Эли Фрей
Ты убит, Стас Шутов

В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© Эли Фрей, 2022

© Варвара Железнова, иллюстрация на обложке, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Спецшкола. Месяц 1

Автобус уже час ехал через лес по ухабистой дороге. Он вез новичков в исправительную школу для трудных подростков. Смотря в окно, Стас осознавал: дело плохо. В какую глухомань его отправили? Чертова школа находилась в Подмосковье, в тридцати километрах от ближайшего населенного пункта.

С семьей Стас попрощался на автовокзале, еще в Москве. Младшая сестра Янка вцепилась в него и ревела. Мама, стоя рядом, не отрывала от Стаса глаз ― будто боялась, что он исчезнет. Отец внешне казался невозмутимым: нудил, что Стасу эта школа пойдет на пользу, поможет поумнеть и стать человеком, все для его же блага. Но Стас пропускал его пустые, ничего не значащие слова мимо ушей. Стас был напуган. Он совсем запутался. Все вокруг видели в нем чудовище, но сам он в тот момент ощущал себя жертвой. Ему так нужна была поддержка; он так хотел, чтобы его защитили от него самого! Но вместо этого его решили запереть один на один с главным врагом ― с самим собой.

Автобус начал замедлять ход: похоже, он прибыл в пункт назначения. Впереди замаячил высокий бетонный забор, по верху которого тянулись пики. Увидев его, Стас еще острее испытал страх. По новой всколыхнулась и обида: все вокруг ему врали.«Это почти что детский лагерь, Стас. Замечательное учебно-воспитательное заведение, которое поможет тебе разобраться в себе. Здесь ты отдохнешь и приведешь себя в форму». Конечно, он не верил, но в глубине души хотел, чтобы так и оказалось. Пики окончательно убедили его в обратном: это место ― тюрьма, где он проведет ближайшие два года.

Новичков ― человек пятнадцать ― высадили у главных ворот школы и провели через пропускной пункт. На просторной территории буквой «Г» расположились два убогих корпуса: один ― похожий на узкий скворечник, вытянутый вверх на пять этажей, второй ― низкий и длинный. Еще по территории были разбросаны хозпостройки, нашлась даже маленькая деревянная часовня. Был и стадион, и спортивная площадка, и две криво сколоченных беседки, в которых в хорошую погоду ученики, наверное, встречались с родными. Корпуса окружала узкая полоса разбитого асфальта, вдоль которой на чахлом газоне росли поникшие цветы, блеклые кустарники и деревья.

Стаса и остальных повели к «скворечнику», который оказался жилым корпусом. У крыльца группа ребят в одинаковых рабочих комбинезонах синего цвета белила деревья. Отвлекшись, один из парней окликнул второго, второй – третьего, и так пока все не прервали свое занятие и не уставились на новичков.

– Хей! Свежие булочки! ― осклабившись, крикнул крупный смуглый парень с бычьей шеей.

– Налетай. Горяченькие, с пылу с жару! ― подхватил кто-то еще.

– Чур, мне вон ту, самую аппетитную! ― Первый парень не отрывал от Стаса маленьких, хитрых, как у хорька, глаз. ― Начальник, эй, начальник! Слышь? Вы эту Барби не режьте, она мне с золотыми кудряшками нравится.

Раздался взрыв грубого смеха.

– Все вернулись к работе! ― рявкнул воспитатель-провожатый. Смех сразу стих, парни занялись делом. Новеньких повели дальше.

Это место не было колонией, скорее школой-интернатом строгого режима. Воспитанников помещали сюда в среднем на два года, плюс-минус пара месяцев, чтобы освобождение пришлось на лето, и эти два года шли в зачет среднему образованию. Всех здесь распределяли по классам и селили по комнатам по возрастам. В каждой комнате жилого корпуса было по четыре двухъярусных койки. Новых ребят подселяли к ровесникам по двое-трое, на свободные места. Стасу досталась комната 18. Здесь пустовала верхняя койка у двери ― узкая, заправленная старым верблюжьим одеялом.

Повседневную одежду все привезли из дома, но в гардеробе каждого ждали два комплекта казенной формы: рабочая, представляющая собой тот самый синий комбинезон, и учебная ― рубашка, брюки, пиджак и галстук. Всем также выдавали значки с флагом России ― их полагалось крепить к пиджаку. Форма висела на вешалках на крючках, прикрепленных к стене рядом с койками. Крючки Стаса пока пустовали. У остальных на месте висела только учебная форма. Стас кинул сумку под кровать и направился в уборную. Помыл руки в раковине, представляющей собой длинный, во всю стену, металлический желоб с шестью кранами.

На то, чтобы привести себя в порядок, новичкам дали пять минут, а затем воспитатель повел их в душевую, выложенную дешевой бледно-голубой плиткой. Кабинки были открытые, из ржавой трубы, тянущейся с потолка, торчал никак не регулируемый душ. После душа в раздевалке организовали парикмахерскую: всех новых учеников обрили машинкой. Посмотрев в зеркало, Стас не узнал себя. Он как будто повзрослел, его взгляд стал задумчивым и тусклым. Проведя рукой по голове, он ощутил под пальцами жесткий колючий ежик. А ведь раньше волосы были очень мягкими. Расстаться с ними оказалось грустно, Стас любил свои небрежные светлые локоны. Наконец, всем выдали ножницы. Ногти велели обстричь под корень, как можно короче, ― наверное, чтобы предотвратить травмы в драках. Стас не сомневался: они часто здесь случаются.

Когда и с этим было покончено, новички получили форму и учебные принадлежности, ознакомились с распорядком, правилами и инструкцией по безопасности. Режим в школе был строгий, расписан по минутам. Семь утра ― подъем, десять минут на гигиенические процедуры. Затем ― построение, перекличка. Семь пятнадцать ― зарядка. После все переодевались в школьную форму, собирались вместе и пели гимн. В восемь ― завтрак, восемь сорок пять ― начало занятий, которые проходили как раз во втором, длинном корпусе. В час – обед, с двух до пяти ― перевоспитание: либо трудочасы, либо просмотр лекций и фильмов, – эти методы чередовались через день. В трудочасы входила любая помощь по обустройству школьного быта: починка, покраска, уборка, помощь на кухне, уход за территорией. Фильмы и лекции полагалось смотреть внимательно, а после просмотра ― писать короткие эссе. Фильмы показывали в основном советские, патриотические, про войну или школу ― о юных героях, самостоятельных и решительных. Все они совершали добрые поступки и служили стране, семье и обществу.

В пять ― полдник, с пяти тридцати до семи тридцати ― факультативы, куда входили разные дисциплины рабочих профессий: швейное дело, поварское дело, автодело и другие. Можно было выбрать творческий факультатив, например, ИЗО или лепку. На трудочасы воспитатели определяли, кто будет мыть полы, а кто ― поливать цветы, факультативы же ученики выбирали сами. Всем раздали анкеты, Стас наугад поставил галочку и только потом посмотрел, куда: напротив токарного дела. Ну что ж, токарное дело так токарное дело, Стасу было все равно.

Два раза в неделю час от факультативного времени отводился обязательному сеансу с психологом. Ребят делили на группы из восьми-двенадцати человек, для каждой назначались свои дни недели и свой час. Психологов было двое, каждый вел свои группы. На сеансах, как в фильмах, все садились по кругу, по очереди рассказывали о себе и передавали друг другу фарфоровую фигурку ― сказочную золотую рыбку с гжельской росписью. Вместе с фигуркой передавалось право голоса.

Дальше ― ужин, с восьми ― свободное время, в десять ― отбой.

Дважды в месяц приходил батюшка, а иногда воспитанников самих вывозили в церковь. Раз в месяц устраивались и выездные культурные мероприятия, например, посещения музеев. Наверное, это для всех было глотком свежего воздуха: шансом почувствовать запах свободы и хотя бы ненадолго вернуться в прошлое.

На ужин новички пришли первыми, затем ― старожилы. Столовая представляла собой просторное помещение, уставленное длинными столами и лавками. Деревянные половицы скрипели при каждом шаге. Обслуживающего персонала было мало. Все сводилось к тому, чтобы перевоспитание трудных подростков проходило в работе. Поэтому каждый день по столовой назначались дежурные, которые накрывали столы, а затем убирали.

Вскоре в помещении собрались сто пятьдесят угрюмых короткостриженных мальчишек, от десяти до восемнадцати лет. Все галдели, ели неаккуратно. Спертый воздух пах вареной капустой и грязными тряпками. Стас ел солянку из надтреснутой тарелки, разглядывал соседей и абсолютно не понимал, как он тут оказался. Как будто… попал в фильм. Все казалось нереальным. Еще вчера он спал в своей кровати, у него была своя комната. Он был свободной личностью, неповторимым человеком шестнадцати лет от роду, а сегодня эту личность стерли. На смену «я» пришло «мы». И эти «мы», сто пятьдесят человек, словно вышли из одного инкубатора. У всех схожая одежда. Одинаковые стрижки. Но Стас совсем не чувствовал общности с этими парнями.

Он с любопытством наблюдал, как они едят, и гадал, за что они сюда попали. За разбой, драки, кражи, наркотики? Интересно, например, за что сюда угодил Хорек-бык, обозвавший Стаса Барби? Этот парень как раз сидел через два стола от Стаса, иногда недобро на него поглядывал и что-то шептал соседям. Стас взял на заметку: надо запомнить эту компанию и держаться от нее подальше. К счастью, Стас с Хорьком жили в разных комнатах.

Перед сном все отправились чистить зубы. Стас встал с краю желоба, в самой верхней его точке. Когда он выдавил пасту на щетку, сзади раздался насмешливый голос:

– Барби заблудилась?

Глянув в отражение в зеркале, Стас увидел позади Хорька. Вокруг стало очень тихо.

– Я Стас, ― ответил он, пока вполне миролюбиво.

Хорек прищурился.

– Тебя будут звать так, как я захочу. Помочь отыскать твое место? Оно вон там. ― Хорек показал на самый левый, нижний, край желоба. ― Где стекаются все харчки.

И в этот момент Стас кое-что понял о здешней иерархии. Ну конечно, Хорек ведь из старожилов. Он всячески пытался урвать кусок пирога получше. Вон, даже место у верхнего края желоба приватизировал. А Стас нагло его занял.

Стоящий где-то в конце невысокий упитанный паренек с широкими плечами и огромной головой-тыквой спешно собрал свои туалетные принадлежности и, кивнув Стасу, показал на освободившееся место. Он напомнил Стасу Шляпу из компании Мицкевич. Чем? Может, квадратной фигурой? Или взглядом, добрым, но грустным? «Мушкетеры» ― так себя величали Томины друзья. Интересно, за что такие сюда попадают?

Сдерживая бешенство, Стас направился к концу желоба. Ты ли это, Шутов? Что с тобой? Прежний Стас уже впечатал бы этого урода в пол и растирал подошвой его кровь. Он ни за что не смолчал бы и не пошел бы, как послушная собака, туда, куда ей прикажут.

Но перед отъездом Стас дал Егору, своему лучшему другу, обещание: стерпеть все, что бы ни произошло. Ведь он действительно очень хотел измениться, а значит ― больше не решать проблемытак. Не драться. Никуда не лезть.

– Послушай, Стас, ― говорил ему Егор. ― Конфликты для тебя опасны. Это как вертеть пакетиком с дозой перед глазами завязавшего наркомана. Не заметишь, как снова подсядешь на иглу, и я уже тебя не вытащу. Обещай мне.

Говоря, Егор неотрывно смотрел Стасу в глаза и казался очень грустным. А еще, несмотря на долговязую худую фигуру и смешно торчащие уши, он выглядел в ту минуту очень убедительным и взрослым. Его невозможно было не послушаться. И Стас пообещал, что все выдержит.

Хорек презрительно хохотнул. Определенно, с этим парнем у Стаса будут серьезные неприятности. Хорек ― его игла. Но он справится.

Паренек-тыква оказался соседом Стаса по койке. После того, как понурый Стас вернулся в комнату, он решил его подбодрить: сказал, что вообще-то парни в школе нормальные и кормежка вкусная, просто сегодня с ужином не повезло. А Хорек, он же Данил Резак, ― вожак козлиной компании, которая ко всем цепляется. Но если пореже попадаться им на глаза, все терпимо.

– Меня Коля зовут, ― наконец представился сосед.

Стас лежал наверху и всем видом показывал, что не настроен на разговоры, но Коля посчитал иначе. Он стоял возле койки, опершись руками о матрас, и с любопытством рассматривал Стаса. Пришлось представиться в ответ. Разумеется, Коля принял вялый короткий ответ за приглашение поболтать еще и затараторил:

– Я тут за кражи. Увлекся, знаешь. Ходил по магазинам и тырил все подряд. Эмоции, драйв, круто, в общем. Потом стал попадаться… Родителям надоело меня отлавливать из участков, и вот я тут. А ты за что заехал?

– За убийство, ― спокойно ответил Стас.

– Да ла-адно, гонишь? ― недоверчиво протянул Коля. ― Тебе что, еще нет четырнадцати?

– Почему? Есть.

– Тогда должны не сюда, а в колонию, убийство же. Так что все ты врешь!

– Ну ладно, ты меня раскусил.

Стас посмотрел по сторонам ― не подслушивают ли соседи? ― и с заговорщицким видом поманил Колю поближе. Тот ― весь в предвкушении захватывающей истории ― встал на свою койку и наклонил ко Стасу любопытное ухо.

Стас сложил ладони трубочкой и зашептал:

– Зажал библиотечную книгу.

Коля отодвинулся, легонько стукнул Стаса и обиженно воскликнул:

– Очень смешно!

Стас довольно засмеялся. Он так и не раскололся, почему он тут. Считал, что за такое ни в колонию, ни в исправительную школу сажать не должны.

За такое бросают прямиком в ад.

* * *

Новички ― их оказалось двенадцать человек ― сидели на стульях, расставленных по кругу в спортзале. Намечался пятый групповой сеанс у психолога. В такой обстановке Стас чувствовал себя героем американского подросткового фильма восьмидесятых.

Группу вела Светлана Игоревна, школьный (но Стас бы сказал ― тюремный) психолог. Красивая милфа лет сорока. Точеное лицо с кошачьими глазами, смуглая кожа, толстая темная коса. Сегодня на Светлане Игоревне был бордовый свитшот без рисунка и черные брюки; на шее ― изящный золотой кулон. Она тоже сидела в кругу.

Слева от Стаса ерзал на стуле Васяй, худой и нескладный паренек. Вытянутое лицо и крупные зубы придавали ему сходство с лошадью; темные волосы от природы так вились, что даже сейчас, коротко остриженные, умудрялись закручиваться в спиральки.

Васяй раньше дрочил на девушек в общественных местах. На родителей постоянно сыпались жалобы, и однажды их терпение лопнуло ― вот они и отправили его сюда.

Васяй поглаживал фигурку золотой рыбки и рассказывал свою историю.

– Понимаете, все эти многочлены, одночлены, пестики, тычинки… ― сбивчиво говорил он. ― Это все сводит с ума. Я так и вижу, как у меня перед глазами пляшут вагины. А девчонки… Они носят ужасно короткие юбки. У меня все дни в штанах прямо пожар. Сначала в школе я каждую перемену бегал в туалет и… Ну, вы понимаете. Но это не помогало. Потом стал незаметно прямо на уроках. Затем ― на улице и в торговых центрах. А потом стал попадаться. Меня три раза в психушку отправляли на обследование…

Большинство присутствующих кивали в знак сочувствия и понимания. Редкие тихие смешки Светлана Игоревна пресекала шиканьем. Сама она что-то записывала в тетрадь, задавала вопросы. Чем увлекался Васяй? Занимался ли спортом? По ответам было понятно, что его ничего, кроме дрочки, не интересовало. А как обстоят дела сейчас? Васяй ответил, что сейчас он думает о вагинах немного меньше, потому что их здесь нет. Точнее, мало, поправился он, смущенно взглянув на психолога. И также потому, что здесь очень мало свободного времени и Васяй очень устает. Светлана Игоревна удовлетворенно кивнула и что-то пометила в тетради.

Васяй протянул фигурку Стасу, но тот молча передал ее дальше. Светлана Игоревна взглянула на него озабоченно и спросила:

– Снова ничего не скажешь?

Стас покачал головой. Светлана Игоревна нахмурилась.

Стас ― единственный в группе, кто еще не сказал о себе ни слова. У Светланы Игоревны был дар: она могла разговорить почти всех. Кто-то раскрылся уже на первом сеансе, кто-то на втором, Васяй, предпоследний из группы, ― только на пятом, из-за того, что история у него уж больно постыдная. А Стас все отмалчивался.

Фигурку забрал Коля, сидящий слева, и заговорил о магазинных кражах. Свою историю он рассказал уже на втором сеансе, но каждый раз нужно было дополнять ее, переосмысливать. Светлана Игоревна перевела на него взгляд и будто забыла о Стасе, но в конце сеанса, когда все стали вставать, попросила Стаса остаться.

– Стас, ты сам ухудшаешь свое положение, ― сказала она, когда они остались наедине. ― Ты не хочешь со мной сотрудничать, а это означает, что ты не желаешь меняться, становиться лучше. Я очень хочу тебе помочь, но прошу, сделай шаг мне навстречу.

– У вас есть мое дело, вы в курсе всего, ― бросил Стас. ― К чему мне повторять заново? Вы и так все знаете.

Светлана Игоревна покачала головой.

– Прочитать твое личное дело и услышать историю из первых уст ― разные вещи.

– По-моему, абсолютно одинаковые, ― Стас пожал плечами. ― Я не добавлю ничего нового.

Она посмотрела на него проникновенно, как будто заглядывала в душу.

– Ошибаешься. Ты можешь рассказать мне много нового, такого, о чем даже и сам не подозревал.

Стас покачал головой.

– Мне нечего вам рассказать.

Он сделал шаг, собираясь уйти, но Светлана Игоревна его остановила.

– Ну, хорошо. Я не буду больше настаивать. На сеансах ты просто будешь сидеть и слушать всех.

Про себя Стас удивился тому, что от него так быстро отстали.

– Но взамен ты кое-что сделаешь. ― Светлана Игоревна порылась в сумочке, достала чистую тетрадь и ручку и протянула Стасу. ― Ты будешь вести дневник своего прошлого и каждый день записывать хотя бы по паре строк обо всем, что произошло.

– Что? ― переспросил Стас, не уловив суть. То ли Светлана Игоревна говорила быстро и тихо, то ли это из-за неслышащего уха. Психолог повторила.

– Я не буду требовать от тебя прочитать его. Это останется твоим личным. И я даже никогда не узнаю, выполняешь ли ты мои указания, или же дневник останется пустым. Ты можешь мне соврать, сказать, что ведешь его, а на самом деле нет, и я не узнаю. Это будет на твоей совести. Да это и неважно. Главное ― ты должен его взять.

Стас послушно забрал тетрадь, твердо пообещав себе ни разу в жизни ее не открыть. Но что-то заставило его нарушить обещание в этот же вечер, в свободное время перед отбоем.

Лежа на койке, он задумчиво смотрел на глянцевую темно-зеленую обложку, усеянную рисунками лисьих мордочек и оранжевых кленовых листьев. От тетради веяло чем-то осенним: дождем, прелой листвой, кострами, шарлоткой с яблоками и горячим грибным супом. Он задумался. А было бы забавно… Написать пару строк. О каком-нибудь коротком теплом моменте из прошлого. Почему нет? Он ни разу не видел, как выглядят его воспоминания на бумаге.

Повертев в руках ручку, Стас открыл тетрадь и начал писать. Над пустым листом он не сидел ни минуты: в голове вдруг всплыло воспоминание об одном теплом солнечном дне последнего предшкольного лета. И оно было настолько ярким и сильным, что Стаса будто окунуло в прошлое, в его семь лет.

Мир «до». В окошко улыбку

1

– А Тома приехала?!

Я выпалил это в пятый раз за день, увидев, как из окна второго этажа высунулась Томина бабушка.

– И снова здравствуй, Стасик, ― вздохнула она: наверное, я ей уже изрядно надоел. ― Еще нет.

– А когда приедет? Сегодня?

– Ох, не знаю. Тетя Оля еще на той неделе обещала, и все никак не привезет нам нашу Томку.

– А завтра приедет? ― допытывался я.

– Не знаю я, Стасик. Вот, сама жду. Как только приедет, я скажу, что ты заходил, и она сразу к тебе побежит.

Такой расклад меня не устраивал. Мне нужно было успеть к Томке первым. Так что я твердо решил вернуться минут через пятнадцать и еще разок погонять бабушку.

Нельзя было упускать ни минуты: самое время устраивать пикники на лужайке, жечь костры, играть в чудовищ, лазать по чердакам. Но как же без Томки? Без Томки и на велосипеде не каталось, и в баке не купалось. Без нее вообще ничего не делалось, все казалось ужасно скучным, лето не лето.

В огороде уже поспела жимолость. Я каждый день рвал несколько горсточек, откладывал для Томки. Ждал. А ее все не было, и жимолость сморщивалась, портилась. Ребята во дворе звали играть в козла на жопки, а еще ― в «кто дальше плюнет». Я не шел. Звали орать в водосточную трубу – отказался. И прыгать в карьер – тоже. Даже когда мальчишки нашли дохлую крысу и позвали меня смотреть на внутренности, я не пошел. День за днем я сидел дома над тетрадкой: придумывал, расписывал наше с Томкой будущее лето. В понедельник мы будем играть в чудовищ. Во вторник устроим пикник. В среду отправимся на поиски сокровищ. В четверг у Топуновых созреет клубника, – у них она каждый год раньше всех поспевает – и мы тайком залезем к ним в огород, нарвем ягод…

Я продолжал осаждать Томин дом. Из окна снова и снова выглядывала замученная бабушка, расстроенно качала головой ― и я уходил ни с чем. Тетрадь уже почти закончилась, но я знал: подружка все исправит. Моя фантазия не шла в сравнение с Томкиной. Она создавала настоящие сюжетные игры с приключениями. Я пробовал придумать что-то такое, пока ее нет, чтобы себя развлечь, но выходило только жалкое подобие. Томка все не ехала и не ехала.

Как-то, когда я снова пришел к ее дому с самого утра, хорошие новости наконец-то прозвучали. Едет! Бабушка передала, что Тому привезут сегодня к полудню. Я весь извелся. Но вот, полдень прошел. А Томы все не было.

Вскоре родители ушли на прогулку и укатили с собой Яну. Я с ними не пошел, хотя отправлялись они к бобровой плотине, которую я обожал. Но Томка для меня была важнее всех бобров в мире! Когда она вернется, я обязательно скажу ей об этом. Хотя нет, не скажу. А то еще зазнается и решит, что раз так, ей теперь все можно. И будет мной вертеть, как хочет!

От нечего делать я наматывал круги вокруг частного поселка, состоящего из ста пятидесяти домов. Сорвав прутик, бил им по кустарникам, пытаясь ударом срезать листья. Получалось плохо, листья просто сминались и обвисали, но срезаться не хотели. Когда это надоело, я вернулся к своему дому, зашел в калитку и сел на крыльце. Теперь я развлекал себя тем, что зачерпывал горсть песка и сыпал на мельтешащих по ступенькам муравьев.

Вернулись родители и загнали меня домой обедать. Я вяло топил ложкой кружочки моркови, представляя, что это вражеские корабли, которые атакуют мое судно ― половинку яйца в центре тарелки.

– Пуф, пуф! ― я изображал пушечную пальбу по врагам.

Эту игру я придумал только что и уже решил рассказать о ней Томке. Обычно мы играли с едой по-другому: строили картофельные мосты, по которым реку кетчупа пересекали макаронные поезда. А по рисовым дорогам ездили морковные грузовики. Я представил восхищенное Томкино лицо в момент, когда я покажу ей новую игру. Вот бы суп завтра еще не кончился, тогда я позову Томку на обед.

Поев, я зашел в спальню родителей, заглянул в детскую кроватку и посмотрел на Янку. Сестренка ― мелкая, будто игрушечная, ― удивленно таращилась по сторонам круглыми глазюками.

– Мам, а когда она уже вырастет? Я хочу научить ее кататься на велосипеде.

– Очень быстро, Стасик, ― сказала мама с улыбкой.

– Завтра?

– Чуть-чуть подольше.

Я дотронулся пальцем до Янкиного носа ― тоже мелкого, с пуговку. Янка улыбнулась. В этот момент она напомнила мне Веселого Старичка из короткометражного русского мультика.

– Жила на свете Янка маленького роста, и смеялась наша Янка чрезвычайно просто. Ха-ха-ха да хе-хе-хе. Хи-хи-хи да бух-бух! ― напел я, и сестренка снова улыбнулась.

Скорее бы она выросла! Мне не терпелось научить ее всем играм, которые придумали мы с Томкой. Тогда уже не придется считать дни, часы и минуты до Томкиного приезда, ведь рядом будет Янка. Я хотел сделать из сестренки Томкину мини-копию. Правда, внешне они друг на друга не походили: у Янки были светло-серые глаза и коротенькие светлые волосики. Это немного огорчало.

Я взглянул на настенные часы в виде карты мира. Часовая стрелка указывала на Австралию ― время приближалось к четырем! Я поднялся к себе в комнату и выглянул в окно. Отсюда, со второго этажа, был хорошо виден деревянный дом Томиных бабушки и дедушки ― выкрашенный в голубой цвет, с терраской, над которой располагалось окно в комнату Томы. Если бы был вечер, можно было бы понять, приехала она или нет, по свету в окне комнаты. Но сейчас был день. Я вглядывался в окно, тщетно пытаясь разглядеть движение за занавеской.

Я в шестой раз направился на разведку.

– То-ма! То-ма! ― прокричал я по слогам, подойдя к дому.

Я ожидал снова увидеть в окно бабушку и даже растерялся, когда открылась калитка и показалась… Тома! Я молча таращился на нее, будто не веря глазам. Последний раз она приезжала две недели назад, но всего на день. Я только успел показать ей свое новое приобретение ― Янку, как Тома укатила обратно. А до этого она приезжала всего на неделю на весенние каникулы. И вот теперь я радовался ей так, будто не видел по меньшей мере год.

Я все смотрел и смотрел на нее. Растрепанные волосы цвета сильно застиранной черной футболки доходили до плеч; чертами лица Тома напоминала куколку: лучистые карие глаза, пухлые щеки и крутой лоб. А вот одежда была как будто мальчишеская: шорты, кроссовки, футболка, сверху ― рубашка.

Тома бросилась ко мне первая, крепко обняла меня и радостно воскликнула:

– Стас! Стас!

Мне всегда нравилось, как по-особенному она произносит мое имя: растягивает последние две буквы, будто не хочет с этим именем расставаться. И со мной. От таких мыслей всегда становилось теплее.

От волос Томы пахло ванилью. Я неловко обнял ее в ответ, даже немного отстранился, делая вид, что мне неприятны девчачьи нежности. Хотя, когда она только открыла калитку, мне безумно хотелось броситься к ней первым, поднять в воздух и даже поцеловать в макушку. Но я знал: это не по-мальчишески. Нельзя так себя вести с девчонками. Да и вдруг засмеет? Я не выносил, когда надо мной смеются.

– У меня такие новости, ты сейчас обалдеешь! ― воскликнула Тома.

И я понял, что наше лето будет куда лучше, чем я спланировал. Что же у нее за новости? Может, она придумала новую классную игру? Я весь обратился в слух.

– Представляешь, мама перевезла меня сюда! Насовсем! ― щебетала Тома. ― Я теперь буду жить у бабушки! Не только летом и на выходных, а всегда!

Я даже сначала подумал, что это шутка. Но посмотрев в большие честные глаза Томы, я понял: все правда! Я чуть из штанов не выпрыгнул! Вот он, лучший день в моей жизни! У нас с Томой теперь будет не только целое лето, а гораздо больше.

Томина мама и отчим много работали, в Москве некому было за ней следить, ее решили перевезти к бабушке с дедушкой насовсем. Бабушка Томы работала дома, готовила выпечку на заказ, и тут Тома всегда была бы под присмотром.

Томка впустила меня, и вместе мы поднялись к ней в комнату. Я поздоровался с Умкой – Томкиным кроликом. Томка дала мне яблоко. Я откусывал куски и протягивал Умке. Кролик смешно дергал усами и благодарно принимал угощение.

– А в школу мы что, вместе пойдем? – осенило меня.

– Вместе! Здорово, правда? ― Тома улыбнулась.

– Не то слово!

Томка всегда ассоциировалась у меня с летом. С солнцем, ягодами, пикниками, запахом травы и малины. С чердачной пылью и морковкой, с кострами и печеными яблоками. Но чтобы Томка – и школа? Это было удивительно. И… волшебно. Ведь не так давно был звездопад, и я полночи смотрел на него в окно. Каждой падающей звезде я мог бы загадать разные желания. Например, чтобы папа поменьше работал. И чтобы мы, наконец, сходили на рыбалку: папа все время рыбачил с дядей Андреем и дядей Мишей, а вот меня никак не брал. Мама говорила: «Не мешай папе, папа устал и хочет отдохнуть с друзьями». Но он же обещал! И вот я мог бы загадать рыбалку, а еще ― новый велик. И кровать-машину, и гоночный трек. Каждой падающей звезде – свое желание. Но у всех звезд я просил одно и то же, самое заветное.

И желание сбылось!

…В то последнее предшкольное лето мы с Томой сделали много совместных фотографий. Спустя годы я часто смотрел альбом с грустью. Какая же она всегда была хорошенькая, Томка. Жаль, не любила платья. Зато ее глаза всегда сияли и смеялись, вообще, она была такой солнечной… Послетого дня я уже никогда не видел ее такой. Солнце у нее внутри будто кто-то погасил. Я на тех фотографиях тоже выглядел счастливым. Позже мне не раз хотелось вновь вернуться в яркое беззаботное детство.

Интересно, смотрела ли спустя годы Томка эти снимки? Думала ли о том же?

2

Наше лето, как всегда, наполняли маленькие традиции и ритуалы: совместные обеды то у меня, то у Томы, строительство городов из еды на тарелках, просмотр фильмов, игры в пиратов в корыте-корабле на Томином огороде. Походы в магазин за любимыми «Скиттлс». Пикники, костры и шалаши. У Томы на чердаке было много старой одежды и диковин, из всего этого мы делали костюмы и ставили сценки из любимого кино. Часто играли с Умкой, которую я обожал, постоянно приносил ей то яблоки, то морковку. Мне и самому хотелось кролика, и я долго выпрашивал у родителей такой подарок. Увы, они были непреклонны, считая, что от животных дома будет одна грязь.

В конце дня мы с Томой играли в «брось в окошко». Придумала это, конечно же, Тома, и у нас обоих игра была любимой. Вечером, проводив Тому до дома, я ждал, когда она высунется из окна. Тома широко-широко улыбалась, «отлепляла» улыбку от губ и бросала мне. Я ловил улыбку и «наклеивал» себе на рот, а затем смеялся в кулак и бросал Томе смех. Улыбки и смех чередовались.

В окошко ― улыбку, из окошка ― смех.

Я не смог забыть эту простую игру, даже когда вырос.

Когда Тома уезжала в Москву, я становился несносным и капризным. Я злился, тосковал, а еще ― остро хотел оказаться в другом месте. Я пока не знал, что это тяжелое чувство называется ревностью. Да, я ревновал Тому к ее московской жизни. К четырнадцатому этажу, на котором располагалась ее квартира, к двору-колодцу и детской площадке в виде огромного корабля, к двум балконам, на которых она проводила много часов. Тома была нужна мне. Она, больше никто, каждую минуту. Она стала моим воздухом, хоть сам я боялся себе в этом признаться.

3

В школе все немного изменилось: я стал общаться с мальчишками из своего класса, а у Томы появились подруги. И все же, хотя в моей новой компании совсем не было девчонок, я привел туда Тому. Ведь она была необычной девчонкой: никогда не плакала, не обижалась, не задавалась, не капризничала. Она охотно принимала правила любых игр, поддерживала любую идею. И ребята приняли ее.

Как-то я гулял с Томой и парочкой одноклассников: мы носились по гаражам и бросали вниз самодельные петарды. Их сделал Толик ― из скрученного в цилиндр картона, наполненного счищенной со спичек серой и запаянного клеем. Петарды отлично помещались в маленькие пакеты из-под сока. Зажег фитиль ― бросай вниз! Хлопки выходили мощными! Старшие ребята, гоняющие мяч у одного из гаражей, заинтересовались изобретением Толика. Они подошли, попросили посмотреть и тоже попробовать. Так все и подружились. В моей старой компании было четверо ребят вместе с Томой, новых ― тоже четверо. С одной стороны, я был рад: чем больше компания, тем веселее. С другой… старшие никак не принимали Тому. Они как раз считали, что девчонкам в таких играх не место.

Глеб, лидер старших ребят, сказал об этом прямо. Вожаком своей компании он стал после того, как обнаружил на свалке огромную гору использованных шин и сделал ее одним из постоянных мест тусовки. Глеб считал, что Томе тяжело в компании мальчишек. Она не может бегать, прыгать наравне со всеми.

– И еще, ― добавил он, ― она девчонка, а все девчонки ненадежные. Может разболтать взрослым про то, что мы делаем.

– Да, она еще и мелкая по росту, ― ответил я. ― Но я же ей всегда помогаю. Вон, я кирпичи в прошлый раз за двоих таскал, за себя и за нее. А главное, Тома никогда нас не сдаст. Она ― свой парень.

Глеб покачал головой.

– Это не дело. Она либо с нами на равных, либо не с нами.

Я начал закипать.

– На что ты намекаешь?

– Я хочу, чтобы Тома ушла. Ей с нами не место, пусть общается с девчонками.

– Тогда уйду и я, ― сказал я с угрозой. ― А со мной и Толик.

Глеб колебался. Ведь именно Толик, гений пиротехники, умел делать классные взрывающиеся штуки из всего, что попадется под руку, ― например, из коробка спичек, ниппеля и велосипедной спицы. Да и Костя один с чужими ребятами не останется, тоже уйдет. А значит, снова старшие будут лишь уныло гонять мяч у гаража.

– Хорошо, ― поразмыслив, нехотя сдался Глеб. ― Только пусть шевелится быстрее. А если когда-нибудь она нас все же сдаст ― мало не покажется.

Я поручился за Тому и подумал, что вопрос закрыт. Оказалось, нет.

Однажды я заболел и выпал из жизни компании почти на неделю. Выздоровев, я сразу направился гулять и первым делом зашел за Томой. Время было раннее, остальные должны были собраться позже, и какое-то время мы с Томой гуляли вдвоем.

– Пойдем, наши уже, наверное, собрались, ― сказал я, посмотрев на часы.

Тома сразу помрачнела.

– Что случилось? ― спросил я, но она лишь дернула плечом.

– Ничего. Просто… не хочу ко всем. Может, вдвоем погуляем?

Я сразу понял: что-то произошло, пока меня не было. Я тщетно попытался расколоть Тому, небрежно спросив:

– Ну, раз ничего не случилось, тогда чего нам вдвоем таскаться, как потерянным?

Говоря, я внимательно наблюдал за реакцией Томы. Она помрачнела сильнее, но спорить не стала и в компанию пошла. В тот день все шло своим чередом, с Томой все держались как обычно. Но на следующий день мне удалось выяснить правду у Кости. Тот признался, что, пока я болел, Глеб просто прогнал Тому.

– Как прогнал? ― ужаснулся я, и Костя рассказал подробности.

Это случилось на пустыре, на той самой свалке. Все играли в царя горы, лазали по шинам и сталкивали друг друга вниз. Тома умудрилась спихнуть Глеба и завладеть горой. Тот разозлился и стал стаскивать ее, причем с такой яростью и грубостью, будто боролся за свою жизнь. Тома, разозлившись, тоже стала бороться в полную силу. Вскоре Тома и Глеб уже дрались прямо на шинной горе. Тома победила и в очередной раз столкнула противника вниз! Другие, наблюдая за этой сценой, захлопали, отчего Глеб еще сильнее разозлился. Он велел Томе убираться, кричал, оскорблял ее. Остальные не вмешивались, чтобы не попасть под горячую руку. А потом Глеб бросил в Тому камень. Следом ― еще один. Тогда Тома развернулась и с достоинством удалилась. Конечно же, она даже не заревела! Но больше в компании без меня она не появлялась.

Я ужасно рассердился. Да как так? Тома победила Глеба в честной схватке, а он не смог признать поражение перед девчонкой! Я задумался, что делать дальше. Заставить Глеба извиниться ― явно недостаточно. Я не подал виду, что знаю правду, но пошел навстречу Томе: теперь иногда мы гуляли вдвоем. Только в такие минуты Тома казалась расслабленной и счастливой.

Однажды мы прогуливались по заброшенному поселку ― хозяева прекратили строительство после кризиса в девяностых. Многие недостроенные дома уже опутывал плющ, на крышах пробивались молодые деревья. Пошел дождь. Мы с Томой спрятались в одном из подвалов. Место нам понравилось и запомнилось.

В конце концов я придумал план мести Глебу. Я решил одним махом убить двух зайцев: и наказать обидчика, и устроить революцию. И тогда я почувствую себя в компании свободно и безопасно. Оставалось только дождаться особого случая.

Весной в конце третьего класса в школе вспыхнула эпидемия ветрянки, начался карантин. Глеб и еще двое старших из компании заболели ― и выпали на две недели. Мне этого времени более чем хватило.

Для начала я решил пополнить компанию новыми ребятами из класса. А потом позвал всех в тот самый подвал и объявил его базой. Вскоре у базы появилось название ― Бункер. Я пошел дальше и открыто объявил себя лидером. Спорить никто не стал. Все понимали: новое место нашел я, значит, у меня больше прав.

Когда Глеб и другие старшие, наконец, выздоровели, они, конечно же, возмутились. Но в драке, в которую переросла ссора, победила моя сторона. Глеб и его друзья с позором ушли. Но часть старших, принявших новые правила, остались в компании.

Власть вскружила мне голову. Мне захотелось создать собственный боевой отряд! После того как мы с Томой посмотрели боевик про отважных ребят из отряда «Степные койоты», вход в Бункер украсила надпись красной краской:

Осторожно! Степные койоты

Через несколько дней я купил на блошином рынке старые значки и провел торжественную церемонию посвящения. Весь отряд выстроился по линейке, я по очереди приколол каждому к груди значок, пожал руку и поздравил. Одарив значком Тому, я заглянул ей в глаза. В них читалась гордость.

Я так и не признался, что устроил революцию только ради нее. Я небрежно объяснил все своим желанием стать лидером. Тома поверила. У меня всегда хорошо получалось прятать от нее настоящие чувства. Пусть и дальше считает, что для меня она ― просто «свой парень». Впрочем, свои истинные чувства к Томе я и сам тогда не осознавал. Они были глубокими и непонятными, но светлыми и теплыми.

Там, где Тома, был мой мир. Стоило оказаться с ней рядом ― и мир будто становился необъятным. Где бы мы с Томой не находились: в тесной кабине брошенного грузовика, в рабочей каморке Егорыча, пропахшей ромашкой и книжной пылью, в шалаше, в яме, в кустах сирени, в Бункере ― любое тесное пространство вокруг вдруг раздвигало границы и казалось мне бесконечным из-за этой девчонки.

Повзрослев, я не раз бывал в любимых местах из детства ― пытался вернуться в воспоминания. Но снова и снова я поражался тому, как все изменилось, каким стало маленьким и… ничтожным. Я чувствовал себя Алисой в Стране чудес, которая съела пирожок и выросла.

А потом думал: а вдруг изменился мир не вокруг, а в моей голове?

Спецшкола. Месяц 4

Стасу снился сон.

Они с Томой, двенадцатилетние, шли по лесу. Стоял ноябрь, было жутко холодно. Губы у Томки совсем посинели, Стас и сам не мог унять дрожь. Ног он уже не чувствовал. Выдохнул ― изо рта пошел пар. А вдалеке, у ручья, который не замерзал даже зимой, горел костер и смеялась незнакомая компания. Подойти? Хоть немного погреться?

– Стас, а может, ну его? ― сказала вдруг Тома и со странным выражением посмотрела на Стаса.

– Но ты же сама туда хотела? ― удивился он.

Это правда, подойти предложила Тома. Самому Стасу идея почему-то по духу не пришлась, как ни хотелось протянуть к спасительному огню онемевшие пальцы.

– Я знаю другое теплое место. ― Теперь Тома смотрела на него загадочно. ― И там никого не будет. Кроме нас.

– Правда? И что это за место?

– Новое «наше вместе». Пойдем, пойдем! ― Тома сделала шаг в противоположную от костра сторону. ― Тебе там понравится. Но я не могу сказать, если скажу ― оно пропадет. Надо увидеть.

Стас пошел за Томой. Она шагала вперед, по сухим веткам, рукой отодвигая в сторону еловые лапы. Интересно, куда все-таки?

– Там будет другой костер? ― допытывался Стас.

– Нет.

– Но там будет тепло?

– Ага.

– Может, какой-нибудь домик?

– Да ты все равно не угадаешь. Там будет очень круто, обещаю. И тепло-тепло.

Казалось, лес бесконечен. Стас и Тома шли целую вечность, и с каждым шагом становилось холоднее. И вдруг они каким-то образом оказались у того самого незамерзающего ручья, хотя шли в другую сторону. Послышался шум воды ― ручей вывел друзей к основанию водопада. Стас задрал голову. Какой же высокий! Откуда он? Стас и Тома каждый день играли в войнушку в этом лесу, но никогда не натыкались на это место.

Тома подошла к водопаду очень близко и обернулась.

– Ну? Ты идешь? ― показала она на водную стену. ― Надо только пройти.

Тома быстро вошла в воду и скрылась. Стас собрался с духом. И так было жутко холодно, а когда он пройдет через водопад, станет еще холоднее. Что Тома придумала?

И все же Стас решился ― и вошел в водную стену. Удар обрушившихся потоков был жутким. Ледяная вода вышибла из легких воздух. Стас покачнулся, не смог устоять на ногах и… проснулся от того, что кто-то с силой выплеснул ему воду в лицо.

Стас подскочил, жадно глотнул воздуха и услышал отвратительный смех над ухом.

– Подъем, Барби! Построение, ― пропел Резак и, поставив на тумбочку пустой стакан, вышел из комнаты.

Стас обтерся одеялом и осмотрелся. Все спали. До подъема еще пятнадцать минут. Эх, Стас мог бы досмотреть сон и узнать, наконец, куда вела его Тома…

Разочарование было горьким. Сон про лес снился ему часто, но обычно напоминал кошмар: снова и снова Стас проживал ужас того дня у костра. Свой судный день. Но сегодня сон был светлым, добрым. Тома каким-то чудом изменила ход времени, перенесла его в альтернативную жизнь… ту, где вообще не было чертового костра. Интересно, как все у них сложилось бы? Наверняка сейчас Стас не торчал бы в дыре под названием «школа для трудных подростков» и не терпел бы, стиснув зубы, новые и новые выходки Резака.

Стас откинулся на подушку. С волос все еще текла вода; постель намокала. Он закрыл глаза. Куда же они с Томой шли? Что за новое «наше вместе»?

Из громкоговорителя донеслась песня ― «Крылатые качели». Ненавистная. Ее всегда включали на подъем.

Стасу понадобилось три недели, чтобы поверить в то, что исправительная школа ― не сон, а его нахождение тут ― не ошибка. Этот отдельный мир был устроен совершенно не так, как привычная Стасу жизнь. Постепенно он все же подружился с Колей. И новый друг, приехавший сюда чуть раньше и успевший освоиться, постепенно рассказал обо всех порядках.

Взрослые тут делились насмотрящих, режимников, санитаров и садовников. Смотрящие – это педагоги, те, кто непосредственно «перевоспитывал» подопечных. Режимники – охрана, здоровенные лбы в форме, лениво разгуливающие по территории с резиновыми дубинками наперевес. Режимники пресекали побеги, следили за порядком. Дубинки пускали в ход редко ― ими усмиряли особо буйных. Последних отправляли в карцер ― отдельное здание прямо у забора, с унылыми, крохотными темными комнатами. На воспитанников режимники смотрели, как на тараканов, – свысока и с презрением, в разговоры не вступали. На глаза им лучше было не попадаться. Но с некоторыми, по слухам, удавалось договориться за деньги, сигареты или выпивку. Тогда их отношение к тебе будет чуть лучше, на многое закроют глаза. Например, если увидят, как ты шатаешься по территории после отбоя.

– Говорят, кое-кто и сбежать поможет, ― рассказывал Коля. ― За сотарик килорублей. Но я такого не помню, если и было, то не при мне. Да и где взять такие деньжищи?

Санитары – это медработники. А садовниками называли весь персонал, который к охранной и воспитательной деятельности отношения не имел, например, повара, слесари, сантехники. При этом настоящих садовников в штате и не было, их обязанности выполняли сами воспитанники. Например, стригли газоны. Чтобы сделать это занятие увлекательнее, инвентарь каждый раз был разный: косы, ножницы, даже лопаты. Некоторых смотрящих отличало богатое воображение ― и тогда траву не стригли, а выщипывали руками. «Труд изгоняет дурь!» – таков был негласный лозунг школы. С припиской: «Чем труд нелепее, тем больше дури выходит».

Воспитание трудом делало свое дело. Стас чувствовал, что тупеет, забывает сам себя, становится частью послушного стада. Зато времени и сил на мрачные мысли почти не оставалось.

Резак и его лбы устроились в школе хорошо. Их многие боялись. Обычно они сутками играли в карты в беседке: от трудочасов отлынивали, а свои задачи передавали новичкам, в качестве вознаграждения обещая не бить.

Стас не числился у Резака влюбимчиках: держался слишком амебно, на выходки не реагировал. При встрече с Резаком Стас лишь презрительно сжимал губы, а Резак любил тех, кого можно довести до истерики и слез. Над такими он знатно издевался ― идей у него было много. Он ставил любимчиков на колени. Заставлял пить из лужи, вслух оскорблять самих себя или есть друг у друга из рук. Связывал скотчем и запирал где-нибудь на много часов. А любимая забава Резака начиналась после отбоя: он сажал людей на пол и, прижав их ладони ножками стула, садился на него, читал или копался в телефоне. Для некоторых аттракцион заканчивался переломами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.