Мелисса де ла Круз
Любовь & Война

Посвящается, как всегда, Майку и Мэтти

Я все более и более несчастен и томим нетерпением, находясь в вынужденной разлуке с тобой, а между тем в обозримом будущем изменений ситуации не предвидится.

И пусть на самом деле день нашей встречи приближается, но кажется, что он по-прежнему невозможно далек. Среди прочих причин для тревоги одна из самых ужасных мыслей – та, что ты сочтешь недостаточным мое стремление преодолеть все преграды, мешающие нашему воссоединению; и если такая идея тебя посещала, отбрось ее как несправедливую.

Душа, устремляющаяся в небеса, минующая райские врата на пути к вечному блаженству, не жаждет сей радости столь же пламенно, сколь я жажду испытать небывалое наслаждение в твоих объятиях. Мои слова слишком прямы? Но это лишь бледная тень моих чувств – никакие слова не в силах передать, как я люблю тебя и как тоскую. Ты сможешь понять это, лишь когда мы заключим друг друга в объятия, даря друг другу нежнейшие ласки, вдохновленные любовью и освященные супружеством…

Письмо Александра Гамильтона к Элизабет Скайлер, октябрь 1780 года.

Часть I
Штурмуя стены

1. Весенняя жатва!

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Забудьте о Париже. Французы могут оставить себе свои круассаны и Елисейские поля. Кому есть дело до Лондона? Рима? Афин? Насколько она знала, последние – всего лишь кучка руин. И что такого в Уильямсбурге, Вирджиния? В Чарльстоне, что в Южной Каролине? В Нью-Йорке? По ее мнению, они с легкостью могли бы просто исчезнуть с карты.

В целом мире, по мнению Элизабет Скайлер Гамильтон, не было более прекрасного места, чем Олбани весной. Конечно, «Угодья» были дороги ее сердцу как отчий дом, в котором прошло ее детство, и, более того, как место, где она стала женой Александра Гамильтона прошедшей весной. Время ничуть не остудило их страсти, и сейчас она любила мужа сильнее, чем когда-либо. Возможно, именно любовь к супругу была причиной того, что Элиза смотрела на мир вокруг сквозь розовые очки.

Но с ними или без них, невозможно было не согласиться, что немного на свете мест, способных затмить сияние ее родного города в середине весны. Солнце мягко пригревало с высоты, и было очень тепло. Голые ветви деревьев быстро одевались нежной зеленой листвой, а резкий, въедливый запах дыма из труб уступал место легким ароматам гиацинтов и крокусов, сирени и сумаха. Ласточки сновали туда-сюда, ловя мух и комаров, новорожденные телята, жеребята и поросята резвились на полях и лугах. Могучая река Гудзон была укрыта туманом по утрам и усеяна лодками рыбаков к полудню. В их сетях блестела спинками сельдь, чей нежный, пикантный вкус идеально сочетался с салатом из молодых листьев горчицы.

Но самой главной радостью было изобилие черники и клубники. По всему поместью сотни и сотни кустиков сгибались под тяжестью тысяч и тысяч алых, бордовых и пурпурных ягод. Всю неделю с самого утра Элиза с сестрами, Анжеликой, Пегги и пятилетней Корнелией – иногда в компании самого младшего из братьев, восьмилетнего Ренсселера, которого любя звали Ренн, – меняли свои роскошные шелковые платья с турнюрами на простые, прочные муслиновые юбки, подтыкая их повыше, так, что открывался весьма провокационный вид на лодыжки и икры, и присоединялись к служанкам в полях, где наполняли корзину за корзиной спелыми, сочными ягодами. (Конечно, кроме Ренна. Ренн не носил ничего, похожего на юбку, с самого своего крещения.)

И каждый день на исходе утра их губы были выпачканы не меньше, чем пальцы (ведь, как заметила Элиза, не бывает сбора без снятия пробы), а затем старшие сестры спешили на кухню, чтобы взяться за дело. Часть ягод замораживали на леднике, другую запекали в пирогах, но больше всего ягоды варили в густом сахарном сиропе, превращая в варенье, терпкая сладость которого не раз украсит и оживит стол зимой, если намазать его на кусок свежего хлеба, подать с оладьями или подливой к индейке или баранине. Также ягоды мариновали, готовя великолепную закуску, слегка солоноватую в начале, но затем взрывающуюся во рту летней сладостью.

Но как бы ни были все эти лакомства соблазнительны, больше всего Элиза любила есть ягоды свежими, слегка охлажденными. Каждая ягода была крошечным, величиной с наперсток, кусочком сочного удовольствия. Этим чудесным весенним полуднем, стоя в потоке солнечного света, падающем на каменную столешницу, Элиза по очереди обращалась то к корзине клубники, то к ведерку черники, смакуя по ягодке за раз.

– Никак не могу решить, которая из них более чудесна! – воскликнула она, обращаясь к сестрам, устроившимся перебирать ягоды за длинным, сколоченным из простых досок столом, занимавшим середину кухни.

– Чепуха. – Пегги Скайлер надула губки, испачканные соком ничуть не менее, чем у Элизы. – Кажется, еще одна черника или клубника, и я в жизни на них больше не взгляну!

Но не успела она договорить, как ее красные от сока пальчики уже тянулись к очередной черничине и отправляли ее в рот.

– Пег права, – согласилась Анжелика. – Иногда щедрость даров природы просто чрезмерна. Неделю назад я дождаться не могла, когда наконец созреют первые ягоды. А сейчас мечтаю только об орехах! Кажется, сейчас я все отдала бы за горсть свежеобжаренных орехов!

Но, произнося эти слова, она крутила в пальцах спелую клубнику, которая вскоре также оказалась у нее во рту.

– Как бы то ни было, с этой войной нам не видать арахиса до сентября, – заметила Элиза.

– Стефан говорит, что война может закончится до прихода осени, – вставила Пегги, ссылаясь на своего жениха, Стефана ван Ренсселера III. – Линия побережья Америки слишком растянута, и даже армия и флот такой могущественной державы, как Англия, не смогут ее контролировать, а с учетом того, что силы французов теперь полностью поддерживают нашу борьбу за независимость, солдат короля Георга вскоре превзойдут и в численности, и в маневренности.

– Трудно представить, что эта война закончится, – сказала Элиза. – У меня такое чувство, что мы повзрослели, пока она шла. Но я искренне надеюсь, что он прав. Мы с Алексом женаты уже полгода, но все еще не обзавелись собственным домом.

На самом деле, как бы ни любила Элиза «Угодья», ей не терпелось покинуть отчий дом и начать строить свое семейное гнездо. После венчания у них было всего лишь несколько прекрасных недель, прежде чем муж был вынужден поспешить в штаб генерала Вашингтона. Теперь Алекса не меньше, чем ее саму, раздражали их нынешние жилищные условия, и они оба жаждали проводить больше времени наедине друг с другом.

Хотя она, безусловно, любила мужа и была уверена в его ответной любви, они провели больше времени врозь, чем вместе, как в период их недолгого романа, так и в период еще более короткой семейной жизни. Пламя, пылавшее в их сердцах, было ярким, но пожить как муж и жена им пока не удалось. Во многом Алекс оставался для нее полным незнакомцем. Рядом постоянно присутствовали члены семьи, слуги и солдаты, и потому-то их личная жизнь была далеко не такой личной, как им хотелось бы.

Но, по крайней мере, он снова был дома, хоть и должен был уехать всего через несколько дней. Тоска по мужу была долей жены солдата, и вместо того, чтобы стонать и плакать, Элиза старалась быть храброй. Но даже посреди этого пиршества жизни и красоты ей сложно было не чувствовать себя обделенной. Когда Алекс уезжал, его отсутствие вызывало у нее почти физическую боль. Элиза ругала себя за эгоизм, ведь она была его женой, а он был человеком мира, человеком страны, и она должна была уступать его стране, не так ли?

Ее родителям за время брака тоже пришлось провести немало времени в разлуке – жена должна быть готова к этому, если муж – амбициозный человек, да к тому же военный. Но генералу и миссис Скайлер удалось по крайней мере узнать друг друга получше и устроить семейное гнездо до первого расставания.

Поскольку Алексу вскоре предстояло отбыть к месту службы, этим вечером в усадьбе готовили увеселения. Элизе не хотелось даже думать о том, как долго он будет отсутствовать на этот раз, но она надеялась, что после его возвращения они наконец-то смогут зажить в своем доме.

– Я готова жить под своей собственной крышей, – объявила она.

– Слушайте, слушайте, – подхватила Анжелика. – Я замужем на год дольше тебя, а мы с мужем до сих пор видимся реже, чем в то время, когда он ухаживал за мной. Скажи-ка мне, ты уже знаешь, где твой муж планирует поселиться?

Элиза покачала головой.

– Возможно, в Нью-Йорке, это самое благоприятное место для того, кто хочет сделать карьеру законника. Но если его увлекут на политическое поприще, мы с таким же успехом можем оказаться в Филадельфии или где-нибудь дальше к югу, если разговоры о том, чтобы сделать столицу в середине страны, станут руководством к действию.

– У-у-у-у-у.

Беседу сестер прервал тихий стон из угла кухни, где на мешках, под завязку набитых рисом, распласталась Корнелия. Ее мордашка от носа до подбородка и пухлых щечек была перепачкана темно-красным соком ягод, которые она уплетала без меры.

– Слишком… много… ягод.

– Я же говорила тебе, Корнелия, – с сочувствующей улыбкой сказала Элиза. – Не жадничай, а иначе будет болеть животик.

– Слишком… поздно, – простонала Корнелия, поглаживая прикрытый передником живот пальцами такого же красного цвета, как и ее лицо. Но, несмотря на стоны, она сперва уселась на мешках, а затем потихоньку двинулась к ведрам, до верха наполненным ягодами.

– Подожди до чая, милая, и получишь булочки со свежим вареньем и сливками, – посоветовала Элиза, перехватывая сестру и разворачивая ее в другую сторону. – Пожалуйста, ступай в дом и попроси Дот хорошенько тебя отмыть. Мы же не можем допустить, чтобы ты походила на клоуна на сегодняшней вечеринке.

Элиза думала, что Корнелия не захочет отправляться на попечение их горничной. Однако вместо этого кухню, заполненную сладким ароматом ягод, потряс пронзительный крик.

– Вечеринка! – радостно голосила малышка, спеша к дому. – Дот! Дот! – Ее крик был слышен даже после того, как она пересекла двор. – Элиза сказала, что ты должна искупать меня ПРЯМО СЕЙЧАС!

Элиза с любовью посмотрела вслед младшей сестре, а затем повернулась к Анжелике и Пегги. Между тремя старшими сестрами было всего лишь два с половиной года разницы. Несмотря на то что каждая из сестер имела весьма примечательную внешность, они были столь дружны, что в обществе их называли «сестры Скайлер», словно они были тройняшками.

– Кстати о мужьях, мистер Черч тоже присоединится к нам нынешним вечером? – обратилась она к Анжелике.

– О, Элиза, не будь такой занудой! Мы с ним женаты целую вечность, тебе давно пора звать его просто Джон.

– Ха! – рассмеялась Пегги. – На днях я слышала, как она разговаривает с собственным мужем. Ты знаешь, что на людях она до сих пор зовет его полковник Гамильтон?

– Пегги! – воскликнула Элиза. – Ты не должна подслушивать.

– Если мы, все трое, в одной гостиной, это не считается подслушиванием, – заявила Пегги, сверкнув усмешкой. – Скажи мне, милая сестрица. Ты всегда обращаешься к мужу столь формально? Я надеюсь, в некоторые моменты твоя речь чуть более… приватна!

Элиза почувствовала, как краска заливает шею и щеки. Она действительно звала мужа Алекс, когда они были вдвоем, но на людях, следуя примеру матери, обращалась к мужу согласно его званию. К счастью, в кухне, где исходили паром приготовленные к вечернему столу горшки с рагу и кастрюли с консоме, было ужасно жарко, и она понадеялась, что сестры ничего не заметят. Однако она обнаружила, что к тому же не может сказать ни слова в ответ.

– Ох, Пегги, – пожурила Анжелика. – Вечная возмутительница спокойствия!

– Я? – рассмеялась Пегги. – Я всего лишь незамужняя девица, тогда как вы обе – умудренные опытом замужние дамы. Чем же это я могу возмутить ваше спокойствие?

Анжелика не смогла скрыть усмешку.

– Подозреваю, что наша правильная Элиза будет прилюдно звать его полковником Гамильтоном, даже когда они проживут в браке столько же, сколько мама с папой.

– Если только его не повысят до генерала, как папу, – сказала Элиза, все же обретя дар речи. – В этом случае я стану звать его «генерал Гамильтон». Но ты так и не ответила на мой вопрос. Будет ли Джон присутствовать на нашей вечеринке?

– Полагаю, что да. Он составил компанию твоему полковнику и нашему отцу, этим утром отправившимся в город, собираясь попутно решить какие-то свои дела, и сказал мне, что планирует закончить к концу дня. А Стефан? – продолжила Анжелика, обернувшись к Пегги. – Твой молодой человек тоже будет здесь?

– Он сказал, что приведет с собой добрую половину кузенов Ренсселеров, – кивнув, подтвердила Пегги, хоть на лице ее не отразилось особой радости.

– Старшие Ренсселеры все так же не позволяют ему сделать тебе предложение? – спросила Элиза.

– Боюсь, что так, – вздохнула Пегги. – Они говорят, это потому, что он слишком молод, но я в это не верю. Когда он только начал за мной ухаживать, они горели желанием нас обвенчать, но, когда у папы начались трудности, желания у них поубавилось. Они словно решили, что я бегаю за ним ради его денег!

Состояние Скайлеров в действительности уже было не столь велико, как прежде. Четыре года назад Горацио Гейтс бесцеремонно сместил генерала Скайлера с должности командующего Северной армии, как раз в то самое время, когда британцы сожгли до тла его загородные владения, нанеся тем самым серьезный урон доходам Скайлеров. Потеря дохода одновременно с затратами на восстановление хозяйства была причиной того, что последняя пара лет выдалась весьма нелегкой. Но денежные дела семьи все-таки пошли на поправку, особенно после свадеб Анжелики и Элизы. Джон Баркер Черч, муж Анжелики, был владельцем более чем успешного дела, а Александр Гамильтон пусть и не был богат, но находился на весьма неплохом довольствии у Континентальной армии, и все были убеждены, что впереди его ждет блестящее, безусловно успешное будущее.

Увы, этого спесивым Ренсселерам, похоже, было недостаточно.

– Они просто смешны! – ехидно заявила Элиза. – Ведь это Стефан бегает за тобой. Боже, да этот парень был без ума от тебя, еще когда носился в коротких штанишках!

– О, так он наконец-то дорос до брюк?

Анжелика не могла не пошутить, даже рискуя получить шлепок от Пегги.

Элиза рассмеялась, а затем утешающе похлопала младшую сестру по руке.

– Ренсселеры не посмеют вечно откладывать объединение их семьи с нашей. Мы уже родственники по матушке, и несмотря на все их земли и деньги, им далеко до нашей родовитости. – Она вздохнула. – Так, похоже, ужин превращается в настоящий прием. Жду с нетерпением возможности увидеть всех троих наших кавалеров в одной комнате. В последнее время это случается нечасто.

– Это точно! – согласилась Анжелика. – А ведь скоро войне конец, и вы переедете в Нью-Йорк или Филадельфию, или, упаси боже, в Вирджинию. Джон поговаривает о возвращении в Англию, и я уверена, что Стефан захочет выстроить для Пегги дом в каком-нибудь уголке своих обширных владений размером с половину штата. Может быть, это последний раз, когда мы собираемся все вместе на бог знает какой срок!

– Что ж, давайте превратим этот ужин в самую лучшую вечеринку, что видывал свет! – воскликнула Элиза. Она встала, подхватила один из пирогов с решетки, где те остывали, и уложила его в корзину. – А теперь прошу меня извинить, мне нужно отнести маме эти закуски. Пегги, пожалуйста, не надевай тот алый шелк, который подарил тебе Стефан, – в шутку взмолилась она. – Я не вынесу, если сегодня меня опять затмит твое сияние.

– Ха! – рассмеялась Анжелика. – Просить Пегги не наряжаться все равно что просить солнце не светить. Смирись, Элиза, сегодня тебе придется быть при полном параде.

– И надень парик! – добавила Пегги, смеясь. – Дот вчера почти час начесывала мой, и теперь он не менее трех футов[1] высотой!

Элиза застонала, с ужасом вспомнив тесноту корсета и зудящую под париком кожу головы, а затем потянулась за еще одной, последней, ягодой.

Весна! В Олбани! Даже мысли об усилиях, которые придется потратить на то, чтобы выглядеть достойно, не могли испортить ее день.

2. Союзники и заговорщики

Таверна «Скайлкилл»

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Полковник Александр Гамильтон наклонился к ближайшему открытому окну и сделал пару глубоких вдохов. И его тесть, генерал Филиппп Скайлер, и его деверь, Джон Баркер Черч, были заядлыми курильщиками, и за четыре часа крохотная комнатка в задней части таверны «Скайлкилл» заполнилась дымом. Ему отчаянно не хватало свежего воздуха. К сожалению, запахи снаружи едва ли были лучше, чем атмосфера внутри. Зады трактира (простите за каламбур) выходили на узкую грязную улочку, куда местные владельцы таверн и гостиниц постоянно выбрасывали всевозможный мусор, не говоря уже о содержимом ночных горшков постояльцев. Но пока Алекс дышал ртом, а не носом, все было не так уж плохо. По крайней мере, его все еще не вырвало.

Он отчитал себя за нытье, ведь провести некоторое время в прокуренной комнате было, определенно, весьма малой платой за возможность стать своим в семье Элизы. Скайлеры были одним из старейших и знатнейших кланов штата Нью-Йорк, но, самое главное, Алекса они приняли с распростертыми объятиями. Они даже решили устроить ему прощальную вечеринку, ведь совсем скоро он вынужден будет вернуться на службу. К слову о любящей семье, последние шесть месяцев были олицетворением семейного счастья, ведь их с Элизой любовь на расстоянии не шла ни в какое сравнение с тем, что он наконец-то стал ее мужем в действительности. При одной мысли о его женушке с каштановыми косами на лице расцветала теплая улыбка. Он не мог дождаться момента, когда они увидятся.

Его, выросшего сиротой, приводила в восторг сама мысль о том, что теперь у него есть отец, мать (хотя думать об устрашающей Кэтрин Скайлер как о матери было слишком уж большой дерзостью; несмотря на то, что теща питала к нему определенную симпатию, он не хотел бы перейти черту), сестры (теперь ему нравились их споры и подшучивания друг над другом) и, конечно же, братья. Он на мгновение вспомнил о своем родном брате, оставшемся где-то на Карибских островах, а затем вернулся мыслями к текущим делам.

– Что ж, похоже, мы достигли договоренности, – сказал генерал Скайлер своему второму зятю. – Ты поставляешь пять сотен ружей, двадцать баррелей пороха и две тонны дроби генералу Вашингтону в Ньюберг, а Континентальная армия платит тебе тысячу фунтов стерлингов.

Джон Черч криво усмехнулся.

– Я понимаю всю иронию того, что вы платите за оружие для битвы валютой той страны, тиранию которой пытаетесь свергнуть. Но пока у Соединенных Штатов нет собственной валюты, британские фунты будут самыми ходовыми деньгами.

Алекс слушал разговор мужчин краем уха. Эта проблема возникала не раз за пять долгих лет войны: тринадцать колоний, и у каждой своя валюта, да еще и Континентальный конгресс выпускает свои векселя. В итоге все это привело к полнейшему беспорядку, и единственным, что могло бы спасти ситуацию, была общая валюта, выпускаемая правительством Соединенных Штатов. Но если свергнуть британскую тиранию было нелегким делом, то склонить до глубины души независимых жителей тринадцати различных штатов, протянувшихся вдоль побережья Атлантического океана на тысячи миль, к принятию единой валюты было невозможно даже вообразить, не говоря уже о том, чтобы осуществить.

Но одним из величайших талантов Алекса была как раз способность разработать план, который позволит новорожденной нации достигнуть успеха, сосредоточившись на самых неотложных нуждах. И все же эти проблемы ждали их в будущем. А сейчас нужно было выиграть войну за независимость.

Он вернулся в комнату.

– Дорогой мистер Черч, я хотел бы еще раз выразить от лица генерала Вашингтона благодарность за все усилия, которые вы прилагаете, поддерживая Америку. Далеко на севере некоторые солдаты все еще стреляют из мушкетов, а на юго-западе, как я слышал, армия вооружена аркебузами времен испанской конкисты.

Джон рассмеялся.

– Надеюсь, вы шутите. Смею заметить, что оказать помощь Континентальной армии – для меня огромная честь и удовольствие. Если бы я только мог выражать свою поддержку более открыто.

– Это ужасный груз, я уверен, – поддержал его генерал Скайлер. – Мужчина хочет, чтобы его судили по поступкам, а не на основании слухов. Но если ты открыто примешь нашу сторону, твоя помощь будет вполовину менее эффективна. Британцы станут захватывать или топить все корабли, которые якобы везут твои «ткани» и «чай», точно так же как топят корабли наших французских союзников.

– Да, и вас тоже схватят, – добавил Алекс с мрачной усмешкой. – Тогда я сразу же лишусь и деверя, и счастливой, довольной жены. Сердце Анжелики будет разбито, если вас не будет рядом, а если страдает одна из ее сестер, тогда и моя Элиза столь же несчастна.

Джон сочувственно хмыкнул.

– Для меня честь считать вас обоих еще и семьей, а не только союзниками. И все же я ничего так не хотел бы, как сказать жене, чем на самом деле занимаюсь.

Тут рассмеялся генерал Скайлер, выпустив в воздух облако дыма.

– Как уже сказал Гамильтон, мои дочери невероятно близки. И это чудесно, когда речь идет о семейном единстве, но далеко не так хорошо, когда на кону государственная тайна. Но не переживай, – продолжил Скайлер, похлопывая мужа старшей дочери по спине. – Однажды тебя будут чествовать как истинного героя, способствовавшего рождению нашей нации.

– Жаль только, что вас не будет здесь, чтобы насладиться всеми воздаваемыми вам почестями, – вставил Алекс. – Вы по-прежнему решительно настроены вернуться в Англию, когда война закончится?

– Что я могу сказать? – Джон пожал плечами. – Я люблю эту страну и ее граждан, и в первую очередь мою прекрасную, восхитительную жену, но я англичанин. Считаю, что каждый человек должен помнить о своей стране и не вмешиваться больше необходимого в дела других. Да и в Анжелике больше европейского, чем она сама осознает. Она будет цвести в лондонском обществе, так же как и в Париже, Берлине, Риме и прочих европейских столицах.

– Меня печалит мысль, что одна из моих дочерей будет отделена от семьи целым океаном. Но мысль о том, что имя Скайлеров, их наследие дойдет и до европейских берегов, приводит меня в восторг. – Генерал Скайлер повернулся к Алексу. – Только не вздумай вселять Элизе в голову никаких идей о переезде в Вест-Индию. Может, в Карибских колониях погода получше и денег побольше, чем в Северной Америке, но моя Элиза – американка до мозга костей, как и миссис Вашингтон, и она не будет чувствовать себя дома ни в какой другой стране.

Алекс рассмеялся.

– Спите спокойно, волноваться не о чем, я гарантирую. Пусть мое тело было рождено в Вест-Индии, но мой разум спал, пока я не оказался у здешних берегов. Для меня это такой же дом, как и для вашей чудесной дочери, и я не могу вообразить себе, что поселюсь где-либо еще.

Генерал кивнул, но беспокойство так и не исчезло с его лица.

– Ай[2], – сказал он наконец, и это старомодное словечко напомнило о его голландских корнях. – Вы с моей дочерью – отличная пара, о такой судьбе для своего ребенка мечтает всякий родитель.

Алекс нахмурился.

– Ваши слова льстят мне, но вот мрачный тон заставляет сомневаться, что это похвала. Я чем-то оскорбил вас, сэр?

– Что? – отозвался Скайлер. – О, нет, нет. У меня два замечательнейших зятя, которыми я очень горжусь.

– Но? – настаивал Алекс.

Скайлер махнул рукой на договор о поставках оружия, лежащий на столе.

– Эти ружья предназначены для Йорктауна, Вирджиния. Генерал Корнуоллис собирает все свои силы, и генерал Вашингтон, похоже, намеревается разгромить британцев и закончить войну одним ударом. Я так полагаю, что ты, вернувшись на службу через несколько дней, собираешься последовать за генералом Вашингтоном на поле битвы?

Пришла очередь Алекса задумчиво примолкнуть. Он чувствовал на себе пристальные взгляды тестя и деверя.

– Не совсем.

– Не совсем? – повторил Джон, пыхнув сигарой. – Звучит довольно зловеще.

Алекс сделал глубокий вдох.

– Я решил просить генерала Вашингтона выделить мне в командование собственную часть.

Было бы не совсем точным сказать, что генерал Скайлер вытаращился на него. Старый голландец был слишком сдержанным, как в жизни, так и на службе, чтобы выдать себя таким образом. Но спина старика заметно выпрямилась. Плотная ткань его мундира слегка натянулась, и столь же натянутым был его голос, стоило ему заговорить.

– Патриотизм и храбрость – два самых лучших качества, которыми может похвастаться мужчина. Но есть огромная разница между усердием и, с позволения сказать, упертостью.

Алекс открыл было рот, чтобы возразить, но его тесть, который к тому же был старшим по званию, заговорил первым, тем самым заставив Алекса умолкнуть.

– Ты был на поле битвы фактически всего раз, – продолжил генерал. – При Монмуте, и насколько я составил представление со слов самого генерала Вашингтона, проявил себя весьма достойно, однако не без того, что можно было бы счесть безалаберным отношением к собственному благополучию. Вашингтон сказал, выглядело все это так, словно ты хотел умереть на поле битвы, как какой-то викинг, как будто только смерть от меча или пули могла обеспечить тебе путь в Асгард.

– Сэр, я могу заверить вас, – начал Алекс вынужденные объяснения, – что у меня не было подобных мыслей. Более того, если в голове моей и были какие-то мысли, то я этого совсем не помню. Я жаждал лишь изгнать врага с земли моей любимой страны, и потому не обращал внимания на собственную безопасность.

– Вот об этом-то я и говорю, – заявил генерал Скайлер. – Разница между командиром и простым солдатом в том, что командир сохраняет хладнокровие даже в бою. Он видит не один фланг, и даже не всю битву, он оценивает ход войны в целом и свое место в ней и помнит обо всех, кто служит под его началом. Если бы все наши командующие полегли на поле брани вместе со своими солдатами в первой же битве, некому было бы вести нашу армию к победе. Она превратилась бы в толпу неорганизованных людей, бесцельно мечущихся по полю, пока противник уничтожает их всех на корню.

Слова Скайлера глубоко задели Алекса. Ведь и генерал Вашингтон тоже говорил, что хоть храбрость Алекса под Монмутом произвела на него впечатление, но его стремление сражаться, пока не повергнут наземь, заставило генерала сомневаться в том, что Алексу стоит участвовать в боях. «Вы лучше послужите своей стране, если уцелеете, – сказал тогда он, проявив редкий с его стороны личный интерес. – Я бы хотел, чтобы вы выжили».

В какой-то мере Алекс был польщен. Он знал, что в штабе Вашингтона ему нет замены. Но если знаки не обманывали, война близилась к концу. Если бы битва при Йорктауне завершилась успехом, британская армия была бы уничтожена, и тогда заокеанская империя с большой долей вероятности решила бы, что пользы от американских колоний намного меньше, чем проблем, и сдалась бы.

Но не это заботило Алекса. Он прибыл на север подростком, подобным неограненному алмазу, и эта страна приняла его в свои объятия, дав возможность стать стоящим человеком и, как он надеялся, перспективы сделать себе состояние. Как же он станет смотреть в глаза своим будущим детям, как скажет им, что всю войну просидел в штабе, у камина с пером в руках? Когда его будущие сыновья спросят, сколько битв он выиграл, как сможет он ответить: «Я не сражался. Я был секретарем»… От одной этой мысли кровь его вскипала.

– Советы очень немногих людей столь же ценны для меня, как ваши, генерал Скайлер, – сказал Алекс. – И могу вас заверить, что я буду держать этот совет в голове так же, как держу образ моей возлюбленной Элизы в сердце, особенно когда стану принимать решение.

– Она уже знает о твоих планах? – попал в больное место генерал Скайлер.

У Алекса слова застряли в горле. Он не мог солгать тестю.

– Мы пока это не обсуждали, но я знаю, что она поймет. В конце концов, у нее перед глазами всегда был пример храбреца – вы.

– Гамильтон, – резко вмешался Джон. – Она будет раздавлена.

И снова Алекс не сразу смог заговорить. Он понимал, что деверь прав. Лишь мысль о слезах Элизы, вызванных страхом за него, заставляла его откладывать разговор о своих планах на самую последнюю минуту. Он был решительно настроен ограждать жену от печальных новостей столько, сколько сможет, чтобы не продлевать ее мучений. Они обсуждали свою мечту обзавестись собственным домом, а из-за его решения все это откладывалось на неопределенный срок. Отправься он на линию огня и, возможно, им суждено будет расстаться навеки, а образ любимой жены в мрачном вдовьем наряде, при том что история их любви едва успела начаться, почти заставил его отказаться от своих амбициозных планов.

И все же он должен был теперь забыть о своих страхах. Ему дадут полк в командование; он станет частью революции, даже если это будет последним, что ему удастся совершить.

Наконец он решительно выпрямился.

– Будь что будет, – заявил он безучастным тоном, скорее, подошедшим бы государственному деятелю или генералу, чем любящему мужу, – сейчас я сражаюсь не ради себя и даже не ради своей страны, а ради жены и нашего потомства, которое, я знаю, станет частью и вашей семьи. Но вам следует помнить, что я постигал военное искусство рядом с человеком, чьи гениальность, решительность и, смею даже сказать, расчетливое хладнокровие привели эту страну от оков тирании к свободе. И если пять лет на службе у генерала Вашингтона не подготовили меня к тому, чтобы вести наших храбрых парней в бой, значит, ничто уже не подготовит.

Генерал Скайлер долгое время не произносил ни слова. Затем кивнул.

– Больше я об этом не заговорю. Не желаю оскорбить тебя или поставить под сомнение твои мотивы. Ну вот, мои дорогие мальчики, мы и завершили все свои дела, а значит, пора присоединиться к нашим дамам. Они весьма расстроятся, если мы опоздаем на вечеринку, особенно учитывая, что вечеринка в твою честь, Гамильтон.

3. Родственные связи и доверенные лица

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Проследив, чтобы вычистили кухню, и убедившись, что все готово к вечернему приему, Элиза решила заглянуть в покои родителей. Поднявшись по лестнице, она легонько постучала в закрытую дверь.

– Мама, – позвала она. – Это Элиза. Я принесла вам кое-что перекусить.

После мгновения тишины раздался уверенный голос матери.

– Входи.

Элиза приоткрыла дверь. В слабо освещенной спальне в дальнем конце покоев каждое из четырех окон было полностью скрыто за плотными шелковыми шторами.

– О, мама, вы отдыхали? Мне так жаль, я зайду позже.

– Нет, нет, – возразила Кэтрин Скайлер и зашелестела простынями, усаживаясь в кровати. – Я просто задремала от скуки. Эту вынужденную праздность я переношу намного тяжелее, чем свое положение. Пожалуйста, впусти немного света в мою мрачную пещеру.

«Положение» миссис Скайлер стало особо заметным, стоило Элизе открыть шторы. Несмотря на то что ее мать была укрыта плотными хлопковыми простынями, обшитыми кружевом по краям, да еще и легким шерстяным пледом, не говоря уже о ее безразмерной ночной рубашке, больше подошедшей бы вдове, все равно было весьма и весьма заметно, что она глубоко беременна.

– Как вы сегодня себя чувствуете? – спросила Элиза, подходя к кровати матери с подносом, полным еды.

– Как я уже говорила доктору ван Рутену, я в полном порядке. Это моя двенадцатая беременность. Должна заметить, что я уже довольно неплохо понимаю, что к чему.

– О, мама! – рассмеялась Элиза. – Папа говорит, что, несмотря на ваше знатное происхождение, вы здоровы, как молодая селянка.

– Твой отец – мудрый человек. Все, чего бы я хотела, – чтобы он поменьше слушал этого глупца-доктора.

Элиза улыбнулась. На самом деле эта беременность давалась матери не так уж легко. Лодыжки угрожающе отекали, ее мучила одышка, стоило ей подняться по лестнице всего на один пролет. Это были знаки, по словам доктора ван Рутена говорившие о том, что младенец немалого размера давит на внутренние органы миссис Скайлер и затрудняет их нормальную работу. Пару недель назад она поднялась с дивана, пошатнулась и рухнула на него же в глубоком обмороке. Генералу Скайлеру этого было более чем достаточно: следуя инструкциям доктора, он настоял, чтобы с этих пор миссис Скайлер оставалась в постели до тех самых пор, пока не разрешится от бремени.

– Будет вам, мама, – сказала Элиза, отрезая солидный кусок черничного пирога и украшая его горкой взбитых сливок. – Вы, безусловно, крепкая женщина, но вот уже шесть лет как вам сор…

– Ах-ах, дитя мое, – оборвала ее мать. – Я, может быть, уже и стара настолько, чтобы прописать мне постельный режим, но не настолько, чтобы позволить называть мой возраст вслух, пусть даже в уединении будуара.

Элиза снова рассмеялась и передала матери блюдо с пирогом.

– Вы столь же красивы, как и в то время, когда я была совсем девчонкой.

И хотя миссис Скайлер обычно была довольно сдержанной, на этот раз ей не удалось полностью стереть улыбку с лица. Дородная женщина, на чьих пухлых щечках почти не было заметно морщин, испещрявших лица сверстниц, она на самом деле выглядела намного моложе своего так и не названного возраста.

– Но не столь красива, как три моих взрослых дочери, – заявила она, отламывая кусочек пирога. – Неужели ягоды все еще не отошли? – Она рассмеялась. – Как же я жду яблок и груш.

– Мы обобрали грядки практически подчистую. В этом году урожай был невероятно щедрым. Запасов нам хватит на всю зиму, а не до середины февраля, как в этом году, – с улыбкой заверила Элиза.

– Думаю, это связано не столько с размером урожая, сколько с количеством «едоков». Должна заметить, что сейчас у нас в доме необычно людно. – Мать отломила еще кусочек пирога. – Вы с полковником Гамильтоном уже задумывались, где устроитесь?

Элиза печально вздохнула, отчасти из-за мыслей о скором расставании с домом детства, отчасти из-за страстного желания наконец-то оказаться в собственном доме со своим мужем и зажить своей, самостоятельной жизнью.

– Мы только что говорили об этом с Анжеликой и Пегги. Полковник Гамильтон хочет получить официальную отставку, прежде чем что-то решит. Кое-кто настойчиво предлагает ему войти в правительство, когда война закончится, но, поскольку мы пока не знаем, где будет новая столица, нет даже представлений, где ему придется поселиться в случае согласия. Сам он предпочитает Нью-Йорк, где, по его словам, у молодого человека с его способностями больше всего возможностей заработать состояние. Мне тоже больше нравится Нью-Йорк. На мой взгляд, он слишком далеко от «Угодий», но не так недостижим, как, скажем, Филадельфия или какой-нибудь южный город.

Мать кивнула.

– Скайлеры и ван Ренсселеры жили на севере штата Нью-Йорк со времен прибытия сюда голландцев. Я никогда бы не подумала, что одна из моих дочерей будет жить на побережье, но, если среди нас есть человек, которому достанет спокойствия и выдержки наладить жизнь среди суеты и суматохи растущего города, так это ты.

– Вы так думаете? – с сомнением переспросила Элиза. Она посмотрела в окно, на расстилающиеся вокруг зеленые поля, усаженные рядами фруктовых деревьев, на луга с пасущимися на них овцами и коровами, на раскинувшийся над всем этим шатер ярко-голубого неба. – Я частенько чувствую себя деревенской простушкой. Жить в одном из, как их там называют, городских особняков? С кучей лестниц и комнатами, расположенными одна над другой? Все это так… непривычно.

– Куча лестниц будет полезна для стройности ног, дорогая моя, – заметила миссис Скайлер с лукавой улыбкой. – К тому же Нью-Йорк становится весьма элегантным городом. Я слышала, что там уже замостили несколько улиц.

– А я слышала, что по этим мощеным улицам свиньи носятся взад-вперед, вместо того чтобы сидеть за крепким забором, как полагается порядочному животному на ферме. Но это неважно! – добавила она оптимистично. – Я же буду с полковником Гамильтоном, и где бы мы ни обосновались, там и будет наш дом!

Она попыталась вообразить это – ковер, обои, люстры и подсвечники, но перед глазами было лишь лицо Алекса. «Убранство не имеет значения, – сказала она самой себе. – Дом будет там, где мы будем вместе».

– Вот это настрой, – одобрила миссис Скайлер. – Кстати о делах домашних, хочу попросить тебя об одной услуге.

– Конечно, мама, в чем дело?

– Я хочу, чтобы ты была хозяйкой сегодняшнего вечера.

Элиза сразу же все поняла. Даже если бы доктор ван Рутен не велел матери оставаться в постели, миссис Скайлер была не на том сроке, когда было прилично показываться в обществе. И все же просьба матери ее удивила.

– Я? – недоверчиво уточнила она. – Но Анжелика – старшая из замужних дочерей Скайлеров. Она должна заменять тебя, случись такая необходимость.

– Анжелика больше не Скайлер, – спокойно возразила мать.

– Так же, как и я! – со смехом продолжила Элиза.

– Тут дело не в фамилии, – объяснила миссис Скайлер. – А в мужчине, который ее носит.

Элиза слегка отодвинулась.

– Боюсь, я не понимаю вас, мама, – сказала она чопорно, однако в голосе проскользнул намек, что это не совсем так.

Мать вздохнула и поставила тарелку на прикроватный столик.

– Признаю, я изменила отношение к мистеру Черчу в лучшую сторону за те годы, что он ухаживал за твоей старшей сестрой. На мой взгляд, в нем слишком много британского, но тут уж ничего не поделаешь. И хотя скандальные слухи, преследовавшие его, когда он впервые оказался на нашем берегу, похоже, не имели под собой оснований и давно преданы забвению, его личность окутана тайной, а в нашем кругу тайна – синоним небезупречной репутации. Нашему имени был нанесен урон, когда Анжелика сбежала с безвестным британцем с неопределенным доходом, который, даже не будучи лоялистом, все равно оставался подданным Безумного Георга. Но еще больший урон был бы нанесен, если бы мы с отцом официально одобрили этот брак, предложив жене этого британца играть роль хозяйки на нашем приеме. Даже если случилось так, что она – наша дочь.

Элиза чувствовала, что в этой истории есть что-то, о чем мать недоговаривает.

– Что вы имеете в виду под «уроном нашему имени»?

Мать прямо посмотрела на нее.

– Ты должна пообещать мне, что не передашь этих слов ни одной из своих сестер.

Элиза задохнулась от волнения. Мать никогда еще не разговаривала с ней столь доверительно, как сейчас.

– Конечно, я ничего не скажу, мама.

– Кузен Стефан дал понять, и, должна заметить, вовсе не прозрачно, что он не одобряет то, какого мужа выбрала Анжелика.

«Кузеном Стефаном» был Стефан ван Ренсселер II, отец жениха Пегги, Стефана ван Ренсселера III. Теперь Элиза все поняла.

– Вы хотите сказать, что Стефан не делает Пегги предложения именно поэтому? Не из-за нашей финансовой ситуации, а из-за скандальных слухов вокруг мистера Черча?

– Скайлеры – знатная семья, и весьма состоятельная, – подчеркнула мать, – но Ренсселеры все же знатнее и богаче. Я-то знаю. Я – одна из них. – Она печально усмехнулась. – Стефан однажды станет главой семьи. По большей части, это довольно символический титул, но для моего кузена он много значит. Я надеюсь, его отношение смягчится со временем, особенно если Анжелика и мистер Черч уедут в Европу, когда война закончится. Но пока Пегги и Стефан не обручились и не пошли к алтарю, я не хочу допустить ничего, что могло бы помешать им. От этого зависит счастье Пегги, не говоря уже о гарантированном финансовом благополучии всех потомков Скайлеров и Ренсселеров в обозримом будущем.

Элиза была потрясена и тем, что сказала ей мать, и перспективой играть роль хозяйки дома на приеме для элиты севера штата Нью-Йорк, до которого оставались считаные часы. Она опустила взгляд на свои руки, все еще испятнанные соком ягод черники. Затем их накрыла рука матери, крепко сжавшая ее пальцы.

– Не трясись, дочь моя. В тебе дремлют силы, о которых ты пока и сама не подозреваешь. – Она с нежностью улыбнулась. – Считай, что это нечто вроде репетиции всех тех вечеринок, которые ты станешь устраивать в Нью-Йорке через пару лет.

– Нью-Йорк, – задумчиво повторила Элиза. – Трудно поверить, что это когда-нибудь случится!

– Случится, – твердо заявила мать, – и ты будешь королевой Манхэттена. Кстати, – небрежно добавила она, подцепив с блюда второй кусочек пирога, – этим утром нам доставили записку из губернаторского особняка. Губернатор Клинтон присоединится к нам этим вечером. – Если бы Элиза не знала собственную мать так хорошо, она могла бы поклясться, что на ее лице вспыхнула лукавая усмешка. – Постарайся не дать ему проглотить все ягоды до отъезда.

4. Господин и госпожа

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

«Угодья» расположились на вершине невысокого холма, гордо взирая оттуда на окрестные поля и луга. У парадного входа уже стояло несколько экипажей, как открытых, так и закрытых. Когда Алекс с тестем уже были у подножия холма (Джон отправился вперед), они увидели, что к дому подъехал закрытый кабриолет, заметно кренящийся на одну сторону. Кучер остановил лошадей, и тучный мужчина в броском, но плохо сидящем камзоле цвета золота выбрался наружу, после чего экипаж тут же (почти полностью) выпрямился.

Генерал Скайлер тяжело вздохнул.

– Это стухшее яйцо на позолоченной тарелке я узнаю где угодно. Джордж Клинтон – единственный из моих знакомых, кто всегда приезжает до начала приема, вместо того чтобы, согласно моде, слегка опоздать. И все чтобы убедиться, что самое вкусное достанется ему.

Конечно, это имя было знакомо Алексу, хотя он пока не встречал самого губернатора штата Нью-Йорк. К тому же Скайлеры проявили невиданное великодушие, пригласив этого человека в свой дом, ведь именно он отнял у генерала Скайлера победу в выборах губернатора в 1777 году.

Джордж Клинтон был участником войны с французами и индейцами два десятилетия назад, и, когда в 1776 году была провозглашена независимость, продолжил сражаться за свою страну. В то же время он начал и свою политическую карьеру. Некоторые люди считали, что две эти области несовместимы, ведь если политический деятель одновременно является действующим офицером армии, это повышает вероятность установления военной диктатуры во главе с правителем, чья власть держится на штыках, а не на поддержке граждан. А это шло вразрез с самим духом демократии, который новорожденная страна так яро взращивала.

Но ничто из этого не беспокоило Алекса столь же сильно, как нескрываемое неприятие губернатором Клинтоном идеи о каком бы то ни было централизованном правительстве или другом общенациональном органе власти. Клинтон полагал, что каждый штат должен сам полностью определять свою судьбу – до той степени, что от него частенько исходили высказывания о «вторжении» в соседний Вермонт по окончании войны с целью присоединения его к территории штата Нью-Йорк. По утверждению Клинтона, все штаты должны были стать равными. Однако высказанные им угрозы ясно давали понять, что некоторые из них будут «более равными», чем остальные.

– Это опасный человек, – добавил генерал Скайлер. – Заявляет, что он – человек из народа, но все, что его связывает с простыми людьми, – это их карманы, которые он опустошает, чтобы набить свой собственный. С каждого доллара налогов хоть цент, но оседал в кармане Клинтона.

– Жадность существует столько же, сколько само человечество, – ответил Алекс. – Как это ни прискорбно, но меня больше беспокоит его абсолютная беспринципность. Он не чурается никакой лжи, чтобы привлечь людей на свою сторону. И уверен, что к тому времени, как его разоблачат, успеет придумать другую ложь, чтобы прикрыть первую, а если раскроется весь обман, может просто взмахнуть флагом и крикнуть: «В бой!»

– С Вермонтом? – Генерал Скайлер горько усмехнулся. – Миссис Росс[3] была бы не рада, что ее имя связывают со звездно-полосатым флагом, знай она, для каких целей он служит.

– Но ведь под этим флагом творится и множество достойных дел. И каждый американец должен сам решать, что этот флаг значит для него или для нее, – сказал Алекс, кивнув на тучного человека на вершине холма, которого ливрейный лакей как раз впускал в дом. – Даже такой, как он.

– Ты прав, – согласился генерал, и они начали восхождение по длинному ряду ступеней, которые вели к восточному, выходившему на реку, входу в дом. – Остается лишь удивляться, что привело его сюда сегодня. Миссис Скайлер не преминула заверить меня, что сегодняшний праздник – это не собрание сливок местного общества. Просто тихий вечер для семьи и друзей, которые хотят пожелать тебе благополучного и легкого путешествия назад, в штаб генерала Вашингтона.

– Когда все три сестры Скайлер собираются вместе, ничего «тихого» выйти не может, – со смехом возразил Алекс.

И действительно, стоило мужчинам приблизиться к дому, до них донеслись звуки музыки, плывущей из окон, широко открытых, чтобы впустить прохладный вечерний ветерок.

– Что это? – неверяще пробормотал генерал Скайлер себе под нос. – Кэтрин, определенно, ничего не говорила о найме музыкантов!

Потрясенный, тесть назвал жену по имени, и Алекс заметил, как он тут же беспокойно заозирался, не слышал ли кто, кроме зятя, как фамильярно он говорит о своей величественной супруге.

Но прежде чем Алекс рискнул озвучить свое предположение, дверь распахнули, и не Самсон, дворецкий, или Хендрикс, старший лакей, а Элиза собственной персоной.

– Полковник Гамильтон! Отец! – радостно поприветствовала их его жена милой, хоть и несколько напряженной улыбкой на лице. – Мне показалось, я заметила, как вы подъезжаете!

Алекс не сводил с жены глаз, пока она приветствовала своего отца. Лицо ее было слегка припудрено, а естественный цвет губ оттенен помадой тоном чуть темнее – это лишь подчеркнуло природную, без единого намека на излишество, красоту ее лица, обрамленного струящимися по бокам локонами каштанового цвета. Он ощутил, как по телу разливается тепло, но его немедленно смыло ледяным ветерком, скользнувшим по спине при мысли о предстоящем разговоре и его планах на Йорктаун.

Она получила поцелуй в щеку от отца и повернулась к мужу, пылая нетерпением, идущим из самого сердца.

– Дорогая, – произнес он, столь же опьяненный блеском ее глаз, как и в тот день каких-то три года назад, когда впервые увидел их, прибыв в этот дом как простой посыльный. Он быстро клюнул ее в щеку, соблюдая приличия, не преминув, однако, задержаться, чтобы вдохнуть запах ее духов и, словно невзначай, легко коснуться пальцами талии.

– Алекс, – шепнула она, и его имя, сорвавшееся с ее губ вместе с теплым дыханием, коснувшимся его уха, чуть не свело с ума от страсти.

Он заставил себя выпрямиться, но при этом многозначительно посмотрел ей в глаза. Было ясно, что его чувства взаимны и что Элиза тоже жаждет большего, но приличия обязывали, и она отступила в сторону, позволяя мужу с отцом войти в просторный холл, около двадцати футов шириной и почти вдвое больший по длине, протянувшийся до самой задней части дома, откуда на второй этаж, в бальный зал, уводила резная лестница.

Несмотря на то что на часах было лишь начало восьмого, огромный холл был уже наполовину полон, и у генерала Скайлера глаза полезли на лоб от удивления, когда он, мельком заглянув в гостиные по обе стороны холла, обнаружил, что там ест, пьет и развлекается еще больше гостей.

– Боже мой! – хмыкнул он, когда один из лакеев поспешил к ним с Алексом, чтобы забрать треуголки. – Ты замужем меньше полугода, а уже управляешь домом и исполняешь роль хозяйки большого приема! Ты – достойная ученица своей матери, в этом нет сомнений. Но скажи мне, она правда пригласила музыкантов для сегодняшнего вечера? – Он махнул рукой в конец холла, где два скрипача и флейтист наигрывали рил, хоть танцующих пока не было видно. – Я понятия не имел, что мы устраиваем настоящий бал, а не простой ужин.

Элиза подошла поближе.

– Музыканты – это блажь Пегги, осуществленная Стефаном. Очевидно, они «придворные музыканты» в Ренсселервике, и он прислал их сюда, чтобы немного поднять настроение Пегги, расстроенной неурядицами в отношениях наших семей. Я сказала ей, что мы не завели танцевальных карточек и выйдет ужасный беспорядок, но Пегги лишь рассмеялась и заявила: «Это Америка, поэтому мы можем делать, что хотим!» Так она и поступила!

По смеху в голосе жены Алекс догадался, что ей понравилось небольшое самоуправство сестры, но ее немного беспокоило, что это не одобрит отец. И, действительно, генерал Скайлер, казалось, был серьезно озабочен.

– Я боюсь, как бы весь этот шум не потревожил миссис Скайлер, – сказал он.

– Я сразу же обсудила это с мамой. И пообещала, что все увеселения будут проводиться только на первом этаже, а она заявила, что, если уж не может сама поучаствовать в веселье, то хоть послушает через доски пола.

– Что ж, – добродушно усмехнулся генерал Скайлер. – Давайте-ка я найду Самсона и попрошу добыть нам карточки и карандаши, и тогда мы устроим танцы!

С этими словами он вышел из холла.

Алекс воспользовался уходом тестя, чтобы по-настоящему обнять жену и увлечь ее в удобный альков.

– Наконец-то мы вдвоем. Ты пахнешь просто восхитительно, – шепнул он ей на ухо. – Это… клубника?

– Возможно, – ответила она, шутливо стукнув его веером. – А возможно, и розовая вода, просто мы ели ягоды днем.

– А, так вот почему твои губы такие алые, – произнес он, склоняясь за поцелуем.

– Полковник Гамильтон! – Элиза рассмеялась, увернувшись до того, как их губы встретились на виду у гостей. – У меня достаточно дел, чтобы еще и вас держать в узде.

– О, обуздайте же меня, я сгораю от нетерпения. – Алекс не мог удержаться, чтобы не поддразнить ее, хотя бы ради искорок, что вспыхивали при этом в ее глазах. Он снова обхватил талию жены, притягивая к себе.

Элиза снова ускользнула.

– Дорогой! У нас гости!

– К дьяволу их, – заявил Алекс, прижимаясь теснее. – Давай сбежим в амбар.

– Сено мы будем укладывать позже, – прошептала Элиза, как только еще несколько гостей прошли мимо них. Осознав, как двусмысленно прозвучали ее слова, она вспыхнула, что ее мужу показалось совершенно неотразимым. – Но прямо сейчас долг зовет. – Она неохотно отодвинулась от него, выбираясь из родных объятий.

Алексу потребовалась секунда, чтобы привести в порядок камзол.

– Умоляю, скажи, твоя мать действительно говорила про звуки веселья и доски пола? Прости за откровенность, но «веселье» – это не то слово, которое ассоциируется у меня с миссис Скайлер – по крайней мере, не в привычном смысле.

Элизе не удалось скрыть лукавую улыбку.

– На самом деле она сказала, что если будет музыка, то пусть ее приглушат хотя бы доски пола и ковер. А если вдруг шум будет слишком сильным, она задернет балдахин кровати и выпьет стаканчик бренди, чтобы поскорее заснуть.

– Вот эти слова больше подходят той деятельной теще, которую я знаю. Но она на самом деле передала бразды правления домом тебе? Анжелика, наверное, чувствует себя обделенной, – заметил Алекс, взяв жену за руку.

– Мы с Анжеликой немного поговорили. Она понимает, что есть… причины, по которым она не может играть роль хозяйки этого дома в обозримом будущем.

Алекс кивнул. Он знал – знал то, что не мог сказать даже жене, – что она говорит о Джоне Черче и ореоле тайны или, скорее, скандала, который его окружает. Он жаждал избавить ее от мысли, что Джону или Анжелике есть чего стыдиться, но его сдерживали определенные обязательства, из тех, что не подвержены влиянию ни уз брака, ни даже любви. И забота о безопасности Континентальной армии была одним из них.

– Однажды, – сказал он, тщательно контролируя голос, чтобы не вызвать у жены ненужных подозрений, – небольшое и, смею заметить, довольно замкнутое общество Олбани осознает, что мистер Черч – такой же преданный друг Америки, как и любой ее гражданин, чьи предки приехали сюда сотню, а то и более лет назад. – Он оглядел собравшихся гостей. – Хотя следует заметить, сегодня оно вовсе не кажется мне небольшим. Кто все эти люди?

– Поскольку мама вынуждена оставаться в постели, никто не отвечал за приглашения. А вот Пегги, Анжелика и я отправили свои – и, как выяснилось, мама тоже. Похоже, сегодня здесь вдвое больше гостей, чем на нашем последнем большом балу, помнишь? Зимой 77-го года?

– Ты о том вечере, когда я встретил тебя и мое будущее счастье было предопределено навеки? Вы сомневаетесь во мне, миссис Гамильтон! Не будь вы моей женой, я был бы вынужден вызвать вас на дуэль. – Его голос смягчился, и он рискнул запечатлеть легкий поцелуй на кончике носа жены. – Хотя, должен признаться, вы уже похитили мое сердце, поэтому стрелять просто не во что.

Решимость Элизы ослабла, и она прильнула к нему, с радостью растворяясь в родных объятиях, пока их не прервали.

– Я нашла их! – воскликнул женский голос. – Так вот где вы прячетесь!

5. Пятно, поглотившее Нью-Йорк

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Элиза обернулась и увидела, как к ним подходят Пегги и Анжелика – у каждой в руках блюдо с выпечкой. Алекс и Элиза отпрянули друг от друга с невинными улыбками. Но сестры Скайлер не собирались позволить им так легко отделаться.

– Вы уже похитили мое сердце, поэтому стрелять просто не во что? – поддразнила Пегги. – А я-то думала, что приторнее консервированной вишни ничего нет! Господи, сохрани нас. Сохрани нас, – повторила она громче. – Видела, как я их?

Анжелика простонала:

– Цветистые высказывания полковника Гамильтона и твои вгоняющие в краску каламбуры создают великолепный фон для нашей вечеринки!

– Не забудь и про мой разноцветный язык! – добавила Пегги, показывая кончик языка Анжелике, которая не смогла удержаться от смешка.

– Мама в наказание сошлет нас в какую-нибудь глушь вроде Огайо! – воскликнула старшая из сестер Скайлер.

– Где мы, безусловно, будем самыми модными дамами на ближайшие пятьсот миль, – вставила Пегги. – Кстати говоря, вы все еще не похвалили наши наряды, полковник Гамильтон. Мы столько трудились не за тем, чтобы нас не замечали, смею намекнуть. Будьте честны: если бы все началось сначала, какой из сестер Скайлер вы бы сделали предложение, судя по нашим сегодняшним образам?

Элизу рассмешила дерзость сестры и то, что лицо Алекса теперь не отличалось по цвету от языка Пегги. Но он неплохо вышел из положения.

– Этот вопрос, возможно, намного более актуален, чем вы можете себе представить. Насколько я знаю, в свод законов новой страны предложили внести еще один, согласно которому муж может сменить жену в первый год после свадьбы, причем без всяких объяснений.

Пегги потрясенно вздохнула, но Элизу было не так-то просто выбить из колеи.

– Только муж? Неужели жены так легко удовлетворяются теми, кто достался им в мужья? – спросила она, лукаво изогнув бровь.

– Напротив, – ответил Алекс, – женам дается пять лет на то, чтобы окончательно определиться, ввиду того что прекрасный пол намного более терпелив, нежели мы, невежды, и к тому же мужчинам намного лучше удается прятать свои недостатки.

– Разве что благодаря тому, что они едва ли бывают дома, – фыркнула Элиза. – У меня такое ощущение, что я не видела вас дня три. Вы ускользаете до рассвета и возвращаетесь за полночь. Я не уверена, что вы тот, за кого себя выдаете. Возможно, вы вовсе даже и не мой муж.

– Неужели? Даже сейчас? – уточнил Алекс с усмешкой. – Что же мне сделать, чтобы вы меня вспомнили?

Элиза ускользнула от руки супруга, которая пыталась обвить ее талию.

– Она говорит правду! – подтвердила Анжелика. – Я уже почти забыла, как выглядит мистер Черч. Это он? – поинтересовалась она, указывая на мужчину на вид лет шестидесяти, не выше кленового деревца трех лет и вряд ли толще.

Сестры рассмеялись над нелепым сравнением Анжелики, но тут вмешался Алекс.

– Мне, помнится, был обещан показ мод.

Пегги просияла и немедленно выступила вперед, закрыв Анжелику. Элиза попыталась ускользнуть, но Анжелика схватила ее за руку и потянула назад.

– Так-так, сестренка. На кону твой брак. Не время скромничать.

– Я вовсе не скромничаю, – заявила Элиза наполовину ворчливо, наполовину шутливо. – У меня просто нет желания изображать породистую свинью на выставке.

– Зато тебе наверняка понравится возможность забрать себе приз, – поддразнила Анжелика. – А теперь тихо.

Пегги вышла вперед. Если бы речь шла о другом мужчине, в этой демонстрации, возможно, не было бы необходимости, поскольку сестры беседовали с Алексом не менее десяти минут, тем самым предоставив ему достаточно времени, чтобы оценить их наряды. Но Элиза знала, что ее муж был из тех людей, которые смотрят на собеседника, а не на его одежду. Однажды он больше часа беседовал с генералом Лафайетом, а когда последний отбыл – и когда муж с женой остались вдвоем, – Элиза спросила, как ему удалось сосредоточиться на разговоре, когда у генерала кончик рубашки торчал из ширинки штанов. Алекс лишь недоуменно посмотрел на нее.

Но сейчас он глубоко вдохнул и сделал серьезное лицо, словно ему предстояло судить не поросят или, к примеру, коров, а нечто не менее ценное, чем скаковая лошадь.

На Пегги было шелковое платье глубокого, мерцающего алого цвета, с верхней юбкой из кружева цвета бургунди, придающей платью муаровый эффект. Из-за пышного кринолина юбка была шириной с небольшой диванчик, отчего и без того тонкая талия Пегги казалась еще тоньше. Лиф ее платья был туго затянут, и глубокий, украшенный кружевом вырез открывал великолепный вид на декольте. Грудь, шея и лицо были так щедро напудрены, что практически светились, сливаясь с высоким серебристым париком, который она частенько носила в последнее время. Янтарные капельки серег украшали ее ушки, гармонируя с подвеской на серебряной цепочке, висящей на шее, и единственными яркими пятнами выше корсажа были ее алые губы и блестящие глаза.

– Очень мило, – оценил Алекс. – Кажется, экономка что-то говорила о том, что нам нужна чистильщица каминов и печных труб. Я дам ей знать. Следующая.

Пегги потрясенно открыла рот, и было почти видно, как она покраснела под слоем пудры – почти. К счастью, она слишком хорошо знала, насколько красива, чтобы принимать его слова серьезно. Она высокомерно подняла бровь и отступила, позволив Анжелике занять ее место.

Анжелика в своем наряде использовала те же цвета, что и Пегги, только в обратную сторону. На фоне золотого наряда огнем переливались рубиновые украшения. Ее платье было не таким величественным, и юбки поддерживались лишь небольшим кринолином, к тому же она отказалась и от корсета, и даже от шнуровки, отчего ее талия выглядела провокационно гибкой. Пудры на ее лице и груди было немного, благодаря чему естественный золотистый тон кожи подчеркивался чудесным оттенком платья. Она сделала неожиданный ход, надев темный парик, чтобы добавить завершающий штрих к своему образу, и Элиза увидела, как удивленно расширились глаза Алекса, заметившего это. Сама Анжелика имела роскошные темные локоны, но ее парик был цвета воронова крыла, и в его обрамлении ее кожа казалась перламутровой. Губы напоминали спелые персики. Глаза орехового цвета меняли цвет с зеленого на золотой, в зависимости от того, как падал свет. Воистину, ее старшая сестра этим вечером была просто ослепительна.

Алекс поджал губы.

– Неплохо. Я бы предложил вам прислуживать за столом, если бы не опасался, что вы станете отвлекать гостей от еды.

– Вы мне льстите, – лукаво улыбнулась Анжелика.

– Вы просто не видели моего угощения, – ответил Алекс в том же тоне. – Мои блюда сильно уступают всему этому в привлекательности. Следующая, пожалуйста.

Анжелика закатила глаза и отступила в сторону. Теперь перед ним была Элиза.

А точнее, ее спина, поскольку она спешно совещалась с Хендриксом, показывая ему, как разложить тарталетки на блюде, чтобы они не сбились в кучу, «как листья у запруды», по прозвучавшему тут же выражению самой Элизы.

– И вели кухарке нарезать брезаолу[4] потоньше, – добавила она, когда лакей уже собирался слиться с толпой гостей. – Это не колбаса. Она должна таять во рту, а не превращаться в мясную жвачку.

Тут она вздрогнула, почувствовав на себе взгляды, и резко повернулась к мужу. На ее открытом лице читалась озабоченность занятой хозяйки, а не соблазнительная игривость кокетки. Она выбрала платье цвета американского индиго, глубокого синего оттенка, играющего переливами фиолетового в свете свечей. По своему обыкновению (и несмотря на поддразнивания сестры) она не надела корсет, и юбкам ее платья пышность придавал всего лишь небольшой, искусно задрапированный турнюр. Другими словами, она была похожа не на статую, а на обычную женщину, и стоило Алексу взглянуть на нее, его взгляд смягчился, а на губах невольно появилась нежная улыбка.

– Идем, сестра, – шепнула Анжелика Пегги. – Наша партия проиграна.

Они отступили, смешавшись с гостями, в то время как Алекс шагнул вперед и взял руки Элизы в свои. Он не стал проверять, смотрит ли кто-нибудь на них, а просто склонился и нежно, мимолетно поцеловал жену в губы.

– Теперь-то вы меня вспомнили, миссис Гамильтон? – негромко спросил он, глядя на нее сияющими глазами.

– Кажется, что-то припоминаю, – подхватила Элиза. – Поцелуйте меня еще раз, и я смогу точнее определить…

Она замолкла на полуслове, когда Алекс выполнил просьбу и поцеловал ее снова, на этот раз настойчивее и дольше. У Элизы перехватило дыхание, словно в излишне туго затянутом корсете – но корсета на ней не было.

– Моя дорогая, – хрипловато прошептал он.

– О, – выдохнула Элиза, неспособная произнести ни слова и почти бездыханная, поскольку муж подобрался опасно близко к ее декольте.

Алекс огляделся и потянул ее в глубину алькова. Он проложил дорожку из поцелуев обратно к ее губам, и на мгновение они оба забыли, где находятся, но затем неодобрительное покашливание нескольких гостей заставило их вернуться на землю. Они резко отпрянули друг от друга.

– Я скучала по вам, полковник Гамильтон, – призналась Элиза, когда снова обрела способность говорить.

– А я – по вам, миссис Гамильтон, – ответил Алекс, помогая ей привести в порядок наряд и оправляя свой камзол. – К счастью, война скоро будет закончена, и я снова стану просто мистером Гамильтоном. Генерал Вашингтон готовит…

Его лицо омрачилось, а голос прервался. Элиза с беспокойством посмотрела на мужа.

– Что случилось?

– Ничего, – неопределенно ответил Алекс. – Обычные военные дела. Я расскажу тебе подробности позже, после того как гости уйдут – если у тебя достанет сил все это выслушать, – добавил он с наигранной легкостью.

– Мне кажется, это серьезнее, чем обычные дела, – заметила Элиза. – Но ты прав. Сейчас у нас праздник, а ты – почетный гость. Все пришли попрощаться с тобой, прежде чем ты присоединишься к генералу Вашингтону в Ньюбурге.

Элиза заметила очередной страдальческий взгляд Алекса, но не стала ничего выяснять. Выросшая в семье военного, она знала, что муж расскажет ей то, что сможет, а если она начнет давить на него, все закончится лишним расстройством для обоих.

– Идем, – сказала она наконец. – Позволь мне представить тебе всех этих людей, которых ты больше никогда не увидишь – если тебе посчастливится.

Следующие два часа прошли в круговороте рукопожатий и объятий, в облаках одеколона и духов, среди дегустаторов и пьяниц, гурманов и обжор. Элиза ловко вела Алекса от одной группы собеседников к другой, успевая представить его и там и тут, позволяя гостям засыпать его вопросами о генерале Вашингтоне, или о войне, или о его планах в отношении одной из любимых дочерей Олбани.

Генерал Вашингтон – «величайший из людей», всякий раз отвечал Алекс, война «закончится, не успеете вы спеть «Янки Дудл»[5], а что касается Элизы, Гамильтон заявил, что приложит максимальные усилия, чтобы вся ее последующая жизнь с ним прошла в не меньшей роскоши, чем ее первые двадцать лет.

– Но как? – в лоб спросила вдовая миссис Питер Рикен. – Я слышала, у вас нет ни денег, ни профессии. Вы же не можете вечно быть у Вашингтона на побегушках.

Алекс покраснел и собрался было ответить, но тут свое слово вставила Элиза, холодно улыбнувшись назойливой вдове.

– Алекс изучал право до того, как началась война, – сказала она, – и служба в штабе генерала Вашингтона дала ему уникальную возможность продолжить учебу, если он того пожелает. Но кто знает? Возможно, он выберет карьеру политического деятеля. Новой нации нужны новые лидеры.

– Ха! – воскликнула миссис Рикен. – Правительство – это не для тех, кто строит карьеру, это просто развлечение для состоятельных мужчин. По крайней мере, если они честны. А вы произвели на меня впечатление честного мальчика, – добавила она так, словно это было недостатком.

– Именно так! – вмешался мужской голос. – Самые щепетильные люди всегда становятся самыми неудачными лидерами. – Смешок прервал реплику все еще невидимого говорящего. – Наверное, поэтому из меня вышел такой плохой губернатор, ха-ха-ха!

Элиза обернулась и увидела губернатора Джорджа Клинтона, который подходил к ним, неся перед собой свое раздутое брюхо, ничуть не скрытое висящими полами его незастегнутого камзола, на котором виднелись пятна от множества блюд и напитков. Его губы блестели от жира и казались черными, а в руке он держал целый пирог, от которого откусывал, пачкаясь темной густой начинкой. Элиза изо всех сил старалась смотреть губернатору в глаза, не обращая внимания на то, как черничный компот из его кубка капает на роскошный турецкий ковер отца.

Губернатор Клинтон протянул Алексу испачканную черничным соком руку.

– Джордж Клинтон. Но вы можете называть меня просто губернатор.

Элиза была достаточно хорошо знакома с губернатором Клинтоном, чтобы понимать, что тот прекрасно осведомлен о том, кто такой Алекс. Он был слишком предусмотрительным, чтобы подойти к незнакомцу на вечеринке, не узнав предварительно его имени и рода занятий.

В глубине души ей почти хотелось, чтобы Алекс вместо своей руки подал губернатору Клинтону салфетку.

Вместо этого пришлось с легким разочарованием наблюдать за тем, как Алекс позволяет губернатору пачкать свои пальцы черничной начинкой.

– Гамильтон. Александр Гамильтон.

– Полковник Гамильтон, не так ли? – уточнил губернатор Клинтон, пропустив обязательное согласно военного протокола обращение «сэр». – Ваша слава опережает вас, – продолжил он, со значением поглядывая на Элизу, словно она была не женой, и даже не дочерью генерала Скайлера, а одной из тех девиц, с которыми связывали имя Алекса до того, как он встретил ее.

«Он зашел слишком далеко! – подумала она. – Алекс не станет такое терпеть! Покажи ему, Алекс!»

Но ее муж всего лишь сказал:

– Я… я полагаю, вы знакомы с моей женой, Элизой Скайлер Гамильтон.

– Знаком с ней? – Губернатор Клинтон откусил очередной кусок от пирога. – Да я катал эту милую девчушку на коленях, когда она еще была ростом не выше тех барашков, что украшают ваш стол. Боже мой, Элиза Скайлер. Я бы сказал, что в брачной охоте, полковник Гамильтон, вы искали обычного кролика, а отхватили оленя с ветвистыми рогами.

Элиза почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Терпеть такие сравнения, да еще и в доме собственного отца! Это было уж слишком. Уж теперь-то Алекс найдет, что сказать. Она с надеждой обернулась к нему и увидела, что он рассматривает свои туфли так внимательно, словно в первый раз видит.

– О, я бы с удовольствием заявил, что это она меня подстрелила, – ответил он едва слышно, – но не хочется излишне польстить самому себе.

В любом другом случае слова Алекса могли бы показаться милыми, но для Элизы сейчас они казались пустыми.

– Моему мужу будет крайне сложно излишне польстить самому себе, – сказала она, – учитывая, чего ему удалось добиться, будучи столь молодым.

Губернатор Клинтон запихал в рот очередной огромный кусок пирога и заговорил, не успев толком проглотить предыдущий.

– Да уж, наслышан, – заявил он, стряхивая крошки с губ. – Приплыл в колонии за счет Уильяма Ливингстона, через женитьбу попал в клан Скайлеров, к тому же породнившись с еще более богатыми Ренсселерами, и пристал, словно рыба-прилипала к такой акуле, как сам Джордж Вашингтон. Удивительные достижения для человека, родившегося на островке размером меньше хорошей фермы и не успевшего понюхать пороху ни в одном сражении.

Тон губернатора Клинтона ясно давал понять, что тот пытается спровоцировать молодого собеседника, но Элиза не могла понять, зачем. Не то чтобы ее это беспокоило. Клинтон всегда был хамоватым, и робкие люди были его основной добычей. Чего она не могла объяснить, так это непонятной покорности Алекса. Что этот грубиян знал про ее мужа?

– Что ж, – пожал плечами губернатор Клинтон, – я слышал, у вас еще есть шанс умереть под пулями, как настоящий американский мученик.

Алекс нервно откашлялся.

– Случись мне погибнуть на службе моей стране, я бы не назвал себя мучеником. Всего лишь патриотом.

– Пусть ваша жена распорядится, чтобы каменщики высекли это на вашем надгробном камне, – мерзко хихикнул губернатор Клинтон.

– Полковник Гамильтон не ищет славы на поле битвы, – вмешалась Элиза, слыша в своем голосе нотки оправдания. – Они исполняет свой долг.

Губернатор Клинтон фыркнул.

– Вы, без сомнения, знаете о муже много такого, что мне неизвестно, но в данном случае могу заверить, что вы ошибаетесь. Полковник Гамильтон два года безуспешно умолял генерала Вашингтона доверить ему вести людей в бой, несмотря на полное отсутствие лидерских качеств. А теперь он, похоже, рассчитывает возглавить под Йорктауном полк, которому его «мастерство» будет столь же полезным, как шерсть – барану с перерезанным горлом.

Элиза повернулась к Алексу, который, казалось, еще глубже ушел в созерцание своих туфель, одна из которых непрерывно очерчивала узоры ковра. Сердце ее упало. Йорктаун? Так далеко на юг? Вести в бой? О чем идет речь? Она с благодарностью вспомнила о Пегги, заставившей ее напудрить лицо. Оставалось надеяться, что пудра скроет ее вспыхнувшие щеки.

– Это уже вторая баранья аналогия за вечер, губернатор. Может показаться, что вы больше знаете о баранине на столах, чем о карьере моего мужа, – с иронией заметила она.

– У вашего отца и впрямь отменная баранина, – подтвердил Клинтон, рассеянно почесывая пузо жирными пальцами, – но, уверяю вас, я располагаю точнейшими сведениями о делах полковника Гамильтона на военном поприще, без прикрас. Может быть, рангом он и выше меня, но звание губернатора дает свои преимущества. – Его тон смягчился в притворном сочувствии. – О, так вы не знали?

– Конечно, знала, – быстро возразила Элиза, чувствуя, как все внутри скрутило в узел. Теперь-то она поняла, почему Алекс был так сдержан. Он, определенно, боялся, что его секрет выйдет наружу, и вот это случилось. – И меня нисколько не удивляет, что знаете вы. Удивляет лишь то, что вы говорите о стратегических планах нашей армии во всеуслышание. Я считала, что в таких делах секретность превыше всего.

– Все, что связано с Йорктауном, никакой не секрет, – ответил Клинтон. – Я бы сказал, что вы впустую рискуете жизнью, полковник Гамильтон, но ведь это ваша жизнь, и вам решать, что с ней делать, пусть даже ваша жена прелестна и богата. И все же те, кто будет служить под вашим началом, достойны более опытного командира, который даст им шанс вернуться живыми к своим семьям, когда битва будет выиграна.

Элиза взглянула на Алекса, который никак не мог посмотреть на нее, не говоря уже о Клинтоне, и даже не попытался ответить на такую грубость. Судя по всему, именно ей придется сказать что-то соответствующее ситуации.

– Могу заверить вас, губернатор Клинтон, – холодно произнесла она, – что в сердце моего мужа хватает места для любви и ко мне, и к своей стране. Но мне и в мыслях не придет просить его выбирать между нами. Если он считает, что нужен стране в Йорктауне, я полностью поддерживаю его решение и уверена, что он проявит себя храбрейшим из воинов.

Клинтон ухмыльнулся, но в глазах его было восхищение тем, как Элиза встала на защиту мужа.

– Будь он хоть вполовину столь же отважен, как вы, возможно, вы были бы правы. – Тут он заметил, что руки его пусты, и устремился к столу с мясными закусками. – А теперь, думаю, самое время разжиться кусочком этого нежного, сочного барашка.

Элиза подождала, пока губернатор окажется вне пределов слышимости, и лишь затем повернулась к мужу.

– Элиза, милая… – начал Алекс. – Я собирался рассказать тебе…

– Как давно ты знаешь? – перебила она, и в ее темных глазах молнией полыхнул гнев, вызванный его предательством. – И ты не озаботился тем, чтобы поделиться новостями со мной? Твоей женой? Или хотя бы обсудить последствия сделанного тобой выбора?

Именно в такие времена становилось понятно, что Алекс намного более предан новорожденной стране, а не новорожденному браку.

Алекс опустил глаза.

– Ничего еще не решено. Я, возможно, даже не…

– Как давно, Алекс? – настаивала Элиза.

Алекс поднял на нее виноватый взгляд.

– Я отправил прошение несколько месяцев назад. Генерал Вашингтон обещал дать мне ответ, когда я встречусь с ним в Ньюбурге.

– И у тебя есть основания предполагать, что его ответом будет «да».

Она подавила рыдания.

Алекс отвел взгляд.

– Я сказал ему, что, если мне не дадут полк под начало, сразу же подам в отставку.

– В отставку! – повторила она потрясенно.

– Я солдат, Элиза, и неплохой. Не получив полка, я не смогу получить и более высокий чин, никогда не заслужу признания и уважения, которых заслуживаю, – объяснил он. – Пожалуйста, постарайся понять. Сейчас я никто, даже ничто. Я сделал это ради нас.

Она покачала головой.

– Но если ты подашь в отставку, то потеряешь жалование и пенсию! Мы, без сомнения, останемся без гроша. И ты принял такое решение, даже не посоветовавшись со мной?

– Драгоценная моя, пожалуйста, пойми! – воскликнул Алекс, хватая ее руки. – Есть такие решения, которые мужчина должен принять сам.

Элиза с трудом подавила желание выдернуть ладони из рук Алекса, не желая устраивать сцен. Но ее ярость казалась настолько материальной, что Алекс отпустил ее сам.

– Мужчина – возможно. Но муж – никогда, – отрезала она холодно. И пошла прочь, гордо подняв голову.

– Элиза! Куда ты идешь? Вернись! – в отчаянии воскликнул он.

Элиза остановилась и медленно обернулась лицом к нему, поймав его взгляд.

– Ты сам для себя все решил. Так что тебе за дело, куда я направляюсь? – спросила она, прежде чем развернуться на каблуках и скрыться в толпе.

6. Расставания и встречи

На борту «Пилигрима»

из Олбани, штат Нью-Йорк, в Ньюбург, штат Нью-Йорк

Апрель 1781 года

Путешествие Алекса в Ньюбург прошло ужасно. Чтобы ускорить его, Джон Черч договорился, чтобы его взяли на торговое судно, везущее шкурки бобров. Прекрасную погоду сменила летняя гроза, и плети ливня хлестали по палубе, не позволяя находиться на ней никому, кроме самых опытных моряков. В трюме, однако, было ничуть не лучше – невыносимо спертый воздух отвратительно вонял гниющим мясом из-за сваленных в углу невыделанных шкур. Капитан, похожий на медведя, утверждал, что он француз, но полное отсутствие зубов и трубка, зажатая между десен, делали его речь настолько невнятной, что Алексу удавалось разобрать лишь одно слово из пяти, несмотря на то что с рождения он разговаривал и по-французски, и по-английски.

Но не поэтому Алекс чувствовал себя ужасно.

Его расставание с Элизой было не совсем мирным, и это мягко говоря. Жена исчезла с вечеринки сразу после ссоры и не появлялась до самого ее конца, когда пожала руку на глазах у всех слуг, которые убирали грязные тарелки и стаканы в потеках вина.

– Надеюсь, вам понравилась вечеринка, полковник Гамильтон, – сказала она тоном, способным заморозить воду. – Без сомнения, вам необходим отдых перед подготовкой к поездке, поэтому сегодня я посплю в бывшей комнате Анжелики.

И два дня спустя его жена оставалась холодной, как айсберг, без надежды на потепление. Весь следующий день Алекс пытался встретиться с ней наедине, но Элиза целое утро и после обеда наносила визиты друзьям. Прибыв домой к ужину, она объявила, что «слишком долго пробыла на солнце», и попросила принести ей ужин в комнату Анжелики, где и устроилась на ночь, снова отказавшись вернуться на супружеское ложе.

Она снизошла до разговора с ним лишь единожды, когда провожала его на причал. Ее лицо покраснело и припухло. Определенно, ночь у Элизы выдалась не из приятных.

– Моя дорогая, – начал он, пытаясь обнять жену. – Пожалуйста, выслушай меня. Я так сожалею, что огорчил тебя. Мне следовало все рассказать раньше.

Она отступила, и руки Алекса сжали воздух.

– Мне не нужны твои извинения, Алекс, – ответила она. – Мне нужен ты сам, живой и здоровый.

Алекс опустил глаза.

– Я понимаю, тебе кажется, что ты должен делать то, что считаешь правильным, – продолжила Элиза, и ее глаза наполнились слезами, которые она сердито смахнула. – Но зачем рисковать жизнью, если в этом нет необходимости.

– Потому что я люблю эту страну! – тут же сказал Алекс. – И потому что другие тоже рискуют своими жизнями. Что бы я был за человек, если бы удовольствовался тем, что отправляю других в битву, в то время как сам отсиживаюсь в штабной палатке?

– Ты был бы человеком, который вернулся бы домой к жене! – воскликнула Элиза. – Ты был бы человеком, который может помочь своей стране тем, чем другие не смогут. У тебя ум философа, политика экономиста! Соединенным Штатам понадобятся люди, одаренные столь редкими талантами, если мы хотим из колонии превратиться в страну.

Алекс терпеливо выслушал ее, но в итоге покачал головой.

– Несмотря на то что Создатель одарил меня способностью рассуждать лучше, чем обычный человек, острый ум не освобождает мужчину от необходимости встать на защиту страны, если того требуют обстоятельства. Говорят, перо сильнее меча, но на поле битвы это не так. И на несколько дней я отложу свое перо, чтобы взять меч, как любой другой солдат, а, когда бой будет окончен, смогу сказать, что рисковал жизнью ради своей страны, как всякий патриот Америки.

– Вот видишь! – воскликнула Элиза. – Дело вовсе не в ответственности, которую ты чувствуешь. Ты хочешь прославиться, став героем войны, как сказал Клинтон!

Алекс удивленно распахнул глаза.

– Ты используешь слова этого невежды против меня?

– Я бы сказала все что угодно, если бы знала, что это поможет тебе вернуться домой целым и невредимым! – пылко воскликнула она. – Все что угодно, – повторила она тише.

– Но стала бы ты уважать меня по возвращении?

Глаза Элизы гневно сверкнули.

– А насколько ты уважал меня, когда добивался должности командира, не потрудившись даже сообщить мне об этом? Думаешь, что неприятно, когда тебе грубит губернатор Клинтон? Попробовал бы ты узнать от него, перед целой толпой родственников и друзей, что твой муж настолько мало тебя ценит, что решает поставить на кон свою жизнь, даже не сказав тебе об этом!

Алекс не смог сдержать улыбки, пусть она и вышла печальной и усталой.

– Значит, у нас обоих есть скрытые мотивы. Я хочу немного славы, а ты хочешь, чтобы муж относился к тебе как к партнеру. – Он пожал плечами. – Похоже, и война, и брак намного сложнее, чем мы думали.

– И зачастую весьма похожи! – вставила Элиза.

– Послушай меня, драгоценная моя, – продолжил Алекс, поймав руку жены и прижав к своей щеке. – Я обещаю, что вернусь, чтобы внести тебя в наш новый дом, как вносят всех невест. Может быть, в Филадельфии, где ты будешь принимать у себя послов иностранных держав, или в Нью-Йорке, где мы займем один из тех роскошных городских особняков на Уолл-стрит. Ты станешь одной из гранд-дам местного общества, а я стану самым блестящим политиком и адвокатом из всех, что знала наша новорожденная страна. И кто знает, может быть, однажды я пойду в губернаторы и выкину этого пустозвона из его кабинета.

– Губернатор Клинтон безобиден, вы, мужчины, просто не знаете, как с ним обращаться, – уже мягче сказала Элиза. – Но лучше бы тебе вернуться домой, – продолжила она. – А если не вернешься, я тебя из-под земли достану и притащу домой сама.

Тут они обнялись, впервые за два дня, и подарили друг другу поцелуй – сперва нежный, а затем все более нетерпеливый, откровенно показавший, что любовь между ними не угасла. Алекс уткнулся в шею жены, вдыхая ее сладкий запах и больше всего на свете мечтая продлить это мгновение, но Элиза отступила первой.

– Не надо, – возразила она, когда он потянулся за новым поцелуем. – Если я обниму тебя еще раз, то вряд ли найду в себе силы разжать руки, а ведь я решила быть храброй ради тебя.

Затем, смаргивая набежавшие слезы, Элиза отвернулась и убежала в дом, чтобы Алекс не увидел, как она плачет.

Последние часы путешествия Алекс провел за письмом к Элизе – с тысячей извинений и тысячей признаний в любви – в надежде, что она простит его. И только закончив, он попытался выбросить из головы мысли о жене и сосредоточиться на войне, к которой был все ближе.

Дождь прекратился к тому моменту, как они достигли Ньюберга. Невысокие холмы подступали прямо к реке, окружая небольшую пристань, выстроенную по большей части из красновато-коричневого кирпича, а на их склонах расположилась шумная деревушка с симпатичными домами из кирпича и дерева, разбавленными тут и там более старыми постройками из грубо обработанного камня, скрепленного толстым слоем раствора. Топились несколько печей, выпуская в небо серые столбики дыма, которые становились частью влажного покрывала тумана, оставшегося после дождя. Туман был таким густым, что плотная ткань мундира Алекса неприятно отсырела. И все равно здесь было лучше, чем на корабле с его зловонным грузом. Алекс решительно ступил на сухую – ну, хотя бы твердую – землю, горя желанием поскорее добраться до штаба генерала Вашингтона и выяснить, удовлетворили ли его прошение о командовании.

Первым, что он увидел, был гнедой скакун, привязанный к столбу причальной стенки, примыкавшей к пристани. Шкура коня была цвета сливочной карамели, а грива и хвост – такими светлыми, что отливали золотом. Конь был настолько хорош, что Алексу хотелось назвать его прелестным, но при этом он вовсе не казался хрупким созданием. На первый взгляд не менее шестнадцати ладоней в холке, с литыми мускулами, перекатывающимися под шкурой, он, казалось, в любую секунду готов был сорваться в бой. Этот конь был не для езды в экипаже, не для таскания телеги и уж тем более не для верховых прогулок. Этот конь выглядел так, словно шум битвы ему не страшен, наоборот, он сам мог бы стать грозой вражеских солдат, которым удалось уйти от его седока.

Алекс не мог оторвать взгляд от коня с того самого момента, как шагнул на пристань. У генерала Вашингтона был всем известный белый жеребец, который нес его в каждую битву, а у Алекса, хоть армия всегда предоставляла ему отменных лошадей, никогда не было выдающегося скакуна, даже если вспомнить горячо любимого им Гектора. Но такой конь помог бы любому воину почувствовать уверенность в своих силах, и Алекс поймал себя на том, что гадает, кто же является его хозяином и как убедить его расстаться с таким чудом. Цена не имела значения. Но адъютантское жалованье Алекса едва покрывало расходы на его экипировку. Так что это были просто мечты. И все же, будь это его конь, ему удалось бы избежать многих опасностей битвы, которых так боялась Элиза. Возможно, он смог бы справиться даже с некоторыми своими страхами.

– Если ты не прекратишь так откровенно пялиться на моего коня, я буду вынужден отчитать тебя за непристойное поведение, – послышался из тени грубоватый голос.

Алекс вздрогнул и впился взглядом в темноту под навесом. Но разглядеть он смог лишь фигуру высокого мужчины в синем мундире Континентальной армии.

– Это, бесспорно, отличный скакун, – сказал Алекс.

– Он далеко не столь хорош, как его владелец, – заявил военный, выходя на свет, с сардонической ухмылкой на широком бледном лице, украшенном негустыми бакенбардами, почти столь же светлыми, как грива его коня.

– Лоуренс! – воскликнул Алекс, уронив свой вещевой мешок и поспешив скорее обнять своего старого друга. – Ах ты, старый пес! Я совсем не узнал твой голос!

Лоуренс ответил Алексу не менее теплым объятием.

– Дружище, – сказал он. – Передать не могу, как здорово снова видеть твое лицо. За прошедший год мне не раз и не два приходила в голову мысль, что больше я его не увижу.

– О, да будет тебе, – отмахнулся Алекс. – Я знаю, что большую часть года ты провел во Франции, и уверен, там было не так уж плохо.

– На равнинах ужасно сыро, и в этих их шато жуткие сквозняки. Они, может быть, и больше плантаторских особняков, но я бы не раздумывая предпочел скромный Мепкин, – заявил Лоуренс с очередной усмешкой.

– Скромный? Мепкин? Пусть я пока не удостоился чести своими глазами увидеть дом твоего детства, но, насколько помню, он может похвастаться четырьмя большими гостиными, бальным залом и спальнями, которые не сосчитать по пальцам одной руки.

Лоуренс криво усмехнулся.

– Сказал джентльмен, последние полгода проживший в особняке генерала Скайлера. Как он там называется? «Угодья»? Звучит, определенно, пасторально.

– Если бы! – возразил Алекс. – Сначала мы с Элизой попытались обосноваться в Новом Виндзоре, но меня призвали на службу, и ей пришлось вернуться в «Угодья». Мне удалось вернуться к ней, но ненадолго, а затем мы удрали в Де Пейстер, на другом берегу реки от штаба генерала Вашингтона, – он указал на какую-то точку к северо-востоку от них, скрытую густым туманом, – а затем обстоятельства снова вынудили нас вернуться в Олбани. Элиза заявила, что она отказывается переезжать куда-либо, кроме нашего собственного дома, причем раз и навсегда.

– Честное слово! – рассмеялся Лоуренс. – Ты, похоже, путешествовал не меньше меня. Я передать не могу, – добавил он более серьезным тоном, – как меня огорчил тот факт, что я пропустил твою свадьбу с прекрасной мисс Скайлер. Нас, в наши года, ждала еще масса холостяцких приключений, и теперь я почти завидую тому, что она получила тебя в свое полное распоряжение. Но из вас вышла такая замечательная пара, что я могу лишь пожелать вам огромного счастья. Ее рассудительность поможет сдержать твою увлекающуюся натуру, а ее красота компенсирует твою отвратительную внешность.

Алекс рассмеялся шутке друга, хоть и скривившись про себя при мысли о том, как рассудительность Элизы и его увлеченность схлестнулись недавно. Он понимал, что Лоуренс прав и ему нужен тот, кто будет напоминать, что его обязанности требуют намного больше, чем просто увлеченность. Они также требуют уравновешенности, и Элиза поощряла развитие у него этого качества. Тем не менее его совсем не радовала мысль о возможном повторении той ссоры, что случилась у них перед его отъездом.

Вслух, однако, он всего лишь заметил:

– Я с нетерпением жду того дня, когда ты сам окажешься столь же счастливо женат, как и я, на девушке столь же рассудительной, как и Элиза, пусть и вряд ли столь же красивой.

– Будем надеяться, обойдется! – фыркнул Лоуренс. – Не могу даже представить, что за женщина сможет мириться с таким эгоистичным гедонистом, как я, и к тому же сам понятия не имею, что мне делать с женой!

Алекс хохотнул.

– Ну, а что леди может делать с таким, как ты?

– А теперь идем, – сменил тему Лоуренс. – Поспешим в штаб, чтобы ты показался на глаза генералу Вашингтону, а затем сможем спокойно посвятить себя серьезнейшему делу – выпивке!

– Согласен, – ответил Алекс. – Но, возможно, будет проще, если я найду тебя там позже. Мне еще придется искать экипаж, а поблизости ни одного не видно.

– Что? Разве ты не хочешь испытать своего нового скакуна?

– Моего… – Алекс внимательно осмотрел коновязь под навесом, но заметил лишь еще одну лошадь, привязанную в некотором отдалении. Животное было неплохо сложено, но Алекс определенно никогда не ездил на нем прежде.

Однако, когда он снова обернулся к Лоуренсу, лицо друга сияло, а сам он кивал в сторону прекрасного гнедого коня, стоящего рядом. И все же Алекс не мог до конца поверить в происходящее.

– Р-разве это не твой конь? – запнулся он.

– Был моим, пока ты не сошел на пристань. Я приметил его два года назад, когда был в Мепкине. Он тогда был годовалым жеребенком, но рыжина его шкуры напомнила мне тебя. Я сказал отцу, что, если жеребенок оправдает надежды, которые подавал, я хотел бы преподнести его тебе в подарок. В очередной раз нанеся визит домой и увидев, в какое роскошное животное он превратился, я почти пожалел о своей щедрости. Это не самая высокая лошадь среди тех, что выращивает мой отец, но она вполне может считаться самой красивой.

Алекс был потрясен.

– Я не знаю, что сказать. Это, наверное, самый потрясающий подарок из всех, что мне делали, с тех пор как губернатор Ливингстон привез меня в Северную Америку.

– Ну, что ж. Я не могу сказать, кто победит в грядущей битве, но точно знаю, кто будет парой самых видных офицеров. А как говорил мне отец, когда учил играть в крикет, важно не то, победишь ты или проиграешь, важно, как ты выглядишь, выходя на поле.

– Не сглазь, – пробормотал Алекс, не в силах оторвать взгляд от роскошного скакуна перед ним. – Я еще не получил назначения.

До встречи с главнокомандующим Континентальной армией оставалось около трех часов. Для начала нужно было позаботиться о новой лошади: Алекс, конечно, мог оставить ее в конюшнях вместе с другими армейскими лошадями, но прежде следовало убедиться, что конюхи знают, что лошадь его личная и не может быть реквизирована каким-нибудь нахальным лейтенантом, которому пришла в голову блажь прокатиться на лошади получше, чем измотанные боями армейские тяжеловозы. Еще ему хотелось освежиться и сменить влажную рубашку. И, наконец, Лоуренс отказался расставаться с ним до тех пор, пока они не выпьют вместе хотя бы по кружке эля.

– Это поможет тебе успокоиться, – жизнерадостно заявил друг, – к тому же генерал Вашингтон будет в штабе допоздна. Так что нет никакой опасности упустить его.

Солнце уже клонилось к холмам на западе Ньюберга, когда Алекс наконец направился к Хасбрук-Хаусу, полутораэтажной ферме, которую предоставили в распоряжение генерала Вашингтона на весь срок его пребывания. Дневальный махнул рукой в сторону внутреннего коридорчика, где за закрытой дверью из толстых гладких кленовых досок ждала его судьба. Алекс глубоко вздохнул и постучал, как он надеялся, не слишком навязчиво, но вместе с тем достаточно решительно.

Последовала пауза, настолько долгая, что Алекс задумался, не постучать ли ему снова. Затем хриплый голос произнес:

– Входите.

Алекс осторожно открыл дверь. Он прежде не бывал в этом кабинете и не знал, что там, за дверью. Упаси небо, он бы ударил дверью прямо по столу генерала Вашингтона. Тогда их беседа сразу же пошла бы в неверном ключе.

Комната с низким потолком была меньше, чем кабинет генерала в Морристауне, и намного проще, но стол все равно стоял в нескольких футах от двери. Алекс вошел в комнату, прикрыл за собой дверь и встал перед генералом, ожидая, пока тот оторвется от бумаг.

Вашингтон славился тем, что заставлял подчиненных ждать по двадцать, а то и тридцать минут, пока сам заканчивал текущие дела, но сегодня он, похоже, был не в настроении для своего обычного представления. Поэтому он тут же отложил перо и указал на бамбуковый стул со спинкой, стоящий с другой стороны стола.

– Полковник Гамильтон. Пожалуйста, присаживайтесь.

Алекс с трудом подавил желание сунуть палец в уши, чтобы убедиться, что они ничем не забиты. За все пять лет, что Алекс работал с генералом, тот ни разу не сказал ему «пожалуйста», не говоря уже о предложении присаживаться.

Однако, поскольку генерал продолжал выжидающе смотреть на него, Алекс поспешно подошел к стулу и умостился на краешке, словно опасался, что мебель рухнет под его весом. Ножки были слегка тонковаты, а спинка неудобно выпрямлена, но стул тем не менее держался.

– Я ознакомился с документом, который вы мне отдали при нашей последней встрече, – сказал Вашингтон. Как обычно, слова его прозвучали довольно формально. Но это было так на него похоже, что любому мало-мальски знакомому с генералом это не показалось бы обидным. Алексу не свойственно было давать волю воображению, когда речь шла о главнокомандующем, но в те редкие моменты, когда он представлял генерала маленьким мальчиком или наедине с женой Мартой, он все равно не мог вообразить Джорджа, который не выбирал бы слова с осторожной тщательностью.

Документ, упомянутый генералом, был письмом, которое написал Алекс, но от лица генерала, а не от собственного. За время войны Алекс написал сотни таких документов, на которых генерал ставил лишь свою подпись. Единственная разница была в том, что те другие распоряжения – отправляющие людей в битву или на виселицу, отзывающие их с поля боя или дарующие жизнь и свободу, – писались по указанию Вашингтона, а это было целиком и полностью творение Алекса. Иначе говоря, после нескольких лет обращений к генералу Вашингтону с просьбой дать ему в командование батальон он просто взял и написал это распоряжение на бумаге.

Это был своего рода ультиматум, и генерал знал об этом. Если он его не подпишет, все уже не будет так, как раньше. Алекс давным-давно отслужил положенный срок и мог бы уйти в любой момент. Как сказала Элиза, он потерял бы жалованье и пенсию, но законных препятствий для его ухода не было.

Алекс понимал, что это рискованный шаг, именно поэтому он отдал документ прямо перед отъездом. Вашингтон не любил несоблюдение субординации или дерзость, но восхищался целеустремленностью. У него был целый месяц на то, чтобы переварить все это и остыть, сколь бы сильно он ни гневался, когда впервые прочитал его. Алекс решил, что раз ему не прислали уведомление о том, что больше не нуждаются в его услугах, – это хороший знак. Тем не менее лицо генерала было абсолютно бесстрастным. Он с равным успехом мог готовиться повысить Алекса до генерал-лейтенанта или отправить на гауптвахту.

– Вы осведомлены, что генерал Корнуоллис разместил около девяти тысяч британских и германских солдат в Йорктауне? – спросил генерал, наклоняясь вперед и положив руки на стол.

Алекс не знал, что сказать. Не так давно он лично передавал генералу эти данные разведки. Он кивнул, но тут же заставил себя заговорить. Нельзя просто взять и кивнуть генералу Континентальной армии.

– Да, Ваше превосходительство, – произнес он, добавив обычное в отношении генерала Вашингтона обращение.

– После всестороннего обсуждения вопроса с генералом Лафайетом и графом де Рошамбо я пришел к выводу, что, если нам удастся заблокировать войска Корнуоллиса в городе, мы отрежем ему путь к отступлению. А затем мы можем морить их голодом, пока не сдадутся, или обстреливать, пока не отправятся к праотцам. В любом случае Корнуоллис будет вынужден сдаться. Британские войска будут уничтожены, а война, по сути, окончена, – гордо провозгласил Вашингтон. Генерал даже слегка расслабил плечи, словно победа была у него в кармане.

Алекс изо всех сил напряг шею, чтобы не кивнуть еще раз. Поскольку большая часть переписки генерала по этому вопросу велась самим Алексом, он был в курсе всех дискуссий.

– Именно, Ваше превосходительство. Мне просто нечего добавить.

Вашингтон кивнул, и на его губах заиграла редкая улыбка.

– Лафайет готов привести под стены города семь тысяч американских и французских солдат, которые не дадут армии Корнуоллиса пробраться вглубь страны.

Алекс согласно хмыкнул.

Генерал продолжил.

– К тому же адмирал де Грасс согласился отправить нам три тысячи солдат из Вест-Индии. Таким образом, мы получим численное преимущество, но не подавляющее, особенно потому, что людям де Грасса предстоит рискованная высадка с кораблей на побережье. Отсюда следует, что наши войска обязательно должны присоединиться к сражению, пусть для этого им придется совершить тяжелейший переход длиной не менее четырехсот пятидесяти миль. В нашем распоряжении две тысячи человек, к тому же Рошамбо согласился отдать свои семь тысяч под мое командование. Мы, безусловно, не сможем сделать девять тысяч солдат невидимыми, но мы с графом разработали маневр, который, как мы считаем, поможет скрыть от британцев наши истинные намерения.

На лице Вашингтона застыло безмятежное выражение, поэтому Алекс не сразу понял, что тот шутит. Тогда он позволил себе легкую улыбку.

– Могу я поинтересоваться, в чем суть этого маневра, Ваше превосходительство?

– Мы разделим солдат на множество отрядов и поведем параллельными маршрутами на расстоянии миль по десять друг от друга. И если британские шпионы все-таки обнаружат нас, они скорее решат, что отряды направляются в разные точки, а не к одной цели.

Вашингтон пальцем постучал по военным картам, лежащим на столе. Алекс сразу же оценил красоту плана, но у него нашлись возражения.

– Не слишком ли рискованно будет разделять наши силы, сэр? Разве в этом случае их не проще будет атаковать?

Вашингтон нахмурился, и морщины на его обветренном лице стали заметнее.

– Так бы и вышло, будь у британцев огромная армия на этой территории. Но у них нет войск, которые могли бы атаковать наши отряды до того, как мы доберемся до места.

Алекс вынужден был признать, что план близок к гениальному. Пусть он никогда и никому, кроме Лоуренса, не говорил об этом, но его нередко посещали сомнения в знании Вашингтоном военной тактики и стратегии. Лидерские качества этого человека не подлежали никакому сомнению, как и его способность вдохновлять простых солдат, и командование. Джордж Вашингтон был прекрасным образчиком мужчины – высоким, крепким, с решительным лицом и уверенной манерой держать себя. Когда-нибудь он стал бы прекрасным главой штата – губернатором Вирджинии, возможно, или, если бы тринадцать колоний смогли бы преодолеть свои разногласия и создать единое правительство, премьер-министром, а если бы все пошло по другому пути (Боже, сохрани!), то и королем.

Пусть храбрости ему было не занимать, но его военные планы всегда казались Алексу излишне прямолинейными. Однако этот маневр казался весьма вдохновляющим. Алекс чувствовал, как вспыхивает в нем желание принять участие в его осуществлении. Британцы не были трусами, но не были и глупцами, способными ввязаться в затяжное сражение, единственным результатом которого станут сотни, а возможно, и тысячи смертей, особенно если в перспективе все равно поражение.

Но зачем генерал рассказывал все это Алексу – чтобы тот испытал еще большую благодарность за повышение или чтобы почувствовал еще более глубокое разочарование при отказе? Алекс не думал, что Вашингтон может поступить так низко, но был прекрасно осведомлен о том, как генерал не любит нарушений протокола, из-за чего он вполне мог разозлиться.

– И когда вы планируете начать переход? – спросил он осторожно.

– Войска должны быть готовы к августу. Нам придется дождаться доставки от мистера Черча, прежде чем мы выдвинемся на позиции.

Он коротко кивнул Алексу.

Для генерала Вашингтона было весьма типичным даже не поинтересоваться у подчиненного, был ли договор о поставках вооружения успешно заключен. Возможно, он получил сведения из другого источника – например, генерал Скайлер мог отправить курьера, – но вероятнее всего, он просто решил, что Алекс не мог не выполнить данное ему поручение. И дело было не в том, что Вашингтон безгранично доверял Алексу или генералу Скайлеру, хоть он и верил в их способности. Тут дело было, скорее, в его вере в самого себя. Он приказывал что-то сделать и считал, что приказ выполнен, до тех пор, пока ему не сообщали обратное.

– Что ж, – сказал генерал Вашингтон, – теперь, я полагаю, вы полностью осведомлены обо всех планах. Можете быть свободны и начинать готовиться к отбытию.

Алекс так привык стоять, когда Вашингтон разрешал ему удалиться, что при знакомой команде немедленно поднялся и повернулся к двери. И все же он не мог до конца поверить в это. Генерал отказал в удовлетворении его просьбы о командовании полком! И считал, что Алекс по-прежнему станет сопровождать его в качестве адъютанта! Это было невыносимо! Он должен был сказать что-то, но что? Однако, прежде чем он успел выдавить хоть слово протеста, генерал Вашингтон снова заговорил.

– Полковник Гамильтон? – окликнул он подчиненного. – Вы ничего не забыли?

Алекс обернулся и увидел, что генерал держит в руках лист бумаги. Он мог поклясться, что разглядел намек на лукавую улыбку в уголках губ этого пожилого, солидного человека.

– Ваше превосходительство?

В ответ генерал Вашингтон просто потряс перед ним листом. Алекс вернулся к столу и взял его. К его удивлению, это оказалось то самое, написанное им от лица генерала письмо, в котором ему присваивалась должность командира отряда. И тут же, внизу листа, стояла подпись генерала Вашингтона. Алекс столько раз писал это имя, что знал его едва ли не лучше, чем собственное. И теперь он смотрел на него так, словно это подделка, а между тем оно было, без всяких сомнений, подлинным.

– Ваше превосходительство… – снова начал он. – Я не знаю, что сказать. Благодарю вас.

– В благодарность вы можете очистить американскую землю от красноспинных в срок не более трех месяцев. А теперь, полагаю, вам стоит пойти познакомиться со своими людьми. У этих нью-йоркских полков дерзости не занимать. Вам придется убедить их следовать за вами, иначе вы рискуете не добиться их уважения и преданности.

В голосе генерала Вашингтона звучала неприкрытая гордость, и Алекс не сразу смог ответить. Он так долго ждал этого момента и теперь хотел полностью прочувствовать его.

– У меня перед глазами прекрасный пример – вы, – сказал он наконец, затем поклонился и вышел из комнаты, крепко сжимая лист бумаги в руке.

Наконец-то собственный полк! Впереди кровопролитная битва и будущее, озаренное славой! Поскорее бы!

7. На домашнем фронте

Особняк Скайлеров

Олбани, штат Нью-Йорк

1781 год

Весна закончилась (а с ней и ягоды, к вящему облегчению каждой талии). Лето никогда особо не спешило с приходом в верховья штата Нью-Йорк, но стоило ему туда добраться, устанавливалась жара, не менее давящая, чем в Мериленде или в болотистой части Вирджинии. С приходом лета с фронта все чаще стали приходить письма, письма, которые Элиза читала и перечитывала снова и снова, отдельно останавливаясь на пылких признаниях в любви от отсутствующего мужа. В ответных письмах она бесконечно слала ему прощение, которого он так отчаянно просил, вместе с наказами беречь себя, чтобы он смог вернуться к ней рано или поздно. Она писала о том, что гордится тем, что он наконец получил долгожданное командование. Он писал в ответ, что благодарен ей за то, с каким мужеством она приняла эту новость, и что дождаться не может того мига, когда война закончится, и он вернется в ее объятия.

Но война все продолжалась, и, поскольку Олбани атаковали испарения и запахи, вызванные жарой, Элиза с сестрами старались как можно реже бывать в городе. «Угодья» располагались на вершине холма, над полями, и в огромный холл особняка то и дело залетал восточный ветерок, благодаря чему в основной части дома было довольно прохладно.

В передних гостиных и спальнях с окнами на фасад тоже царила прохлада, и хотя миссис Скайлер, воспитанной в старых голландских традициях, казалось, что спать в комнате, выходящей окнами на дорогу, для леди довольно «неловко», практически «на грани», даже она согласилась перебраться в восточную спальню после трех душных ночей, когда столбик термометра не желал опускаться ниже отметки в восемьдесят градусов[6], а днем и вовсе перепрыгивал за сотню. Но оставаясь верна себе, миссис Скайлер настояла на том, чтобы забрать свою кровать с собой, несмотря на наличие отличной кровати в комнате, которая, по сути, являлась лучшей гостевой спальней Скайлеров, где не раз ночевали генералы и губернаторы. (Возможно, в этом-то было и дело. Хоть миссис Скайлер никогда не говорила подобного вслух, Анжелика в разговоре с Элизой и Пегги предположила, что матери невыносима сама мысль о том, чтобы устроиться в кровати, на которой спал мужчина, не являющийся ее мужем.)

К этому времени дом превратился в настоящее женское царство. Генерал Скайлер отбыл в летнюю резиденцию семейства неподалеку от Саратоги, чтобы проследить сразу и за восстановлением особняка, сожженного генералом Бергойном в 1775 году, и за разведением садов и засевом полей, обеспечивающих большую часть доходов семьи. Сначала он не хотел ехать, заявив, что должен быть подле жены, пока она не даст жизнь их ребенку, но миссис Скайлер сама отправила его прочь, заявив, что во время предыдущих одиннадцати родов он только и делал, что суетился и нервничал. И она даже не надеялась, что с двенадцатыми выйдет по-другому.

– Природа возьмет свое, как это всегда и бывает, – сказала она, – а Провидение укажет, будет ли малышка здоровой или отправится в чертоги Отца нашего, будь на то Его воля.

– Малышка? – тихо спросил генерал Скайлер. – Но откуда вы знаете?

– Я довольно давно ношу этого ребенка, чтобы узнать. Ваши сыновья были энергичными, не сказать утомительными, пока я носила их. А вот все ваши дочери были смирными еще до рождения.

– Смирными? – со смехом уточнил генерал Скайлер. – Мы говорим об одних и тех же дочерях?

Миссис Скайлер с притворным недовольством похлопала мужа по колену.

– Как ягнята, – подтвердила она. – А эта была самой спокойной из всех. Не будь она столь велика, или будь я чуть помоложе, думаю, я сейчас была бы на ногах и присматривала за слугами и детьми.

– Выкиньте подобные мысли из головы немедленно! – велел генерал Скайлер, но в голосе его слышались нежность и беспокойство. – Если уж кто и заслужил отдых, так это вы.

Миссис Скайлер снова похлопала его по колену, на этот раз ласково, и отправила присматривать за посевами. Алекс к этому времени уже уехал, и Джон Черч отправился в Бостон по делам своего таинственного предприятия в сопровождении Стефана ван Ренсселера, который посещал занятия в Гарвардском университете. Не принимая в расчет слуг, самым старшим мужчиной в доме был шестнадцатилетний Джонни. В другом доме он, возможно, начал бы задирать нос, но здесь, даже в отсутствие генерала Скайлера, он знал свое место и охотно уступал сестрам и матери решение всех вопросов содержания дома. Он проводил большую часть времени в компании тринадцатилетнего Филипппа-младшего, похоже, вовсе не подверженного действию ужасной жары, играя в солдатов, «патрулируя периметр» земель Скайлеров, по выражению Филипппа-младшего, с парой мушкетов и восьмилетним Ренном на хвосте (чья просьба дать ружье и ему была грубо высмеяна). И хотя мальчишки не нашли ни следа красноспинных, они частенько приносили с обходов пару зайцев или рябчиков, чем вносили разнообразие в меню.

В отсутствие мужчин сестры вернулись к своим девическим занятиям, хоть и с более зрелыми нотками. Анжелика раньше имела привычку читать непристойные французские романы и потчевать сестер пикантными историями о том, как ведут себя «континентальные дамы». Теперь же она читала французские газеты, чтобы узнать побольше о сильнейшем союзнике Америки, и зашла так далеко, что заявила, будто совсем не удивится, если вскоре французы последуют примеру американцев и сбросят иго монархии.

Пегги просматривала те же газеты. Ее французский оставлял желать лучшего, но это не имело значения, коль скоро ее в основном интересовали изображения последних веяний моды. Еще пару лет назад она взялась бы осаждать мать или отца просьбами купить ей очередной отрез парчи, жаккарда или муарового шелка, но теперь, даже если бы их отец не был в отъезде, а мать прикована к постели, вряд ли она решилась бы попросить о чем-нибудь столь роскошном. Даже она понимала, что война подходит к концу, и каждый цент новой нации следует вкладывать в скорейшую победу (несмотря на это, она все же велела горничной перешить несколько прошлогодних нарядов с учетом модных изменений в линиях подолов и декольте).

Элиза, как обычно, самая практичная из сестер, продолжала сбор средств и тканей на нужды армии, что делало ее одновременно самой обожаемой и самой пугающей девушкой во всех окрестностях столицы (Элизабет Тен Брук, урожденная ван Ренсселер, тетя Стефана – то есть просто неприлично богатая – заявила, что благодаря постоянным Элизиным «сборам милостыни» она с дочерьми вынуждена ходить в «хлопке и мешковине»). Элиза же со всей страстью отдалась этому делу во многом затем, чтобы отвлечь себя от мыслей об Алексе и ждущей его битве. Однако в настоящее время все, что могло быть собрано, было собрано, а все, что Элиза смогла бы собрать сверх того (кроме денег, конечно), вряд ли успело бы дойти до фронта прежде, чем война закончится.

Она не могла придумать, чем еще могла бы помочь, пока однажды, собираясь уходить от миссис Энн Бликер, внесшей очередное пожертвование, не услышала тоненький девчоночий голосок, напевавший что-то в одной из гостиных. Она заглянула в комнату, где увидела девочку лет девяти-десяти, сидящую в кресле со стеганой обивкой и поющую, несмотря на то что в комнате никого. Ее голосок был милым, чистым и печальным, и Элиза не решилась покинуть свое укрытие за дверью, чтобы не помешать девочке. Наконец ее отвлекли легким прикосновением к руке. Это оказалась миссис Бликер, которая тут же предложила ей пройти в соседнюю гостиную.

– Я вижу, вас заинтересовало недавнее пополнение в нашем семействе. Ее зовут Энн. Она дочь наших бывших соседей, Кэррингтонов.

– Бывших? – переспросила Элиза в замешательстве. – Они переехали? И если так, почему они оставили эту милую крошку здесь?

– По единственной причине, по которой родители могут оставить своих детей, – а их всего шестеро. Капрал Кэррингтон погиб, защищая свою страну под Кингс-Маунтин в Южной Каролине, а бедная милая Жозефина – ее родители были французами – скончалась от лихорадки где-то в конце прошлой зимы.

– Сирота! – воскликнула Элиза, сразу же вспомнив об Алексе.

Миссис Бликер кивнула.

– Их родственники смогли забрать лишь двоих, самых младших, детей. Мы с мистером Бликером не могли спокойно наблюдать за тем, как остальные исчезают в подворотнях и трущобах, и забрали Энн в начале весны. Даже несмотря на ее печаль, для нас такая радость, что в этом доме снова есть дитя, ведь наши сыновья и дочери выросли и…

Голос миссис Бликер прервался, и Элиза взяла женщину за руку. Хозяйка этого дома потеряла на войне двоих сыновей.

– Вы совершили поступок, угодный Господу, – с сочувствием сказала Элиза. – Полковника Гамильтона тоже взяли в семью после смерти его матери, и это, определенно, спасло его от нищенского существования. Однако, хотела бы я узнать, много ли детей, которые разделили судьбу несчастной Энн, здесь, в Олбани?

– Больше, чем вы можете представить. Тысячи мужчин погибли, сражаясь за великую идею независимости, многие оставили после себя жен с детьми, которым пришлось нелегко без главы семьи, способного обеспечить им средства к существованию. Я не могу назвать точно, скольких детей в Олбани осиротила война, но могу представить, что их никак не меньше нескольких десятков. А ведь в Олбани нет даже сиротского приюта, куда они могли бы пойти! Обязанность тех из нас, у кого есть средства, убедиться в том, что эти дети, чьи родители отдали жизни во имя Америки, не последуют по их печальному пути.

Тут Элиза снова пожала руку миссис Бликер.

– Вы – пример, вдохновляющий всех нас. Как бы мне хотелось, чтобы для каждой такой Энни нашелся подобный ангел-хранитель.

– Она – наше благословение, как я уже говорила. – Женщина на мгновение смолкла, а затем продолжила более осторожно: – А как насчет вас? Вы с полковником Гамильтоном планируете увеличение семьи в ближайшее время?

Элиза почувствовала, как краска приливает к щекам. К счастью, день был жарким, а гостиная – душной; она надеялась, что лицо ее и без того разрумянилось.

– О, мы оба еще так молоды, к тому же Алекс сейчас занят военными действиями. Он пока даже не решил, ни чем будет заниматься, когда все закончится, ни где мы с ним будем жить. Я бы не хотела перевозить ребенка с места на место, как багаж, что мне неоднократно пришлось делать в последние месяцы. Когда мы обустроимся…

На этот раз миссис Бликер сжала руку Элизы.

– Моя милая, если возраст чему-то меня и научил, так это тому, что в случае с детьми невозможно все «обустроить». Они всегда найдут способ, как внести неразбериху в самый отлаженный быт. И все же даже в самые неспокойные времена найдется способ, как все уладить.

– Кстати о детях, – вставила Элиза, поднимаясь. – Мне пора отправляться домой. Срок миссис Скайлер подходит, и она начинает тревожиться, если не знает, где находятся все ее семь детей.

Она торопливо встала, но, проходя через переднюю, не смогла удержаться и еще раз заглянула в соседнюю гостиную. Энн уже не пела. Теперь она сидела с книгой в руках и неспешно листала страницы, как человек, который не читает, но лишь вглядывается в знакомые слова, словно хочет вспомнить любимый сюжет, но не погружаться в него с головой.

– Девочке не хватает товарищей ее возраста, – сказала миссис Бликер. – Когда закончится это кровопролитие и возобновятся занятия в школе, мы определим ее в класс со сверстниками. Но до тех пор ей придется обходиться двумя престарелыми компаньонами.

Элиза еще на мгновение задержала взгляд на девчушке, думая отчасти о своем осиротевшем муже, отчасти о семье, которую они создадут вместе, а затем попрощалась и двинулась в долгий путь назад в «Угодья». Идти было не так уж далеко – где-то около четырех миль, – но она не хотела излишне напрягать себя быстрой ходьбой по такой жаре. Пока она неторопливо шагала по грунтовой дороге, ее мысли неслись вперед, обгоняя ноги. Как странно, что беременность ее матери не заставила ее задуматься о детях, в то время как единственный комментарий знакомой разбудил в ней те чувства, о наличии которых она даже не подозревала.

На самом деле, они с Алексом едва ли обсуждали вопрос увеличения семьи, несмотря на то что с энтузиазмом отдавались процессу ее создания (кхм-кхм). Но до сих пор Господь не благословил их, и, возможно, это само по себе было благословением. Элиза знала, что детство Алекса не было счастливым. Он никогда не говорил ничего подобного, но Элиза подозревала, что у него есть сомнения в том, подходит ли он на роль отца. Он был требовательным человеком, перфекционистом, именно эти его черты привлекали такого авторитарного лидера, как генерал Вашингтон (кроме тех случаев, когда они его раздражали), но вот вызывать любовь у детей не умел. Возможно, уважение, но не любовь. А насколько Элиза понимала, Алекс хотел, чтобы его дети любили его, и не за то, что он их отец, а потому, что он достоин любви.

А она? Чего хотела она? Свой первый опыт обращения с детьми она получила благодаря миссис Скайлер. Удивительно, но ее мать была беременна двенадцать раз и четыре раза хоронила своих детей, включая тройняшек, которые не дожили даже до крещения. Но печальнее этого, наверное, было хоронить еще троих, которые не успели отметить свой первый день рождения. Правда и то, что еще семь выжили и подарили родителям все радости, которые приносит воспитание ребенка, но одна смерть за каждую жизнь? Эта цена казалась Элизе неподъемно высокой. Она гадала, как удалось ее матери пережить все эти потери и не поддаться отчаянию или равнодушию. Элиза не знала, есть ли у нее подобная стойкость.

Пусть даже ее будущие дети выживут, что тогда? Нести ответственность за другую жизнь, за пищу духовную и телесную, за воспитание и развитие. Задача казалась грандиозной, особенно для нее, Элизы, едва ставшей женщиной. Как она может вырастить и воспитать собственное дитя, когда сама еще пытается определиться с тем, кто она и зачем призвана в этот мир? Она понимала, что материнство само по себе уже важное занятие, но так же, как отцовство не было всей жизнью для мужчины, так и материнство, по ее мнению, не должно было стать единственной заботой женщины.

Она не могла «пойти на работу» в общепринятом смысле, но все же уважаемая женщина могла найти не одно занятие, в которое вложила бы свою энергию. Существовала благотворительность – госпитали, школы, приюты, – по сложности организации не уступавшая самым крупным предприятиям и к тому же приносившая заметно больше пользы миру. Но если она обзаведется детьми, пройдет, вероятно, лет двадцать, а то и больше, прежде чем она сможет начать по-настоящему работать в этом направлении.

И, как показало их определенно-не-простое расставание, им с Алексом предстоит еще немало узнать о том, кто они, и по отдельности, и как пара, – прежде чем добавить в их жизнь детей. К тому же теперь, когда он будет командовать собственным полком в бою, кто может с уверенностью сказать, что в конце войны у нее по-прежнему будет муж?

– Нет! – громко воскликнула она, в ужасе от одной только мысли, возникшей как раз, когда она обогнула последний холм, и перед ней раскинулись «Угодья» во всем их великолепии. – Алекс вернется домой, ко мне. Он должен, и он вернется. А дети пока могут и подождать.

Проговорив это, она заметила мальчика, спешащего прямо к ней. Она узнала в нем Лью, работавшего в хлеву вместе с отцом, Левеллином, валлийцем, служившим в поместье конюхом.

– Мисс Элиза! Мисс Элиза! Скорее!

– В чем дело, Лью? – спросила Элиза, перехватывая запыхавшегося мальчишку.

– Мисс Дот послала меня! Она велела привести вас, как только найду!

Дот звала ее, и это могло означать лишь одно. Ведь Дот была не только камеристкой, но и опытной акушеркой, которая помогла родиться всем четырнадцати детям Кэтрин Скайлер.

Малыш готовился появиться на свет.

8. Наконец-то война

На марше

Йорктаун, Вирджиния

Сентябрь 1781 года

Первый и Второй Нью-Йоркские полки вместе с парой смешанных дивизий из Коннектикута двинулись к Йорктауну, Вирджиния, седьмого сентября под командованием лейтенант-полковника Александра Гамильтона. Трехнедельный переход был утомительным даже для едущих верхом офицеров. По десять часов в день на изматывающей жаре, под солнцем, накаляющим треуголки, превращая их в небольшие жаровни на солдатских головах, плотные шерстяные мундиры, накинутые на плечи, и оружие, тяжелеющее с каждым шагом. Внезапная смена погоды принесла холодный ветер и дождь, а вместе с ними и короткую передышку от жары, но даже она была сведена на нет тем, что теперь приходилось шагать в промокшей одежде по грязным дорогам, которые превращались в настоящие реки глины под ударами сотен сапог.

Некоторые солдаты пытались облегчить свою ношу, снимая треуголки и мундиры и закрепляя их на ранцах, но Алекс приказал снова надеть их. Как человек, сам пробивающий себе путь, он знал, как важна внешность. Он по-прежнему застегивал латунные пуговицы мундира снизу доверху и плотно надевал на голову треуголку. Если ты выглядишь как часть целого, тебя будут считать частью целого, а он хотел, чтобы даже слухи о продвижении Континентальной армии произносились с благоговением, а не с насмешкой. Дойдут ли они до генерала Вашингтона или генерала Корнуоллиса, не имело значения, все должно быть просто блестяще. В конце концов, он не просто вел солдат на битву. Он шел к славе, к своему месту в истории.

«Я так горжусь тобой», – написала Элиза в своем последнем письме, когда узнала новости о его назначении. Его храбрая Бетси, главной причиной гнева которой стало то, что он скрыл от нее свои намерения, вместо того чтобы разделить с ней свои мечты о славе. «Я вернусь к тебе, любовь моя. Я обещаю», – написал он в ответ.

Алекс ехал на своем прекрасном гнедом жеребце, окрещенном Мепкиным в честь друга, который подарил его. Пусть ему как офицеру не полагался ранец, десять часов в седле, хоть и с перерывами на перекус, превращали ноги в желе, и к тому же он умудрился натереть себе такие места, о которых не хотел даже вспоминать. Но стоило армии сделать привал на ночь, он отказывался от места в хижине или на ферме, реквизированной на ночь, уступая его тому из солдат, у которого замечал признаки лихорадки или другой болезни во время дневного перехода. А сам он спал под открытым небом, рядом с простыми солдатами.

По утрам он умывался ледяной колодезной водой из ведра, брился сухим лезвием и надевал мундир, стараясь как следует разгладить морщинки. Он обходил своих солдат, пока те завтракали, расспрашивая об их мозолях и ожогах и сообщая любые новости об их родных городах, поступившие ему за ночь. Сам он съедал лишь пару кусочков вяленой говядины или оленины с сухарем, и то устроившись верхом на лошади, когда начинался дневной переход.

Никто не говорил ему делать этого, и сам он, определенно, ни разу не видел, чтобы генерал Вашингтон делал нечто подобное. Вашингтон вдохновлял своей горделивостью, аурой недостижимого величия. Он был выше шести футов ростом, почти достиг пятидесятилетия и, наконец, был богатым землевладельцем: ему это легко удавалось. Алексу же едва исполнилось двадцать, и он был безымянным сиротой из Вест-Индии. Если он хотел от своих людей уважения и верности, то добиться этого должен был заботой о них, как о людях и солдатах. Поэтому он никогда не отдал бы приказа, который мог бы быть опасен для них, не обдумав сначала, сколько людских жизней будет зависеть от его решения.

Через семнадцать дней на марше один из его людей, рядовой Бакстер, оступился в дорожной колее и сильно повредил лодыжку. Нельзя было точно определить, сломана она или просто сильно потянута, но в любом случае идти Бакстер не мог. После двух с лишним недель на марше Алексу непросто было бы приказать измученным солдатам нести Бакстера на носилках. Полдень еще не наступил, и впереди было шесть часов напряженного перехода. Без лишних сомнений Алекс приказал, чтобы Бакстера усадили на Мепкина, а сам весь оставшийся день прошел пешком наравне со своими солдатами.

Алекс шел во главе колонны, и хотя он то и дело шуткой отвечал на комментарии солдат, но при этом не забывал о военном уставе, напоминая им о том, что он по-прежнему их командир. Это был правильный баланс. Если раньше его солдаты постепенно проникались к нему уважением, то теперь, когда он совершал свои обычные обходы, в их глазах светилась неподдельная привязанность. И когда они называли его «сэр» или «полковник», то делали это не про необходимости, а с искренним уважением.

Два дня спустя, измотанные, но чувствующие, что готовы к грядущей битве как никогда прежде, Алекс и его люди добрались до Уильямсбурга, где Вашингтон и Рошамбо делали последние приготовления к осаде Йорктауна. Алекс проследил, чтобы его солдат разместили во временных бараках, затем привел себя в порядок и отправился с докладом в штаб.

Время едва перевалило за полдень, он прошел сегодня не более двух часов и чувствовал себя относительно бодро. Однако он был весьма рад получить первую за три недели чашку кофе и пару толстых ломтей хлеба без привкуса пепла или плесени. Он как раз доел второй кусок, когда его пригласили в кабинет Вашингтона.

Генерал расположился за столом в компании еще двух человек. В одном из них Алекс узнал графа де Рошамбо, крупного человека, разменявшего шестой десяток, в темном шерстяном мундире французской армии. На другом была такая же форма, но лишь когда он повернул голову к двери, Алекс узнал в нем своего старого друга, маркиза де Лафайета.

– Мой дорогой полковник Гамильтон, – добродушно, но с уважением обратился к нему Лафайет. Пусть они и провели вместе не один вечер, засиживаясь за бутылочкой-другой отличного французского вина, в присутствии Вашингтона и Рошамбо Лафайет предпочел поприветствовать приятеля с должным уважением к его званию. Тем не менее он тепло пожал руку Алексу, взглядом обещая более дружеское приветствие в более подходящей обстановке. Алекс, в свою очередь, поприветствовал генерала Рошамбо, а затем и генерала Вашингтона, который снова предложил ему присесть. Только теперь он заметил огромную карту, расстеленную на низком столе в окружении стульев.

«Я вполне могу к такому привыкнуть, – подумал Алекс. – Но, наверное, не стоит».

Они немного поговорили о том, как дошел отряд Алекса, и о том, что думает Вашингтон о 120-пушечном французском корабле «Вилль де Пари» под командованием графа де Грасса. Затем без всяких предисловий Вашингтон заявил:

– Мы обсуждали окончательный план осады Йорктауна.

Алекс сел ровнее. Неуместно было предвкушать грядущую битву, но он ничего не мог с собой поделать. Его сердце рвалось из груди, словно за покерным столом ему раздали карты, и он обнаружил, что у него каре тузов.

– Генерал Корнуоллис собирался вывезти свои войска по морю, но французам удалось пресечь эту попытку. Около семи тысяч британских солдат сейчас фактически заперты за стенами города.

Алексу хотелось с триумфом прокричать: «Мы их поймали!», но он удовольствовался тем, что повернулся к генералу Рошамбо и сказал:

– Каждый американец будет знать, какой огромный вклад внесли французы в дело борьбы за нашу независимость.

Рошамбо забавно скривился, услышав это излишне формальное заявление.

– Враг британского флота – друг французов, – сухо заявил он.

Алекс позволил себе криво усмехнуться в ответ на остроту графа.

– Мы пришли к заключению, – продолжил Вашингтон, – что единственный способ закончить вторую траншею, которая позволит нам установить пушки в зоне обстрела британских позиций, – это захватить редуты под номерами девять и десять, которые защищают основную массу их войск в Йорктауне. – Он обозначил позиции фортов на карте. – Британцы укрепили их земляными валами и палисадом из бревен. Наши инженеры сказали, что мы легко можем взорвать эти укрепления, но выдвижение пушек на позиции может выдать наши планы Корнуоллису. Мы должны помешать его войскам отступить в сам Йорктаун, затянув осаду. Поэтому мы решили, что редуты будет штурмовать пехота, а палисад будет прорублен топорами. В этих фортах не слишком много людей. Мы, безусловно, понесем потери, но, по нашим расчетам, они должны быть минимальными. Когда позиции будут захвачены, мы выроем там вторую линию траншей и разместим артиллерию в зоне обстрела Йорктауна…

– А затем взорвем британцев к чертям, – вставил Рошамбо. – Простите, что прервал вас, генерал, – сказал он Вашингтону. – Одна лишь мысль о поражении британцев заставляет мое сердце биться быстрее.

«Мое тоже», – подумал Алекс, хоть это было не совсем верно. Он не питал особой неприязни к британцам. Он просто не думал, что им следует вмешиваться в дела управления страной, находящейся в трех тысячах миль от них, союзом колоний, в десять раз превосходящим их страну по размеру. Его приводила в возбуждение сама мысль о битве.

– Было решено, – вступил Лафайет, – что в атаку на девятый редут отправится колонна французов под руководством опытного командира и нашего германского союзника, лейтенант-полковника Вильгельма фон Цвайбрюккена. Атака на десятый редут будет осуществляться силами Первого и Второго Нью-Йоркских пехотных полков и Пятнадцатого Коннектикутского.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

В 1 футе 0,3048 метров.

Вернуться

2

Aye (англ.) – положительный ответ, голос «за» при голосовании.

Вернуться

3

Бетси Росс, урожденная Элизабет Гриском – филадельфийская швея, которая, согласно легенде, сшила первый американский флаг.

Вернуться

4

Брезаола – итальянский вид вяленой говядины, предварительно замаринованной в вине.

Вернуться

5

Янки-дудл, или Янки Дудль (англ. Yankee Doodle) – национальная песня в США, в настоящее время понимаемая в патриотическом ключе (хотя первоначально возникшая в качестве юмористической).

Вернуться

6

80 градусов по Фаренгейту – это около 27 градусов по Цельсию.

Вернуться