Антон Прус
Как я не стал психом

Предисловие

Далеко не все поэты – гении, далеко не все писатели – выдающиеся. Например я: ни то, и ни это, да и в целом – ни то, ни се! Но однажды я прочитал дневник своего деда, мне его передал отец, – и дневник потряс меня. Дед писал в землянке, во время так называемой Зимней войны 1939-1940 годов. Ну, какой дед, почти что мальчик, двадцать три года… Писал он прекрасно, для молодого парня с четырьмя классами образования и бухгалтерскими курсами. Но, конечно, он не был писателем, да и не думал об этом, так записки военного завхоза для себя: природа, подчиненные, новости. Ничего особенно интересного. Но для меня жизнь деда сразу стала объемной, она приобрела перспективу. Настоящий поэт, который в школьном учебнике, – не живой человек. А отец, брат, прадед, это касается тебя. Как они справлялись со своими страхами. Какие стихи они писали. Понятно, что плохие, но какие? Про что? Про кого? И мне очень жаль, что миллионы людей выбрасывают свои юношеские стишки, не показывают их своим детям и внукам. А ведь все первые стихи ужасны, даже у Пушкина. А первые несколько томов полного собрания сочинений Чехова – это кошмарная дребедень. И если бы они стыдились своих начинаний, как Хлебников, спаливший большинство своих творений, то, может, и не стали бы тем, кем стали. Я решил использовать свои стишки, глупые, корявые, несовершенные, подражательные и смешные, и вставить их в такую же несовершенную прозу: вдруг какой-нибудь потомок решит стать гением, напишет стишки или рассказик, а тут ему книжка прадеда под руку попадется, и подумает потомок, мол, а я на фоне предка не так и плох, ну , не Пушкин, не сукин сын еще, но уж где-то на полпути! И мне на Небесах будет приятно, и потомку на земле какая-никакая, но помощь! Так что, дорогой потомок, ты главное не перепутай ничего, не сочти стишки и прозу хорошими, не вздумай им подражать, но учись у классиков, у которых мне поучиться не очень получилось из-за лени и отсутствия таланта. Но у тебя – получится! Ну, а не хочешь писать, так просто развлекись, – не у каждого предок в дурдоме побывал. Но на каждом углу не распространяйся, не думаю, что общество через сто лет стало терпимее к психам. И еще, я в молодости – так же не предмет подражания. Если бы я встретил себя поэта-неврастеника, то вряд ли бы узнал, вряд ли я бы себе понравился. Не уверен, что нравлюсь и сейчас. Поэтому и легко писать про того смешного молодого человечка. Но я и рад за него, хорошо, что он не видел ни своей глупости, ни опасностей, которые он избежал, это же прекрасно, что он писал плохие стихи, но не делал плохих дел, что встречается чаще. А ведь кто его знает, не встреть он дрессировщика медведей, может его жизнь и прошла бы за решеткой дурдома… Давайте порадуемся за него, как за слепого на шоссе, как за лунатика, идущего по крыше дома, но всегда возвращающегося в свою постель, чтобы не помнить своих ночных приключений!

Мои друзья – аскариды

Я так до сих пор и не понял, хорошо это было или плохо, что после испытаний на прочность психики в школе, я сразу попал в казарму, а по сути, в тюрьму, да еще с порядками, почище многих тюрем в приличных странах. Какая может быть воля у ребенка в семнадцать лет? Ее нет у большинства и в пятьдесят. Как мне удалось отбиться от настойчивых советов деда поступить в Суворовское училище, – не знаю, но я наотрез отказался даже ехать посмотреть на училище. Школа, девочки, книжки, рыбалка, горные лыжи, – взять все это и променять на черную форму суворовца??? Бред. С академией… моей воли не хватило. А тут еще и давление вообще всех родственников: от деда генерала, до тети с дядей, генетиков, а они по наущению деда врали мне про то, что в Военно-медицинской академии я могу заниматься биологией, так как там финансирование лучше. Не знаю, чем уж дед подкупил их, но этот обман сработал. И да, я сразу начал заниматься на кафедре биологии – полостной жидкостью свиных аскарид… Даже выступил на конференции, с руками, выпачканными голубой краской кумасси, я этой краской окрашивал ту самую полостную жидкость, даже на лбу были голубые разводы, краска не отмывалась ничем. На студенческой конференции начальник кафедры задал ядовитый вопрос, – не предлагал ли я свой научный труд советским свинофермам. Девочки из первого меда приехали на конференцию, они улыбались. Биология, что уж… И как далеко были свиные глисты от моей любимой ботаники, так далеко была реальность, которую я встретил во время курса молодого бойца сразу после поступления… Сдавать экзамены на природе было даже весело, особенно когда абитуриенты заперли старенького профессора биологии Тумко в помещении летней веранды, где проходили экзамены, он стоял внутри половину ночи, стучал тихонько в дверь: тук-тук-тук «Я профессор Тумко, пришел принимать экзамены по биологии»; тук-тук-тук «Я профессор Тумко, пришел принимать экзамены по биологии». И так несколько часов. Мы сидели в кустах и ржали, пока патруль не освободил его. Это было жестоко. Но молодость жестока и глупа. Потом я поступил, хотя на место и было 19 человек. Но не у всех 19ти был дед генерал. У многих были. Были и маршалы, и офицеры КГБ, и министры. Но тем, кто просто хотел стать военным врачом – им не повезло, по крайней мере я не знаю, кто бы поступил самостоятельно. Умные ребята были, точно умнее меня, но за ними всегда стояли большие погоны и хитрые интриги. А потом карма накрыла нас, – курс молодого бойца, КМБ. В первые же дни мы поняли куда попали: наряды, строевая ходьба, запрет на выход за пределы лагеря, крики старшин. Часть поступивших сориентировалась сразу и исчезла. Я попытался сбежать, но 13 родственников приехали и встали грудью на моем пути. Кто я такой, чтобы расстраивать столько людей, которые почему-то страстно мечтали, чтобы я стал именно военным врачом. Не обычным врачом, не ботаником – это было моей мечтой, а военным врачом, и они бы всю оставшуюся жизнь горевали, что я не военный врач. Их жизнь стала бы кошмаром. А я не такой ведь жестокий, и остался. Но душа сопротивлялась, и я заболел. Страшно стало колоть в правом боку. Меня срочно госпитализировали, где я лежал в палате с сержантом из Анголы. Его служба очень впечатлила меня, – у нас на КМБ хотя бы не расстреливали! Но радость службы в СССР меня не возбуждала, не смотря на уговоры моего кучерявого соседа по плате. Дискинезию желчевыводящих путей, очевидно психосоматического характера, быстро вылечили, и я вернулся в юдоль скорби и хождения строем. Я прощался с нормальной жизнь, прохаживаясь вдоль березовых посадок, гладил ладонями шершавую поверхность деревьев, грустно глядел на редкие подберезовики: куда они мне теперь? До суицидальных мыслей было далеко, но и прошлая, не такая уж веселая жизнь скрылась за оградой летнего лагеря Военно-медицинской академии. Новые друзья притирались характерами, новые начальники парализовали волю, мозг вырабатывал амнезию и анестезию. Так, в полусне прошло больше двух лет.

Ночные беседы с мозгами на простыне

В комнате было довольно холодно, так что пара учебников по анатомии примерзла к подоконнику, но мы согревались горячими историями о несуществующих сексуальных происшествиях в нашей жизни. Мы: я, Димка, Сергей и Миша – четверо курсантов Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова. После отбоя, естественно, нельзя было заниматься, но завтра очередная пересдача зачета по мозгу, поэтому мы взяли себе одни маринованные мозги на комнату и, подложив под мозг полиэтиленовый пакет, они сочились своим маринадом и оставляли на простыне желтоватые пятна, разложив анатомический атлас, подперев голову рукой тыкали пальцами то в мозг, то в атлас. Мозг передавали по кругу по необходимости. Один читал и полуобнимал мозг, на случай если кто-то войдет, чтобы быстро накрыть мозг одеялом и уронить атлас на пол, другой тихонько бубнил латинские названия всяческих извилин, ямок и долей. Кто-то подремывал в ожидании своей очереди, а Серега рассказывал о своих сексуальных подвигах в отцовском гараже. Там у него было хорошо организованное подполье, куда приходили всякие друзья и девушки, ну, там и секс, и пьянки, и полный разгул. Как всегда, в мальчиковых фантазиях. Образы девушек смешивались с латинскими названиями, запах маринованных мозгов трупа с нашим потом. К этому примешивался запах водки и черноплодного варенья. Димка купил маленькую, а я притащил из дома банку варенья. Варенье в нашей комнате было овеяно легендами! Каждый день мы демонстративно приносили на завтрак варенье к чаю, это не запрещалось. Вот только хранить в комнате военной общаги его было нельзя. А наш Миша был марафонец, бегал много, поэтому и кличка у него была – Тушкан, да и маленький он был, поди одной картошкой питался в своей деревне, откуда он родом. Ну, вот он утром, во время обязательной зарядки, и приносил маленький полиэтиленовый пакетик с вареньем, в который отливал из банки, а банку прятал в большой трещине ограды одной из клиник, пока мы грелись и досыпали на горячей батарее в каком-нибудь соседнем подъезде. Утром нас в 6:40 выгоняли улицу, а там уж никто нас не контролировал, старшины и сержанты обычно досыпали до завтрака, но важно было вернуться в 7:20. Тушкан загружал вареньице, а при входе в общагу, где нас пристально оглядывал старшина Шадрин, он запихивал пакетик в свою шапочку. Шадрин каждый день нам устраивал шмон, но варенье найти не мог. А Тушкана никогда не осматривал, Миша был положительным курсантом, да и его потная шапочка не могла вызвать желание поискать там варенье. Ну, вот, все это витает в воздухе: тестостерон, пот, водка, варенье, трупный запах, эротика, латынь… и тут мы явственно слышим шаги старшины курса Шадрина, топающего к нашей двери. Дверь была самой первой, прямо напротив тумбочки дежурного и двери начальника курса, Пиночета, или капитана Ольшанского. Эта близость выработала в нас молниеносную реакцию. Однажды Гриша Литвак, выдающийся, талантливый и самый уважаемый товарищ, принес в нашу комнату трехлитровую банку с пивом. Сержанты его не трогали, он помогал им по учебе, вот он и смог внести в общежитие пиво незаметно. Но начальник курса – другое дело, мерзкий тип, злобный закомплексованный монстр с прилизанными назад волосами, в квадратных очках, за что Пиночетом и был прозван, а также за свою жестокость. Так вот, стоим мы вокруг пива на столе, роняем слюни, и вдруг, курсант Дежурный как заорет: «Курс, смирно! Дежурный по курсу курсант Дежурный.» Дежурный – это его фамилия, ну, а дежурный по курсу – это суточный наряд такой. Тумбочка в трех метрах от нашей двери, и этот падлюка, начкурса, любил нырять в одну из ближайших комнат что бы застать курсантов врасплох. Два широких как на лыжах шага – он открывает нашу дверь… Гриша, одно слово – гений, хватает кипятильник, кстати так же запрещённый, но не такой криминальный как пиво, втыкает его в розетку и кидает в пиво. Ольшанский: Поспелов, опять чай!? Три наряда! Я: «Так точно товарищ капитан». Почему я? Потому что я старший по комнате, назначенный Пиночетом из мести, чтобы все проблемы в комнате были только моими: плохо заправленные кровати, в смысле под микроскопом можно рассмотреть складочки и пылинки, и все такое прочее. Просто ко мне иногда приходил дед, генерал, и приказывал капитану отпустить меня, курсанта, собственность Пиночета, его мясо, его раба, и Ольшанский должен был меня отпускать, скрежеща зубами, передергивая плечами, сжимая губы до синевы. А потом мстил, разнообразно и мелко. Но больше всего любил выводить из строя на построении и ласково говорить: курсант Поспелов, три шага вперед! … Товарищ курсант, вы сено сушите в комнате? Это я однажды зверобоя собрал на сборе картошки, куда нас всем курсом вывозили. Или: Кто видел кости курсанта Поспелова? А это мы взяли на анатомии мешок костей черепа, а они пропали из комнаты, нам пришлось отрабатывать несколько нарядов за это. А ведь кто-то из курса спиздил, а может и сам Пиночет. Кстати, те самые мозги, которые мы тут изучаем, пока Шадрин медленно крадётся к нашей комнате, – потом я их положил на антресоли, между шапок всяких, и они покрылись плесенью, ну, забыл я вернуть их на кафедру анатомии. Как обычно: курсант Поспелов – три шага вперед. Сладенькая улыбочка на квадратном лице маньяка-Ольшанского, – Поспелов, вы в курсе, что у вас мозги заплесневели? Курс ржал совершенно не по уставу! Ну, так вот, крадётся старшина к нашей двери, видимо увидел свет у нас, когда курил снаружи. Резко хватает за ручку двери, открывает, одновременно с шумом открытия двери наши атласы падают на пол, мы изображаем невинное похрапывание, мозги прикрыты моим одеялом. Свет выключен! Мы же умные мальчики, – ручку двери, чтобы она открылась, нужно опустить вниз, к ней привязана ниточка, ниточка к пластырю, пластырь на выключателе. И вот – темно. Шадрин не включая свет:

Почему беспорядок?

А, что, где, а, это, тварьщь старшина, перед отбоем повторяли анатомию.

Убрать!

Закрывает дверь. Тишина, и я понимаю, что старшина стоит за дверью, слушает. Димка же давится смехом, выдыхает, и довольно громко комментирует: «Пинкертон хуев!» Старшина крякнул за дверью, и ушел. Зачет мы на следующий день не сдали, – лучшие сдавали на пятый раз, а рекордом было восемнадцать. Ну, зато эти латинские названия мы и через 40 лет помним. Зачем, – не знаю.

Сумасшедшие моего курса: клептоман, шизофреник, дебил

Курсант спит, но мысль работает! Маленькая, трепещущая, и охваченная пламенем душа тосковала о свободе! Да, можно сходить в увольнение и съездить к девушке, подержать ее ручку в своей полчасика, и бежать обратно. Можно даже в летние каникулы съездить на рыбалку, и провести в лесу пару недель, когда кажется, что и нет никакой казармы, никаких дебильных начальников, – ведь лес такой же, как и раньше, электрички, пьянчужки на платформах, круглые листья водяных лилий, мелкая рыбешка у дна и большие щуки, пойманные на жерлицы, – все такое же, как и раньше. Почти такое же. Только сейчас ты весь покрыт каким-то слоем пыли, и ее не стереть, как ни мойся, и эта пыль от сапог, когда мы идем строем в баню по Литейному мосту через Неву, это пыль от ветра на картофельном поле, пыль от циклевания пола стёклышком в казарме. Это пыль от высохшей за два году души, – ты идешь, а она осыпается за тобой серой пылью… Если такая жизнь – это теперь норма, то может лучше быть ненормальным? Невольно начинаешь присматриваться к тем, кто не может быть таким как все. Кто это? Это наши сумасшедшие. И на фоне ровного строя одинаковых курсантов – психи особенно видны. В нормальной жизни, когда все такие разные, живут каждый у себя дома, одеваются кто как хочет, ложатся спать когда кому вздумается, – ненормальные могут спрятаться. А может просто, когда никто на тебя не кричит, – и душа кричит меньше, и безумие может долго спать внутри. В казарме все иначе. Ровные ряды одинаково одетых и одинаково подстриженных подростков, и любое отличие – на виду. Безумие, то, что ты не можешь контролировать, сразу выскакивает из тебя. Сержант Гузименко прекрасно пел. Он был с западной Украины, и когда мы шли строем, он запевал свои высоким альтино:

Розпрягайте, хлопцi, конi та лягайте спочивать,

А я пiду в сад зелений, в сад криниченьку копать.

Маруся раз, два, три – колина, чернявая дивчина,

В саду ягоды рвала.

Пел он пел, а потом поссорился со старшиной курса, и тот запретил Гузименко петь. Сержант стал каптерщиком, заведовал кладовкой, подсобным помещением, где складировались всякие швабры, ведра, зимняя одежда иткакие-то вещи. Трудно сказать, что происходило у него в душе. О самом тяжелом мы не только не делимся, но можем и сами не знать – что там ворочается в груди. Только сержант запирался в каптерке один, а по ночам ходил курить в туалет. Через пару месяцев кто-то заметил, что сержант взял чужую красивую ручку. Вор! – тихонько проносилось по рядам марширующих курсантов. И какой-то идиот ночью прибил гвоздями его сапоги к паркету. Утром, перед зарядкой, сержант вставил ноги в сапоги, но пойти не смог, упал, а все стояли вокруг него, в трусах, и ржали… Еще через месяц у него в каптерке нашли несколько сотен ручек, карандашей, десятки тапочек, сотни ложек и вилок, и еще кучу ненужных вещей. Гузименко пропал. Говорили, что он в клинике психиатрии с диагнозом шизофрения, и клептомания – это проявление его болезни. Никому не было стыдно за тот смех над больным сержантом. Мы все были здоровыми и хорошими, не сумасшедшими. Украинцам везло на безумие, а мы, ленинградцы, даже злорадствовали, ведь хохлы называли наш любимый город – городом казарм и помоек… В любом случае, никакого сочувствия мы не испытали, когда на построении старшина курса Шадрин, очень провинциальный, с огромной головой и лицом якута, хотя был одесским евреем, приказал выйти из строя киевлянина Подбельского. Парень был странным: очень длинный, но с короткими ногами, сутулой спиной, огромным подбородком, очень тихий. Товарищи курсанты, зычно сказал старшина, наш курсант первого курса Подбельский поставил жене генерала клизму. Не туда. Товарищ курсант, зачем вы это сделали? Ну, я, это, товарищ старшина, она же, там же, я не понял, а потом пошло, ну я и… Подбельский, вы что нас веселить тут собираетесь? Жена боевого генерала написала на вас жалобу, а вы юродствуете!? Подбельский стоял и шевелил пальцами рук, как будто искал куда поставить клизму, он смотрел на нас всех и улыбался, но при этом плакал. Потом вышел Пиночет, и отчеканил, что за поведение Подбельского весь пятый взвод будет мыть отделение этой клиники. Я не видел и не слышал Подбельского, наверное, с полгода, он продолжал учиться, точнее тень от него. Потом исчез и он, и тут уже нас собрали и на построении и сообщили, что у Подбельского шизофрения. Мы невольно оглядывались, как бы смотрели, кто же тут еще псих, многовато шизофреников для одного года учебы. А ведь мы сутки отвечали на вопросы психолога, проходили собеседования. Откуда же они взялись? Но шизофреников больше не было, а вот дебилов было довольно много, но они могли спокойно становиться военными врачами. Ну, сержанты, прапорщики и старшины – это само собой, не уверен, что они могли бы работать парикмахерами, и вот как некоторые из них стали хирургами? Иногда мне снятся кошмары, что один их тупых прапоров оперирует меня. Но и среди рядовых курсантов были удивительные идиоты. Но идиоты отлично маршировали и громко отвечали: «Так точно товарищ капитан!». Ставить клизму не туда – это преступление, а быть идиотом, это нормально. На зачете по анатомии одному из них нужно было рассказывать про женскую матку, ему выдали срез матки, вклеенный между двумя большими стеклами. Матка орган довольно маленький, даже с трубами. А клея при изготовлении среза не пожалели, и он занимал огромную площадь, и матка занимала процентов десять площади посередине. Наш идиот не мог ответить ни на один вопрос, и на просьбу вышедшего из себя преподавателя: ну, покажите, где тут матка? Ваня обвел карандашиком по краю заливки клея, то есть сантиметров 80 по периметру. Препод остолбенел, и смог только вымолвить: курсант, ведь мы изучаем анатомию человека, а не слона! Уйдите с моих глаз! Мой полусон продолжался, но что-то где-то в душе шевелилось: видишь, как хорошо быть психом, – тебя не будет тут. Безумие – это билет на свободу. Рыбалке, лыжам, родителям, домашним растениям – им все равно, псих ты или нормальный. Но не было понятно – что там, в клинике психиатрии, что это такое – быть шизофреником… Пока же можно время от времени быть просто дебилом, идиотом, если уж совсем невмоготу… и я ходил, придавая лицу идиотское выражение, чем очень злил начальство, а особенно тем, что хлястик на моей шинели всегда, ну, правда, товарищ старшина, только что украли, а в моей фуражке не было металлического ободка, который придавал лихой вид внешнему виду курсанту элитной военной академии! Некоторые сержанты заказывали себе фуражки с увеличенными полями, почти сомбреро, это им казалось верхом крутости. Поля моей фуражки – уныло висели, отражая мое настроение.

Любовная лирика и томление духа. Девушка №1. Света

Но печальные мысли приходили и уходили, – в то время как все мое сознание было охвачено пламенем любви! Без любви жить было невозможно. Поэтому любовь была просто необходима, а то, что необходимо – всегда рано или поздно появляется. Душа тихонько сохла от несвободы, как носки у костра, и огонь любви ускорял процесс, хоть и отвлекал, так что ко второму году службы душа была похожа на сушеную воблу. Влюбленный человек в общем – похож на курицу с отрубленной головой, она еще бегает, но, в сущности, уже умерла. А уж влюбленный семнадцатилетний курсант в военном инкубаторе – дикое и нелепое существо. Почему я решил, что влюблен, не знаю, решил и решил. Может потому, что Света, одноклассница, да нет, я ее знал с детского сада, она была единственной, кто не поддался моим невинным предложениям рассматривать и трогать друг у друга то, чем писаем. Все остальные девочки подготовительной группы детского сада быстро соглашались на эти невинные развлечения. Света была ангелом, не только в связи со своей целомудрием, но и оттого, что, пела ангельским голосом под гитару:

Лунные поляны,

Ночь, как день, светла…

Спи, моя Светлана,

Спи, как я спала:

В уголок подушки

Носиком уткнись…

Звёзды, как веснушки,

Мирно светят вниз.

Носик у нее был, конечно, очень миленький, но веснушек не было. Я думал про нее в школе, думал на рыбалке, думал на экзаменах, мечтательно подперев рукой щечку, думал в академии в строю, думал засыпая и думал просыпаясь. Не думал я про нее только когда наша комната с сопением занималась групповой мастурбацией, – нельзя же думать о таком святом человеке как Она, во время этого приятного, но постыдного занятия. Нужно сказать, положа руку на… сердце, что НЕ думал я о Свете, получается, довольно часто. По крайней мере, полотенце для лица становилось жестким как лист жести буквально за неделю…Я ездил к ней на самый край Купчино, за ее домом начинались болота и озера, заросшие камышом. Она сидела за столом и готовилась к поступлению в музыкальное училище после школы, а я сидел на диване, где она спала, и уже от этого понимания был близок к потере сознания: тут она лежит, раздетая, положив свою прекрасную голову на подушку, касаясь простыней голыми ногами… а я касаюсь этого же самого дивана своими ягодицами. Я понимал, что выгляжу глупо, вот ведь просто сижу. Приезжаю и сижу часами. Поэтому я взял ее большого игрушечного пса и стал не просто сидеть, но причесывать его. Раз пять я приезжал и расчесывал пса. Пес стал таким причесанным, будто газон перед Шотландским замком. Света стала странно смотреть на меня, да я и сам понимал, что это немножко странно, вот так сидеть и расчесывать собаку, тем более, когда она настолько уже причесана, что смогла бы победить на мировом чемпионате на лучшую прическу игрушечных псов! Если честно, то я не только смотрел на Свету, – иногда я ее обнимал! Да, обнимал, но не совсем ее, а спальник. Как-то еще в школе, точнее даже не в школе, а летом, в трудовом лагере, где мы убирали морковку целый месяц, когда смена закончилась я попросил у нее спальник, типа не хватает спальников, с ребятами на рыбалку собираемся, а одного спальника нет. Вообще я это придумал, чтобы хоть о чем-то связно с ней поговорить, поговорил, и она дала свой спальник. Но когда я привез его домой, то не смог, конечно, удержаться, и обнимал, нюхал этот спальник, и, совсем немножко представлял на месте спальника – Свету. Спальник пах Светой, только где-то в середине спальника запах был неприятный, но я болезненно нюхал именно это серединку и совсем не злился на свою любовь, что она так пахнет. Спальник остался у меня дома, а сам я был в казарме, так что и обнимать, и нюхать возможности не было, и нужно было выбирать куда ехать в увольнении: к спальнику или к живой Свете!? Я, все-таки, предпочитал живую девушку. Но Света не знала, что у нас с ней более тесный контакт, это я про спальник, и опять смотрела странно, наверное, оттого, что я сижу на диване с полуприкрытыми глазами и причесываю пса. Тогда я собрался с духом, пересел к ее столу, и моя рука стала медленно красться к ее руке. Это было очень долго. Я наблюдал за своей рукой с ужасом, а рука жила своей жизнью, то почти касалась светиной руки, то отползала обратно, залезая в рукав. Потом я мысленно приказал руке действовать, и она тихонько накрыла маленькую светину руку. Света улыбнулась и сказала, что так она не может писать. Но никакие слова мне уже не были нужны, да я и не слушал, и не слышал их, в моих ушах звучали прекрасные стихи, и я сразу стал их записывать, прямо в такси, по пути в академию, я его так и назвал – Сонет №1

Раз я любою тебя – пусть мир тебя полюбит!

Раз я люблю тебя – тебя прекрасней нет,

И смерть моя мою любовь не сгубит, -

Пусть тебе вечно будет девятнадцать лет!

Подъезжая к казарме в такси с улыбкой наперевес, я с улыбкой же понял, что у меня совершенно нет денег чтобы расплатиться. Машина остановилась, я был в самоволке, то есть сбежал из казармы без увольнительной. Но счастье мое было так велико, в своей руке я держал ее воображаемую руку, а в сердце полыхали стихи, талантливые и прекрасные! Я открыл окно такси и, снова с улыбкой, крикнул старшине, нашему командиру взвода Гончарову: товарищ старшина, а лицо мое сияло в темноте как прожектор, – дайте пять рублей на такси. Сержант так охренел от моей наглости, что вынул и отдал таксисту деньги, а мне лишь сказал, – поговорим позже. Но о чем мы говорили позже, я, конечно, не запомнил.

Любовная кататония и неудачное предложение…

После того, как я подержал ручку Светы моя жизнь совершенно изменилась. Понятно, что Света меня безумно любит, о чем я целыми ночами рассказывал своим друзьям по комнате, а они вдохновенно мастурбировали и сочувственно кивали в темноте головами. Учиться я почти перестал, ходил с головой повешенной на бок, полуоткрытым ртом, и улыбкой идиота. Незаметно оказалось, что вот-вот наступит второй Новый Год в казарме. Я продолжал писать удивительные, как мне казалось, стихи:

Словно лебяжьими крылами

С утра украсилась листва

Вчера шуршала под ногами, -

Богини осени паства!

А с неба падал, падал пух

К земле… как менуэт кривляний…

Укроют, разлетелся слух

Наш край – лебяжьими крылами!

Удивительным в них было только то, что они были ужасными. Я настойчиво предлагал друзьям почитать свои гениальные произведения, но они очень уставали днем, чтобы еще напрягаться интеллектуально ночью, и в дни моих вдохновений наша комната засыпала раньше обычного. Ну, размышлял я, если их сердце не вскрыто любовью, словно банка тушенки консервным ножом, то трудно от них ожидать понимания моего внезапного дара! Но и оставлять их без живительного глотка поэзии я не собирался. В свете фонаря за окном я тихонько читал свои прекрасные произведения спящим товарищам, стараясь вложить всю свою нежность к ним, лишённым любви, проповедуя любовь совершенством слова:

Все ложь! Ведь в нашем существе

Заложено одно предназначенье.

Не в бочке, и не в одиночестве

Изгоем быть, минуя плотские влеченья!

Вся жизнь в любви! Ей лишь одной внимать

Ты должен человек. Твой век короткий

Одна любовь должна лишь занимать!

Пусть прочие попытки будут робки!

Смысл человечества в слиянии сердец

Двух карликов вселенной беспредельной.

Ах, как ты глуп начитанный юнец,

Живи любовной слезною капелью!

Я надеялся, что под мое бормотание товарищи будут видеть прекрасные сны, наполненные любовью и радостью, и даже когда кто-то один из них ворочался, то я начинал читать сначала, чтобы не испортить процесс проникновения поэзии в их сердца! Новый Год приближался, и Света пригласила меня на праздник к друзьям ее старшей сестры. Я притащился в костюмчике, а на улице было ужасно холодно, и я надел под брюки толстенькие белоснежные генеральские дедушкины кальсоны. Праздник был как праздник, но беда в том, что, быстро поев, все переместились на пол, что-то пели и рассказывали, а я сидел и думал лишь об одном, – лишь бы брюки не задирались и мои белоснежные кальсоны не светились в полутьме комнаты. Я постоянно приглаживал брюки костюма, который мне купили еще в шестнадцать лет. Рукава и брюки были чуток коротковаты, но это не было заметно, если сидеть на стуле или идти. Но сидеть на полу, кто же это придумал? Гадские кальсоны вспыхивали лунным светом при каждом движении и мне казалось, что все на них смотрят, поэтому я сидел в оцепенении, не пел, не смеялся, даже не заметил пару раз вопрос, который мне кто-то задал. Белые кальсоны, белые кальсоны крутилось у меня в голове, и даже складывались глупые стихи, – кальсоны, унисон, шансон, гарсон… Свете, наверное, казалось, что это я от влюбленности, и она не обращала внимания на мою кататонию. Мы ушли из гостей около двух часов ночи, я провожал Свету домой. На краю недостроенного Купчино было совсем безлюдно, зато над нашими головами переливалось северное сияние. Я шел и мечтал только об одном, – как бы поцеловать ее, но мы идем, как это, взять, остановить, поцеловать, это же будет выглядеть грубо! Да и северное сияние над головой, и я, и она видели его впервые в своей жизни. Нельзя же вот так прервать наше любование красотой. Света молчала, а я молчал еще сильнее! Минут сорок мы шли до ее дома, сорок мучительных минут, в течение которых я всей душой пытался повернуться к ней, взять ее за руку и поцеловать. Но тело шло как ни в чем ни бывало, оно мне не подчинялось! В лифте, пока мы поднимались на последний этаж, на меня навалилась такая тяжесть, что ни руки не поднимались, ни рот не открывался, а секунды шли, тяжело отсчитывая последние мгновения улетающего счастья. Она сказала «пока», а я стоял в лифте, пока его автоматическая дверь не закрылась, и я ответил «пока, Света», уже при закрытой двери. Я вышел из подъезда, северное сияние исчезло, но в душе все болело и стонало, а потом вылилось сознание вытеснило все неприятное, осталось только северное сияние, прогулка и факт вместе проведенного Нового Года. И радость вылилась стишком:

Откуда песня льется, льется?

С чего в душе такой простор?

Где тот непрошеный укор,

Что ниоткуда вдруг берется?

Что, что вокруг, ведь не весна?

Но полна чаша, сердце рвется!

Что это? Как это зовется?

Ах, просто так! Поет душа!

Не помню, как я оказался дома, как поехал в гости к Грише Литваку, помню только, что впервые в жизни напился так, что на вечеринке танцевал с подружками его друзей, они прижимались ко мне, а я отстранялся, боялся, что они почувствуют мою каменную эрекцию. Подружки были симпатичные, а я пьяный. А потом мои руки опускались с очередной талии вниз, нет, не специально, просто я не спал вторые сутки, и немножко засыпал во время медленного танца, а Гришины друзья смотрели на это и беззвучно ржали. Гриша, единственный честный человек из моих товарищей, заявил, что стихи твои, Антон, полное говно, что нужно больше читать стихов хороших поэтов, да вообще, мол, завязывай ты с этой бодягой. Я танцевал, повиснув на чьей-то подружке, молоденькой медсестре, а Гриша неодобрительно мотал головой, видимо как самый тренированный из нас в смысле алкоголя, и перемещал мои руки с девичьей попы ближе к лопаткам, а сама девушка только хихикала, и говорила, «ну, Гришка». Потом, ближе к утру выпитая водка попросилась наружу, вместе с яйцами с майонезом и салатом оливье. Алексей Григорьевич, Гришин папа, известный тифлопсихолог, Гриша показывал его докторскую диссертацию, напечатанную Брайлем, заботливо помог мне поблевать с балкона, очень ласково говоря: ну, вот так, ну, ничего, ну, бывает, так, моем мордочку и баиньки! Я спал, но слышал, как хлопнула дверь, и друг Гришиных родителей, какой-то физик, рассказал, как ходил утром за пивом, а там была очередь. У друга была офицерская фуражка на этот случай, и подойдя к ларьку в фуражке и дубленке, он бодрым голосом сказал: Ребята, извиняйте, вот только с самолета из Анголы, дайте бидончик для однополчан возьму! Очередь робко спросила, мол, и как там? Он крякнул, допивая кружку, и ответил, – тяжело, но наши наступают! Взял бидон и скрылся. Я вернулся домой и, полный решимости, словно физик «из Анголы», отправился к Свете, делать ей предложение. Во мне еще булькал алкоголь, шевелились стихи, звучал военный марш. Света сразу открыла, а ее мама предложила мне поесть. На столе был суп. Мы со Светой сидели на кухне, и во всем была такая проза: остывающий суп, мама в замызганном халате, неулыбчивая Света. Света довольно резко попросила маму выйти, и ее голос совсем не был похож на волшебное пение про спящую Светлану… Я встал, подошел к окну, и заученным текстом сделал Свете предложение, стоя к ней спиной, так как стоять к ней лицом было очень страшно. Звучало предложение очень неубедительно, типа, мы уже не школьники и нам можно было бы пожениться. Ни слова про любовь, ни слова про стихи, ни слова про упоительное будущее. Как тогда в лифте я стал деревяннее Буратино. Между словами проходило по несколько минут, так что даже и непонятно, связала ли Света мою речь воедино. «Я не знаю», ответила она. Нет, такого ответа я не мог ожидать. Я ждал тихого Да, или радостного Да. Ведь я держал ее за руку и мы видели северное сияние! Ну, в крайнем случае – Да, давай, через год!? Небеса рухнули, и я вдруг ясно увидел, что ничего у нас и не было, и не будет, что мы и не разговаривали с ней, кроме того случая со спальником. Я молча собрался, постоял у двери, Света тоже молчала. Я ушел, а по пути домой, в трамвае написал:

Я уйду, и снег покроет след,

Я уйду, и дождь размоет грязь.

Утра дым лишит границ мой бег,

И изменит ветер путь мой – вязь.

Я уйду так тихо, как умру…

Изменив лишь той, которой нет.

Оторву от сердца ласку рук,

Прокляну друзей ненужный бред.

Я ускорю шаг от света в тьму,

Проведу черту из сердца в даль…

И услышав в спину робкий стук,

Оглянусь, скажу: «Что ж, очень жаль».

Пьянка и разговор с генералом

Любовь, конечно, сразу не ушла, накатывала жалостливым комком в горле. Тем не менее действительность стала проглядывать сквозь туман любовного морока. И эта действительность была ужасной. Нет, не было никаких там кошмаров типа побоев, издевательств. Просто не было воздуха, не было свободы, была жизнь, которая не принадлежала мне. Как-то приехав домой, я восхитился своей королевской бегонией, такой огромной и волосатой, с широкими листьями и черешками, покрытыми ярко-оранжевыми спиралями из плоских волосиков. Я взял ее подмышку и понес в казарму. Никто на входе в казарму мне ничего не сказал, ну, оно и понятно, курсанты редко ходили с комнатными растениями, не водка, в конце концов. Я поставил бегонию на подоконник, а вернувшись после обеда не обнаружил ее. Выйдя из комнаты, я увидел хитрую рожу Пиночета, с размазанной по ней сладенькой улыбочкой. Курсант Поспелов, зайдите ко мне. Я зашел. На сейфе в его комнате стояла моя бегония. Я аж заморгал от такой неожиданной подлости и наглости. А Ольшанский продолжил: какой прекрасный цветок! Вы можете приходить ко мне, когда я здесь, и поливать его! Вот тыж сука, блять, какая сука, только и пронеслось у меня в голове! Неет, ни разу я не полью тебя, хоть ты ссохнись здесь, злился я и на начкурса, и на бегонию, и на себя, что так глупо подарил шикарный цветок этому вурдалаку… Мало того, что Света за меня замуж не хочет выйти, так тут еще самое ценное отнимают, – цветок! Единственное отличие нашей комнаты от других, таких же, единственный признак свободы, предмет, из настоящей жизни. Меня внезапно наполнила решимость выйти на свободу, уйти из этого гнусного искусственного, военного мира. Нет, не из мира вообще, а из академии. План не план, но некая уверенность, что жить свободно мне совершенно необходима – созрела во мне. А пусть они сами меня выгонят! За плохую учебу, за воровство, нет воровство как-то низко. За пьянство! Вот за пьянство это ведь и приятно, и эффективно! Я пригласил Димку, товарища из нашей комнаты, в гости к моим двоюродным сестрам, мы купили на последние деньги всякого Чинзано, прочих вермутов и вин, – уж не знаю почему не просто водки, наверное, хотелось не просто нажраться и зайти на курс как на эшафот, а именно покуролесить, что бы в самом акте пьянства – чувствовался привкус свободы, и поехали к сестре на Суворовский проспект, где жил дед генерал. Но он уже сильно болел и был в госпитале, а ее родители, мои дядя с тетей, были на даче в Осиновой роще. Наташка и Ирка были в восторге, что и выпивка наша, и разговоры наши, и парни приставать не будут, – ну, брат же, хоть и с товарищем. Димка о чем-то спорил с Наташкой, он ей явно не понравился, слишком умный, а у нее в то время был парень, так же курсант, но из макрофагов, то есть с морского факультета. И сестра с парнем поругались, и они разошлись, ну, да, я то и так знал, что парень ее мудак еще тот. Но Наташке нужно было устроить так, что бы все парни из ВМА – стали мудаками, что она и пыталась сделать в споре с Димкой. Они оба были пьяными, поэтому просто монотонно орали друг на друга. А я молча работал виночерпием, основательно накачивая себя и всю компанию алкоголем. Вообще же, так основательно я пил только второй раз в жизни, поэтому много, да еще и такого коктейля, мне явно не было нужно, и я быстро потерял связь с реальностью. Помнил я только, что мне нужно обратно в казарму, так как увольнительная была у Димки, а я был в самоволке. Не помню уж как я покинул генеральскую квартиру, только на первом этаже я обнаружил совершенно пьяного Димку в объятьях какой-то девушки не самого целомудренного вида. Видимо, он ушел раньше, устав ругаться, и подцепил для положительных эмоций эту красавицу где-то неподалеку. Он висел на ней, а она пыталась ему помочь овладеть собою. Я даже не удивился этой сцене, хотя раньше за Димкой не замечал таких похождений, так мне было плохо. Похоже Димке было не лучше. Первый раз я поблевал сразу между дверями подъезда. Это дало мне пару минут просветления, и я поймал такси. Причем первый водитель, видя мое состояние, притормозив – поехал дальше. Второй, окутанный клубами сигаретного дыма, не обратил на это внимания, и я влетел в машину как мешок с говном, причем ноги остались снаружи, а мордой я уткнулся в кожаную куртку водителя. Опаньки, сказал водитель, ты мне тут все не заблюешь, дружок? Не, ик, я пердупержу, ответил я. Предупреждал я часто, а последний раз прямо напротив нашего курса, рота шла на ужин. Поблевав, и расплатившись с водителем, прямо в трех метрах от ста сорока моих товарищей, десяти сержантов и дежурных по казарме, я подкрался к старшине. Крался я, сгибаясь в спине и нащупывая ногами твердую почву, которая так и пыталась подло выскользнуть из-под ног, не для того, чтобы меня не заметили, а что бы не упасть, асфальт был очень подозрительный. Отдать честь и встать в строй я не смог физически, поэтому Шадрин сам подошел ко мне и попросил дыхнуть, а потом сказал, мол, не напрягайся, и так вся улица уже тобой пропиталась. Чета вкусненькое пил, заметил он, и прибавил, – иди проспись, утром разберемся. Круто было и то, что про отсутствующую увольнительную меня он и не спросил. В моем сердце даже шевельнулась нежность к этой пасти на ножках и гордость за «вкусненькую» революцию. Курс стоял в восхищенном оцепенении, никто не смеялся, только тихие сочувственные улыбки были на их лицах, а может это мне привиделось. Кто-то помог мне подняться на второй этаж и даже раздеться. Потом наступил мрак. Утром, сказать, что я чувствовал себя плохо – ничего не сказать. Ольшанский вызвал меня в кабинет, видимо не хотел усиливать мой имидж героя, отчитывая меня перед всеми, и тихонько стал шипеть, мол выгонит меня за пьянку. Ну, я тут, заплетающимся от смелости и алкоголя языком, слегка покачиваясь на немного согнутых ногах, промямлил, мол, это было бы очень кстати, я этого и сам хочу! Пиночет помолчал несколько минут, разглядывая с интересом то, что перед ним стояло, и отправил меня к начальнику факультета, седенькому красивому генералу. Вот! Подумал я, сейчас я стану свободным. По стеночке я спустился вниз, в приемную начфака. Но генерал меня совсем не ругал, а напомнил мне про моего больного деда, про его великие заслуги, про то, что учеба закончится, и делать потом можешь что хочешь, – занимайся своими аскаридами, катайся на лыжах, встречайся с девушками. Я только кивал головой, удивляясь, откуда это он все про меня знает-то!? Я тихонько сказал генералу, что не хочу быть ни врачом, ни военным, хотел бы выдавить слезу, но не смог, глаза были красные и сухие. Тот ответил, что это еще не причина уходить из армии! Короче, он пожал мне руку и отпустил. Наверное, я должен был обрадоваться, что этот дедуля был со мною так ласков, однако я очень расстроился. Военная жизнь тонкой паутинкой так ловко спутала мои руки и ноги, что мне было совершенно не выбраться, и к этой паутине коварно подбирались пауки – Шадрин, Ольшанский, прочие военные уроды, а я висел, накачанный Чинзано и грустью. Все это так сильно расстроило меня, что я начал писать великую поэму о смысле жизни: