Александр Кайков
Любовь в тридевятом царстве

Действие первое

Россия на рубеже XIX–XX веков. Действие начинается в небольшом доме на рабочей окраине Москвы. Открываются ставни окна, из которого выглядывает сказительница Матрёна в кокошнике, сарафане, в общем, в русской народной одежде и начинает повествование:

В неком царстве-государстве, возлегая на печи,

Проживая жизнь напрасно, поедая калачи,

Жил Иванушка-балбес в ожидании чудес.

Ждал от жизни леденец наш удалый молодец.

Мол, разину шире рот, он туда и упадёт.

Парню скоро тридцать лет, а ума для жизни нет.

По годам пора жениться, только кто на то польстится:

На маманина сынка, что плюёт до потолка,

На готовеньком живёт, разве титьку не сосёт.

Жить с мамашей – что же проще, мама ро́дная – не тёща,

Ведь у тёщи зоркий глаз, тёща спуска-то не даст,

Коль отдаст дочурку в жёны за такого… пустозвона…

Ай!., (Взвизгивает, как от щипка, и освобождает от себя оконный проём, поскольку её втащили внутрь дома)

Зрительскому взору открывается обстановка простой русской избы, где на печи безмятежно спит вышеупомянутый Иван, и хлопочет по хозяйству Пелагея, его матушка, в одиночестве воспитывающая ненаглядного сыночка. Она в гневе накидывается на пришедшую в гости соседку-подружку и по совместительству сказительницу Матрёну.

Матушка Пелагея:

Это кто там так трендит, на Ванюшу городит

Всякую напраслину?! Вот тебя как хрястну я

Сковородкой по губам, да ушатом по ушам!

Сказительница Матрёна:

Да уймись, приди в себя! Я ж по-дружески, любя,

Чтоб разуть тебе глаза – так, мол, дальше жить нельзя…

Матушка Пелагея:

Ты сама разуй гляделки, балаболка, перепе́лка

Чтоб совет по дружбе дать, для чего в окно орать?

Осрамила на весь свет, будто хуже Ваньки нет!

Начинается энергичная потасовка, что называется, летят пух и перья. В ход идёт домашняя утварь, а в итоге схватки Матрёна вылетает из избы в окно.

От поднятого шума, наконец, просыпается Иван:

Что, маманя, ты орёшь, спать в охотку не даёшь?

Мне такой видался сон, будто я – Наполеон,

Обхожу солдат в строю, приказанья раздаю,

И вот нате – слышу: в драке, как сцепились две собаки

И испортили парад, я такое вдругоряд

Года три поди не свижу, как гуляю по Парижу.

Ну не сон был, а мечта – и тут грохот – тра-та-та!

Конь с каретой испарился, я ж на печке очутился.

Матушка:

Не серчай, что разбудила, тут соседка заходила,

Поболтали мы чуток, ну, и я отшибла бок.

По хозяйству хлопотала, спотыкнулась и упала.

Иван, (не слезая с печи):

Ты поди, скажи на милость, видно, кубарем катилась.

И ободран левый бок, и волосьев выдран клок.

Ты в другой раз, если можно, падай чуть поосторожней,

Осторожней и ловчей, а сейчас чайку налей.

Матушка:

Я б тебе налила чаю, только чуть не подыхаю.

Ты бы слез с печи, Иван, да подал воды стакан.

Иван, (позёвывая):

Я уж, маменька, пожалуй, ещё малость полежал бы,

И не ведаю я, слышь, где стаканы ты хранишь.

Иван демонстративно отворачивается спиной и начинает храпеть.

Матушка (ворчит про себя):

Вот растёт моя надёжа, даже с печки слезть не гожа,

Чтоб мамаше услужить, дать стакан воды испить.

Ох, болят мои бока, все отбила потроха,

Крепко же стервозина меня всю изъелозила.

И дерётся, как мужик – кулаками тык да тык.

Хуже нет врага в округе, чем вчерашняя подруга.

Знает злыдня ещё та уязвимые места.

Но в одном права паршивица, чтоб природе не противиться,

Надо Ваньку бы женить, под пригляд определить,

А то ишь какое дело: Ваня мой совсем не смелый,

Парни с девками целуются, а он с кошками балуется.

Коль его не подтолкнуть – век на внуков не взглянуть.

Ну а я же…Ай! (стонет от боли) не вечная, подралася так беспечно я,

Организму нанесён непредвиденный урон.

И какой тут вывод следует? Ещё раз так побеседую

Я с Матрёнкой по душам и, глядишь, концы отдам.

Коль схоронят, на кого я оставлю одного

Да без должного пригляда, ой, сыночка своего?

Кто накормит, обстирает, приголубит, приласкает?

Хоть не стоит торопиться раньше сроку в гроб ложиться,

Хоть я не совсем плоха – срочно в дом нужна сноха.

Где ж такую приглядеть, чтоб потом не пожалеть?

Где ж такую изыскать, чтоб локтей не искусать?

Это ж надо на всю жизнь с ней Ванюшу подружить.

Начинаю перечёт девок, кто вокруг живёт

Дома нашего окрест и дозревших до невест.

Нюрка Ваньке не понравится. Лизавета есть красавица —

Ухажёров целый взвод, та за Ваньку не пойдёт.

Дунька – девка озорная, я сама была такая.

Эта мигом Ваню скрутит в рог бараний,

Если я не отстою, для острастки не побью.

Ой! (стонет) Ой, не годится мне биться с молодицами!

Эх, кого же в дом пустить, чтобы Ване не грустить,

Не грустить и не пропасть, и порадоваться всласть?

Нам нужна в семью девица, что с свекровью не бранится,

Мужу в ласке не откажет, не присядет, не приляжет,

Коль не прибрано в избе, или не готов обед,

Чтоб детишки были сыты, приодеты и умыты,

И неплохо, чтобы всё же и лицом была пригожа,

И была притом она Ваньке верная жена.

Вот запрос от сих до сих – чай, в природе нет таких.

Или всё же, может вот, обойдёмся без красот?

Пусть кривая да рябая, конопатая какая,

Будет же зато стараться, крепко замужем держаться.

А с лица воды не пить – свет гаси, и можно жить.

Ой, чего же я болтаю – как язык не отсыхает?!

Видно, крепко, а не малость от Матрёнки мне досталось,

Видно, вышибло с ума, раз додумалась сама

Я сыночка дорогого, да красавчика такого

На уродине женить, на всю жизнь обременить,

Чтоб жену едва терпел, да на сторону глядел.

Лопни мой побитый мозг, весь отхлёстанный без розг,

Но роди-ка мне идею, чтоб могла найти хоть где я

Нам невесту всем под стать, чтоб хотелось дочкой звать!

Глашка самогонку пьёт – эта нам не подойдёт,

У Свинюшкиных девица – та и вовсе годится.

Дело не в фамилии – те, кто породил её

В тюрьмах да на каторгах… Тьфу-тьфу – не накаркать бы!

Серафимка злая больно, вечно чем-то не довольна,

Зинка – попросту лентяйка и никчёмная хозяйка.

Вот ведь много девок знаю, только видеть не желаю

В доме ни одну из них – пропадай зазря жених!

Только раскисать не надо, чую, что решенье рядом.

Христианский весь народ, что окрест меня живёт,

Я уже пересчитала, а невестку не сыскала,

Значит, надо нам пойти по инакому пути.

На ближайшем переулке, на недальнем закоулке

Жил сосед чужих кровей – Абдулла Саит-Гирей.

Был мужик хороших правил, только белый свет оставил

Он лет несколько назад, с ним вдову и шесть ребят.

Трудно вдовьей долей жить, детвору одной растить.

Было бы совсем невмочь, коль не старшая их дочь,

Что зовётся Гюльчитай. Сколько лет она, считай,

В девках уж пересидела, за братишками глядела.

И лицом она пригожа, и характер ласков тоже.

Даром, что из басурман и не носит сарафан,

Будет мужу уваженье, мне по старшинству почтенье,

Будет лучше няньки для моёва Ваньки.

Вот такая нам нужна, как для Ванечки жена.

Вот такую мы попросим честь по чести нашей стать,

И семью её не бросим с голодухи пропадать.

Я сама давно вдова, по́быв замужем едва,

Но смогла родное чадо обеспечить всем, чем надо.

Мне братья́ – Фома, Игнат, если надо, пособят —

Любят они Ваню как лучшего племянника!

Я заранее счастли́ва от открытой перспективы:

Не сноха – мечта свекрови, буду я до первой крови

За неё горой стоять, коль посмеют обижать.

Надо как бы невзначай пригласить её на чай.

Только девка-то скромна, не придёт она одна.

Значит, первым делом звать нужно в гости ейну мать.

Так скажу ей: «Зульфия! Зреть тебя желаю я

К званому обеду, скажем, в эту среду».

А причину обосную я, наверно, вот такую:

Мол, взяла на рынке с дуру без оглядки на фигуру

Платье модного фасона, и теперь вот как ворона —

Та ведь тащит, что блестит. Платье-то мешком сидит —

Не мешало бы поправить, да боюся искорявить.

У тебя же есть девица, в рукоделье мастерица,

Гюльчитай, цветочек твой, ты возьми её с собой.

Напеку я калачи, Ваньку выманю с печи,

Вот уж он разинет рот, когда Гуленька войдёт!

Как в такую голубицу с первогляда не влюбиться?!

Если Ваньку не проймёт, значит, вправду идиот,

Пусть тогда рога таскает иль с корягою живёт.

Вот немного отлежусь, да на рынок соберусь.

Там себе, согласно плану, платье новое пригляну —

Расфуфырену обнову, да размером на корову,

Чтобы, если Гулю звать, было что перешивать…

Действие второе

Вновь распахиваются створки окна, в котором опять появляется Матрёна, только с подбитым глазом и возобновляет вещание:

После ссоры крайне редкой помирились мы с соседкой,

Порешив, что в эту среду вместе ждём гостей к обеду.

Вглядывается и после короткой паузы продолжает:

Вижу: Зульфия идёт, дочку за собой ведёт!

Матушка Пелагея (оглядывает стол):

Напекла я пирогов из телячьих потрохов,

Будет нам чего поесть, и за стол не стыдно сесть.

Кричит на Ивана, валяющегося на печке:

Что ты дрыхнешь целый день?! Слезь с печи, портки надень!

Да за стол садись-ка с нами, не позорь перед гостями.

Иван, (позёвывая):

Вёл я ночью наблюденье в небе звёзд расположенья,

Потому б ещё поспал, я ж себе гостей не звал.

Для чего с печи слезать, на гостей твоих зевать?

Без меня чаи гоняйте. Захраплю – так в бок толкайте.

Матушка,(рассвирепев):

Ах ты, ирод, наблюдатель, звёздо-по-небу-искатель!

Щас тебя я отхожу и в алмазах покажу

Пополудни небосклон! Слезь с печи скорее вон! – хватает скалку и дубасит Ивана. Тот кубарем скатывается с печи и спешно пытается надеть штаны, никак не попадая в штанину ногой.

Раздаётся стук в дверь. Матушка Пелагея шипит на сына:

Вот и гости на пороге, суй в штаны скорее ноги!

Стараясь потянуть время, говорит, повернувшись к двери:

Иль послышалось мне что, или в дверь стучится кто?

Раздаётся голос из-за двери:

Пелагея, это я – с дочкой старшей Зульфия.

Мы пришли, как обещали, в час, в который приглашали.

Пелагея (продолжает тянуть время):

Слышу, Зульфия, иду. Ой, заело щеколду, – и снова шипит на сына:

Средь гостей пришла девица, пусть теперь вот подивится

На красавца без штанов. Ну, что, увалень, готов?

Ивану, наконец-то, удаётся надеть штаны, и он спешно усаживается за стол. Пелагея распахивает дверь:

Проходите, гости, в дом, мы, конечно же, вас ждём.

Входят Зульфия и Гюльчитай, облачённые в восточные одежды. Зульфия начинает приветственную речь:

Добрый день, хозяева, от души желаем вам

Мира дому вашему, чтоб был полной чашею,

Стол ломился от еды, чтоб не знали вы нужды,

Чтобы каждый день был светел, чтоб в роду рождались дети.

Пелагея:

Нету бо́льших радосте́й, чем встречать таких гостей,

Вот от нас и нате вам этот… алейку́м салям.

И к столу вас приглашаю, я уж заварила чаю,

Коль вина вам пить нельзя, угощайтеся, друзья.

Все присутствующие рассаживаются за столом и приступают к трапезе. Пелагея угощает:

Вот соленья и варенья своего приготовленья,

Вот, пожалуйста, пирог, он ещё остыть не мог.

Зульфия:

Ах, грибочки хороши! Постаралась от души.

И послушай, Пелагея, что сейчас скажу тебе я:

Ты – хозяйка золотая, больше я других не знаю,

Кто б сравниться мог с тобой, мастерицею такой.

Пелагея:

Благодарствую на слове, да, умею я готовить,

Но не достаёт умелья на другие рукоделья.

Очень сильно уважаю, тех, кто шьёт и вышивает.

Дочь твоя – краса-девица, на все руки мастерица.

Знаем, что не только шьёт, но и пляшет, и поёт.

Вот бы это посмотреть, самолично лицезреть.

Зульфия:

После слов приятных ваших, как хозяев не уважить?!

Гюльчитай, довольно кушать. Что желаете послушать?

Или танец посмотреть? Можем и сплясать и спеть.

Пелагея:

Мы нерусских слов не знаем, потому не понимаем,

То, что сможете вы спеть, а вот танец поглядеть

Будем мы, конечно, рады. Сами пляшем до упаду,

Если запоёт душа. Правда, Ваня, хороша

Наша нынешняя гостья? Так давай её попросим

Нам уменье показать пляски ихние плясать.

Звучит восточная музыка. Гюльчитай начинает танец. Иван с удовольствием глядит на танцующую гостью. Пелагея, заметив это, сияет от радости. Зульфия многозначительно улыбается.

Гюльчитай заканчивает танец. Все очень довольны. Но вдруг из окна раздаются звуки песни – это известная певица Ксения Красносельская поёт «Вдоль по Питерской, по Тверской Ямской…» Иван меняется в лице и бросается к окошку.

Зрительскому взору открывается картина молодёжного гуляния на не самой захолустной, но отнюдь не центральной улице Москвы рубежа XIX-XX веков. На заборе висит афиша с портретом и хвалебными эпитетами популярнейшей исполнительницы романсов и народных песен Ксении Красносельской. Мимо афиши проходит она сама в окружении восторженных поклонников и поёт вышеупомянутую песню. Все вокруг пританцовывают, по ходу песни попивая «сладку водочку, да наливочку … из ПОЛУВЕДРА». Песня допевается до конца, и уже на завершающих её словах: «Ай, юшечка да с петрушечкой, поцелуй ты меня, кума-душечка, а ну, поцелуй, кума…» зажмуривающийся от умиления Иван представляет себя тем самым кумом, который целует «куму» в образе Ксюшеньки Красносельской.

Действие возвращается в избу. Мечтательный Ванюша стоит, не открывая зажмуренных глаз, с блаженной улыбкой на лице мысленно продолжает целовать Ксению.

Матушка Пелагея (встревожено обращается к сыну):

Что с тобою, ангел мой? Ты глаза свои открой!

Иван (продолжая сладко улыбаться, открывает глаза):

Я, маманя, увидал цельной жизни идеал

И теперь, возможно быть, не смогу без ней прожить.

Матушка (крайне расстроенная таким поворотом):

Лучше, Ваня, не пытаться за певичками гоняться,

Это ж богомерзкая Ксюха Красносельская,

Ну, на кой ты ей нужён? У неё ж таких мильон.

Иван (обиженно заступается за новообретённую любовь):

Это благонравная Ксюша доброславная!

И прошу не сметь бранить то, что смог я возлюбить!

Матушка:

Это ж кто тут «благонравный»? Это кто ж тут «доброславный»?

Да твоя, Ванёк, певичка – пьяница, алкоголичка

Водку вёдрами хлестает, да по Питерской гуляет.

То ж стыда не надо знать, чтоб вдоль Питерской стоять! (Разгневанная мать как бы видит и представляет зрителю Ксюху в крайне легкомысленном виде, стоящую на обочине Питерской с прейскурантом почасовых услуг).

Зульфия (дипломатично покашливает):

Ну, давайте уж начнём, то зачем пришли к вам в дом.

Пелагея растерянно выпучивает глаза, а Зульфия продолжает:

Ну-ка, добрая хозяйка, платье посмотреть нам дай-ка.

Пелагея (достаёт графин с водкой, выпивает, не закусывая, пару стаканов):

Чему быть – не миновать, ну, давайте примерять.

Далее Пелагея уже предстаёт в несоразмерно большом расфуфыренном платье с пышной юбкой и претензиями на аристократическую моду тех лет – с корсетом и прочими атрибутами. Её обступают Зульфия и Гюльчитай, прикидывая, где и что можно ушить.

Пауза

Сказительница Матрёна:

Гости чинно удалились, платье перешить срядились.

Только удалились гости, мы давай Ванька́ чехвостить.

Пелагея:

Ты, позор семьи моей, постыдился бы гостей!

Люди оказали честь. Не возможно глаз отвесть —

В дом пришла красавица, а Ванюха пялится

От красавицы в окно. Ой, да стыдно и чудно.

Пьяную, гулящую, песни голосящую

Он, ишь, кралю приглядел, рот разинул, обомлел!

Иван:

Попрошу я прекратить оскорбления чинить!

Ксюшенька – большой талант, всенародный бриллиант.

Будь она пуста, тупа – не возникла бы толпа

Почитателей благих, ну, и я – один из них.

Будь она тупа, пуста – не открылись бы уста

Комплименты говорить, прославлять, боготворить.

Гостья ж ваша хороша, только не лежит душа

Мне её женой назвать. Сердцу же не приказать.

Ты мне мачеха иль мать, если хочешь навязать

На всю жизнь и без любви? Ну, давай её зови!

Если нравится тебе, так бери её себе,

И живите-поживайте, а ко мне не приставайте.

Я скорее удавлюсь, чем не по любви женюсь.

Ксюша – мой в окошке свет, вот вам от меня ответ.

Матушка растерянно молчит, зато подключается Матрёна:

Ну, Иван, ты подобрал для любови идеал!

Можешь даже не стараться, к ней тебе не подобраться.

У неё, любезный друг, – это знают все вокруг —

Ухажёров до черта, не тебе, Ванёк, чета.

Из людей больших, дородных, из купцов да благородных.

Говорят, есть полюбовник, целый гвардии полковник.

Он тебе прострелит лоб, не заглядывался чтоб.

Иван:

Вы меня тут не пугайте, от любви не отшибайте,

Чай, не будет он стрелять, ведь тюрьмы не миновать.

За такое злодеянье строго будет наказанье.

Матрёна:

Не тягаться твоей маме со столь знатными людями.

Да, накажут, пожурят, возвратить звезду велят.

Станет снова подполковник, тут беды-то на половник.

Даже года не пройдёт, как он в прежний чин войдёт.

А тебе, голубчик мой, всё лежать в земле сырой.

Иван (насупившись):

Может, и на самом деле, лучше он меня застрелит.

Таковы мои дела – жизнь без Ксюши не мила.

Пелагея и Матрёна обречённо разводят руками.

Действие третье

Снова из окна выглядывает сказительница Матрёна. Синяк под глазом уже потихоньку подживает, но ещё светится.

Матрёна:

Чуть рассвет, и наш пострел взял цветы и полетел

На свиданье к своей крале, на которое не звали.

Действие происходит в опочивальне, она же будуар Ксении Красносельской. Примадонна лежит одна в пышной кровати. Раздаётся звук дверного звонка. Ксения поднимается, держась руками за голову:

То ли в голове шумит, толь дверной звонок звенит.

Эй, Глафира, ну-ка глянь, кто пришёл в такую рань?

Через короткое время в дверях появляется заспанная горничная Глафира с причёской набекрень и объявляет:

Поутру к тебе притопал господин…

Иван Растопов, – врывается в спальню Иван, отпихивая горничную:

Я пришёл без приглашенья изъявить своё почтенье

И вручить мой скромный дар (протягивает Ксении букет цветов).

Ксения (небрежно берёт цветы):

Ставь, Глафира, самовар

Раз уж сон совсем порушен. Ну, а ты, дружок, послушай:

Ну, на кой ты мне нужён? У меня таких мильон – показывает пальцем на вереницу из корзин цветов, стоящих вдоль стены, и продолжает:

Кабы ты бы отличился, ну, к примеру, изловчился,

Скажем, подвиг совершить, либо славу смог добыть

Ты в другом достойном деле, я тогда бы захотела

Тебя, милый, может быть, нашей прессе предъявить

Как моёва фаворита. А сейчас – вон дверь открыта,

И катись колбаской ты с Тверской до Спасской.

Иван (бухается на колени):

Я прошу не погубить, а позволить рядом быть.

Я хотел бы здесь бывать, чтобы ручки целовать,

По утрам глядеть Вам в глазки и пылиночки сдувать,

А по вечерам я сказки мог бы на ночь рассказать.

Ксения поднимается с постели, откидывает одеяло, поглядывает на Ивана, пытаясь дать понять, что не мешало бы деликатно отвернуться, поскольку она перед ним оказывается в неглиже: в панталончиках и прочем нижнем белье того времени, но тот просто жадно таращится на неё глазами. Тогда она, махнув на чудака рукой, встаёт и начинает умываться из принесённого Глафирой деревянного ведра и приговаривает:

У меня табун таких целователей блажных,

Мастеров болтать мне сказки про любовь до гроба их.

Иван:

Умоляю: я б хотел…

Ксения (перебивает): Вот опять своё запел,

Только мне какое дело, что с утра ты захотел?

А про то, что б я́ хотела, хоть бы звук издать сумел!

Иван:

Я хочу…(осекается) То есть, желаю… Ну, не знаю, как сказать…

Что сама ты пожелаешь, непременно исполнять!

Ксения (начинает расчёсывать свою пышную косу):

Коли слух не изменяет, наблюдаю я прогресс.

Ну, тогда я пожелаю, чтоб немедля ты исчез!

Иван:

То – единственная просьба, что исполнить выше сил.

Не уйду отсель до гроба. Ты другое попроси.

Ксения:

Вот пристал, как банный лист, переросток-гимназист!

Впрочем, если глубже глянешь, в гимназисты ты не тянешь.

Так – три класса приходской. Ухажёр ты никакой,

Никудышный кавалер. Обходительных манер

Ты отро́ду не видал, будто из лесу сбежал.

Потому без политесу говорю: иди ты к бесу!

Да свой кустик забери (бросает Ивану его букет), ну, и сопельки утри.

Иван (упёрся, как баран):

Хоть отвергла ты букет, только я отвечу: нет!

Пусть корнями изойду, но отсюда не уйду!

Ксения (в гневе):

Знаешь, ранний голубок, ты совсем меня допёк!

Эй, охрана! Вот дела – я на кой вас наняла?

Чтоб вы дрыхли по утрам? Ну, а в дом без спроса к нам

Приходил бы кто попало? Уберите-ка нахала!

Под эти слова в спальню заходят два дюжих, но заспанных охранника – бородатые, в картузах и в жилетках поверх длинных рубах-косовороток. Они хватают Ивана, утаскивают из спальни и вышвыривают с крыльца.

Едва поднявшись на ноги, Иван наталкивается на висящее на заборе рекламное объявление следующего содержания: «Помогу приворожить и заставить возлюбить. Фирма – не цыганская. И. И. Шемаханская». На объявлении есть и пафосный портрет самой г-жи Шемаханской.

Действие четвёртое

Голос сказительницы Матрёны:

Свистнув мамину заначку – небольшую денег пачку,

Наш влюблённый голубок, прочитавший сей листок,

Побежал к ней на приём. Нет ума – не дашь в заём.

В это время Иван бегом поднимается по лестнице и подходит к дверям, где висит табличка с надписью: «Магистръ метафизическихъ наукъ Изольда Идальговна Шемаханская. Приёмъ круглосуточно». Иван стучится в дверь, которую вскоре открывает ассистентка Шемаханской и оценивающе смотрит на Ивана:

Что угодно Вам, любезный?

Иван (нетерпеливо):

Мне угодно на приём!

Ассистентка:

Больно вид у Вас болезный. Ну, пожалуйте-ка в дом.

Иван входит в приёмную, ассистентка усаживает его к письменному столу:

Излагайте Вашу просьбу. В чём проблема? В чём беда,

Что, дела свои забросив, к нам Вы прибыли сюда?

Иван:

Мне бы срочно к Шемаханской, мне бы срочно на приём!

Ассистентка:

Вот стакан воды шампанской. Успокойтесь и начнём.

Иван:

Ну, чего меня томите? Мне бы надо к госпоже…

Ассистентка:

Успокойтесь, не спешите. На приёме Вы уже.

Начинаю я вначале – в паре с нею я тружусь,

Госпожа сейчас в астрале, с нею я потом свяжусь.

Иван:

До Австралии до Вашей ехать больно далеко,

Мы ж состаримся с мамашей, я ж помру холостяком!

Ассистентка (еле сдерживается):

Вроде ты читать умеешь, объявленье ж прочитал!

Неужель не разумеешь, что такое есть астрал?

Что Австралия далёко тоже ведомо тебе,

Только в сути сфер высоких, ты зато ни ме, ни бе!

Иван (обиженно):

Чем ругаться и браниться, объяснила бы тогда,

Где же твой астрал хранится, ну, и как попасть туда.

Ассистентка (со вздохом):

Просвещу, на сколь возможно, не оставлю в темноте.

Знай: астрал, он расположен в занебесной высоте.

Иван:

Ой, темнишь ты, видно, что-то. Может, хватит заливать?

В занебесных-то высотах разве можно побывать?

Ассистентка:

Ох, ну, где же взять терпенье твою серость вразумить.

Есть особое уменье – не у всяких может быть.

Люди избранные могут взором внутренним узреть,

И уж вовсе – полубоги, кто не только посмотреть,

А попасть туда способны. Те познали суть вещей,

И теперь совсем свободны от сует и от страстей.

Ты для них насквозь прозрачен, как хрустальный этот шар.

И в любовной неудаче за известный гонорар

Мы помочь тебе сумеем – нам такое не впервой.

Ну, давай, скажи смелее, что случилось, дорогой?

Иван (недоверчиво язвит):

Суть вещей для ней понятна, как хрустальная вода —

Ну, а вдруг твоя Изольда, да и вправду изо льда?

Коли солнышко пригреет, не растаяла б тогда?

Ассистентка:

За насмешки за такие надо б гнать тебя взашей,

Но (смотрит на деньги, выложенные Иваном) мы люди-то не злые, заходи давай уж к ней.

Иван входит в кабинет Шемаханской. Кабинет богато обставлен эзотерическими аксессуарами, но в нём никого нет. Разочарованный Иван хотел было развернуться и выйти, но увлёкся разглядыванием находящихся там диковинок.

Раздаётся торжественная музыка, кабинет наполняется неким туманом, из которого появляется сама Шемаханская и сходу начинает работать:

Ты зачем пришёл, о, смертный, и нарушил мой покой?

Отчего ты, мальчик, бледный и пришибленный такой?

Что? Зазноба отказала и другого предпочла?

Это я не раз видала. Я уж многим помогла.

Но скажи мне: ты уверен, что она тебе нужна?

Вдруг, как чары мы применим, разонравится она?

Будешь крепко к ней привязан. Хоть разлюбишь – с ней живи!

Будешь строго ты наказан за насилие в любви!

Иван (в недоумении):

Что я слышу? Ты в уме ли? Чем надумала пугать!

Лишь о том мечтать я смею. Можешь сразу нас вязать.

Я и так уж к ней привязан, ей дышу и ей живу,

Буду всем тебе обязан, щас вот имя назову.

И зовут её…

Шемаханская (стоит, воздев глаза к небу и закрыв их):

Не надо. Я сама должна узнать

Вижу пляски до упада, вижу: недовольна мать.

Ну, дружок, ты замахнулся – ей с тобой не по пути.

Ну, чего ты так надулся? Раз надумал ты пойти

По извилистой дорожке, и иначе уж невмочь,

Я возьмусь тебе немножко в этих хлопотах помочь.

Ой, намаешься, болезный, много шишек понабьёшь,

Но зато урок полезный, может быть, да извлечёшь.

Ещё раз предупреждаю: ой, смотри, не пожалей.

Я такое зелье знаю…

Иван (нетерпеливо перебивает):

Так давай его скорей!

Шемаханская, покачав головой, звонит в колокольчик. Входит ассистентка с подносом в руках. На подносе небольшой стеклянный флакон с неизвестной жидкостью и какие-то бумаги. Оставив поднос на столе, она уходит. Шемаханская берёт в руку флакон:

Это средство непростое, надо знать, как применять,

Свойства этого настоя могут сильно повлиять…

Голос сказительницы:

А Иван уже не слышит, размечтался дуралей,

Как он без хлопот излишних назовёт женой своей

Знаменитую певицу, приведёт в родимый дом,

Как зайдут они в светлицу, сядут рядом за столом,

Как разинет рот ворчливый в изумленьи его мать

И начнёт его счастливо вместе с Ксюшей обнимать:

Ай, мол, Ваня, сын мой статный, как ты ловок и хитёр,

Как ты кавалерам знатным и богатым нос утёр.

На пиру едят рассольник, мёд и пиво по усам,

А тот гвардии полковник с горя застрелился сам.

Слова сказительницы о Ванькиных мечтах иллюстрируются соответствующими образами. В мир его сладостных грёз кое-как прорываются слова Шемаханской:

Слышишь ты меня, мечтатель? Должен изловчиться сам

Дать ей ровно сорок капель, действуй строго по часам,

И тогда её к личинам на подобие твоей,

К молодым таким мужчинам повлечёт всего сильней.

Снова голос сказительницы:

Дурачок-то всё кивает, пропустив мимо ушей,

Он в мечтах уж обнимает стан зазнобушки своей.

И снова Ванькины мечты прерываются словами Шемаханской:

Драгоценный мой, послушай, ты всё понял или нет?

Блаженно улыбающийся Ванька утвердительно кивает.

Шемаханская (скептически): Ну, тогда на всякий случай подпиши-ка документ:

Инструктаж, мол, был прове́ден про ответственность сторон,

И что о возможном вре́де ты ведь был предупреждён.

Иван, не читая, подписывает все бумаги, отдаёт деньги, хватает флакон и радостный уходит:

Благодарствую! Надеюсь, Ваш поможет мне товар.

Шемаханская (вдогонку):

По инструкции ты действуй, не вернём мы гонорар,

Если правила нарушишь, если сделаешь не так.

Иван, (выходя из дверей):

Сделаю как можно лучше – я же всё же не дурак!

Иван с радостной улыбкой сбегает по лестнице и, не чуя под собой ног, несётся по улице под голос сказительницы:

Как на крыльях прилетает дурачок к себе домой

И, инструкций не читая, достаёт флакончик свой.

Иван (уже дома, почёсывая затылок):

Что она там мне сказала? Вроде должен выпить сам

Под часами сорок капель или лучше сорок грамм,

Да не сорок, а сто сорок, чтобы крепче пробрало,

Стану ей тогда я дорог, как для греков Аполлон.

Целует висящую у него на стене афишу с лицом Ксении, ставит табуретку под настенными часами, садится на неё и выпивает всё содержимое флакона, морщится, но не закусывает, чтобы не ослаблять эффект.

Раздаются некие звуки, изображающие действие волшебства. Иван меняется в лице – оно приобретает нетрадиционное выражение в голубых тонах. Он берёт зеркало и влюблено смотрит в своё отражение: «Ах, душка!» Гладит пальцами своё отражение, а затем начинает краситься маминой косметикой.

В итоге, ещё более довольный собой выставляет своё распрекрасное лицо на всеобщее обозрение в окно. А, выглянув в окно, замечает идущих по улице двух парней, причёсанных и одетых примерно, как он сам, но только без какой-либо косметики. Выкрикивает слащавым голосом: «Мальчики! Я иду!», и выбегает из дому.

Перед глазами остаётся незапертая дверь. Через некоторое время слышится недовольный возглас одного из парней: «Отвали, придурок!» Затем раздаются звуки ударов, и ещё некоторое время спустя в эту же дверь возвращается Иван с разбитым носом, ложится на постель и начинает рыдать.

Действие пятое

И снова в окне сказительница Матрёна (фингал почти незаметен):

День-другой уже проходит, всё бы вроде ничего,

Но мамаша вдруг находит, что сыночек – не того.

И не грустен, и не весел, и гораздо стал нежней,

Не поёт хвалебных песен о зазнобушке своей.

В доме не видать афишки, где была та егоза,

Вместо Ксюшки-то сынишка вдруг целует образа

Симпатичненьких мальчишек. Как девчонка будто сам,

Накупил бесстыжих книжек и читает этот срам.

Матушка (растерянно бормочет):

Губы красит, ногти пилит и глаза себе подвёл.

А скажи-ка ты, кормилец, куда денежки увёл,

Те, которые лежали под сукном на чёрный день?

Уж не их ли ты потратил на всю эту дребедень?

Иван (обиженно писклявит):

Не на дребедень потратил, а на новой жизни смысл!

Матушка:

Доиграешься, касатик! Ты б с лица румяна смыл,

Не пугал бы мать родную, не срамил перед людьми,

Ох, сейчас тебя я вздую, ну, портки давай сыми!

Ванька (быстро прячется от неё на печке и гундосит оттуда):

Коль побьёшь ты, как грозишься, очень больно, ну и пусть!

Всё равно я к прежней жизни самовольно не вернусь!

Матушка (расстроено махнула на него рукой):

Вырос неженкой без батьки, было некому пороть.

Верно говорили дядьки: будешь, мол, кусать локо́ть.

Вырастишь сынка бабёнкой – я не верила, смеясь:

Ласка не вредит ребёнку! Вот и ткнулась мордой в грязь!

Лучше б ты за Ксюшкой бегал, с потаскушками гулял!

Кто ж тебя так переделал, за три дня перековал?

И тут ей на глаза попадается квиток из салона Шемаханской и инструкцию к любовному зелью. Она читает и делает выводы:

Это вот она – вражина! Это вот она – чума!

Изувечила мужчину и свела его с ума!

Вот и адрес на бумажке – круглосуточный салон!

Всё – конец пришёл шаражке! Я устрою вам разгон!

Рассвирепевшая мать хватает кочергу и уносится на разборки.

* * *

Шемаханская сидит у себя за столом и раскладывает пасьянс. И вздрагивает, услышав из приёмной голос ассистентки:

Дорогая, не кричите! Мы Вам не желаем зла.

Кочергою не машите – здесь повсюду зеркала!

Раздаётся звон разбитого стекла и крик ассистентки: «Ой, мамочки!». Шемаханская от греха подальше быстренько прячется за занавеской. В кабинет стремительно влетает матушка Пелагея с кочергой наперевес, озирается и, никого не увидев, грозит:

И в какие бы астралы ни пытались вы бежать,

Я из-под земли достану и заставлю отвечать.

Шемаханская чихает из-за занавески, невольно выдав себя, но выходить так и не решается. Пелагея не без злорадства продолжает:

Что, не прибрано в астрале? Запылился мир иной?!

Так никто и не желает побеседовать со мной?

Коль угли в аду пылают, что не тронешь их рукой,

Их обычно извлекают вот такою кочергой… (тянется кочергой к занавеске, откуда чихнула Шемаханская)

Шемаханская (по-прежнему из-за занавески):

Попрошу без хулиганства! Я со страху чуть жива.

С чем желает разобраться возмущённая вдова?

Пелагея:

Бить не буду. Вылезай уж с преисподни напрямик.

Только, если не исправишь, овдовеет твой мужик,

Если сам уже не сгинул от злодейства твоего.

Он, поди, уж кони двинул или стал совсем того.

Ты, похоже, не выносишь натуральных мужиков —

Шёл к тебе нормальный хлопчик, а ушёл-то вон каков!

Что за зельем опоила ты сыночка моего?

Шемаханская (высунула голову):

Что ты тут нагородила? Не поила я его!

По заказу продала я чудодейственный бальзам,

Но и думать не могла я, что он сдуру выпьет сам!

Пелагея:

Ой, смотри – сама невинность, не сама давала пить,

И кого ж ты покусилась этой дрянью отравить?

Шемаханская:

Не во всём я виновата, он же сам того хотел,

Ведь невесту-то засватать по-людски он не сумел.

Вот решил прибегнуть к чарам, чтоб к себе её привлечь,

И за деньги, не задаром, попросил, мол, обеспечь

Мне её благоволенье, чтоб забыла про других,

Чтоб по щучьему веленью стал он лучший ей жених.

Я его предупреждала, отговаривала аж,

Только толку было мало, он вошёл буквально в раж:

Не поможешь, мол, жениться на певице золотой,

Я ведь, может так случиться, что-то сделаю с собой!

Я вздохнула, согласилась – что же парню пропадать,

И настойку предложила не ему, а ей давать

По утрам по сорок капель и в обед, и перед сном.

Чтобы это всё обтяпать, надо же проникнуть в дом.

Что проникнуть – поселиться, чтоб три раза в день давать,

Вряд ли б смог он изловчиться, чтоб дневать и ночевать

У прославленной певицы, что его не хочет знать.

Не могло того случиться, если логику включать!

Вот на это был лукавый мой коммерческий расчёт,

Что претензий не предъявит, если номер не пройдёт.

А сумеет исхитриться невозможное свершить,

Значит, сможет и жениться, значит, так тому и быть.

Но мне в ум не приходило, что он выпьет это сам,

Ведь настой волшебной силы, он рассчитан-то на дам!

Я ж про это говорила, объясняла – и вот вам:

Дурачка перекосило, потянуло к мужикам.

Не пойму я, чем он слушал, ведь расписку даже дал,

Что инструкцию изучит, что все правила приня́л.

Пелагея (сконфуженно смотрит на протянутую Шемаханской расписку):

Что случилось, то случилось – выпил дурачок зелья́.

А теперь, скажи на милость: а исправить-то нельзя?

Шемаханская (задумчиво):

Этот случай невезучий в моей практике впервой.

Сколько выпил?

Пелагея: Всю стекляшку!

Шемаханская: Слава Богу, что живой!

Пелагея (встревожена):

Что ж теперь – такой навеки? И не вправится в уме?

Шемаханская:

Есть резервы в человеке, неизвестные и мне.

Раз не помер и не слёг он, может, всё само пройдёт.

Пелагея:

И каким же это сроком – день, неделя, месяц, год?

Шемаханская:

Не пытай меня, не знаю, не видала я таких,

Ничего я не скрываю: вот состав из трав одних.

Если хочешь, то Ивана проведи по докторам.

Я препятствовать не стану и рецепт настоя дам.

Действие шестое

Сказительница Матрёна:

Не сердясь на ворожейку, на недавнюю злодейку,

Воротилась мать домой. Эх, беда – хоть волком вой!

День прошёл – хоть пропади, вечер тоже позади.

Ночь проёрзала, не спавши, кое-как утра дождавши,

Только петухи пропели, соскочила мать с постели.

Окропив святой водою, пригрозив сковородою,

Согнала сынка с печи и поволокла лечить

По дороге всем известной, ведь для жителей окрестных

Словно свет сошёлся в клин – доктор местный был один.

Как пораньше не спешили, всё же их опередили,

От порога до ворот всё болезный был народ.

Но измученная мать очередь не стала ждать,

Всех убогих растолкала, благим матом заорала.

Пелагея:

Помогите! Отравили! Чуть сыночка не убили!

Дали яду полный рот – ой, того гляди, помрёт!

Действие продолжается в кабинете врача. Доктор, услышав материнские вопли, даёт распоряжение медсестре:

Те, кто терпит, подождут, ну а эти пусть войдут.

Медсестра (приглашает Ивана и Пелагею):

Успокойтесь, проходите, только в ухо не кричите,

Неужели так неймётся? Доктор примет, разберётся.

Пелагея с Иваном входят в кабинет, матушка по старинному обычаю кланяется в пояс и, прихватив сынка за загривок, заставляет кланяться и его:

Здравья, доктор, Вам желаем, что есть мочи уповаем:

Помогите нам в беде – вряд ли кто-то видел где

Столь коварное злодейство, отравленья чародейство,

Затемнение в уму, лучше б он поймал чуму,

Лучше б на козе женился, чем вот так вот отравился!

Доктор (прерывает причитания матери):

Я на службе, и готов я пожелать и Вам здоровья.

Только мало пожелать, надо делом помогать.

Я ведь должен разобраться, а за Вами не угнаться —

Тыща слов в одну минуту, не понятно никому тут,

Кто и чем там отравился, кто здесь разумом смутился,

Где находится болящий, у смертельных врат стоящий?

Пелагея (показывает на Ивана):

Вот болезный мой сынок, ты бы, батюшка, помог

Не пропасть во цвете лет, у меня ж другого нет!

Доктор:

Чем отравлен пациент?

Пелагея (протягивает флакон):

Склянка есть, но яду нет.

Выпил дурень дочиста – вот святая простота!

Сам купил и выпил сам, говорит: любви бальзам.

Нет, оставить бы хоть малость – и понюхать не осталось.

Я-то яда не видала, у соседки пропадала,

Не могу я подсказать, чем он огорошил мать.

И ещё, балбес таков, утверждает, что здоров.

Только мать-то не обманешь, и теперь без слёз не взглянешь:

Был каким – и стал какой: сам не свой, совсем другой!

Ой, боюсь я за него, как не помер бы с того!

Доктор (с сомненьем глядит на уверенно стоящего на ногах парня):

С виду парень вроде справный, видно он совсем не давно

Отравился зельем жутким. Погодите-ка минутку! (даёт команду медсестре)

Оленька! Без промедленья приготовьте для спасенья

Нам блевотный порошок, клизму, ширму и горшок!

Иван (испуганно пятится назад):

Доктор, может быть, не надо…

Доктор (перебивает):

Раз уж отравились ядом,

То иного нет пути. Ну-с, извольте подойти.

Мать тычком подталкивает сына к врачу.

Доктор:

Коль пришли сюда лечиться, что же доктора дичиться?

Что Вы всё молчок-молчок? Покажите язычок.

Иван покорно показывает язык, доктор осматривает:

Язычок-то чистый, влажный, что весьма немаловажно,

Запах, к слову, ещё тот, но и ядом не несёт, (отпрянув, осматривает лицо целиком)

Склеры, кожа без изъяна… Как зовут-то Вас?

Иваном, – естественно отвечает Иван.

Доктор (продолжает):

Ну-с, любезный друг Ванюша, покажите Ваши…

Уши? – Иван с готовностью поворачивается к врачу ухом, доктор возражает:

Их оставим на потом, вряд ли что мы в них найдём.

Вы рубашку задерите и животик предъявите.

Иван послушно задирает рубаху, доктор ощупывает живот, затем стетоскопом прослушивает перистальтику кишечника, заодно прослушивает и сердце. Иван кивками отвечает на вопросы врача:

Не болит? И не урчит? И во рту Вам не горчит?

И животик Вам не крутит? И ни капли не тошнит?

Иван (отрицательно мотает головой и просит):

Страсть не хочется блевать, прикажите не давать

Этот гадкий порошок, да и это … на горшок

Я при всех людя́х не сяду, да оно мне и не надо.

Я уж утром-то сходил, всё, что смог, освободил.

Доктор:

Жидко сбегал?

Иван:

Как всегда.

Доктор (с недоумением):

Ну и в чём же тут беда?

Так, на палец посмотри (водит перед его глазами пальцем). И присядь-ка раза три.

Иван послушно и уверенно приседает и встаёт.

Доктор (обращается к матери):

Что бы Вы ни говорили, как бы тут ни голосили,

Я не вижу проявлений мне известных отравлений.

Парень крепкий – хоть паши!

Пелагея:

А загубленной души

Разве, доктор, не видать? Я вот вижу, я ведь мать.

Парень в помраченье жутком крепко двинулся рассудком.

Доктор, ещё раз глянув на Ивана, спрашивает у Пелагеи:

В чём Вы видите симптом, что он тронулся умом?

Голос сказительницы:

И на том моя подруга разрыдалась, как белуга,

Рассказала до конца, что сгубило молодца.

И уже под завершенье, о позорном наважденье

Сообщивши, что смогла, из котомки извлекла

На листке бумаги мятой зелья тот рецепт проклятый.

Пелагея, (схватившись за голову):

Прохудилась голова! Надо ж сразу и сперва

Было б Вам рецепт отдать, чтоб скорее разгадать

Вы б могли его злодейство и найти противодейство!

Доктор (читает рецепт):

Вот состав – сто сорок трав, со семи лугов собрав

Пижму, лютик, горицвет – на листке уж места нет,

Чтобы только перечислить. Это надо же измыслить:

Столько трав в один присест! Что он – сено у вас ест?

И ещё учесть должны время сбора, свет Луны,

Чтоб светила в нужной фазе. Тут и ум зайдёт за разум,

Чтоб такое просчитать, если не пустышку дать.

Пелагея (с горечью перебивает):

То не просто сена стог, если парня сдвинуть смог

Он с мужичьего прицела, что до девок нету дела.

Если это просто склянка, отчего же спятил Ванька?

Доктор (в задумчивости):

Это факт, и он упрям. Что же мне ответить Вам?

Неизученный фено́мен. В медицине пласт огромен

Неизведанных вещей, что уж мне – науке всей.

В наших университетах и не ведали про это.

Так, гляди, и может статься, в чернокнижники податься

Нам придётся в тяжкий час…

Пелагея (в панике перебивает):

Господи! Помилуй нас!

А нельзя ль без бесовщины возвратить сынка в мужчины?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.