, молодой человек».

Выйдя из булочной, я направился домой, чтобы поскорее оповестить моего няньку, что задание, данное мне, выполнено. Но не успел я пройти второй дом, как из подворотни мне навстречу вышел Том. Я остановился и застыл. Мои ноги вдруг сами собой повернули в обратную сторону. Сделав, однако, пару больших шагов, я врезался в Генри и Джона, как оказалось, стаявших позади меня. Торт выпал из моих рук и упал на землю. Моему разочарованию не было предела. Я одновременно злился и находился в отчаянии. Я не знал, что мне теперь делать. «Ведь день рождения племянницы Сэма сегодня. Как же она будет справлять его без торта?» – подумал я тогда. А затем мне в голову пришла еще одна будоражащая мысль, что теперь я обязан заплатить Сэму за торт, который уронил. Но всё это куда ни шло, если бы я просто его уронил, но ведь передо мной стояли те, кому я также был должен золото, о котором я им соврал и не принес.

– Эй, ты! Пёс! Мне кажется, ты нам кое-что должен? – оскалился Генри.

– Что ты теперь будешь делать, а, парень? – спросил меня Том. Он стал другим, на его лице появился шрам, и сам он стал более зловредным, чем был.

– Гони сюда наши денежки! – заявил Джон. Они схватили меня и потащили в переулок, где сильно ударили мне в живот и повалили на землю.

– Вот ты, значит, какой друг. Думал тебе сойдёт с рук твоё ужасное отношение к нам? Мы думали, ты наш друг! А ты, недоносок, решил просто бросить нас. Собачий сын! Отребье! Мы тебе сейчас покажем, что такое улица! – грозно проговорил Джон и пнул ногой мне в грудь.

– Постой-постой, – остановил его Том, – может у него что-нибудь есть? А? Малой? Деньги у тебя в карманах имеются?

– У меня ничего нет, – просто ответил я. Страха не было, но я был сильно взволнован, что сказывалось на моих руках, которые судорожно тряслись.

– Не боись! Чего как заяц трясёшься? Мы тебе ещё пока ничего не сделали, – сказал Том, увидев мои трясущиеся руки. Я ничего не ответил на его фразу.

– Сейчас ты встанешь, отряхнёшься и пойдешь домой. Возьмешь деньжат, сколько есть у твоего папаши и принесёшь нам. Уяснил? – спросил меня Генри и щелкнул пальцами мне по носу.

– Никуда я не пойду. И вас я не боюсь, – смело сказал я, но это не подействовало, а только усугубило сложившуюся ситуацию. Тут же Джоном был совершен молниеносный удар кулаком мне по лицу.

– А теперь что ты скажешь? Дохляк! – спросил Джон. Тут мне стало немного страшно, но я не сдавался.

– Скажу, что вы зря стараетесь. Я уже дал вам всё, что мог дать, а вы требуете ещё. Но ни мне, ни моему отцу больше нечего вам предложить.

– Раз так, ты сам виноват в том, что случится. Посмотрим как ты теперь запоёшь, смельчак, – сказал Том, и они все начали колотить меня сначала руками, а потом ногами. В это же время у меня произошел приступ, в котором одновременно мне привиделись какие-то демонстрации, толпы людей, идущих по улице и что-то выкрикивающих, корабль в тумане, уплывающий вдаль, и снова отец, тянущий ко мне свою руку. Затем я потерял сознание и очнулся только, когда пекарь Дюшер обрабатывал мне раны и ушибы. Я сразу же попытался встать, но сильная боль пронзила всё моё тело, и я застонал.

– Тише-тише, дружок, лежи. Я вызвал доктора, он уже в пути.

– Где я? Что случилось? – спрашивал я, пытаясь вспомнить последние события.

– Тебя сильно побили эти злые мальчишки с улицы. Мой пёс Бриг обнаружил тебя в подворотне сразу за моим домом и привел меня к тебе. Твой отец тоже едет сюда.

– Мой отец? О нет! Сэм! Торт! Я должен… – я попытался встать, но боль не так-то просто было стерпеть.

– Нет-нет, ты сейчас должен лежать и ждать доктора. А про торт забудь, я приготовлю новый завтра.

– Но племянница мистера Дорнвиля справляет день рождения сегодня…

– О нет, её день рождения завтра. Разве он тебе не сказал. Мы решили приготовить торт заранее.

– Господи. Завтра. Ладно.

– Славно.

В тот день доктору пришлось похлопотать над моим избитым телом, но он справился, и уже через пару недель я мог выходить во двор, чтобы поиграть с псом мистера Дюшера, который любезно согласился одолжить мне его на время отъезда пекаря в Париж.

Отец был доволен тем, что я наконец нашёл себе друга, однако он помнил то, как поступили со мной те бродяги, которых уже разыскивала полиция. Отец написал заявление, и скорее всего, этих троих теперь еще долго не увидим на нашей улице.

Скоро мне исполнялось восемь лет, и одним летним днём отец подошел ко мне и сказал, что он кое-что обнаружил. След, который приведет его к маме. Когда он это говорил, то голос его дрожал, а на глазах наворачивались слёзы. Затем он сказал, что ему нужно будет проверить эти зацепки и придется уехать на некоторое время.

– Сэм приглядит за тобой, Аарон. Всё будет хорошо. Когда мы вернёмся, то наша жизнь совершенно изменится к лучшему. Вот увидишь, мой любимый мальчик.

Уже через неделю отец собрал вещи и вечером поднялся ко мне в комнату, сел на кровать. Он снял очки, в которых обычно читал и рассматривал карты, и сказал:

– Аарон, сегодня я уплываю. Корабль отходит через три часа. Я хочу попрощаться с тобой и сказать, как сильно тебя люблю, – и снова его глаза увлажнились. В это время на улице стоял какой-то шум. Это было что-то вроде забастовки рабочих. «В такой час! Нашли время» – подумал я тогда.

– Мне будет не хватать тебя, отец. Я буду по тебе скучать. Когда ты найдёшь маму, то скажи ей, что я тоже очень скучал по ней и что люблю её всем сердцем, – от моих слов отец еще некоторое время молчал и вытирал слезы рукой.

– Да. Да. Я обязательно найду её, малец. Только ты вот что… – он снял со своей шеи серебряную подвеску прямоугольной формы, в центре которой зиял какой-то сине-зелёный минерал. – Возьми это и надень себе на шею. Это амулет твоей матери. Она отдала мне его, когда уплывала, чтобы я не забывал о ней. Теперь и ты возьми его, чтобы не забывать о нас. Береги амулет, и пусть он сеет в тебе надежду на лучшее. Верь, что всё будет хорошо, ведь судьба благосклонна к тем, кто использует свои знания и силы во благо, к тем, кто чист сердцем и душой. Помни и об этом. А теперь я ухожу, – он поцеловал меня в лоб и крепко обнял.

– Прощай отец, я буду ждать тебя. Будь осторожен, – попрощался я.

Затем он спустился вниз, и я услышал, как захлопнулась дверь.

Я побежал к лестнице, чтобы убедиться, что отец действительно ушёл. Я не хотел, чтобы он покидал меня. Внизу Сэм сел в кресло и, укрывшись одеялом, заснул. Тогда я подбежал к окну своей комнаты и увидел отца, который садился в экипаж. Также я видел толпу рабочих, идущих по улице в ту же сторону, куда уехал папа.

Это был последний день, когда я видел отца: 4 Июня 1884 года.

II

Шли дни, недели, уже скоро должен был быть мой день рождения, но отец не возвращался. Чтобы отвлечься, я занимался своими делами: играл в игрушки и рассматривал карты отца в его кабинете. Мой новый друг Бриг был хорошим псом, мы часто выходили во двор, чтобы порезвиться и поиграть в мяч. Я кидал, а он мне его приносил. Раньше я не встречал таких умных псов. Он выполнял основные команды, что-то вроде «лежать», «сидеть» или «голос». Но моей любимой командой было «искать!». Он гонялся за всеми предметами, что я бросал ему: мячи, палки, подзорная труба, подушка, картофелина и футляр для очков.

Когда Сэм видел, чем мы занимаемся, он ругался на нас и наказывал домашним арестом. Часто это оборачивалось курьезными случаями, когда Бриг носился по всему дому и творил сущий беспорядок. Тогда Сэм запирал его под лестницей, где он жалобно скулил, а я сидел рядом с ним и говорил ему, что мистер Дорнвиль хороший и что он просто злится за беспорядок в нашем доме.

Уличные демонстрации и забастовки не прекращались. Наступал новый экономический кризис. Люди были недовольны, и толпы рабочих бесновали по округе, даже иногда били окна в зданиях фабрик и заводов. На улице было небезопасно, поэтому Сэм никогда не отпускал меня в лавку или куда-либо еще. А из-за своей боли в ноге сам не мог дойти и до ближайшей булочной, не говоря уже о том, чтобы вывести меня в библиотеку или музей. В последние дни у него было плохое настроение, и однажды вечером он пришёл с очень грустным лицом. Раньше я никогда не видел его таким.

Бледный, как полотно, мистер Дорнвиль сел возле камина и пригласил меня к себе вниз на разговор. Я спустился из своей комнаты и увидел его таким, каким я описал его выше. В руках у него было письмо. Он держал его открытым и словно вчитывался в него так сильно, что долгое время молчал, пока я стоял перед ним и ждал его речи.

– Бедный мой мальчик, – повторял он, подняв красные от слёз глаза, и уставился в пустоту.

– Что случилось?

– Мне горько сообщать тебе эту ужасающую новость, но сегодня в порт пришло судно, капитан которого месяц назад нашёл в море обломки корабля «Виктория».

Он не закончил фразу, словно в горле у него застрял ком.

– Что же в этом ужасного, мистер Дорнвиль?

– В том, что именно на этом корабле уплыл твой отец два месяца назад. Мне жаль мой мальчик, но твоего отца уже нет в живых.

После этих слов все внутри меня замерло, сердце заколотилось с такой силой, что чуть не выпрыгнуло из груди. Так я стоял с минуту, пока из глаз не потекли струи слёз. Я был поражен новостью о смерти отца, не признавал её и говорил Сэму: «Нет! Нет! Этого не может быть! Он еще жив! Сэм! Скажи, что он жив!». Я оттолкнул его, затем впал в истерику и громко кричал. Сэм обнял меня и сам заплакал от горя. Этот вечер был самым тяжёлым для меня.

Почти полночи я не спал и думал об отце. Сэм позвал меня позавтракать, но я ответил ему, что не голоден. Он понимал моё состояние и не стал возражать. Затем последовал полдень, и он позвал меня на обед. И тогда я отказался. Меня не мучил голод, но мучила пустота в сердце, которая терзала меня и не давала мне покоя.

Наступил вечер, и я решил спуститься вниз, чтобы узнать, чем занят Сэм. Оказалось, что он весь день просидел в кресле, читая книгу, чтобы отвлечься.

– Ты в порядке? – спросил он меня, когда увидел.

– Да.

– Если ты голоден, то на кухне я приготовил для тебя омлет.

– Спасибо, Сэм.

– Мне нужно будет отойти ненадолго.

– Сейчас?

– Да. У меня есть дела в типографии. Хотел уточнить, как скоро они напечатают мою статью и нужно ли мне что-то исправить.

– Хорошо.

Я пришёл на кухню и подкрепился омлетом. От непостижимой печали мне ничего не хотелось. Даже Бриг, который пришёл пожалеть меня, не смог вытащить меня из мрака моих мыслей.

– Пристегни пса, Аарон. Я пойду, заодно выгуляю его, – сказал Сэм, стоявший у двери и ожидавший Брига.

Когда они ушли, я остался наедине с собой и своими переживаниями. Трудно было сказать, как долго мне еще предстояло находиться в таком состоянии. Я даже подумывал о том, что завтра Сэм поведет меня к доктору Уайту, но потом я вспомнил, что он уехал к отцу в Ирландию и скорее всего вернется очень нескоро.

Я подошел к окну в своей комнате и увидел толпы людей, шумно слонявшихся по улице. В этот раз они были очень рассержены и разбивали фонари камнями. На всякий случай я отошёл от окна и погасил лампу. Вдруг я услышал выстрел, а затем еще несколько. Я так испугался, что позвал Сэма, забыв, что он только что вышел из дома. Тогда я забился под кровать и слушал, что происходит на улице. Шум и гам не прекращался пол ночи, пока наконец я не услышал, как полицейские разогнали толпу. Сэм и Бриг до сих пор не вернулись, но я уснул и проспал почти до утра.

Меня разбудил стук в дверь. Это был очень настойчивый стук. Кто-то за дверью нетерпеливо колотил по ней, ожидая, пока хозяин наконец откроет.

– Сэм! Стучат! – крикнул я со второго этажа, но никакого ответа не последовало. Затем я еще раз позвал друга отца, но ни он, ни Бриг не откликнулись на мой зов. Тогда я встал с кровати и поспешил открыть дверь.

– Добрый день, мистер… Эм-м… Нам бы увидеть хозяина этого дома, – у порога стояли два высоких полицейских. Один из них, видимо, был старше по званию, чем другой и, открыв рукой дверь, вошёл в прихожую.

– Кто-нибудь из взрослых есть дома? – спросил он меня.

– Нет, сэр.

– Где же они?

– Мой друг Сэм – мистер Дорнвиль скоро вернётся. Вчера он ушел гулять с собакой… Точнее он направился в топографию по делам, но пока они не возвращались.

Полицейский обернулся к своему коллеге, словно они знали какой-то секрет, который не хотели скрывать и от меня. Он снял свой шлем и сказал:

– Мне жаль, малыш, но твоего друга Сэма вчера не стало. Несколько отъявленных бандитов, прикрывающихся вчерашними протестами пытались ограбить его и застрелили. Пёс кинулся защищать своего хозяина, но эти негодяи застрелили и его, – сказал констебль и еще несколько секунд смотрел мне в глаза, ожидая мою реакцию на его слова. Но как вы уже должно быть поняли, эта новость разбила меня окончательно. Я упал на колени и заплакал. Но за последнее время мои душевные муки вытянули все слёзы из меня и потому я плакал недолго, а просто пытался понять, почему судьба так беспощадно распорядилась моей жизнью и забрала всех, кто был мне дорог.

– Где твои родители? Где хозяин дома? – спросил второй констебль.

– Отец погиб в море, как и мать. Я остался один.

Полицейские снова переглянулись, а затем один из них сказал другому:

– Стоит отдать его в приют, если у него больше никого не осталось, – он говорил это с особой жалостью. Он уже знал, что такие случаи не редки, и самый лучший вариант, который может быть – это сиротский приют.

– Скажи, у тебя есть кто-то, кто мог бы взять опеку над тобой? – спросил тот, что был старше. Сначала я подумал о племяннице Сэма, но ни её, ни других его родственников не было в Глазго. Где они были, я тоже не знал. Затем я подумал о булочнике Дюшере, но вспомнил, что он уехал во Францию. Тогда я подумал о докторе Уайте, но и здесь судьба поглумилась надо мной. Кроме этих людей, я никого не знал и мне некуда было идти. Жить в таком большом доме мне было нельзя.

– Нет, сэр. Я никого здесь не знаю, – ответил я. Полицейский вздохнул и сказал мне, что другого выбора у меня нет. По закону, если ребёнок становится сиротой до пятнадцатилетнего возраста, и если больше некому взять опеку над ним, то всё имущество его родных переходит в собственность государства. На вырученные деньги мне предоставляются апартаменты в сиротском приюте, а также еду и одежду, выдаваемую приютом.

Итак, я собрал все свои вещи, которых у меня было немного. Тогда я подумал, что раз мне выдадут одежду в приюте, то незачем брать её с собой. Кроме того, что было надето на мне и еще нескольких предметов одежды, я ничего с собой не взял. После чего полицейские привели меня на «распределительный пункт», как они говорили. Здесь должны были записать все мои данные и определить, в какой конкретно приют меня следует отправить.

Распределительным пунктом было здание на юге Глазго, которому, судя по его виду, был необходим ремонт. Внутри всё выглядело получше. На полу был выложен мрамор, и везде работали люди, сидевшие за столами. Они составляли карточки, в которых были отражены данные детей-сирот. Меня подвели к одному из таких столов, и полицейские оставили меня там. Напоследок, констебль сказал мне:

– Тяжелая у тебя судьба, но ты будешь не один такой. Ты должен будешь приспосабливаться к новой жизни, – а затем он удалился.

Передо мной на стуле сидела полная женщина в очках. Она сурово взглянула на меня исподлобья, а затем начался диалог:

– Твоя фамилия и имя?

– Аарон Пэрриш, мэм.

– Когда ты родился и где?

– Двадцать второго сентября тысяча восемьсот семьдесят седьмого года, здесь – в Глазго.

– Как звали твоего отца и твою мать?

– Абрахам и Беатриса Пэрриш.

– Есть ли у тебя заболевания легких или других внутренних органов?

– Нет, мэм, – я не стал ей говорить о своей болезни, полагая, что знать ей это не обязательно, ведь она спросила меня конкретно.

– Что ты умеешь делать? – она задала вопрос, на который я не смог ответить. И как во всех остальных подобных случаях, я промолчал. Но полная женщина не сдавалась, – Умеешь делать что-то руками?

– Нет, мэм.

Она взяла меня за руку и посмотрела на ладони, – действительно.

После еще нескольких вопросов она долгое время писала. Затем посмотрела на меня еще раз, а потом подозвала к себе какого-то мужчину.

– Мистер Гудсер, этого молодого человека следует отправить в приют святого Августина.

– Вы уверены, мэм?

– Посмотрите на него. Хоть он и мал, но видно, что он крепок, у него мясистые руки и широкие плечи. Я уверена, что он справится. Не пропадёт!

– Что ж, км… Хорошо. Пойдемте со мной, молодой человек, – обратился он ко мне.

С того момента, как я вошёл в это здание, мне стало не по себе. Все люди здесь были словно пустые. В них не было той искорки, которую я видел в других.

Тот мужчина, мистер Гудсер, отвёз меня в приют святого Августина, который находился на окраине города. По внешнему виду он напоминал тюрьму. Само здание было возведено в форме креста, окруженного высокими стенами. Окна в нём были очень маленькими и тусклыми. Серо-желтые стены были высотой в несколько футов, и как я потом узнал, существовало всего три выхода с территории приюта: южный (главный вход), северный и восточный. Единственно, пожалуй, что отличало это место от тюрьмы, было отсутствие охраны по периметру. Однако на территории жили несколько сторожей, по вечерам дежуривших на выходах и патрулирующих здание внутри.

Мы вошли через главный вход, где был тамбур и закрытые двери.

Мистер Гудсер сначала пытался разбудить привратника, который бессовестно дремал в холле. Разбудить его было не так-то просто. Когда тот проснулся, мистер Гудсер злобно и резко указал ему жестом, что необходимо открыть дверь. Сторож тут же поспешил выполнить это прошение. При входе в помещение я почувствовал запах сырости и плесени. Стояла гробовая тишина.

– Почему вы спите на посту, мистер Брэдли? – придирчиво спросил Гудсер.

– Простите меня, сэр, прикорнул малость, – шмыгнув носом, проговорил сквозь зубы мужчина.

– Это уже не в первый раз. Я искренне надеюсь, что вы избавитесь от этой дурной привычки, мистер Брэдли.

– Да, разумеется, сэр.

– Мы к мистеру Фишеру.

– Он у себя.

Справа от вахты была лестница на второй и третий этажи. Поднявшись на третий этаж, мы очутились в приёмной. По всему её периметру располагались двери, а южная часть выходила в длинный узкий коридор, тянувшийся, как мне тогда казалось, очень далеко. По обеим его сторонам находились отдельные комнатушки, о которых я расскажу чуть позднее.

Мы зашли в центральный кабинет, где располагалось начальство приюта. Первое, что бросилось мне в глаза, это мужчина лет шестидесяти со злобным неприятным лицом. Его глаза были серыми и сливались со склерой, поэтому мне казалось, будто на меня смотрит демон с маленькими черными точками вместо зрачка. У него была большая голова и огромный нос с широким выделяющимся подбородком. Он не носил усов над своей кривой недовольной улыбкой и бороды, как это было модно в то время. На его голове, частично покрытой волосами, уродливо рассыпались мелкие старческие коричневые пятна, делающим его похожим на жабу. Из-за крупных размеров головы и узких плеч он казался бесформенным жутким существом, вылезшим из самых глубин преисподней. Это был директор приюта и звали его Клод Фишер. Позже я узнал, что воспитанники приюта называют его демоном, а сам приют кличут «ямой». Но когда мы пришли, и я впервые увидел мистера Фишера, я еще тогда не знал, что это за человек и какие ужасные вещи он творит. Хотя моё детское воображение, не на шутку разыгравшееся в момент нашей первой встречи, уже ясно давало мне понять, что от этого человека стоит держаться как можно дальше, и что ему здесь не место.

– Добро пожаловать, мальчик. Как тебя зовут? – директор не соизволил поприветствовать мистера Гудсера, а сразу приступил к знакомству со мной.

– Аарон.

– А меня зовут мистер Фишер. Теперь ты находишься под моей опекой, и теперь это божественное место, именуемое приютом святого Августина, будет являться тебе домом, – он какое-то время помолчал. Наверное, думал, что я скажу что-то в ответ на его высказывание или хотя бы задам какой-нибудь вопрос. Но я считал, что в этом не было никакой нужды. Я решил для себя, что теперь я во власти судьбы. И раз она хочет, чтобы я находился здесь, значит так тому и быть. Директор взглянул на мистера Гудсера, стоявшего рядом со мной, а затем снова перевёл свой ужасающий взгляд на меня:

– Ты наверняка хочешь узнать, как у нас тут все работает? Не волнуйся, тебе лишь нужно соблюдать некоторые правила, которые здесь приняты. Вижу, ты молчишь, тебя что-нибудь тревожит?

– Нет, сэр.

– Тогда слушай меня внимательно и запоминай. В нашем приюте есть три правила: первое – всегда делай то, что тебе говорят «сестра», обслуживающий персонал или я; второе – после отбоя все дети должны спать; третье – обращайся ко мне «сэр». Остальные правила и распорядок дня ты узнаешь от своей новой семьи, состоящей из ста мальчиков. Ты будешь жить вместе с ними и работать. Надеюсь, что мы поняли друг друга.

Затем мистер Фишер позвал «сестру» (так называли здесь женщин, присматривающих за детьми), и она отвела меня в мою новую комнату, где располагались двадцать коек, на которых спали дети. Хотя был день, но тихий час был еще одним правилом этого заведения. После этого сестра, которую звали мисс Мод, принесла мне чистую одежду и постельное белье. Когда я переоделся и застелил свою постель, она рассказала еще немного о приюте. Из её слов я понял следующее: всего в приюте проживало триста тридцать два человека. И все были поделены на две большие группы, которые в свою очередь также делились еще на несколько. К первой относились дети в возрасте до 6 лет, а ко второй дети от 7 до 13 лет. Отдельно также была группа взрослых детей от 14 до 18 лет, постоянно работающих в приюте и за это получающих небольшие деньги. Чаще всего это были девушки. Первые две группы делились еще на две – на мальчиков и девочек. А те в свою очередь делились уже по численности. В каждой малой группе было по двадцать человек как у мальчиков, так и у девочек.

Помимо мест общего пользования, таких как столовая и спальные помещения, имелись собственная пекарня, обувная мастерская, сад и огород. Также во дворе приюта имелся свинарник, где работали дети постарше. Пару лет назад здесь даже была школа, но директор приюта сделал из неё швейную мастерскую, где трудилось большинство детей.

Начиналось все рано утром, в шесть часов с гигиенических процедур в виде умывания и полоскания рта, ухода за постелью и построения в коридоре. В семь утра начинался рабочий день, длившийся до часу дня. Затем шёл тихий час. В период с двух до трех часов дети обедали в столовой по расписанию. На обед давалось двадцать минут. С трех часов до восьми вечера – работа. После восьми давалось свободное время, когда дети могли произвести должный уход за своей одеждой. В десять часов вечера – отбой. Так протекали будни. В субботу и воскресение разрешалось отдохнуть и набраться сил перед новой неделей. Поэтому кормили не один раз, а целых два. В праздничные дни, если директором разрешено было их праздновать, отмечались в столовой или в общем зале, где также иногда проводились театральные постановки. Но в последние два года театры были отменены из-за плохого поведения воспитанников.

Когда сестра Мод говорила мне все это, мое настроение становилось хуже и хуже, пока наконец я не упал на кровать и не заснул.

Спустя некоторое время меня разбудил какой-то парень. А рядом с ним столпился еще десяток любопытных лиц. Кто-то начал щупать меня за кожу и рассматривать волосы, словно дикари.

– Добро пожаловать в «яму»… – сказал тот парень. – Звать тебя как?

– Аарон.

– Аарон. Отлично. Меня зовут Эван, – кроме него никто не представился, да и он не горел желанием представлять кого-то. – Нам всем интересно, как ты сюда попал?

– Мои родители умерли, мой друг тоже. А больше у меня никого не было. Поэтому я здесь.

– Эта история стара как мир. Я имею в виду, как ты оказался в «яме»?

– Какой «яме»?

– Здесь, в этом богом забытом месте, – он развел руками.

– Меня определили сюда.

– Понятно. Кем были твои родители? – тут я вспомнил, что в тот раз всё кончилось плохо, когда сироты узнали о положении моих родителей, поэтому я решил соврать, чтобы никто меня не беспокоил.

– Мой отец… Эм… Он был пекарем. А моя мать – работала на швейной фабрике, – да, тогда ничего лучше я не мог придумать.

– Странно, а кожа и волосы у тебя такие ухоженные и чистые, что невольно возникает мысль, что твои родители какие-нибудь важные люди, – с подозрением выдвинул Эван свою теорию. На вид ему, кстати, было лет двенадцать и, кажется, он был самым старшим из всех. Но потом я понял, что он был из соседней старшей группы. – Значит пекарь и швея. Ладно. Среди этих достопочтенных людей, – указал он на стоявших вокруг детей, которые захихикали от его смешных слов, – я являюсь монархом. Как ты наверное уже понял, я из соседней группы, что находится вот за этой самой стеной, – он кивнул головой. – И там я тоже главный.

– А мистер Фишер? – спросил я, помнив о его правилах.

– Ах да, этот демон. Он стоит над всеми нами. Но конкретно сейчас, когда его здесь нет, главным являюсь я. И ты обязан слушать меня и придерживаться моих советов, чтобы не попасть в какую-нибудь неприятную ситуацию. Если же ты против этого, то знай, что тебя здесь никто не будет любить и уважать. Ты станешь одиночкой, никто не подаст тебе руку помощи, и ты будешь страдать. Ты понял меня, Аарон? – он хитро ухмыльнулся.

– Да, – спокойно ответил я, при этом думал, что пока стоит придерживаться советов этого парня. Ведь никакой альтернативы у меня не было.

– Превосходно! – ликовал он, а дети смеялись. – Сегодня выходной и завтра тоже. За это время я расскажу тебе о местных правилах.

– Но мистер Фишер уже рассказал мне о них.

– Что ты заладил, мистер Фишер-мистер Фишер? Ты что забыл, что я тебе только что сказал? Главный здесь я, и слушать нужно меня. Под моим крылом жить будет легче, чем под крылом демона.

Я молчал и смотрел на толпу детей, стоявших вокруг меня. Все они без исключения носили ту же одежду, которая была на мне. Это были хлопчатобумажные штаны и рубашка, когда-то имевшие белый цвет, но от множественных стирок превратившиеся в серый. В основном возраст этих воспитанников не превышал десяти лет. Кто-то из них улыбался, кто-то смотрел на меня с изумлением, кто-то – с подозрением. Мне было трудно глядеть на них, так как я никогда не имел к себе столько внимания, сколько имел в тот момент.

– Отдыхай пока, я скоро вернусь, – сказал Эван и вышел из комнаты. А я встал и подошел к окну.

Всего в нашей комнатушке было пять окон, но все тусклые настолько, что солнечный свет почти не проникал во внутрь. Поэтому в помещении было довольно мрачно. Под ногами был дощатый пол, который от времени в некоторых местах сильно износился, и виднелись задиры и сколы. Об них легко можно было распороть ногу. Где-то даже торчали несколько гвоздей. Вся эта напольная конструкция скрипела от малейшего движения. В центре комнаты имелся камин для отопления, но поскольку осень только началась, а на улице стояла теплая погода, то его никто не разжигал. Над камином висело большое зеркало с отколовшимся уголком. Так как мы были на последнем этаже, то прямо над койками были расположены деревянные сваи, на которых держалась крыша. В каких-то местах она протекала. Я понял это потому, что видел тусклый свет, проникающий через небольшую дыру в крыше, а под ней стоял пустой горшок. Больше в этой большой комнате ничего не было. Она была одновременно пустой и заполненной.

Отвратительный запах плесени не давал мне покоя. Я никак не мог к нему привыкнуть. Об уюте и тепле не могло быть и речи. Мне очень хотелось вернуться домой в свою постель, сесть на пол и греться в луче яркого осеннего солнца. Но я здесь – в этой мрачной дыре, где нет ничего светлого.

Спустя час ко мне вернулся Эван с тремя своими друзьями, имена которых я не помню. Единственное, что мне тогда запомнилось, это их глупые шутки и грубость по отношению к остальным детям. В них чувствовалась жажда власти, деспотизм и недовольство. Все это я заметил лишь позже, а пока компания Эвана была мне незнакома.

– Ну вот, как я и говорил, парень совсем зеленый, – сказал Эван своим друзьям.

– Ничего, исправим. Что он умеет? – спросил один из мальчишек.

– Ничего не умеет, судя по его рукам.

– Эй, тебя ведь Аарон зовут? – спросил парень, стоявший позади Эвана.

– Да.

– Тебе здесь нравится, Аарон?

– Не очень.

– Поверь мне, парень, это не самое страшное место на Земле. Вот в Лондоне есть работный дом, о котором мне рассказывал один мой знакомый. Он называл его «пекло». Так вот, там творились самые страшные вещи, которые ты даже себе представить не можешь, поэтому радуйся, что ты попал в «яму», а не в «пекло», – сказал тот, что был выше всех.

– Ха! У нас тоже есть чем похвастать. В «яме» водятся призраки, – сказал Эван почти шёпотом, наклонившись ко мне.

– Призраки? – удивился я.

– Именно! Это души погибших здесь детей. Они приходят по ночам и скрипят досками. Однажды пришёл новенький, примерно такой же как ты. Ночью, когда все спали, а он нет, появился призрак и утащил его за ноги во тьму, и с тех пор никто его больше не видел, – от этих слов мне стало не по себе. Хотя я заметил, что мальчишки захихикали, но Эван заставил их замолчать, сделав серьезное выражение лица.

– Если все спали, то как вы узнали, что он не спал? – задумался я вслух. Ребята косо взглянули на меня, а Эван дополнил:

– Ну… Это так было всегда. Все знают, что призраки крадут только тех, кто не спит. Разве ты не знал?

– Нет.

– Вот теперь знаешь, так что настоятельно советуем тебе спать ночью, иначе сам знаешь что. Пройдёмся по другим комнатам, мы тебя со всеми познакомим.

В коридоре было шумно. В этом крыле жили только мальчики в возрасте от 6 до 13 лет. Все были одеты одинаково, исключения составляли лишь некоторые взрослые ребята. Одного даже я видел в шляпе с широкими полями. Он важно разгуливал по соседней комнате и шептал что-то себе под нос. В его руках были маленькие листки бумаги, где он записывал что-то.

– Это Доусон, – сказал мой новый знакомый.

Он один из немногих, кто умеет писать здесь и читать. В основном все мы из бедных семей, и обучать нас письму и чтению было слишком затратным, да и не особо нужным делом. Особенно, если родителям было наплевать на своих отпрысков. Как в моем случае. Я родился на юге Англии в семье моряка, поэтому отца почти никогда не было дома, а мать не желала меня видеть. Так что мне приходилось выкручиваться самостоятельно, выполняя всякого рода тяжелую работёнку. Так однажды я и попался полиции, которая отправила меня сюда. Отец уже не вернется за мной, а мать тем более, так что я решил начать здесь новую жизнь. Как видишь, я неплохо преуспел, управляя всеми этими достопочтенными гражданами, – и ребята опять засмеялись.

– А кто это? – спросил я, указывая взглядом на ребенка, стаявшего к нам спиной. Мне он показался интересным, поскольку он что-то пытался сделать с замочной скважиной. Однако, когда Эван окликнул его, то оказалось, что это был вовсе не малыш. Оказалось, что этот парень даже старше Эвана, о чем говорило его лицо и сильное, очень крепкое телосложение. Я был введен в заблуждение его ростом, составлявшим около трёх с половиной футов¹.

– МакЛарен! МакЛарен, я к тебе обращаюсь, – грубо позвал его Эван. – Чем это ты тут занимаешься?

– Чиню замок, как видишь, – смело сказал карлик.

– Ты и замки чинить умеешь? Кто тебя научил этому?

– Иногда всего лишь достаточно иметь мозги, чтобы научиться чему-то самостоятельно, – саркастически заметил маленький человек.

– Неужели? – проговорил сквозь зубы Эван, который уже был готов сцепиться с ним, но друзья остановили его, отговаривая от глупой затеи.

– Мистер Фишер будет недоволен и снова запрёт тебя в той комнате, – сказал высокий паренек.

– Мистер Фишер мне не указ, а ты, МакЛарен, еще поплатишься за свои слова, – злобно произнес Эван.

Исходят из того, что я видел, у меня постепенно складывалась картина происходящего. Мы ходили из одной комнаты в другую и даже видели девочек через окна, выходящие на другой корпус. Но лица их было трудно разглядеть, поэтому мне сказали, что во время обеда я смогу увидеть большинство из них. Мне было все равно, кто эти девочки, ведь я никогда раньше не общался с ними и не был знаком ни с одной девчонкой в своей короткой жизни.

Хоть я и познакомился с большим числом ребят приюта, из всех мне запомнились только карлик и странный парень в шляпе. Только эти двое, видимо, были неподвластны воле Эвана. Я бы даже сказал, что он боялся крепкого МакЛарена.

Когда мы шли обратно в свои комнаты, зазвенел колокольчик, что значило, как мне объяснили, настало время обеда. Тут же из всех комнат, как зайцы, повыскакивали дети и за минуту построились в две шеренги.

Когда пришёл директор Фишер, наступила мертвая тишина. Казалось, можно было услышать только дыхание и стук сердец.

– Вижу-вижу. Кажется, вы все усвоили урок, что красть у меня не стоит. Если вы хотите есть, то вы дожидаетесь обеда и проглатываете столько еды, сколько вам дают и не грамма больше. Вы все для меня маленькие мышки, и пока таковыми являетесь, безобидны для моего приюта, но если же вы превращаетесь в огромных крыс, присваивая себе то, что вам не принадлежит, значит становитесь проблемой. Ну а что происходит с крысами, вы знаете… Можете идти обедать.

Мы развернулись и отправились в столовую, находившуюся на первом этаже. Она была очень большой: десять столов, за которыми помещались по пятнадцать человек, как мальчиков, так и девочек. Над потолком висели огромные люстры нового образца, которых я раньше не видел. «Прогресс шагнул далеко, а вместе с ним и человеческая жестокость», – говорил как-то мне отец.

На входе были установлены несколько раковин и приходилось долго ждать, пока все помоют руки. Гигиена была неким обычаем в «яме». Чтобы не тратить время, за одну раковину вставало сразу несколько человек, а иногда бывало сразу по шесть или семь. Когда кто-то умудрялся проскользнуть, не помыв руки, тогда стоявший на входе человек бил розгой хитреца и разворачивал его для осуществления традиционной процедуры.

На выдаче стоял мужчина, очень толстый, с недовольным красным лицом. Его фартук был измазан остатками пищи, грязью и бог знает чем еще. Сегодня пища состояла из овсяной каши и очень маленького куска хлеба. Тогда я подумал, что невозможно прожить на такую маленькую порцию еды. Но, как потом выяснилось, – можно.

Мы расселись на лавки перед самой раздачей. На деревянных столах не было скатертей, а от них шло зловоние, портившее всем аппетит. Кто-то даже оптимистично умудрялся шутить по этому поводу, говоря всем, что так и задумано для того, чтобы мы меньше ели или вовсе не желали есть.

Привыкшего к чистоте и порядку, всё это раздражало и огорчало меня. Мне по-прежнему хотелось домой, увидеть отца или хотя бы услышать гневные замечания Сэма. При этих мыслях невольно наворачивались слезы. Но я сдерживался.

В столовую вошли девочки, их было очень много. Все были более-менее ухожены, одеты в точно такую же одежду серого цвета, что и мы. Никаких отличий я не заметил. Когда они поравнялись с нашим столом у раздачи, я ел и смотрел на них, ибо у меня еще никогда не возникало такого интереса с противоположному полу. Неожиданно я встретился с взглядом девчонки, который словно прострелил мне грудь. Отвести голову в сторону я не смел, как завороженный не мог ничего с собой поделать. В её темно-карих колдовских глазах я увидел силу и независимость. Когда она отвернулась, то я смог увидеть её густые черные волосы, заплетенные в длинную косу, на которой красовалась деревянная заколка в виде птицы. Затем меня толкнул локтем Эван, и я сразу отвлекся.

– Эй, Аарон. Послушай. У нас с ребятами возникла идея и мы хотим, чтобы ты помог нам в одном деле.

– В каком деле? – с подозрением спросил я, вспомнив, как год назад меня попросили доказать совою дружбу.

– Завтра в это же время здесь будет меньше взрослых, и нам понадобится твоя помощь. Вон там, – он показал мне взглядом на кухню, где я смог увидеть ящики с хлебом, – лежит часть еды для демона и его свиты. Мы возьмем немного из их запасов, а ты будешь следить за тем, чтобы никто нас не увидел, – сказал неугомонный мальчишка. Как только он упомянул о краже, я вспомнил сразу и отца, и тот случай с монетами. А ту самую монету, оставленную мне отцом, я приберег и запрятал под ножку своей кровати. А также я вспомнил предобеденную проповедь мистера Фишера, в которой он говорил о воровстве еды и о том, что за это будет. Хотя я не знал, что конкретно ждало воришек, но узнавать этого я не хотел, поэтому покачал головой и сказал Эвану:

– Извини, но я не могу. Это неправильно. Нас могут поймать.

– Брось, Аарон, это проще простого. Никто даже не заметит нас. Уверяю тебя, что все пройдет гладко. И как ты мог подумать, что это неправильно? Ты сам видишь, сколько нам достается еды. А это выходной день, когда нас кормят по два раза, а что будет с понедельника, когда начнется рабочий день? Ты знаешь? А я знаю. Тогда мы не сможем работать в полную силу, а за это нас будут стегать плетью или еще хуже – лишат единственного обеда. Ты здесь новенький и пока не знаешь какого это – жить в «яме». Это не жизнь, а выживание. Понимаешь? Мы как животные в клетках. Нам нужно выжить и для этого необходимо помочь самим себе. Так делают и в других группах, но как ты уже понял, на прошлой неделе поймали несколько человек. И за это они были наказаны. Но ловят нас очень редко, поверь. Видишь? Я тебе рассказываю только правду и не скрываю от тебя ничего. Эти ничтожные люди, которым полагается эта пища, все равно не доедят и выбросят остатки собакам. Тем более хлеб, который они почти не едят, а жрут только мясо, глотают его кусками… Ну так что, ты согласен?

– Ладно, – сказал я. Мне не сразу удалось принять такое сложное решение. Но слова Эвана были очень убедительны, и я поверил ему.

После обеда мои товарищи объяснили мне, где следует завтра быть и куда смотреть.

– И гляди, чтобы муха не проскочила! Как только увидишь кого, сразу крикни нам, и мы уйдем, – сказал главарь.

Вскоре был ужин, а после него я готовился ко сну. Мои мысли занимал завтрашний день, особенно его вторая часть. А также не выходила из головы та девчонка с черными волосами. Её лицо воодушевляло меня и успокаивало. Затем прозвенел звонок на отбой. Я закрыл глаза и уснул, но посреди ночи проснулся.

В коридоре послышался скрип, словно кто-то шел по полу. И судя по тому, как увеличивался шум, можно было сказать, что этот кто-то двигался в сторону нашей комнаты. Дверь была закрыта, но, когда шаги затихли, ручка повернулась, и она открылась. Я лежал в самом конце комнаты, и из-за темноты было плохо видно, кто это был. Тут я неожиданно вспомнил о призраках, про которых мне рассказывали мальчишки днем. От страха я отвернулся к стене и зажмурил глаза. Нечто приближалось ко мне. Пол скрипел и становилось еще страшнее. Когда шаги остановились возле моей кровати, все затихло. Какое-то время я лежал с закрытыми глазами, притворяясь, что сплю. Потом любопытство все же сыграло свою роль, и я открыл глаза, повернулся, чтобы посмотреть, кто там за моей спиной. Но никого не было. Затем неожиданно меня схватили за ноги и потащили с кровати через всю комнату, и тогда я не сдержался и заорал от страха, что было мочи. Когда я услышал дикий смех своих новых друзей, а затем и всех детей, находящихся в комнате, тогда всё встало на свои места. Глупая шутка чуть не загнала меня в гроб.

– Ну ты даешь, Аарон! Закричал как девчонка! – хохотал длинный.

– Это надо было так испугаться. Но ничего, это своего рода посвящение мы придумали давно, так что ты не первый, кого мы так напугали, – сказал Эван. – Был даже один, который выбежал в коридор и смог добежать до кабинета демона. Нам всем повезло тогда, что его не было на месте. Вечером он редко остается в приюте.

– Дурацкая шутка, – сказал я, поскольку действительно сильно испугался.

– Да ты не обижайся. Так было надо, ты новенький.

– Ага, – выдавил я, уходя в свою постель. Ребята тоже разошлись, и опять воцарилась тишина.

Утром я ходил по коридору и рассматривал все подряд, как вдруг заметил карлика МакЛарена, который что-то делал со своей кроватью. Я подошел к нему.

– Здравствуй. Что ты делаешь?

– Добрый день. Я хочу чуть-чуть приподнять свою койку. Как ты уже мог заметить, мой рост мне никак не изменить, поэтому хочу хотя бы сделать эту кровать немного выше.

– Как тебя зовут? – спросил я и сам дивился тому, как умело задал вопрос, и как хорошо началось наше общение.

– Пол… Пол МакЛарен. А ты, видимо, Аарон, новенький?

– Да, – какое-то время я стоял, не зная, о чем еще можно было спросить его, но все же вытянул из себя пару вопросов. – Сколько тебе лет?

– Хех! Мне то? Двенадцать. А тебе сколько?

– Мне всего семь.

– Всего? Да ты погляди на себя: тебе семь, а выглядишь выше меня, – пошутил он и сам засмеялся над своей шуткой. Я тоже посмеялся.

– Как ты попал сюда?

– О, это долгая история, – сказал Пол и отложил свою работу. – Вообще, я родился в Ирландии, как вся моя семья. Мои отец и мать были очень религиозными людьми, и поэтому, когда я появился на свет, они восприняли меня как антихриста и оставили меня на улице. Вскоре меня подобрал один человек, мастер-башмачник по имени Ван Дер Вал. Он дал мне имя, начальное воспитание, обучил грамоте и своему мастерству. Ван Дер Вал был стар, но до своей смерти смог дать мне то, что не смогли дать мне мои настоящие родители. Он мне говорил: «Пол, у тебя золотые руки, их коснулся сам Господь, и теперь ты обязан использовать их во благо». Когда его не стало, мне было десять лет, и я знал, что меня ждал приют. Когда меня привели на распределительный пункт, я притворился, что мне восемь лет, чтобы меня определили в малую группу, ведь я знал, как выгляжу и потому предвидел, что надо мной будут издеваться. Но я могу постоять за себя. В этом убедились все, кто меня унижал или оскорблял, – тут он сжал свои руки, похожие на тиски, и они затрещали как корабельные канаты во время шторма. – Так я очутился здесь. А ты сам откуда родом?

– Я из Глазго.

– У тебя есть родные? Ты не похож на того, кого могли бросить.

– Да. Были. Моя мать пропала, когда мне было два года, а отец пропал несколько месяцев назад. Ушел в море и не вернулся. Мой друг Сэм был убит.

– Тяжело тебе, наверное, – Пол поднялся с кровати и похлопал меня по плечу. – Ничего, ты свыкнешься, и время излечит твои душевные раны. Я вижу по твоим глазам, что ты хороший парень, и в тебе есть Божественная искра. Если тебя будут обижать, ты сразу ко мне иди, я их мигом проучу. Здесь все знают кто такой Пол МакЛарен.

– Спасибо тебе, Пол! – сказал я и хотел было уходить, но он сказал мне кое-что в след.

– Будь осторожнее с Эваном и его дружками. Они не такие хорошие, как могут казаться. На твоем месте я бы держался от них подальше.

Я лишь кивнул головой и ушёл. Всё время до обеда я думал о том, что мне предстоит сделать. Продумывая каждый свой шаг снова и снова, я пытался вообразить себе это.

Наконец прозвенел колокол, и все снова построились в коридоре. Вышел мистер Фишер и пожелал всем приятного аппетита. Спустя несколько минут мы очутились в столовой. Мы помыли руки, взяли порции и сели за другое место, нежели вчера. Теперь мы заняли стол прямо напротив входа на склад.

– Пока ждите, – сказал Эван, высматривая лишние глаза. Прошло уже более пяти минут, но смотрящий не уходил.

– Как же он долго! – нетерпеливо возмущался длинный.

– Теперь можно, – сказал наш главарь, когда смотрящий скрылся за дверью. Мы встали из-за своих мест и поспешили в кладовую. Я должен был держать дверь открытой и следить за второй дверью, которая шла в столовую. Если бы там кто-то появился, мне было приказано дать сигнал к отступлению, пока нас не заметили. Всё было хорошо, пока вторая дверь неожиданно не открылась и в столовую не вошли директор Фишер и еще несколько человек из его свиты.

– Быстрее, Эван! Они здесь! Они здесь! Уходим! – громким шепотом говорил я. В этот момент они выбежали оттуда с несколькими буханками хлеба, а я держал дверь, пока они уходили. Когда я хотел побежать следом, то споткнулся и упал на пол. Я попытался встать, но поскользнулся и снова упал. За это время ребята уже успели сесть за стол, а дверь, которую я держал, сильно хлопнула, и почти сразу предо мной появился мистер Фишер.

– Какое безобразие! Что это за свинство!? Как ты посмел, подлец!? – завопил он. Вся столовая замерла, где-то зазвенела упавшая на пол ложка. Я же слышал только, как бьется мое сердце. – А ну быстро вставай, мелкий негодник! Не успел прийти в мой дом, как уже нагло обкрадываешь меня? – я молчал, – После обеда всех собрать в одном месте, – сказал директор и вышел.

И снова стыд поглотил меня. Я уже ничего не слышал, только думал о том, как меня угораздило снова попасться на одну и ту же удочку.

После обеда всех мальчиков из нашего корпуса построили в коридоре. Меня вывели в центр перед строем, и мистер Фишер начал следствие:

– Итак. Я знаю, что кто-то из вас провернул свое грязное дело, а этого мальчишку вы взяли с собой, чтобы он прикрывал ваши спины, пока вы обчищаете меня. Снова! Ему всего семь лет, а вы, я уверен, гораздо старше его, – рассуждал директор, остановившись возле Эвана. – Кто из вас участвовал в этом грабеже?! Сознавайтесь или мистер Пэрриш получит ваши наказания в совокупности. Сколько вас было? Двое? Трое? Кто зачинщик? Отвечайте мне быстро! – но все молчали. Я взглянул на Эвана, но он даже не соизволил посмотреть мне в глаза, а просто стоял как трус, бессовестно делая вид, что он не причем. Что также можно сказать и об остальных соучастниках этого дела. – Что ж. Если никто из вас не хочет сознаваться… Мистер Кавендиш, извольте наказать этого молодого человека по заслугам. За совершенное им деяние полагается порка розгой в количестве десяти ударов публично. Этого должно быть достаточно, чтобы мистер Пэрриш понял свою ошибку, и впредь больше его не посещали мысли о преступлениях.

Говорить о наказании нет смысла, потому что после пятого удара я потерял сознание и очнулся только в своей постели вечером.

III

Первым, кого я увидел после пробуждения, был тот странный парень в шляпе.

– Привет. Я Уилфрид Доусон. Можно просто Уил, – представился чудак. Он сидел на соседней кровати, закинув одну ногу на другую, образовывая угол.

– Привет. Как я очутился здесь?

– Тебя сюда принесли я и мой друг – Пол.

– МакЛарен?

– Да, – тогда я впервые за долгое время почувствовал облегчение от того, что меня не бросили, а помогли.

– Спасибо. Теперь я ваш должник.

– Бросьте, сударь. Мы тебе не Эван с его трусливыми псами. Мы сами по себе. Ты ничего нам не должен. Мы оказали тебе помощь, потому что это правильно. Ты ведь еще слишком мал и наивен, поэтому тебя так легко обвели вокруг пальца. Просто использовали, как инструмент, а потом выбросили.

– Не очень-то приятно.

– Зато правда.

– Что будет теперь? – спросил я, не зная местных правил, и что меня ждало после наказания. Возможно, мистер Фишер подумает лишить меня обеда или еще чего.

– Ничего. Просто держись подальше от Эвана и его друзей. Да и вообще, не стоит здесь кому-то верить.

– Даже тебе и Полу?

– Дело твое. Заставлять тебя никто не собирается, – сказал он, а затем вытащил из кармана свой блокнот и начал быстро записывать что-то, словно ему пришла гениальная мысль.

– Откуда ты родом? Что с твоими родными?

– Я из Англии. Мой отец известный купец в столице. Я его внебрачный сын. Мать моя служанка, которую он когда-то любил. Время шло, он обучил меня грамоте. Точнее, его слуги. Но вскоре он захотел избавиться от меня и матери, чтобы никто в обществе не узнал о его бессовестном поступке, ведь он был женат. Тогда он приказал своему извозчику, чтобы тот ночью убил нас…, – тут он замолчал на некоторое время, уставившись в пустоту. – Спасся только я. Мать защитила меня ценой собственной жизни. В ту жуткую ночь мне удалось сбежать. И тогда я поклялся, что найду того купца и убью его… Извини, я бы не хотел ворошить прошлое.

– Прости, – ответил я. Мне стало жаль Уила, ведь его жизнь казалась не лучше моей. Чтобы отвлечь его от горьких мыслей, я поинтересовался, что он пишет в своей тетради.

– Пишу стихи.

– Ого! Правда? А можешь прочитать какой-нибудь?

– Даже не знаю. Ты второй после Пола, кто попросил меня здесь об этом. Правда тогда я еще не был так хорошо в сочинительстве, но теперь могу твердо сказать, что превзошел самого себя, – шутливо сказал он. Его речь была простой и в то же время интеллигентной, словно он был из богатой семьи. Уил казался мне человеком, которого я давно знал, и вот мы встретились, чтобы перекинуться парочкой словечек.

– Прочти, прошу тебя. Мне правда очень интересно, – уговаривал я.

– Ладно, но тогда пообещай мне, что не будешь смеяться?

– Обещаю.

Он перелистнул несколько страниц своего блокнота и, найдя нужные строки, прочёл:

– Плод созерцанья – мысль,

Под ней таится суть,

Любовь должна быть смыслом,

А мысль – мерою всему.

Наш путь судьбою не начерчен

Мы сами совершаем то,

Что по закону жизни вечной

Нам дано:

Тело, ум, душа и разум,

Труда гигантское ярмо.

Живем мы словно по указу:

«По зову сердца» – как клеймо.

Закончив, Уилфрид посмотрел на меня и завороженно ждал моих слов. А я не мог ничего ответить, потому что его стихотворение мне было не совсем понятно. Более того я был сильно удивлен тому, откуда он знает все эти слова и вообще, понимает ли он их смысл? На вид Уилу было не больше 10 лет, но его ум опережал его возраст минимум вдвое. Тогда я засомневался в том, что эти стихи написал он.

– Это ты написал?

– Я.

– А о чем это стихотворение?

– Прости, я забыл, что тебе всего семь. Надо было выбрать что-то попроще. Дело в том, что это новое мое произведение, и потому я решил поделиться им с тобой. Ты первый, кто услышал его. Оно о том, что мы сами кузнецы своей судьбы, что нет никакого злого рока, предназначения свыше или Провидения, как большинство считает. Есть только мы сами и то, как мы поступаем, как думаем и чувствуем, отличает нас друг от друга. Человек совестный и честный всегда должен поступать по велению сердца.

– Это прекрасное стихотворение, и смысл его напоминает мне об отце. Я думаю, что ты должен печатать стих в типографии.

– О нет, не в это время. Люди сейчас калеки. Они хромают умом и сердцем. Но я не виню их, потому что они просто больны. Их заразили двуличные, безжалостные, лишенные всякой человечности люди, – он говорил это очень спокойно, словно это обычные его рассуждения. Не было всплесков агрессии или негодования. Он был холоден и расчетлив.

– Ты умный, Уил. Я хочу быть таким же умным, как ты.

– Хах! Просто читай книги, но думай своей головой. И я вовсе не умный, просто привык думать и рассуждать.

– Я понял, спасибо.

Вдруг появился карлик МакЛарен. Он прошёл через всю комнату и присел рядом с Доусоном.

– Здравствуй, Пол.

– Здравствуй. Как твое состояние? Мистер Кавендиш не щадил тебя.

– Спасибо, я в порядке. Я очень рад, что вы помогли мне.

– Не стоит, это мы от чистого сердца, так сказать, – пробормотал карлик. – А эти негодяи получат свое. Жизнь их обязательно накажет, вот увидишь. То, как они обошлись с тобой, раскрывает их сущность.

– Завтра начинается рабочая неделя и тебе предстоит многое узнать и многому научиться, – вдруг сказал Уил.

– Да. Я попросил своего знакомого, чтобы тот передал другому и так далее, в общем теперь ты работаешь с нами: со мной и Уилом. Под нашей опекой тебе будет безопаснее, и ты точно не пропадешь.

Они были очень добродушны и у меня не возникало сомнений относительно их добрых намерений. Видимо, мне просто хотелось, чтобы у меня были настоящие друзья. И когда Пол сказал, что теперь я под их опекой, мои эмоции были на пределе, а глаза начали наполняться слезами. Но я переборол эти чувства и успокоился. Мое настроение стало лучше.

– Чем мы будем заниматься? – уточнил я.

– Мы будем работать в саду. Я и Пол будем стричь деревья и кусты, а состриженные ветки и листву ты будешь собирать в мешки и относить их к выходу. Также мы будем собирать плоды и поливать цветы в оранжерее. Уже осень и время сбора урожая. Скоро станет очень холодно и за это время нам нужно успеть перекопать участок в двенадцать ар. После мы уберем оставшиеся сорняки, – сказал Пол.

– А что будет, когда выпадет снег и работы с землей прекратятся?

– Мы будем чистить двор от снега. Но поскольку это бывает не так часто, большее время мы будем проводить в «столярной мастерской», где нашей непосредственной задачей будет обработка досок и другая работа с деревом. Иногда придется работать в прачечной, но это только в праздничные дни, – сказал Уил. Тогда я подумал: «Как же меня так угораздило попасть именно в это место?». Но со временем я стал понимать, каково было мое предназначение здесь.

– Угу.

– Не бойся, завтра все станет понятно. Утром будет построение и распределение на работы. Когда услышишь свою фамилию, выйди из строя и иди за мной и Полом.

Утром, как и сказал Уил, было построение. Вышел мистер Кавендиш со списком в руках. Он встал перед нами и начал зачитывать виды работ и фамилии:

– Битон, Андерсон, Манро, Стоун, Брэдфорд, Перкинс, Мёрдок… вы отправляетесь в швейных цех. Кларксон, Эван, Кэйрнс, Мур, Лэнг… ваше место сегодня на разгрузке. Бридж, Тёрнер, Бисли, Мэй, Моррисон… на кухню к повару! Доусон, МакЛарен, Пэрриш – на улицу, – мы вышли из строя, спустились на первый этаж, вышли через запасной выход, где нас встретил сторож. Он выдал нам садовый инструмент и отправил в сад. Мне никогда прежде не приходилось работать в саду и вообще видеть плодовые деревья вживую. Но зато я очень хорошо запомнил их названия, когда ходил с отцом в библиотеку Митчелла. На картинках были изображены не только плодовые культуры, но и цветы, а также другие растения, имеющие лекарственное назначение.

Так как я научился читать уже в четыре года, то запомнил из книг много интересного. Мне нравилось изучать растения, иногда попадалась литература о грибах, которую я с неменьшим интересом прочитывал. Разумеется, многое из того, что я читал, мне не было понятно. Я не знал биологических терминов, но в целом понимал суть, что одни растения считаются ядовитыми, другие приносят пользу, как плодовые, так и лекарственные. Понимал, как размножаются растения и как цветут. Я точно знал, из каких частей состоит растение и что дает ему жизнь, в чем оно нуждается и как правильно за ним ухаживать.

Из-за своей хорошей памяти я умудрился запомнить очень много названий цветов, деревьев, кустарников и прочей растительности. Когда отец заметил, что мне интересна ботаника, он научил меня латыни. К сожалению, мне было дано мало уроков но по крайней мере читать я мог с легкостью. С каждым нашим походом в библиотеку мне открывались все новые и новые истины, о которых я может быть даже никогда и не узнал, не будь у меня такого отца.

Как оказалось, в нашем приюте тоже есть библиотека. Не Митчелла, конечно, но есть что почитать.

Сад казался огромным, несмотря на небольшую территорию приюта. Живая изгородь из кизильника, тянувшаяся вдоль стены примерно на триста футов², окружала фруктовый сад. А уже за ним виднелся огород. Сад был скуден на деревья, в основном здесь росли яблони и груши, также встречалась вишня и слива. Зато было много кустарников, и мне удалось распознать смородину нескольких видов (черную, красную и белую), а также барбарис, терновник и один куст жимолости. Когда я начал рассказывать Полу и Уилу об этих растениях, ребята были удивлены моими познаниями в ботанике и похвалили меня. Они мне и рассказали о библиотеке приюта и о том, что в ней есть книги по ботанике, чему я был весьма рад. Однако попасть туда можно было только в выходные дни.

Ребята умело принялись стричь деревья и кизильник. А я все это время сгребал опавшие листья в кучу и собирал их в мешки. Также я отнес несколько куч сухих веток и собрал корзины фруктов и ягод. Все это время за нами наблюдал сторож, чтобы мы не съели весь урожай, который предназначался даже не детям приюта, а его начальству. Тогда я подумал о том, как это низко и лицемерно со стороны руководства по отношению к бедным сиротам. Чувство несправедливости переполняло меня, но затем работа увлекла, и пришлось на время оставить печальные мысли. Во время работы мне очень хотелось есть, поэтому иногда, когда сторож отворачивался, я закидывал в рот несколько ягод смородины или кизильника. Вкус был великолепным и очень насыщенным. Эти ягоды немного утолили мой голод. Пока я не привык к тяжелой работе и одному приему пищи в день.

После уборки сада мы перешли на следующий участок, где росли цветы. Здесь мне понравилось больше всего. Участок был разделен на маленькие секции, в каждой из которых росли разные виды цветов: астры, хризантемы, георгины, бархатцы, петунии и фуксии. Были и те, названия которых я не помнил, но видел их на страницах книг.

– Это не все цветы. Есть еще в оранжерее, – сказал Уил, увидев, что мне понравился участок.

За выходные земля подсохла, и мы занялись поливом. После этого мы вышли в огород, где росли тыквы нескольких сортов, морковь, свекла, капуста и лук. Проредив грядки, собрав овощи и зелень, вместе со своими друзьями я последовал в оранжерею. Это была полностью стеклянная постройка небольших размеров, где росли в основном теплолюбивые цветы. Там мы работали около двух часов, собирая погибшие растения и уничтожая сорняки. Потом мы все полили. Я не был сильно впечатлен увиденным, но Пол успокоил меня, сказав, что сейчас осень и цветов очень мало, но весной и летом в оранжерее воздух благоухает необыкновенными ароматами.

Послышался звук колокола. Мы сложили инструменты и побежали на обед. Голод был невыносим, но почему-то силы у меня были.

В столовой большая часть детей уже расселась. Они поглощали пищу с неистовством, словно жили последний день. Их ничто не заботило, кроме как насытить свои животы. Впрочем, такие же чувства наполняли и меня.

Пол и Уил позвали меня за стол, где обычно они обедали. В том месте за противоположным столом сидела группа девчонок, среди которых я узнал черноволосую незнакомку. Я обрадовался, но вспомнил, как вчера меня уличили в преступлении, и потому мне стало стыдно перед ней. «Вдруг она видела меня? Что она обо мне подумает?» – беспокоился я.

– Что с тобой? – спросил меня Пол, заметив мое беспокойство.

– Да так… Ничего особенного, – пытался я скрыть свои чувства. Но Уил всё понял и объяснил маленькому человеку в чем дело.

– Ему просто нравится Джорджианна. И он, наверное, полагает, что вчера она видела его проступок. Я прав? – улыбнувшись, спросил меня Уил.

– Как ты узнал? – удивился я.

– Здесь нет ничего сложного. В первый день, когда я увидел тебя в столовой, то заметил, как ты долго смотрел на нее. Но я тебя понимаю. Она и впрямь красавица, но Джорджи слишком сурова для тебя. Да и вообще, она очень странная.

– Почему она сурова для меня? – запротестовал я. Все это время наш спор наблюдал карлик, который не сдерживался и постоянно хихикал, набивая свои щеки супом. Я же вообще позабыл о голоде, как только увидел милую Джорджианну. Тогда я навсегда запомнил её имя.

– Потому что у нее не такой нежный характер как у тебя, – посмеялся он.

– Но у меня не нежный характер! – было очевидно, что Уилфрид просто смеется надо мной и вовсе не считает меня изнеженным маменькиным сынком.

– Если так, то докажи это. Подойди к ней и познакомься, как сделал бы настоящий мужчина, – предложил он.

– Что? Я не… Я не могу, – успокоился я.

– Почему же? Вот же она сидит. Прямо за моей спиной. Ты так и будешь сверлить взглядом ее затылок?

– Нет. В другой раз. Сегодня у меня нет настроения, – отговаривался я.

– У него нет настроения, Пол. Слышал? Нет настроения, – засмеялся остряк, да и карлик от него не отставал.

– Аарон, хочешь, я позову ее и скажу, что ты хотел бы с ней познакомиться? – Пол уже было повернулся к ней и хотел окликнуть её, но я быстро остановил его.

– Нет-нет-нет! Не нужно, Пол, прошу тебя. Не сейчас.

– Ладно. Уговорил. Но имей в виду, что такие красавицы долго не остаются без внимания, – снова пошутил карлик.

Потом мы молча начали есть суп. Все это время я пытался услышать голос Джорджии. Наконец за противоположным столом развязалась беседа. Говорила она.

– Вообще-то, любая женщина достойна того, чтобы ее слушали. Время сейчас такое, что никто не пускает их к власти, хотя они могли бы помочь наладить многие дела за исключением, конечно, военных дел. Это уж точно дело мужчин.

– Ты слишком наивна, Джо, поэтому так страстно пытаешься отстаивать права женщин. К тому же, тебе всего девять лет. В твоем возрасте нелепо думать о таких вещах, – сказала одна из подруг.

– Возможно, но мое мнение иное. Из-за таких как ты, Маргарет, к женщинам относятся как к скоту, их не уважают, им не доверяют. Тебе следует быть сильнее и отстаивать свои интересы, – настойчиво приструнила подругу Джорджия.

Больше я ничего не успел услышать. Однако этого хватило, чтобы понять, что девушка, понравившаяся мне, имеет сильный независимый характер. Пол и Уил уже все доели и звали меня на работу. Оставалось еще убраться в сарае и свинарнике.

Честно сказать, обед провалился как в бездонную яму, и через полчаса снова захотелось есть. К тому времени мы уже успели начать работу в сарае, и голод на время покинул меня. К вечеру я изнемогал от усталости. Мои руки и ноги ныли, а шея болела, словно я весь день таскал на ней слона.

Рабочая неделя прошла быстро. А затем прошла следующая, а потом еще одна. Мой день рождения выпал на субботу, и я решил отметить его со своими друзьями. Сообщив им радостную новость по утру, они стали размышлять о том, где бы им достать сладостей и в каком месте отпраздновать знаменательное событие.

– Решено! – сказал вдруг Пол. – Знаю одно место. Чердак!

– Чердак? – переспросил Уил, словно не расслышал.

– Да. Там никогда никого нет. Можно справить там.

– Но там наверняка грязно и сыро, – начал переубеждать его мальчик в шляпе.

– Там отлично! – уверял карлик. – После обеда мы приведем чердак в порядок.

– Но где здесь чердак? – спросил я. – Над нашей комнатой только крыша.

– Тот чердак находится над кабинетом мистера Фишера. И попасть туда можно, забравшись по главной лестнице. Там есть ход, который я обнаружил, когда попал сюда, чтобы спрятать свои вещи от мелких воришек, – сообщил Пол. – Я уверю вас, что там никого нет и никто нас там не найдет.

– Хорошо, но стоит вернуться до переклички. Иначе нас накажут, – предупредил Уилфрид.

После обеда, как мы и договаривались, приступили к уборке чердака. Паутина, сажа, птичий помет, крысы и темнота – так я могу описать то место, куда нас привел Пол. Правда, стоит заметить, что на чердаке действительно было сухо, никаких посторонних запахов. А когда мы убрались и включили фонарь, закрыв окна старыми покрывалами, создалась атмосфера уюта. Чем-то это напоминало шалаш, как когда-то мы строили с отцом у нас дома.

– Что же! А теперь самое главное, – провозгласил Пол, выкатывая из-за угла небольшой круглый столик. Хотя он шатался и был весь испещрен мелкими сколами, накрыв его одеялом, стал выглядеть гораздо лучше. Более того Уил где-то раздобыл подсвечник и установил его в центр стола, что сделало это мероприятие действительно праздничным.

Затем Пол достал сверток, откуда он вытащил несколько сладких рогаликов, три яблока, три груши, красную и белую смородину. А Уилфрид выложил на стол двух жареных голубей. Откуда он их достал, мы не знали, но выглядели они весьма аппетитно, и запах жареного мяса вызвал у нас бурное слюноотделение. Со стороны это выглядело дико, когда мы уселись за стол и начали пировать. Нам казалось, что мы как короли, собрались, чтобы решить несколько очень серьезных вопросов на повестке дня. Потом Пол достал бутылку из темно-зеленого стекла и сказал:

– Это, господа, яблочно-смородиновый сидр! Я сделал его собственными руками. Он стоит на этом самом чердаке уже больше года и полагаю, что именно сегодня пришло время его откупорить, – после этой, как мне показалось тогда, воодушевляющей речи, он вскрыл бутылку и разлил по стаканам неизвестное ранее мне питье. Я понятия не имел, что такое сидр, но подозревал, что скорее всего это алкогольный напиток. Так и вышло, когда я его попробовал. Уил и Пол хохотали от всей души, пока мы не услышали, как внизу сильно хлопнула дверь.

– Тише-тише! – прошептал Уил, – Кажется, директор вернулся в свой кабинет. Здесь мы как на бочке с порохом, поэтому нам стоит вернуться обратно в свои комнаты, пока нас не услышали.

– Полностью поддерживаю, – согласился я.

– Погодите, он не один! – сказал Пол, и мы действительно услышали два голоса. Один принадлежал мистеру Фишеру, а другой был совершенно нам незнаком.

– О чем они шепчутся? – спросил Уил и прислонил ухо к полу.

Вот что он услышал:

Директор: Мне стало известно, мистер Колинс, что ваше судно не сможет перевести товар в этом месяце?

Неизвестный: К сожалению, это так. Мы ценим ваше участие в нашем деле, но возникли трудности с полицией. В этом месяце не будет отправки.

Директор: Но я уже подготовил их. Я специально отбирал эту партию, чтобы получить за нее кругленькую сумму. Мне срочно нужны деньги.

Неизвестный: Нам тоже, мистер Фишер. Но вы, как человек рассудительный, должны войти в наше положение и подождать до следующего месяца.

Директор: У меня нет времени ждать. Я не могу больше кормить этих детей за свой счет. Мне было обещана сумма за них. Я жду ее к концу этой недели. Если же вы отказываете мне, то я найду других покупателей.

Неизвестный: Мистер Фишер, торговля людьми не такое распространенное дело, чтоб вы знали. По крайней мере здесь, в Глазго. Разумеется, вы могли бы попробовать работать в Лондоне, но тогда вам придется выложить немалую сумму денег для перевозки товара туда.

Директор: Что ж. В таком случае, я требую половину суммы к концу недели, чтобы я смог содержать этих сорванцов, пока вы не сможете перевезти их. Кстати говоря, всегда хотел узнать, куда вы их вывозите?

Неизвестный: Это не ваше дело, мистер Фишер. О вашем предложении об уплате я подумаю. Всего доброго.

Дверь захлопнулась и больше ничего нельзя было услышать. Мы быстро спустились с чердака и поспешили обратно в комнаты. Там Уил рассказал нам, что смог услышать, и это повергло нас в шок. Мы не знали, для чего конкретно увозят детей из приюта, но было очевидно, что директора Фишера это особо не заботит. Его цель – деньги. Мы еще долго беседовали на эту тему и думали над тем, как нам сообщить о преступлении в полицию.

– Вряд ли нам кто-то поверит, – сказал Уил.

– Кто-то пропадал из приюта за последний год? – спросил я.

– Да, постоянно кто-то пропадает. Но мистер Фишер сводит все к побегам. Так же часто детей покупают якобы для работы. Но кто знает, правда ли это? Что-то мне подсказывает, что дело здесь нечисто.

– Что же нам делать? – был в нетерпении Пол.

– Есть только один выход – бежать из «ямы», – шепотом сказал Уилфрид.

– Что ты такое говоришь? Как мы сбежим? Ты видел высоту стен? По вечерам перекличка и на каждом выходе сторож. Нам не убежать. Это невозможно, – протестовал карлик.

– Возможно, – заявил мальчик в шляпе. – Но ведь у нас есть мой мозг и твои золотые руки, Пол. Ты смастеришь лестницу, а на мне будет план побега. Но нужно время, быстро это не осуществить.

– Хм… Допустим мы согласимся. Но что делать потом? Что мы будем делать на улице? У нас нет дома, нет денег, нет еды… Мы пропадем.

– Не пропадем! Мы сможем устроиться на фабрику. Сейчас много вакантных мест из-за протестов. Пусть за гроши, но на кусок хлеба мы сможем заработать, – уверял нас Уил.

– Хорошо. Твои слова внушают доверие. Тогда по рукам.

– Аарон, ты с нами? – вдруг вспомнили обо мне друзья. Я же все это время думал над их словами и решил, что оставаться здесь – верная гибель. А если меня и не продадут в рабство, то тогда уж наверняка Эван со своими дружками будут издеваться надо мной. Тогда я принял решение.

– Я иду с вами.

– Ура-а! – закричал карлик.

На следующий день Уил расписал нам в красках план побега.

– Единственный день, когда мы сможем бежать – Рождество. В этот день по обычаю мистер Фишер устраивает праздник в столовой. Все гуляют и веселятся. Приезжает театральная труппа, и все без исключения находятся в помещении столовой, включая и директора. Ты, Пол, смастеришь лестницу и добудешь веревку. В этот день мы попросимся на работу в свинарник, потому что оттуда уходят в самую последнюю очередь. К тому времени праздник будет уже в самом разгаре, но нас не пустят туда, пока мы не закончим работу. Так что придется перенести лестницу и веревку в свинарник и спрятать там. В этот день будет работать мистер Брэдли, который любит вздремнуть на рабочем месте. Когда он заснет, мы незаметно прошмыгнем мимо него, пройдем в сад, там приставим лестницу к стене, а, взобравшись на стену, перебросим веревку на ту сторону и спустимся вниз. Пройдет много времени, прежде чем кто-то вспомнит о нас. К тому моменту мы будем уже очень далеко от этого места.

– Отличный план, мой друг! – похвалил его Пол.

– Мне нравится, – ответил я.

– Тогда у нас три месяца до побега. С завтрашнего дня будем готовиться, – сказал Уил и попросил нас нигде попусту не трепаться о нашем плане. Когда мы выберемся, мы решили написать несколько писем в разные полицейские участки с просьбой проверить приют святого Августина на наличие преступной деятельности. В частности, продажи детей. Но об этом позже.

Прошло почти три месяца. Наступила зима. Было двенадцатое декабря, когда мне приснился очень яркий сон. Он был похож на те, что мне снились раньше. В нем я впервые увидел мать, хотя лица её не помнил, но точно знал тогда, что это она. Был туманный вечер, и корабль, расправив паруса, отчаливал от берега. Тогда я увидел, как мама вышла на верхнюю палубу и махала мне платком. Затем сразу после этого я увидел отца, сидящего у скалы под проливным дождем. Я почувствовал, как ему холодно, и он снова протянул мне руку, умоляя спасти его. Когда я проснулся, то был весь сырой, а на груди моей светился талисман, что оставил мне отец на прощание. Свет был ярким, зеленоватого цвета. Он завораживал и одновременно пугал меня. Сначала я попытался снять амулет с шеи, но как я не пытался это сделать, у меня не выходило. «Невозможно», – подумал я тогда и стал уговаривать себя, что все это суеверие и нет никакой магии, проклятий или чего-то подобного. И даже нет судьбы, как говорил в своем стихе Уил. Я также не предавал большого значения своим снам и полагал, что скорее это результат моей болезни.

Рабочая неделя прошла незаметно, как и предыдущие. Я научился многому: прививать деревья (прочитав об этом в книге библиотеки приюта), разбирать старую обувь на части, работать с пенькой, выделывать шкуры животных, ухаживать за свиньями и курицами. Пол обучил меня основам работы с деревом. Показал, как правильно использовать инструменты.

Все свое свободное время я посвящал мыслям о родителях, своей прошлой жизни и новой, а также я частенько думал о Джорджианне. В субботу в обед я снова увидел её в столовой напротив нашего стола. Пол заметил мой взгляд и снова начал подшучивать над моими чувствами, всяким образом расспрашивая меня о них и о том, что я намерен делать с этим. Но я старался не слушать его шуточек. Когда я вышел из-за стола, чтобы отнести свою грязную тарелку в мойку, то случайно столкнулся с Джорджианной. Мы не могли разойтись, я засмущался, а она улыбнулась мне. Так мы познакомились.

Оказалось, знакомиться с девчонками не так уж сложно, но и непросто. Я все время заикался и долго думал, что мне сказать, чтобы не опозориться перед ней. Но все прошло гладко. В общем, если вкратце, то ее история началась в Эдинбурге, где она родилась в семье шотландского портного. Мать ее была доброй женщиной, но отец ее постоянно бил. Из-за этого у маленькой Джорджии выработалось чувство несправедливости по отношению к женскому полу. Так она это объяснила. Быть может дело было в другом, но говорить она не стала. В общем, ее жизнь складывалась туго. Отец и мать умерли от холеры, а ее дядя издевался над ней, пока она не сбежала в Глазго, где и попала в приют святого Августина.

В свою очередь я рассказал ей о себе и о том, что сталось с моими родителями. Она искренне посочувствовала мне и сказала: «Жаль, что наши жизни и жизни многих таких как мы претерпевают столь огромные лишения, которых мы не заслужили, будучи еще детьми».

От Джорджианны у меня кружилась голова. Кажется, что я был влюблен в нее до безумия. Однажды ночью я разбудил Уилфрида и шепотом сказал ему, что нам следует взять ее с собой. Я также сказал, что не собираюсь бежать без нее и что лучше останусь, чем буду жить где-то, зная, что она застряла в этом жестоком месте.

Вопрос о пополнении группы беглецов был вынесен на голосование на следующий день.

– Пойми, Аарон, мы не можем взять ее с собой. Во-первых, она девчонка, а это значит, что ее корпус находится прямиком на противоположной стороне от нашего. У нас просто не будет времени. Во-вторых, она наверняка будет там же, где и все остальные – в столовой. А нам туда вход закрыт, потому что обратно мы уже не сможем выйти, – сказал Уил. Пол все время молчал. Он не мог определиться и не хотел обижать никого из нас.

– Если я придумаю, как ее вызволить, мы возьмем Джорджию с собой?

– Если у тебя хватит мозгов, чтобы провернуть все это, то да, мы возьмем ее. При условии, что ты потом не будешь об этом жалеть.

– Но почему я должен жалеть об этом?

– Потому что она не останется с тобой, – сурово сказал Уил.

– Не говори так. Это неправда.

– Верь не верь, но я знаю, что говорю.

– Откуда ты можешь это знать?

– Оттуда. Я повидал таких. Видно же, что у нее совсем другие планы на жизнь. А ты хочешь изменить их, но она этого не хочет.

– Вот еще! Я больше не намерен говорить об этом. Мы убежим вчетвером.

– Правда твоя, – заключил Уил, а карлик просто покачал головой в знак согласия с обеими сторонами спора.

День побега близился, а я никак не мог придумать свой план. Уил был прав, мне не хватало опыта, мой молодой ум тогда не мог ничего придумать. Но в день побега все решилось само собой.

Двадцать пятого декабря произошло вот что. Мистер Фишер построил нас по средь белого дня и назвал несколько фамилий, в числе которых была моя и Пола. Директор заявил, что нас сегодня переведут на другие работы в другой город. А для меня и Пола это значило только одно – что нас увезут в рабство или еще хуже. Помимо этого демон также объявил, что перевод состоится сегодня вечером после праздника. Поэтому все названные лица обязаны присутствовать там и должны быть освобождены от работ, если они трудятся в свинарнике или прачечной.

– Мы пропали, – сказал я.

– Не унывай, мы что-нибудь придумаем, – не сдавался смелый карлик.

– Есть какие-нибудь мысли? – спросил Уил, который тоже был обеспокоен.

– Есть одна мысль, но мне нужно, чтобы вы сегодня отвлекли сторожа, стоящего у запасного выхода из столовой, – сказал Пол.

– Что ты задумал? – с глубоким интересом спросил мальчик в шляпе.

– Узнаешь, когда все свершится.

Так было решено действовать. Во время обеда мы с Уилом подошли к сторожу, чтобы поинтересоваться у него по поводу работы в свинарнике. Что может быть он предложит нам другую работу. Но тот смотрел на нас очень странным образом. Он не понимал, что мы от него хотим, и начал нас прогонять. В это время позади сторожа появился Пол. Он просто прошел мимо и ничего не сделал. Тогда мы подумали, что у него не получилось.

После обеда Пол куда-то пропал и его долго не было. Мы с Уилфридом начали беспокоиться. Наконец хитрый карлик появился и, тихо подойдя к нам, достал из своего кармана маленький деревянный ключ. Сначала мы не поняли, что это такое, но потом Пол объяснил:

– Это ключ от двери запасного выхода в столовой.

– Как ты его сделал?

– Я вырезал его из куска доски, которую я оторвал от пола. Это точный дубликат.

– Откуда ты знаешь? У тебя же нет настоящего ключа, как ты мог сделать дубликат?

– Я запомнил каждый зубчик. У меня есть один секрет – я могу создать копию почти всего что угодно. Это мой талант с рождения. Так мне сказал Ван Дер Вал – мой истинный отец.

Мы переглянулись с Уилом и заулыбались.

– И как вы уже поняли, – продолжил Пол, – теперь мы убьем одним выстрелом двух зайцев! Мы сможем забрать Джорджианну с праздника и выйти через дверь с помощью ключа. А затем мы будем действовать по старому плану.

– Замечательно! Великолепно. Ты настоящий маг, МакЛарен! – обрадовался Уил. Я также не стал скрывать своей радости, и мы начали прыгать от счастья.

– Осталось только одна единственная проблема. Нужно отвлечь сторожа, чтобы мы смогли незаметно выйти.

– Кажется, знаю, как это сделать, – сказал я.

Пришло время праздника. Детям было разрешено одеться в праздничные наряды. Мы пришли в столовую, где был накрыт стол. Была каша, суп, жареная курица, овощи, фрукты и молоко. Для каждого ребенка в этом приюте случился пир, после которого начались танцы и песни. А уже потом вышли артисты и начали показывать всякие фокусы. К сожалению, у нас не было времени праздновать. Все внимание было сосредоточено на побеге. Мы собрались втроем и искали Джорджианну, которая появилась сзади и напугала нас. Она была в какой-то маскарадной маске и ее невозможно было узнать. Мы вкратце оповестили ее о побеге. Сначала она молчала и стояла в полном недоумении. Уил начал нервничать и повторял, что не стоило нам вообще ей что-то говорить. Но потом Джорджия вернулась из подсознания и сказала, что несомненно пойдет с нами.

Теперь на мне лежала основная задача, без которой о побеге не могло быть и речи. Я должен был действовать четко и хладнокровно. Пройдя через весь зал, я нашел Эвана. Он стоял рядом с факирами. Когда он отвернулся, я обошел его сзади и подложил ему в карман серебряную монету, которую мне отдал отец. Затем я нашел в зале мистера Фишера и с наигранным видом обратился к нему.

– Сэр!

– Чего тебе, Пэрриш? Иди веселись перед отъездом.

– Сэр, я кое-что видел.

– И что же ты видел? – повышенным тоном спросил он меня.

– Я видел, как Эван взял из сумки факира серебряную монету и положил ее себе в карман.

– Не может этого быть! – вскипел он и помчался к нарушителю.

В этот момент музыка прекратилась. Демон подбежал к Эвану, который невозмутимо стоял перед ним, совершенно не подозревая о том, что происходит.

– Покажите ваши карманы, мистер Эндерсон!

– Мои карманы? – удивился тот.

– Да! Ваши карманы! Выверните их!

Эван вывернул карманы, и из одного из них выпала серебряная монета. Все ахнули. Сторож, стоявший у двери, бросился на зов мистера Фишера.

Лицо директора и Эвана нельзя было забыть. Можно было только посмеяться над этой картиной, но к счастью, в этот момент мы уже открыли дверь и бросились бежать в свинарник за лестницей и веревкой. Справившись с этим простым делом, мы приставили лестницу к стене и перелезли на ту сторону.

Благодаря нашим стараниям, уму Уила, находчивости и мастерству Пола, а также моей ловкости, мы смогли сбежать из «ямы».

Что случилось потом, я расскажу в следующей главе.

IV

После побега прошла неделя. Мы слонялись по улицам и подворотням в поисках пропитания. Особо нечем было поживиться. Пол постоянно предлагал идти работать на фабрику, но каждый раз Уил отвечал ему, что нас троих может и возьмут на работу, но Джорджианна останется без помощи и пропадет на улицах. Никто из нас не мог допустить этого.

К слову о родительском доме: там я уже бывал два раза, но никто не открывал дверь. Я надеялся увидеть отца. Всё время думал, что он вернется из своего путешествия, но к несчастью, этого не произошло.

В очередной раз проснувшись в трущобах, я не обнаружил Джорджианну рядом с собой. Выбежав на улицу, я начал искать ее повсюду, пока не увидел вдалеке.

– Джорджия! – окликнул я ее. Она обернулась и на мгновение остановилась, но затем, словно, не обращая на меня никакого внимания, пошла дальше.

Я догнал ее и спросил: в чем дело и куда она уходит?

– Я не могу остаться с вами. Мое место не здесь. Я должна вернуться туда, где выросла. Там я попробую найти свою тетю, если она еще жива. Если нет, то уеду в Лондон и устроюсь куда-нибудь работать… – она была в отчаянии. По ее лицу можно было определить, что у нее есть какая-то цель, о которой она никому не расскажет.

– Ты бросаешь нас? Не уходи. Прошу тебя. Все наладится, мы с ребятами будем работать и позаботимся о тебе.

– Нет, я не могу. Прости, – она уже хотела уходить, но я взял ее за руку.

– Постой, Джорджианна. Я хотел сказать… Ты мне нравишься, и я пойду с тобой, – но она не слышала меня, не ответила ничего на мое признание.

– Нет, Аарон. Тебе нельзя со мной. Если судьбе будет так угодно, то мы еще встретимся с тобой, – она была слишком сурова, как мне тогда казалось. Ничего больше не сказав, она ушла, подарив мне улыбку на прощание.

«И снова потеря, – думал я. – Неужели Господь не смилуется надо мной? За какие проступки и преступления он наказывает меня?»

Я вернулся к своим друзьям. Они уже проснулись и ждали меня и Джорджию.

– Где эта упрямая девчонка? – спросил с насмешкой Уил.

– Она больше не вернется, – ответил я.

– Что случилось? – забеспокоился карлик.

– Она уехала к себе домой и просила оставить ее.

– Все как я и говорил, – с состраданием произнес Уилфорд. Я вспомнил, что он мне говорил еще в приюте, когда я уговаривал взять с собой Джорджию.

– Аарон, – начал Пол. По его голосу я понял, что он не хочет меня обидеть, но в силу обстоятельств, он счел необходимым сказать. – Раз так вышло, что наша подруга покинула нас, не считаешь ли ты, что было бы разумно с нашей стороны попытаться найти работу на фабрике?

– Да, Пол. Ты прав, нам нужна еда, – в ту минуту меня терзали другие мысли. Но я также понимал, что в действительности мы не сможем прожить долго на улицах Глазго без еды. Воровать никто из нас и не думал, поэтому мы решили пойти честным путем и заработать себе на пропитание собственным трудом.

Посовещавшись, у нас появилось несколько вариантов, куда мы могли устроиться на работу: текстильная фабрика Берка, табачный завод, фабрика по производству кофе «Black Grain» и угольные шахты. Самым крайним вариантов были шахты или порт. Мы хотели заработать на еду, а не умереть от постоянного непосильного труда. Поэтому первым делом мы отправились на фабрику Берка.

Текстильная промышленность стояла на первом месте среди остальных монополий. В основном это были хлопок и шерсть, ввозимые из колоний черного континента. После Гражданской войны в Америке, откуда также привозились разного рода ткани, особенно хлопок, английская экономика пережила небольшой кризис, однако за счет своих колоний быстро возобновилась.

Фабрика Берка была не самой крупной среди всех текстильных фабрик Глазго, однако шанс найти работу был только там. Всё дело в том, что хозяин этого комплекса мистер Берк совершенно справедливый и щедрый человек. Несколько лет назад мой отец рассказывал о нем, прочитав статью в газете, где говорилось о том, что данный джентльмен совершал крупные пожертвования в сиротские дома, а также продвигал вперед науку и искусство, оказывая их деятелям финансовую поддержку. Своего рода меценат и просто хороший человек. Так мы думали и, приняв во внимание все эти доводы, нам показалось, что нас прямо-таки оторвут с руками и возьмут на работу, справедливо ее оплачивая.

Мы прошли на территорию фабрики, зашли в главное здание. Мужчина, стоявший на входе, сначала не хотел нас пускать, но вовремя появился сам мистер Берк, который в то время по счастливой случайности оказался там.

– Прошу Вас, мистер Хэтчер, будьте так любезны, не кричите на этих детей, – обратился он к тому мужчине. – Эти господа, видимо, что-то хотели предложить, не так ли?

– Да, сэр, – немного заикаясь сказал Пол. – Дело в том, что мы ищем работу… Мы много чего умеем… Мы готовы на минимальную зарплату… – поспешно говорил Пол.

– Простите меня, друзья, но к великому сожалению, я не могу взять вас на работу. Вы слишком молоды, – мы не знали, правду ли он говорит или лжет, но мы ничего не могли поделать.

– Может хотя бы в подмастерье? – умолял Пол.

– Боюсь и этого не могу вам дать. Однако я понимаю вашу безысходность и в моих силах только дать вам денег на еду. Это все, что я могу сделать для вас, – сказал мистер Берк, вытащив из кармана горсть монет.

– Мы очень благодарны вам, сэр, – сказали мы почти хором. И правда, нам очень повезло, что он так просто дал нам денег на еду, что трудно вообще было представить, как это возможно.

Мы не делили монеты поровну, а решили купить что-то на них и поделить уже пищу на всех. В тот день мы насытились несколькими рогаликами из бобовой муки и одной четвертиной хлеба. Водой же напились из фонтана на площади.

На следующий день, подкрепившись хлебом, мы отправились на табачный завод, но нас даже не пропустили на его территорию. А на кофейной фабрике нам особенно не повезло: сторож спустил на нас двух бешеных собак. Так что мы разбежались в разные стороны, а потом целый день искали друг друга. После этого случая мы договорились, что если разделимся, то место встречи будет у фонтана.

Других вариантов, кроме угольных шахт или речного порта, не оставалось.

«Из двух зол выбирают меньшее», – сказал тогда Пол, поэтому на следующее утро мы отправились в порт. Сначала мы долго искали к кому можно обратиться за работой. Один матрос указал на человека, стоящего вдалеке. Он был одет в черное пальто – на распашку, под которым виднелся хлопковый жилет, не отличающийся дороговизной; на нем также были надеты бриджи, очень странные на вид, которых ранее я видел только на гравюрах XVII века. Точно на таких же гравюрах я видел необычный головной убор, как у этого иностранца. Он назывался, как мне стало известно намного позже, «монмутская шапка», вязаная из шерсти толстой нитью. Но самое чудное было то, что эта одежда была надета как-то небрежно, словно джентльмен одевался впопыхах. К слову, человек этот был явно иностранец. Его одежда была великолепно сшита, хотя и была на манер XVII века. И что самое интересное, по ней нельзя было судить о его нации. Невозможно было сказать, голландец он, ирландец, француз или швед. Ничто не выдавало в нем общих черт, характерных для жителей какой-либо страны.

Лицо его было обветрено: грубая кожа матового цвета была похожа на кусок дерева, выброшенной на берег штормом. Черные подвижные брови, мощная широкая челюсть и орлиный нос отчасти выдавали в нем авантюриста со вспыльчивым нравом, которому неведом страх.

Телосложение иностранца было крепким. Несмотря на наш небольшой возраст, уже тогда я мог сравнить его с другими людьми крупного телосложения, и данный экземпляр не уступал им. Мы подумали, что это и есть капитан судна, стоящего у причала.

Был февраль, и на улице уже целую неделю бушевал сильный мороз, из-за чего на реке встал лед. Судя по всему, именно по этой причине капитан был до крайней степени взволнован и сильно ругался, глядя на реку.

– Добрый день, мистер, – обратился к нему смелый карлик.

– Чего тебе, коротышка? – грубым звонким голосом произнес капитан.

– Мне и моим друзьям нужна работа. Возможно…

– Ты решил, что она есть у меня? – не успел договорить Пол, как грубиян перебил его.

– Нам сказали…, – пытался продолжить маленький ирландец.

– Кто вам сказал эту брехню, черт возьми? Эти бедняги, что трудятся в поте лица? – указал он жестом головы в сторону работающих матросов.

– Да, сэр.

– Хах! Хорошо, – усмехнулся бородатый силач, – значит вам нужна работа? Я правильно понял?

– Да, сэр, – ответили мы.

– А что вы умете? Подойдите ко мне и покажите свои руки! – приказал он. Мы же, повинуясь, показали ему свои ладони. – Вижу-вижу. Трудяги, значит. Когда я был в твоем возрасте, – наклонился ко мне капитан, – я уже работал на верфи и вязал шкотовые узлы получше, чем эти бездельники, – снова указал жестом на матросов.

– Сэр, мы готовы вязать узлы, если нас этому обучат. Мы схватываем все налету. Это чистая правда, сэр, – заявил Пол.

– А ты чего молчишь? Самый умный, да? – спросил капитан Уила, который наблюдал за происходящим.

– Да, сэр, – не краснея сказал Уилфрид.

– Дурак тот, кто думает, что умный, и не потерян тот, кто считает себя дураком. Знаешь, что я о тебе думаю? – спросил он Уила.

– Нет, сэр.

– Я думаю, что ты негодяй. Потому что вижу, что ты задумал неладное. У тебя в душе тьма и раздор.

– Вы не можете этого знать.

– Отчего же не могу?

– Потому что вы сами одеты как павлин. Только глупец мог одеться так, как оделись вы, сэр, – упрекнул капитана смелый мальчик. Но мы с Полом боялись, что теперь нам точно не видать работы у этого господина. Еще повезет, если он нас не побьет.

Промолчав несколько секунд, капитан втянул табачный дым через свою черную трубку, а затем выдавил его из легких и залился смехом. После этого он захрипел и сильно покраснел, словно ошпаренный паром. Потом также резко успокоился, как и начал свое представление.

– А ты мне нравишься, черт возьми! – сказал капитан. – Пропади я в бездне, если это не самый удачный день в вашей жизни, мои маленькие капуцины! Я возьму вас к себе на работу при условии, что платой будет только еда и никаких денег. А также вы обязуетесь соблюдать все правила на моем судне и, не обсуждая, выполнять мои указания. Взамен я даю вам работу, еду, крышу над головой до того момента, пока не наступит весна. Спать вы будете вместе с матросами, но на полу. Пусть у вас не будет коек, но насколько я вижу, вам не привыкать. Зато вы будете в тепле и, по крайней мере, ваши желудки будут наполнены. Что скажете? – и он снова с особой силой втянул дым через трубку.

Капитан был прав – это действительно был самый удачный день в нашей жизни, и мы, разумеется, согласились на его условия. Капитан просил называть его «капитан», а также разрешил называть его по имени – мистер Тич. Но просил никогда не называть его так в присутствии кого-либо не из команды. Судно, на котором мы теперь обосновались до весны, называлось «Белая птица». Забавно, но никто на корабле, включая самого капитана, не мог объяснить, почему эта шхуна так называлась. Любой из них пожимал плечами и говорил: «никто не знает».

Мистер Тич дал нам работу, как обещал. Сначала целый месяц мы перетаскивали мешки со шхуны на берег. А следующие два месяца – другие мешки с берега на шхуну. В первых находился товар на продажу в виде чая, зерен бразильского кофе, каких-то непонятных ящиков, содержимое которых никому не было известно, кроме самого капитана. Также выносились несколько тонн сукна, банановое вино и какао-бобы. Судно ходило в Южную Америку – это было очевидно (по крайней мере для Пола). Грузили мы уже другие вещи: в основном это были инструменты (мотыги, грабли, топоры, молотки, пилы, клещи, рубанки, скобели и другие), а также английские товары «на обмен».

Работа была умеренной, не частой, но довольно тяжелой. Ящики и мешки были слишком тяжелы для нас, но мы старались и помогали друг другу. Некоторые ящики мы тащили втроем, а некоторые по одному. Никто из нас не жаловался, наоборот, Пол все время подбадривал нас смешными историями, а мы не скучали и слушали его россказни вместе с матросами.

Кстати говоря, матросы на «Белой птице» были очень дружелюбны. Как мне рассказывал Пол, повидавший множество моряков, нигде он не встречал таких добродушных людей, как на «Белой птице». Часто, собравшись почти всей командой в одной каюте, мы слушали музыку. Капитан купил на свои сбережения фонограф – недавно изобретенный прибор для записи и прослушивания звуков. Для всех нас без исключения это была диковинная штука, которой все дивились.

Ели мы тоже очень хорошо. Капитан никогда не жадничал и был справедлив в отношении нас. Он также порой задавал нам разные философские вопросы. Внимательно слушал наши ответы. Он говорил: «Я старею и моему уму нужны молодые размышления. Поэтому то я и спрашиваю вас, мои маленькие капуцины».

Капитан был весьма любопытен, а иногда он разговаривал сам с собой. Это вовсе не было помешательством или сумасшествием, скорее он просто вел внутренний диалог. Периодически мистер Тич чертыхался на всех и ругал за ничегонеделание. В основном это было во время отдыха, которое он сам и прописал в дневном графике. Вваливаясь в каюты, зачастую он обращался к нам, говоря, что мы «ленивые кашалоты», «безмозглые пеликаны» или «проклятые обезьяны». Но затем, немного остыв, он преспокойно высказывал свое уважение к нам, говоря: «Вы у меня вообще-то молодцы. Никто в этом чертовом порту не умеет работать как вы, друзья!». Иногда нам казалось, что внутри этого человека кроются сразу две души.

Капитан Тич не был простым человеком, хотя на первый взгляд могло так показаться: морской волк, частенько дававший волю своему кулаку и внутреннему желанию хорошенько напиться. Но это было не так. Ясно было одно – человек этот подчинялся только морскому ветру и волнам.

Однажды мы вышли с Полом подышать на верхнюю палубу. Разговаривая о жизни, мы даже не заметили капитана, сидевшего на бочке у грота. Лишь только, когда он зажег спичку, чтобы закурить свою любимую трубку, мы немного сконфузились. Мрачно-задумчивый взгляд мистера Тича был устремлен в пустоту. Видно было, что его мучила какая-то большая забота.

– Капитан, сэр…, – поздоровались мы, сняв шляпы.

– А, это вы, – вдруг он вышел из своей задумчивости. – Вот скажите мне на милость, господа, в чем смысл жизни?

– Служить другим и делать добро! – проговорил быстро Пол.

– Это сказал Аристотель. Нет-нет! Мне нужно, чтобы вы сами сказали мне, в чем смысл жизни человеческой? Ну, подумайте, поразмыслите как следует, – Пол задумался, подняв кверху голову. И меня заинтересовал этот вопрос: ведь действительно, в чем смысл жизни? Да вот хотя бы моей жизни, а не всего человечества.

– Мой смысл жизни в том, чтобы отыскать родителей, – ответил я.

– О, нет, – задумчиво произнес капитан, – это твоя цель, а я говорю про смысл жизни. Но ты правильно подумал, сказав, что смысл жизни «твой». Стало быть, у каждого из нас свой собственный путь, своя личная миссия. Итак? – требовал он ответа.

– Мой смысл жизни в том, чтобы стать известным человеком. Построить свою фабрику и жить как король, – шутливо произнес Пол.

– Это мечта, сынок. Смысл! Это назначение. Для чего ты родился? Для чего каждый из нас родился хоть даже на этом куске земли? Это необходимость что-то сделать, предпринять, остановить или запустить процессы, посильные нам – время, место, обстоятельства, наши эмоции, мотивы, цели. Что мы такое? – капитан скорее всего задавал риторические вопросы и его сильно увело в сторону от сути. Затем он еще пятнадцать минут объяснял нам, в чем разница между мечтой, целью и смыслом, допекая нас всякого рода загадками, заставил нас упражняться в глубокомыслии. И вконец он снова задал вопрос, который задавал вначале.

– Честно сказать, я пока не нашел своего смысла жизни, сэр, – ответил я, – Я еще слишком мал, чтобы рассуждать об этом. Когда придет время, я пойму свое предназначение, а пока я слепо плыву вперед, как шлюп без парусов в туманном море, – сказав это, я сам был удивлен своим размышлениям и красноречию, как мне тогда показалось.

Капитан одобрительно покачал головой и сказал:

– Великолепно. Ты почти в точности описал мой собственный смысл жизни. Надеюсь, что ты найдешь свой. А ты, карлик, что надумал? – обратился он к Полу.

– Я думаю, сэр, что смысл моей жизни в том, чтобы оставаться тем, кем я являюсь. Не сходить с намеченного пути, постепенно решать жизненные трудности, выполнять свои маленькие цели и в конце обрести мечту.

– О! Очень хорошо, Пол. Ты превзошел самого себя, уверяю тебя, мой маленький друг! Из тебя вышел бы хороший джентльмен, будь ты ростом повыше, – сказал капитан и рассмеялся.

После нашего вечернего разговора каждый из нас нуждался во сне. Когда я лег в свою постель на полу, то не нашел рядом своего друга Уила. Пол обеспокоенно посмотрел на меня:

– Наверное, он отошел по «важному делу», – сказал он, намекая, что Уил ушел в гальюн. Мы не стали его ждать, сон уже окутал нас.

Поутру капитан разбудил команду громким воплем:

– Вставайте живо, проклятые медузы! Стройся у грота!

Это не было похоже на обычное утро. Вскоре мы поняли это, когда на построении увидели бобби, стоящих подле капитана.

– Ну что же… Где этот маленький гаденыш!? – заорал мистер Тич. Все молчали и не понимали, о ком идет речь, – Молчите. Ладно. Повторяю в последний раз, где Доусон?!

Наконец все поняли о ком говорит капитан. Мы очень удивились, когда услышали о нашем друге и подумали, что он натворил что-то плохое. Так и вышло, только натворил он то, что никто из нас от него не ожидал. На палубу поднялся Уил:

– Я здесь, – серьезным тоном ответил мальчик в шляпе. Не успел он появиться, как полиция схватила его и увела с корабля.

– Для тех, кто не в курсе. Этот маленький паршивец вчера заколол насмерть одного толстосума. Какой-то там негоциант с юга Шотландии. Как же его фамилия, черт меня дери!? Тьфу! Какого дьявола я вообще засоряю себе мозги этими мыслями!? Ах да! Вы двое, со мной, – сказал капитан, указывая на меня и Пола.

Трудно передать наши эмоции, ведь Уил был нашим другом. Как он мог поступить так безрассудно, когда у нас была работа и хорошая компания? Нас приняли как своих, кормили, уважали, а что теперь? Как на нас будут смотреть матросы и капитан?

Мы зашли в рубку.

– Надеюсь, вы понимаете, что ваш друг убийца? Я сразу это понял, когда увидел его глаза. В них была пустота. А теперь, скажите мне на чистоту, вы знали о том, куда пойдет Уил и что натворит?

– Нет! Сэр! Мы не знали этого, – клялись мы капитану, умоляя его не выбрасывать нас на улицу.

– Ладно-ладно! Успокойтесь, я верю вам. Вы хорошие ребята и нравитесь мне. К тому же, работы еще невпроворот, так что от вас еще может быть много пользы. Я на вас рассчитываю и потому прошу уведомлять меня о каждом выходе в город. Не хватало еще, чтобы вы влезли в какую-нибудь неприятную историю.

Мы поблагодарили капитана за его понимание и справедливое отношение к нам, а затем приступили к повседневным делам, постоянно разговаривая о случившемся.

Так прошло несколько месяцев, и уже наступила весна. Льда на реке давно не стало, и капитан, видимо, готовился к отплытию. Наконец он вызвал нас к себе и заявил, что намерен уходить в море уже на следующей неделе, и спросил, не желаем ли мы присоединиться к его команде, раз уж мы так хорошо работали и со всеми подружились. Это было очень замечательным предложением, особенно когда капитан Тич заверил нас в том, что будет платить нам такую же сумму, какую получает юнга на рыболовном судне. Также он обещал обучить нас морскому делу и в будущем дать возможность работать на «Белой птице» постоянно.

Я так сильно обрадовался этой новости, что несколько минут, стоял как вкопанный, а потом посмотрела на Пола, который весьма задумчиво потирал подбородок кулаком.

– Сэр, – начал он, – я благодарен вам за это прекрасное предложение, но вынужден отказаться от него. Моя натура такова, что слишком много хочет от жизни, и потому я прошу вас помочь мне, высадив меня в любом порту поближе к Лондону. Там я хочу обосноваться и построить свою маленькую империю текстиля, если удача улыбнется моим стараниям и терпению.

– Ты знаешь, карлик… Я ведь из тех людей, что смотрят не только на камни, – начал капитан.

– Что это значит? – спросил Пол.

– Многие, прогуливаясь по побережью, видят под своими ногами булыжники и камушки, лежащие на желтом сухом песке, казалось бы, совсем неприметные, холодные, без всякой жизни, но я не такой. Я поднимаю камни и вижу жизнь. Я вижу, как под обычными на первый взгляд камнями скрывается их суть.

– И что вы видите под этими камнями, сэр?

– По-разному: обычно там ничего, пустое место. Но попадаются интересные экземпляры: ракушки необычайной формы, осколки коралла, крабы, которые так и норовят выскоблить кусок от меня, иногда под большими, старыми булыжниками я нахожу жемчужины, а под маленькими камнями встречаются самородки. Они давно лежат там, и зачастую никто не обращает на них внимания, но я нахожу их. Ты, Пол, тот самый самородок, и я надеюсь, что ты достигнешь своей цели.

– Благодарю вас, капитан!

Капитан как всегда излагал глубокие мысли, хотя на тот момент не совсем мне понятные. Но меня больше беспокоило другое.

Признаться, от слов Пола мне стало немного обидно, что мой друг, не посоветовавшись со мной, так быстро все решил. Неужели и он бросит меня? Неужели никому я не нужен? Я злился и поэтому молча выбежал из каюты.

Свежий речной воздух понемногу унимал мое беспокойство и возбужденное состояние. Все-таки я был еще ребенком, хотя капитан говорил, что ему также, как и мне, пришлось рано повзрослеть. Я чувствовал, что еще пока не готов взрослеть. Мои жизненные принципы еще не до конца сформировались, а потребности резко отличались от потребностей Пола, капитана или кого-то из команды. Я думал об этом, когда со мной случился очередной приступ. Последнее, что я помню, это резкая боль в затылке и глазах, а затем в мимолетном забвении я увидел отца, вернувшегося домой, он махал мне рукой и звал к себе, я увидел главную улицу, как стою на ней, ожидая чего-то, мне привиделся богатый дом и множество сверкающих люстр, большой светлый зал с мраморным полом, все танцевали, а я был в центре всего этого праздника.

Когда я очнулся, рядом со мной был Пол. Он сообщил мне, что прошли сутки с момента, как они нашли меня лежащего на палубе. Они подумали, что я умер, но, прощупав пульс, пытались привести меня в чувства. Однако ничего из этого не вышло и им пришлось поместить меня в каюту под присмотром Пола. Он сильно испугался за меня и попросил прощения за то, что уезжает. Он сказал, что иначе не может поступить и потому просит меня понять его. На что я ответил ему, что понимаю и желаю ему, чтобы все его намерения сбылись, чтобы удача была всегда на его стороне. Карлик почти расплакался и обнял меня.

Я думал о своем видении и надеялся, что оно пророческое. Иногда у меня бывали подобные видения, которые сбывались, но я сводил все к суеверию до последнего приступа. Теперь мне казалось, что это был не просто сон или вспышка из закоулков памяти, а настоящее предзнаменование, сулящее только хорошее. Потому, не долго раздумывая, я пошел к капитану и сообщил ему о своих намерениях – что ухожу, также, как и Пол, но не в Лондон, а туда, где я родился и вырос. Я также рассказал капитану о своем видении. На что он ответил мне: «Знаешь… Все эти твои вещие сны могут быть правдой, но, а что если нет? Скажу тебе только одно. Мы уплываем через три дня, и, если ты, навестив свое родное гнездо, не обнаружишь там живой души, всех тех, кого ты ждешь, и тех, кто тебе привиделся, то непременно возвращайся на «Белую птицу», и мы отправимся в море. Видит Бог, не простая твоя судьба, а значит и человек ты не простой. Желаю удачи, юный пилигрим». Он крепко сжал мою ладонь и удалился, выкрикивая имена матросов, чтобы выдать им порцию ненависти относительно грязной палубы.

После разговора с капитаном я распрощался со своим маленьких другом Полом. Он как обычно был весел и пел задорную ободряющую песню, подбрасывая старую монету в воздух. А после мелодично просвистел какую-то короткую мелодию и, обняв меня, попрощался, сказав: «До свидания, мой друг. Я верю, что мы еще обязательно встретимся! Вот увидишь! Судьба благосклонна к таким как мы и уверяю, что рано или поздно наши пути снова пересекутся на поле этой суровой жизни».

Вещей у меня почти не было. С собой я взял только немного еды, сколько мог позволить капитан, и денег, которые мне дал Пол, выиграв их у матросов.

От реки до центра города было идти довольно далеко, поэтому я шел быстрым шагом, чтобы успеть до темноты. По пути я не забыл заглянуть в аптеку доктора Уайта, но там его не обнаружил, как и самой аптеки. Теперь на том месте открыли чайную лавку.

Пройдя до своего дома, меня вдруг обуяло неведомое чувство, сродное волнению и тревоги. В моей груди словно зажегся огонь, а в животе начало бурлить. Я прибавил шаг и очутился у самой двери. Не теряя времени, я постучал трижды. Потом еще три раза, но меня встретила лишь мертвая тишина. Я решил, что не стоит отчаиваться, и прогулялся до булочной Дюшера. Однако и там меня ждала досада. Булочной уже давно нет, и место попросту простаивает.

Набравшись терпения, я стал ждать, пока вернется отец. Я все же надеялся на этот благоприятный исход, но мои ожидания не оправдались. Три дня я просидел у дверей своего дома, мои припасы уже почти закончились и нужно было решать, оставаться и ждать отца, который может вовсе не вернется, и все мои сны всего лишь игра воображения, либо мне стоит скорее бежать в порт и успеть на корабль Тича. Со слезами на глазах мне пришлось оставить свою затею с бессмысленным ожиданием, и я побежал что есть мочи, чтобы успеть к отплытию.

Бежал я так быстро, что несколько раз спотыкался и падал, но вставал, не обращая внимания на разодранные ладони, и бежал еще быстрее. Но мои усилия не стоили ничего. Дым «Белой птицы» виднелся на горизонте. Я кричал, махал руками, но все это было бесполезно, вряд ли кто мог увидеть меня с такого огромного расстояния. Упав на колени, я смотрел в землю, слушая зловещий крик чаек, круживших над моей головой.

В тот момент я думал о том, как было бы сейчас хорошо оказаться на палубе «Белой птицы», сидеть в каюте, попивая горячий чай вместе с товарищами, а также думал о том, какой же я дурак, что поддался самовнушению. Разбитый и уставший, я пробрался в какой-то сарай и заснул.

Рано утром меня разбудил старик, потребовавший срочно уйти и больше никогда не попадаться ему на глаза. В подтверждение своих требований он настойчиво начал угрожать мне вилами, чертыхаясь и бранясь в мою сторону всеми существующими неприятными и обидными словами. Так что с самого утра у меня было испорченное настроение.

Идя по улице, я начал рассуждать о том, что же мне теперь делать. Был вариант пойти на фабрику и попытать счастье там. Даже была идея вернуться в детский дом, но тут же отпала, когда я вспомнил о торговле детьми и о том, какое наказание меня ждало там за побег. Бьюсь об заклад, что нас до сих пор ищут в том районе, поэтому туда я однозначно не сунусь. Пока я думал, то увидел на одной из улиц двух парнишек, одетых также скудно как я. Они чистили обувь прохожих и получали за это монеты. Хотя прибыль с такого дела была не такой уж и большой, даже не средней, но за день-два вполне можно было заработать на кусок хлеба.

Немного понаблюдав за их действиями, я раздобыл в мусоре старую ветошь, несколько пустых банок из-под ваксы Кильнера и Лака Гунтера и сломанную гнилую щетку, которую я смог подлатать и сделать из нее неплохую щетку для обуви. Долгое время я искал чем можно полировать обувь, потому как у меня не было вакс, что имелись у тех ребят. Но затем я вспомнил, как мой отец полировал игрушки из дерева воском из-под свечи. Такую свечу я нашел в трущобах, неподалеку от «старых улиц».

Последнее, что мне оставалось – это ящик, куда бы прохожие могли поставить ногу для чистки обуви. Увы, найти ящик я не смог, но зато я нашел булыжник, который кое-как приволок на прохожую улицу. Там я разместил табличку, написанную углем: «Чищу обувь всего за 1 фартинг». К слову о хлебе: чтобы его купить, мне нужно было заработать семь пенсов или двадцать восемь фартингов, то есть почистить двадцать восемь пар обуви. Вроде бы это немного, но в первый день я заработал всего четырнадцать фартингов. Причем мне крупно повезло и один добрый джентльмен дал мне целых четыре фартинга вместо одного.

Я был очень голоден и силы покидали меня. Во второй день я с большим трудом заработал девять фартингов, причем один негодяй решил не платить бездомному мальчишке и пытался уйти, а я пытался остановить его, что было ошибкой. Он толкнул меня и свирепо заорал, что вызовет полицию, если я – «проклятый беспризорник!» – не отстану от него. Эта ситуация не на шутку разозлила меня, чувство несправедливости завладело моим сознанием, и я набросился на неблагодарного прохожего, а он отшвырнул меня ногой и начал звать людей в форме. Мне ничего не оставалось, как бежать, прихватив с собой табличку.

Я пошел на рынок и купил себе две теплых ржаных булочки, которые я съел за считанные секунды. Напившись из фонтана, я в принципе был доволен. Под теплым солнцем меня разморило, и я уснул.

Проспав какое-то время, мной была предпринята попытка захватить чужую территорию, устроившись прямо возле фонтана с той самой табличкой. В этот раз мне даже удалось раздобыть ящик. Но моя предпринимательская деятельность закончилась также быстро, как и началась: подлетели трое крепких бездомных ребят и отметелили меня как следует за то, что занял их место заработка. Естественно, я не успел извиниться. Ведь если бы они просто попросили меня уйти, то я бы ушел, чем позволил себя избить. Все-таки голова на плечах у меня была.

После этого случая и еще подобных двух, я наконец отыскал место, где меня никто не трогал, и полиции поблизости не было. В общем именно то место, которое я искал. Правда, людей здесь ходило меньше, но зато я был там один, кто чистил обувь, так что все шли ко мне. В первый же день я заработал шесть пенсов и смог купить себе хлеба, хотя и не первого дня, но все же большой кусок.

Так я работал три недели. Было два дня, когда я не смог заработать ни одного пенса. Тогда я голодал и бранился, как бранятся матросы на шхунах. Я не знаю, какой это был день, но тогда я был очень расстроен тем, что не смог преуспеть даже в таком простом деле, как чистка обуви. Усевшись на каменный тротуар, я глядел прямо перед собой, думая о чем-то, пока не увидел, как у одного из прохожих выпали золотые часы. О да! Это были настоящие золотые часы, продай я которые, мог бы позволить себе есть целый год, не отказывая себе почти ни в чем. Но вы уже знаете, что парень я был честный и глупый. Поэтому почти не задумываясь, я подобрал часы и побежал к тому мужчине, который их обронил, крича ему в спину:

– Сэр! Сэр! Стойте! – мужчина обернулся. Он был очень прилично одет, как одеваются бароны или лорды. В его смуглом лице было что-то дерзкое, как бушующий ураган. Седая борода говорила о его солидном возрасте, а сигара в зубах подчеркивало его социальный статус, весьма высокий, между прочим. Старик сурово посмотрел на меня и молча ждал, что я скажу ему. – Сэр! Простите. Вы обронили, – сказал я ему и протянул золотые часы. Его глаза резко округлились, а рот приоткрылся, и сигара чуть не выпала. Он медленно протянул руку, чтобы забрать свое имущество. Затем посмотрел мне прямо в глаза, присел, чтобы быть на одном уровне со мной и произнес:

– Дружок. Где ты взял это?

– Я нашел это, сэр, возле моего рабочего места, там. Я чищу обувь, сэр и…

– Ты понимаешь, сколько стоят эти часы? – спросил он вдруг серьезным тоном.

– Дорого, сэр. Ведь они золотые. Похожие были у моего отца.

– Ты бездомный? У тебя есть кто-нибудь?

– У меня нет дома и нет родных. Я один.

– Получается, что ты зарабатываешь себе на жизнь чисткой обуви?

– Да, сэр.

– Ты мог забрать эти часы, продать их, и купить себе столько еды, сколько тебе и не снилось. Почему ты этого не сделал? – он спросил меня с огромнейшим любопытством.

– Мой отец учил меня, что в жизни всегда нужно поступать честно, как того требуют законы морали и нравственности. Он также говорил мне, что чужое нельзя брать, потому что это бесчестный поступок, недостойный мужчины.

У старика на глазах появилась слеза. Он быстро вытер ее и сказал:

– Пойдем со мной, сынок. Тебе больше нечего делать здесь.

В глазах его читалось добро, и я пошел за ним.

Следующие события я опишу вкратце. Они сыграли свою роль, но не так, как описанные выше.

Того старика, что подобрал меня с улицы, звали барон Рональд Кольридж. Он сделал состояние в Лондоне, где имел свою текстильную фабрику и сеть текстильных магазинчиков. Помимо прочего, он имел большое влияние в обществе, славился своим волевым характером, неподкупностью, живостью речи и тонким саркастическим юмором, который раздражал многих не очень интеллигентных людей.

Барон жил в пригороде Лондона. Его земли затрагивали несколько заповедников, три фермы и две реки. Территория была огромной. На ней располагался особняк Кольриджей, где и жил барон с двумя своими сыновьями – Джулиусом и Эдмундом. Жена барона умерла давно, а сам он не горел желанием иметь какие-либо отношения с противоположным полом, поскольку считал, что был уже слишком стар, и что женщина постоянно отвлекала бы его от важных дел. Человек он был весьма рассудителен, строг и всегда резко отзывался о том, что ему не нравится.

С того момента, как он забрал меня с улицы, минуло шестнадцать лет. Мистер Кольридж официально усыновил меня почти пятнадцать лет назад, и с тех пор я живу вместе с ним в особняке Кольриджей. Мой второй отец дал мне образование. Я окончил школу и Университетский колледж в Лондоне, где обучался на факультете преподавания и образования, который окончил с отличием. Об этом периоде своей жизни я буду упоминать в дальнейшем, когда это будет уместно. После обучения я работал с бумагами барона, частично помогал ему вести дела с текстилем и продажами. После всей этой суматохи я решил устроиться работать в школу преподавателем истории и политики. Проработав там какое-то время, отец предложил мне более престижную работу – секретарь в суде. Для этого мне не требовалось юридическое образование, а всего лишь знание языка и умение быстро вести записи судебных заседаний, что удавалось мне довольно виртуозно. Но и в суде я проработал недолго ввиду монотонности и скучности этой, казалось бы, на первый взгляд, простой работы. Последний год я зарабатывал тем, что печатал статьи в разных журналах.

Возможно вы скажете, что живу я прекрасно и ни в чем себе не отказываю. Возможно вы подумаете, что я пользуюсь всеми доступными мне благами и трачу деньги отчима как мне заблагорассудится. Но я вас разочарую, ибо по своей скромной натуре не могу себе этого позволить. Я живу в комнате, где убираюсь сам, стираю и выглаживаю одежду тоже сам, хотя иногда служанка миссис Валентайн, запрещает мне делать это самому и выискивает возможность постирать мои вещи заранее. Я же не смею сопротивляться ей. Она старая женщина, и мы с ней хорошо ладим. Помимо нее в доме живет и другая прислуга.

Особенно я не нравлюсь мистеру Бруксу – личному слуге старшего брата – Джулиуса. Я уверен, что этот неприятный старикашка желает мне зла. Он всегда смотрит на меня своими жуткими маленькими глазами, шепчет что-то себе под нос, плюется и резко бранится в моем присутствии. Впрочем, братья Кольридж тоже не питают ко мне особой любви. Сказать по правде, они меня ненавидят. Разумеется, мистер Кольридж знает об этом. Стоило ожидать негодования собственных детей, когда их отец подбирает с улицы бродягу и усыновляет его, ставя наравне с ними.

Впрочем, о наших взаимоотношениях и о моей новой семье в целом я расскажу вам в следующей главе.

V

Как я уже говорил, жил я в окрестностях Лондона – в поместье Кольриджей. Особняк, построенный еще во второй половине XVII века, имел довольно строгий вид и отличался мрачностью и загадочностью. Впрочем, как и все подобные сооружения, поместье Кольриджей являлось символом этой загадочности и мрачности. Впервые, когда я увидел его, мне было всего восемь лет и моему удивлению не было предела. Честно говоря, я даже немного испугался. Дело было не столько в самом особняке, сколько в его обитателях, которые казались мне совершенно мрачными людьми. Но вскоре я привык, и положение вещей сразу же изменилось. Я познакомился с миссис Валентайн, которая заменила мне мать, с братьями Кольридж, постоянно напоминавшими мне о моем «бродячем» происхождении. Хотя я никогда не удостаивал их своей историей, они уже знали мое действительное происхождение, и все-равно ненавидели меня. Требовать к себе иного отношения я не мог потому, что мне не хотелось иметь с ними ничего общего. Конечно, сначала я старался подружиться со своими новыми братьями, но это было ошибкой.

Благо у меня не было времени выяснять семейные отношения, поскольку весь мой ум был занят учебой. С самого начала моей новой жизни я усердно учился и старался быть тем человеком, который достоин жить в семье барона. Мои успехи в учебе были гораздо лучше, чем у Джулиуса и Эдмунда, но это не мешало им оскорблять меня и в интеллектуальном смысле. Впрочем, на это я также не обращал никакого внимания. Возможно я был слишком мягок, да и к тому же не мог ответить на оскорбления (хотя, по правде, мне иногда хотелось это сделать) в силу своего хрупкого положения. Барон с легкостью взял меня к себе на попечение, но я всегда боялся, что он также легко может выкинуть меня обратно на улицу. Однако вскоре я изменил свое мнение и понял, что барон справедливый, честный, хотя и упрямый человек. Чтобы побольше узнать о моем отчиме, я расскажу вам об одном случае.

Это было летом 1903 года. Я всегда просыпался рано, как и в то утро, когда на девять часов барону была назначена встреча с каким-то журналистом по имени Кшиштоф Вальчак. По происхождению поляк, хотя и работал на английскую газету «Дэйли Мэйл» в Лондоне.

Рональд Кольридж в тот день ждал его в гостиной, спокойно почитывая недельный выпуск «Ллойдс Уикли» и покуривая кубинскую сигару. Я спустился к нему, чтобы уведомить о своей новой статье, которую написал давеча вечером. Она была педагогической направленности, впрочем, сейчас не о ней. Барон, пристально вчитываясь в строки газеты, внимательно слушал меня. Он мог делать это одновременно, что нисколько ему не мешало. Я восхищался этим его талантом, как Юлий Цезарь, делать несколько дел одновременно. Я уже закончил свою речь и уселся в кресло рядом с бароном, когда он, дочитав абзац, наконец обратился ко мне:

– И что? Что ты планируешь делать с этой статьей?

– Думаю опубликовать.

– Что ж, только не в «Брайн телеграмм», сделай мне одолжение. Не стоит втискивать свою работу в груду бесполезных никчемных статеек тех бездельников, что их пишут, и уж тем более не ради мелочевки, что предлагают за их статьи такие же бездельники, которые печатают эти брошюры, называя это журналом, – иронично высказался барон. Он никогда не стеснялся жесткой и едкой речи, напротив, всегда высказывал только то, что думает, не взирая на негодование своих оппонентов.

– Вы так считаете? Говорят, что у них много читателей и большинству нравится этот журнал.

– Большинство – это дураки, которые стремятся выглядеть умнее, взяв в руки научный журнал, что, впрочем, не относится к «Брайн телеграмм», – он высказал это с особым отвращением, – и думают, что это поднимет их авторитет. Ты же – человек науки, тебе стоит пересмотреть своё мнение по поводу издательства. Скажем, «Аталанта» или «Phil. Trans» – должны быть счастливы, опубликовав твою писанину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Около 1 м. (3,28 футов).

Вернуться

2

Приб. 91 м.

Вернуться