Крис Ридделл
Юная леди Гот. Призрак мышонка. Праздник Полной Луны

Chris Riddell

GOTH GIRL AND THE GHOST OF A MOUSE

GOTH GIRL AND THE FETE WORSE THAN DEATH

Печатается с разрешения издательства Macmillan Publishers Limited

© Chris Riddell, 2012, 2014

© М. Визель, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Юная леди Гот и призрак мышонка

Посвящается Морвенне

Глава первая

да Гот села в своей кровати под балдахином на восьми столбиках и уставилась в чернильную темноту.

Опять!

Она схватила подсвечник и соскочила с кровати.

– Кто здесь? – шепнула она.

Ада была единственным ребенком лорда Гота из Грянул-Гром-Холла, знаменитого разъезжающего поэта, и Парфенопы, прелестной канатоходки из Фессалоник. Лорд Гот повстречал ее во время одного из своих путешествий и женился на ней. К несчастью, Ада лишилась матери еще в младенчестве: Парфенопа погибла, упражняясь в своем ремесле на крыше Грянул-Гром-Холла во время грозы.

Лорд Гот никогда не распространялся о событиях той ужасной ночи. Вместо этого он осел в своем просторном доме и, запершись в кабинете, сочинял чрезвычайно пространные поэмы. А когда не занимался сочинительством, разъезжал на Пегасе (так он называл свой двухколесный беговел), совершенствуясь в стрельбе из мушкета по парковым украшениям. Неудивительно, что в скором времени он снискал репутацию отъявленного сумасброда и опаснейшего врага садовых гномов.

С того несчастного происшествия лорд Гот вбил себе в голову, что детей должно быть хорошо слышно, но не видно. И поэтому настаивал, чтобы Ада надевала огромные громыхающие башмаки всякий раз, когда ей случалось отправляться в путь по проходам и переходам Грянул-Гром-Холла. Таким образом лорд Гот заблаговременно узнавал о ее приближении и мог ускользнуть в свой кабинет, где его никто не смел побеспокоить.

Немудрено, что встречались они не часто. Порою девочке делалось от этого грустно, но она понимала его чувства. Раз в неделю они пили чай в большой галерее, и Ада замечала, что, стоило им встретиться глазами, ее отец менялся в лице. Вне всякого сомнения, она напоминала ему о жене, прекрасной канатоходке Парфенопе, и ее ужасном конце. И неудивительно: зеленоглазая и чернокудрая Ада выглядела точь-в-точь как она (Ада знала об этом благодаря медальону с миниатюрой Парфенопы, доставшемуся ей по наследству).

– Кто здесь? – снова шепнула Ада, теперь уже погромче.

– Всего лишь я, – пропищал голосок из темноты.

Ада нашарила в темноте у кровати черные кожаные тапочки. В этих тапочках ее мать ходила по канату. Они были ей немного великоваты, но чрезвычайно удобны, а главное – бесшумны. Ада надевала их, отправляясь исследовать Грянул-Гром-Холл. Она обожала такие вылазки, особенно по ночам, когда все спали. Потому что, хотя Ада и прожила здесь всю жизнь, Грянул-Гром-Холл был столь велик, что внутри главного здания и служебных флигелей оставалось еще много неизведанного.

Ада ступила на вытертый турецкий ковер, сжимая в руках свечу. Прямо перед ней, на вытертой заплате в центре ковра, виднелась маленькая белесая фигурка, прозрачная и переливающаяся.

Адины глаза широко распахнулись.

– Ты что, мышка? – воскликнула она.

Мышка немного померцала и испустила горестный вздох, завершившийся писком.

– Был когда-то мышкой, – ответила она, покачивая головой. – А теперь я призрак. Призрак мышки.

Такое старое и большое поместье, как Грянул-Гром-Холл, не могло, разумеется, обойтись без пары-тройки призраков. В большой галерее лунными ночами изредка являлась Белая монашка, в малой галерее порою проплывал Черный монах, а по перилам парадной лестницы в первый вторник каждого месяца съезжал Бежевый викарий. Все они что-то бормотали, стонали или, в случае викария, испускали высочайшие вопли, – но никто ничего толком не говорил. В отличие от этой мышки.

Ада уселась на турецкий ковер по-турецки, поставив подсвечник рядом с собой.

– И давно ты стал призраком? – спросила она.

– Не думаю, – ответил призрак мышки. – Последнее, что я помню, – как я крался по коридору в пыльной, заросшей паутиной части дома, где я раньше никогда не бывал.

В свете канделябра мышка переливалась.

– Я навещал землеройку в саду, а на обратном пути заблудился. У меня такая чудесная норка за плинтусом в кабинете твоего отца. Ну, то есть была норка…

Призрак остановился и еще раз вздохнул. Потом сменил тему.

– Ты же его дочь, правильно? – сказал он, глядя снизу вверх на Аду. – Маленькая леди Гот. Та самая, что громыхает повсюду в огромных башмаках.

– Совершенно верно, – вежливо ответила Ада. – Меня зовут Ада. А вас как зовут?

– Зови меня Измаил. Так вот, я бежал по незнакомой части дома и вдруг учуял впереди прекраснейший аромат, струящийся по коридору. Я не мог устоять… я доверился моему трепещущему носу, и он привел меня к этому сыру – желтому, с голубыми прожилками, и запахом… ах, этот запах носков конюха!

Измаил прикрыл глаза, вытянулся всем своим тельцем и затрепетал.

На мой вкус – пахнет просто изумительно.

– Похоже, это был «Голубой громмер»[1], – заметила Ада.

Насколько Ада помнила, в кухонной кладовке действительно хранилось несколько головок этого сыра. Впрочем, она нечасто туда заглядывала. На кухне хозяйничала миссис У’Бью – очень толстая, очень шумная и очень опасная – опаснее любого призрака. Все свое время она тратила на изобретение новых рецептов и сохранение их в огромной поваренной книге, доводя при этом до слез кухарок. Готовить эти блюда было чрезвычайно сложно – и есть зачастую тоже. Для завтрака и обеда требовалось по меньшей мере двадцать три разных ножа, вилок, ложек, а порой и больше. Но зато ее желе из носорожьих ножек и запеченная морская выдра были, на радость посудомойке, любимыми блюдами лорда Гота. Ада же, признаться, предпочитала яйцо всмятку с тостами.

– «Голубой громмер»?.. Не знаю. Но пахло божественно. Я потянулся, чтобы ухватить, и тут… КЛАЦ!!! Все вокруг потемнело.

Измаил всхлипнул.

– Следующее, что я помню, – я белый, прозрачный, парю в воздухе и смотрю на себя самого, зажатого в страшной мышеловке.

– Какой ужас! – ахнула Ада.

– Вот-вот. Я не мог вынести этого зрелища, – мрачно сказал Измаил. – Так что я выплыл оттуда и отправился в твою комнату. Даже не знаю, почему. Почему-то меня сюда потянуло.

– Потому что я тебе помогу! – заявила Ада.

Правда, она пока не очень понимала, чем именно может помочь бедному Измаилу.

– Чем? – пожал плечами тот. – Разве только…

– Что?!

– Разве только ты сходишь со мной и заберешь мышеловку. – Усы призрака затрепетали. – Чтобы какая-нибудь другая невинная мышка не попалась…

– Отлично!

Шагая на цыпочках в своих канатоходных тапочках, Ада отправилась за Измаилом. Они вышли из спальни, прошли коридор и по главной галерее двинулись в сторону парадной лестницы. Лунный свет сквозь высокие окна освещал развешанные по стенам портреты. От Белой монашки не было ни слуху ни духу, но Аде показалось, что портреты с интересом следят, как она крадется мимо них.

Они прошли мимо первого лорда Гота, стриженного под горшок и с кружевным жабо. Мимо третьего лорда Гота с нарисованной мушкой. Мимо пятого лорда Гота в завитом напудренном парике и с объемистым животом. Казалось, он был чем-то недоволен.

– Сюда, – сказал Измаил, соскальзывая вдоль лестницы.

Ада огляделась. Бежевого викария вроде нигде не было видно, и тогда она уселась на перила и съехала вниз с лихим «вжик!».

Измаил ждал ее у подножия лестницы.

– Коридор был где-то там, – сказал он, указывая в темноту.

Ада почувствовала, как в желудке у нее что-то затрепетало.

– Заброшенное крыло! – прошептала она.

Дом Готов был огромен. В нем имелись восточное крыло, центральный зал, накрытый величественным куполом, западное крыло и, позади дома, старейшая часть Грянул-Гром-Холла – заброшенное крыло.

Оно носило такое название, потому что и впрямь нуждалось в ремонте. Но поскольку оно было не на виду и к тому же представляло собой такое хитросплетение запертых спален, заброшенных ванных комнат и остающихся в небрежении проходов, что каждый новый лорд Гот предпочитал просто махнуть на него рукой и заняться новыми пристройками на видном месте.

Четвертый лорд Гот возвел купол и свыше четырех сотен изукрашенных печных труб. Пятый лорд Гот пристроил спереди величественный портик и новые кухни к восточному крылу. Отец Ады был шестым лордом Готом, и он сосредоточил свои усилия на западном крыле. Он добавил к нему гостиные, библиотеки и целый гараж для своих беговелов. Он нанял самого модного ландшафтного архитектора, Метафорического Смита, чтобы разбить перед Грянул-Гром-Холлом великолепные сады со множеством маленьких хитростей, таких как искусственная скала с тысячью маленьких гномов, Переукрашенный фонтан и очаровательная беговая дорожка для беговелов.

Ада и Измаил пересекли просторный центральный зал, накрытый величественным куполом, и нырнули в малозаметный проход, наполовину занавешенный ковром. Перед ними открылся длинный темный коридор, заросший паутиной. В него выходили дюжины дверей. Большинство комнат с отошедшими обоями и обвалившейся штукатуркой стояли пустыми, но несколько, наоборот, были забиты разными старыми позабытыми вещами – как раз тем, что Ада любила больше всего.

В одной комнате вошедших встречал портрет неизвестной с такой улыбкой, что увидишь – не забудешь; другая была битком набита китайскими вазами с драконами, а третья служила пристанищем для статуи прекрасной (правда, безрукой) богини.

Вдруг Измаил резко остановился и указал на двойные двери с бронзовыми кольцами вместо ручек.

– Здесь!

Ада взглянула. Перед дверьми стояла мышеловка с кусочком «Голубого громмера». Ада осторожно дотронулась до нее носком тапочка.

ЩЁЛК!

Мышеловка защелкнулась. Ада нагнулась и подхватила ее. И лишь после этого услышала с той стороны двери знакомый и довольно недружелюбный голос. «Еще одна!» – взвизгнул он.

Двери со скрипом начали открываться. Ада повернулась и помчалась прочь.

Глава вторая

да сама не понимала, как долго бежала. Но ей казалось – ужасно долго.

Когда она наконец остановилась перевести дух и оглядеться, Измаила нигде не было. Девочка стояла в узком проходе, ведущем во внутренний двор поместья, залитый лунный светом.

Приглядевшись, она поняла, что оказалась позади дома. Сад вокруг казался диким и неухоженным. Там и сям торчали перепутавшиеся, непомерно разросшиеся кусты ежевики и шиповника. Маленькая деревянная табличка гласила: «Тылы внешнего сада (бескрайние)».

Ада давно собиралась хорошенько изучить этот сад, но ей все никак это не удавалось из-за проблемы гувернанток.

Нет, у Ады не было проблем с гувернантками; как правило, они ей нравились, и она старалась себя хорошо вести и прилежно заниматься.

Проблемой были сами гувернантки.

Их поставляло «Телепатическое Агентство Гувернанток Клеркенвелла», и они все появлялись через минуту-другую после того, как лорд Гот изрекал что-нибудь о том, что Аде нужно хорошее образование.

Первую из них звали Мораг Макбее. Она была родом из Шотландии, во рту у нее торчал один зуб, на кончике носа – длинная бородавка, чем она, похоже, весьма гордилась.

Обнаружив, что Ада ничуть не трудный ребенок и перевоспитывать ее не требуется, Мораг Макбее была так разочарована, что немедленно вся покрылась сыпью и была вынуждена уехать в родные края – лечиться.

Вместо нее появилась Хэби Поппинс. Она ходила вперевалочку, как пингвин, и всегда что-то напевала. Обнаружив, что Ада (которой она очень понравилась) ничуть не робка и вполне счастлива, она заскучала и убежала с трубочистом.

Третья гувернантка, по имени Джейн Клейр, разочаровала еще больше. Ада быстро смекнула, что вообще-то эта особа прибыла в поместье вовсе не для того, чтобы быть гувернанткой. Она только и делала, что гоняла чаи и стучалась в кабинет лорда Гота. Тому ничего не оставалось, как отослать ее – после того как мисс Клейр чуть не спалила западное крыло.

После всего этого настал черед Бабушки Дарлинг. (Вообще-то это была овчарка, воображавшая себя человеком.) Она без конца облаивала Аду, потому что была убеждена, что девочка собирается улететь в некое место под названием Данетландия. Лорд Гот дал ей баранью кость, и она от них отстала.

С Беки Торч дело оказалось намного хуже. В ее прошлом явно имелись темные пятна, и когда она попыталась стянуть столовое серебро, миссис У’Бью просто вышвырнула ее из Грянул-Гром-Холла, наподдав ей напоследок половником.

И наконец, Марианна Делакруа. Она прибыла одной грозовой ночью прямо из Парижа и называла себя революционеркой.

Ада многому у нее научилась: петь боевые песни, вязать чулки, возводить баррикады. Но как раз когда они вместе трудились над интереснейшим проектом – деревянной конструкцией, позволяющей одним движением отсекать головы куклам, – Марианна, увлекшись, надела слишком откровенную блузку, подхватила ужасную революционную лихорадку и была вынуждена уехать.

После этого лорд Гот, казалось, позабыл о необходимости образования для дочери – которого, впрочем, за то время, пока с ней были гувернантки, набралось порядочно.

Полная луна светила на Тылы внешнего сада (бескрайние), и Ада сделала себе мысленную зарубку – вернуться сюда при свете дня и как следует все изучить. Потом повернулась и совсем уж собралась пуститься в путь вдоль стены западного крыла до хорошо ей известного стрельчатого византийского окна венецианской террасы – ее обычной точки входа и выхода, – когда до ее ушей донесся клекот.

Ада подняла голову.

С черного неба планировала огромная белая птица с изогнутым желтым клювом и лейкопластырем, прилепленным крест-накрест на животе. Она скользнула над Адиной головой и приземлилась на крышу полуразрушенного каменного сооружения, наполовину ушедшего в землю. Потом, прямо на Адиных глазах, юркнула в дыру в черепице.

– Ух ты, никогда еще… – пискнул голосок от земли.

Ада перевела взгляд и увидела Измаила, появившегося у ее ног, маленького и серебряного в лунном свете.

– Если я только не сильно-сильно ошибаюсь, это не кто иной, как океанский альбатрос, – заявил он. – Уж я-то знаю! Ведь я мышь – морской волк!

– Вот как? – удивилась Ада.

– Я описал свои бесчисленные приключения в мемуарах. И как раз их закончил, перед тем… – он уставился на мышеловку в руках Ады, – перед тем, как это произошло.

Ада размахнулась и забросила мышеловку как можно дальше в глубь Тылов внешнего сада (бескрайних).

– Благодарю тебя, – сказал Измаил. – А теперь давай узнаем, что альбатрос делает в старом леднике.

– Так это старый ледник? – удивилась Ада.

Новый ледник стоял в кухонном саду, сбоку от восточного крыла. Лорд Гот возвел его для превосходного льда, доставляемого ему с пруда Уолден[2] в Новой Англии. Миссис У’Бью использовала этот лед в приготовлении своего знаменитого пизанского падающего мороженого и сорбета «Пингвиньи язычки».

– Ну да. Моя подруга выдра жила здесь по соседству в водяной яме. И наслаждалась тишиной и покоем.

Ада, стараясь не шуметь, прокралась по высокой траве и сорнякам к старому леднику и обнаружила, что дверь его прикрыта неплотно. Измаил проскользнул внутрь, и Ада последовала за ним.

Ей понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку.

Когда же это произошло, она убедилась, что старый ледник представлял собой одну огромную комнату с утопленным каменным полом, всю доверху заставленную ледяными глыбами, каждая размером с большой упаковочный ящик. В верхнем ряду прямо на ледяных глыбах примостилась громоздкая фигура, облаченная в морской бушлат, обмотанный корабельными снастями. На голову фигуры была нахлобучена двуугольная капитанская шляпа, а к ногам приделаны две дощечки – явно из палубных досок. На плече сидел альбатрос.

Лицо фигуры отличалось мертвенной бледностью. По вискам и щекам бежали голубые жилки, лоб прорезали глубокие морщины. Зрачки были желтыми, с голубыми ободками, а губы и ногти – черными.

Лорд Гот частенько приглашал странных людей погостить в Грянул-Гром-Холле. И порою, погруженный в свое поэтическое творчество, напрочь забывал об этом. Сталкиваясь в поместье с такими позабытыми гостями, Ада всегда старалась быть вежливой и гостеприимной, насколько это было в ее силах.

Она сделала небольшой книксен и сказала:

– Добрый вечер. Надеюсь, вы удобно разместились. Меня зовут Ада. Очень приятно.

– Мне тоже очень приятно, – незамедлительно ответила фигура, сдергивая с головы двууголку. —

Позвольте отрекомендоваться: я – Мекленбургский Монстр. Но друзья зовут меня Полярником.

– Вода, вода, одна вода, – неожиданно каркнул альбатрос. – Мы ничего не пьем!

– Кажется, мне еще не приходилось знакомиться с монстрами, – заметила Ада.

Она хотела сесть на ледяную глыбу, но все-таки не решилась.

– Неудивительно, – отозвался Полярник. – Мы очень редки, знаете ли. Я, да моя бывшая возлюбленная, да… да и все. Понимаешь, меня сшил один блестящий молодой студент из университета Мекленбурга, это была часть его сумасшедшего исследования…

Ада подумала, что Полярник соскучился по разговору.

– Вода, вода, одна вода, мы ничего не пьем! – повторил альбатрос.

Но Полярник не обратил на него внимания.

– Он собрал меня из останков павших на поле великого сражения при Баден-Баден-Вюртемберг-Бадене. Так что я получил ноги штаб-трубача, руки гренадера, тело бригадира и голову сержанта-сапера первого класса.

Полярник пригладил свои безжизненные прямые волосы и снова нахлобучил на них шляпу-лодочку.

– Мой создатель месяц выдерживал меня в банке с клеем, а потом вернул к жизни ударом молнии.

Он улыбнулся, показав зубы цвета морской травы.

– К сожалению, все с самого начала пошло наперекосяк, – продолжал он, покачивая головой. – Мою левую ступню украла собака мясника. Студент пришел в ярость. Он был своего рода перфекционистом. Сказал, что не может теперь показать меня профессору, и умчался в аудиторию. Он меня стыдился…

Полярник поскучнел, желтые глаза его наполнились слезами.

– Когда профессор спросил студента, где же его домашняя работа, тот ответил, что ее съел пес.

– Бедняжка, – посочувствовала Ада.

– Но я усвоил урок, – заявил Полярник, водя дощечкой по льду, – теперь на мне всегда шпоры.

Он уставился взглядом в землю.

– Дела шли все хуже и хуже. Так что я был вынужден уехать.

Полярник вытер глаза и снова улыбнулся.

– Что ж, я нанял корабль и отправился на Северный полюс. Очаровательное место! Величественные пейзажи! Только вот поговорить особо не с кем…

– Айсберги, айсберги, айсберги, мы ничего не пьем! – каркнул альбатрос.

– Как же вы познакомились с моим отцом, лордом Готом? – спросила Ада, стараясь удержать зевок. Полярник, конечно, очень мил, но было уже так поздно, что начинало становиться рано.

– Вообще-то я не знаком с лордом Готом лично. Но я знаком с Мэри Вермишелли, славной сочинительницей и превосходной слушательницей. Прямо как вы, мисс Гот.

– Пожалуйста, зовите меня Адой.

– Прекрасно, Ада.

Полярник погладил альбатроса, примостившегося у него на плече, и продолжил:

– В прошлом месяце Кольридж обнаружил в дрейфовавшем покинутом корабле этот вот номер «Литературного обозрения».

Полярник запустил руку внутрь своего бушлата и выудил помятую газету. Затем ткнул пальцем с черным ногтем в передовицу.

– Здесь сказано, что Мэри Вермишелли окажется в числе гостей большого приема, устраиваемого твоим отцом, и примет участие в метафорическом беговельном забеге и последующей за ним комнатной охоте…

Полярник снова расплылся в зеленозубой улыбке.

– Я решил сделать ей сюрприз…

Ада насупилась.

Нельзя сказать, чтобы она ждала большие домашние приемы своего отца с особым нетерпением. Каждый год многочисленные гости – лорды, леди, поэты, художники и даже скромные карикатуристы – собирались в Грянул-Гром-Холле и переворачивали его вверх тормашками. Миссис У’Бью сходила с ума, готовя банкет, а от Ады более чем когда-либо требовалось быть хорошо слышимой и совершенно невидимой. Беговельные забеги – это, пожалуй, было забавно, но вот комнатной охоты Ада никогда не понимала. Гости прочесывали заброшенное крыло с сачками для бабочек и ловили все, что им попадалось. Правда, за дверями всех выпускали на свободу. Но Аде это все равно казалось слишком жестоким. К несчастью, комнатная охота гостям очень нравилась. Каждый год крестьяне небольшой соседней деревни Громнет приходили к поместью с пылающими факелами и любовались на эту охоту сквозь окна.

Из кухонь в восточном крыле послышался звук гонга. Четыре утра. Кухаркам пора вставать.

– Мне надо идти, – встрепенулась Ада.

Полярник кивнул и приложил палец с черным ногтем к черным губам:

– Никому ни слова.

Глава третья

а сей раз Ада в один дух обежала западное крыло, влезла в византийское окно, промчалась сквозь центральный зал, по парадной лестнице, боковому коридору и без сил ввалилась в свою огромную спальню. Забравшись на широкую кровать, она задернула полог на восьми столбиках, зарылась в гигантские подушки и провалилась в сон.

Проснувшись от боя часов двоюродного дедушки, стоящих на каминной полке, она с неудовольствием обнаружила, что уже одиннадцать.

Вскочив, Ада помчалась к дверям своей гардеробной и распахнула их. Там, на пятнистом диване, ее ждал костюм для среды – шотландский берет, плед настоящего горца и платье из черной шотландки. Для каждого дня и каждого вечера у Ады было отдельное одеяние. Его подбирала ей камеристка, Мэрилебон – особа настолько скромная, что Ада ее, в сущности, ни разу не видела. Раньше Мэрилебон была камеристкой матери Ады, а еще раньше – ее ассистенткой, которая заботилась о костюмах для выступлений.

Этим, собственно, все сведения Ады о Мэрилебон и исчерпывались, потому что та все время пряталась в просторном чулане гардеробной. Порою, если Ада чуть мешкала с одеванием, она слышала из глубины чулана осторожные шорохи.

Ада быстро оделась и скользнула в огромные башмаки. Потом отправилась в малую галерею. Там, на боковом буфете, кухарки миссис У’Бью каждое утро накрывали завтрак.

На верхней площадке парадной лестницы она замерла в нерешительности, раздумывая, стоит или не стоит съезжать вниз по перилам, – и в этот момент почувствовала чью-то руку на плече.

– Кого я вижу? Сама молодая хозяйка! – произнес тоненький, сладенький голосок. – А мне показалось, что шум башмаков доносится из нижнего коридора!

Ада повернулась, чтобы лицезреть высокую, худую фигуру Мальзельо, комнатного егеря, взирающего на нее сверху вниз. У Мальзельо были светло-серые глаза, длинные белые волосы и одеяния дымчатого цвета – казалось, специально подобранные в тон его собственной кожи. Аде не хотелось этого признавать, но она побаивалась Мальзельо. Куда бы он ни направлялся, он всегда таскал с собой огромную связку ключей, болтающуюся на длинной цепочке, прикрепленной к жилету. При ходьбе они позвякивали, так что обычно Ада слышала приближение комнатного егеря издалека – если только на ней не были надеты, как сейчас, ее огромные скрипучие башмаки, заглушавшие все прочие звуки.

От Мальзельо исходил запах мокрых ковров и плесени, а в должности комнатного егеря он состоял в Грянул-Гром-Холле уже так давно, что никто не помнил, когда он появился. Его работа состояла в том, чтобы сгонять ворон, пытающихся усесться на украшенные изразцами печные трубы, не давать осам устраивать свои гнезда на чердаке, пестрым китайским оленям – жевать ковры, синехвостым тритонам – откладывать яйца в канализационных трубах. Для этого он использовал сети, порошки и ловушки всех размеров и фасонов.

А когда он никого не травил, не ловил и не расставлял ловушки, то пропадал в заброшенном крыле, готовя живность для ежегодной комнатной охоты.

В один год он подготовил рочдейлских пепельных голубей, в другой – длинноухих кроликов с острова Уайт, а три последние года специально разводил миниатюрных комнатных фазанов.

Охотники ловили всю эту живность в огромные сачки, а потом вытряхивали в парк, где та часто приживалась. Именно так произошло восемь лет назад с тремя пестрыми китайскими оленями[3]. Они так хорошо приспособились, что теперь в оленьем парке их бегало не меньше сотни.

Ада всегда подозревала, что вечно всем недовольному Мальзельо очень не нравилось, когда зверюшек выпускали, и не единожды она ловила мечтательные взгляды, которые тот бросал на мушкет лорда Гота.

Ада вздрогнула.

– Я заметил, как кто-то прокрался в заброшенное крыло прошлой ночью, – проговорил Мальзельо. Его серые глаза сузились в щелочки. – Но ведь это же не могла быть молодая хозяйка, верно?

Ада почувствовала, как краснеет, и закусила губу.

– …потому что она же не захочет огорчать отца и не отправится бродить по дому, не надев замечательных башмаков, которые он ей дал, правда же?

– Разумеется, – ответила Ада, отступая назад.

– Да будет вам известно, – продолжал Мальзельо, – что заброшенное крыло находится вне пределов досягаемости до ежегодной Охоты в субботу вечером.

Его серые глаза были теперь широко раскрыты и смотрели прямо, не моргая.

– Вне пределов досягаемости? – уточнила Ада строптиво. – Это мы еще посмотрим!

Она сбежала по ступеням, пересекла большой зал и несколько залов поменьше (все заставленные мраморными богами и богинями) и вошла в малую галерею. Завтрак ждал ее на якобинском буфете[4].

Здесь были паштет из зайца, мышиная запеканка в горшочке, голубь, приготовленный на восемь разных ладов, и заливное из болотной курицы. Все – на серебряных блюдах под блестящими серебряными крышками.

Ада проигнорировала все эти кушанья и собралась подкрепиться яйцом всмятку и четырьмя горячими намасленными тостами, вырезанными в виде прусских гренадеров. Усевшись за стол, она обмакнула своего гренадера в полужидкое яйцо, и в этот момент желтые обои, напротив которых она сидела, покрылись рябью, словно поверхность озера.

Ада от неожиданности выронила тост.

От стены отделился мальчишка. Цвет и узор его кожи в точности повторяли обои, к которым он прижимался, так что, если бы он не пошевелился, Ада его ни за что бы не заметила.

– С кем имею честь? – вежливо сказала Ада. – Мы, кажется, не встречались раньше? Я – Ада, дочь лорда Гота.

Мальчик сел за стол и немедленно изменил цвет, слившись со своим стулом.

– Я – Уильям Брюквидж. Мой отец, доктор Брюквидж, строит в китайской гостиной вычислительную машину для лорда Гота. Надеюсь, я тебя не очень смутил. Я как бы меняюсь под цвет обстановки. Это называется «синдром хамелеона».

Чарльз Брюквидж – изобретатель, которого лорд Гот пригласил в Грянул-Гром-Холл с полгода назад и про которого с того времени совершенно забыл.

– Я и не знала, что у доктора Брюквиджа есть сын, – сказала Ада.

– И дочь! – раздался голос из-за ее спины.

Ада повернулась и увидела, как из-за буфета показывается девочка ее возраста.

За спиной у девочки, как ранец, висел деревянный ящичек и складной стул, к которому крепилась баночка с кистями. Под мышкой она сжимала большую папку для рисунков, а ноги ее были обуты в широкие мягкие башмаки.

– Я – Эмили, сестра Уильяма, – заявила она. Потом обратилась к брату: – Уильям! Перестань выделываться и оденься наконец.

Уильям хихикнул, вскочил из-за стола, метнулся к окну и спрятался между штор.

– Я не слышала, как вы вошли, – сказала Ада, тоже поднимаясь.

– Потому-то я и ношу уличные тапочки, – ответствовала Эмили Брюквидж. – Отец предупредил, что мы ни в коем случае не должны вас беспокоить, вот мы и стараемся не попадаться вам на глаза. Уильям маскируется, а я ухожу в задний сад рисовать акварели.

Она вздохнула.

– Пожалуйста, не говорите папе, что мы вас побеспокоили. Мы не хотели! Просто мы думали, что вы уже давным-давно позавтракали, и пришли за яйцами всмятку и горячими гренадерами. А потом услышали приближение этих ваших больших башмаков…

Ада улыбнулась.

– Я довольно поздно легла спать…

Потом подошла к Эмили и прикоснулась к ее руке:

– И вы меня совсем не беспокоите, ни капельки.

Она взглянула на свои скрипучие башмаки, потом снова на Эмили:

– Я ношу их только потому, что этого требует мой отец. Он полагает, что детей должно быть хорошо слышно, но не видно.

Уильям вышел из-за занавески. Он облачился в костюм голубого плиса, желтые носки и коричневые ботинки. Над белым воротничком его лицо сливалось с занавеской.

Ада подвела Эмили к буфету, взяла два яйца и полное блюдо горячих промасленных гренадеров и протянула все это девочке.

– Я буду счастлива, если вы с братом разделите мой завтрак. Я просто обожаю яйца всмятку и солдатиков.

– И мы, – ответила Эмили.

Все трое уселись за стол. Уильям заляпал желтком лацкан своего пиджака, но манеры Эмили оказались безукоризненны. Ада была впечатлена.

Когда они закончили, Эмили открыла свою папку и показала Аде акварели цветов и деревьев, сделанные ею в Тылах внешнего сада (бескрайних). Ада нашла их восхитительными. Уильям взял в руки лист с изображением пурпурной дикой розы и немедленно принял точно такой же цвет.

Ада рассмеялась.

– Уильям, я ведь тебе уже сказала, перестань выделываться! – строго заметила Эмили. Потом улыбнулась Аде: – Не обижайтесь на моего младшего брата, мисс Гот. Его талант маскироваться заводит его порой слишком далеко.

– Зовите меня просто Адой! Как это здорово, поболтать со сверстниками! Мне порой бывает очень одиноко… Кухарки слишком боятся миссис У’Бью, чтобы со мной разговаривать, так что мне остается только Мальзельо, наш комнатный егерь. А его я, признаться, сама побаиваюсь. Что же до моего отца – мне не хочется его беспокоить, он, кажется, всегда так занят… Впрочем, мы видимся раз в неделю, в большой галерее, за чаем.

Ада сама чувствовала, что слишком разоткровенничалась. Но ей так понравилась Эмили! Она была талантлива, хорошо воспитана. А еще она тоже любила яйца всмятку с солдатиками.

Аде не терпелось рассказать Эмили и Уильяму об Измаиле и о Полярнике, прячущемся в старом леднике, но она не решалась – ей не хотелось пугать своих новых знакомых. Ведь, что ни говори, Измаил был призраком, а Полярник – монстром. Наверно, благоразумнее будет отложить рассказ о них до тех пор, пока она не познакомится с детьми Брюквидж поближе.

– Ну, нам-то в Грянул-Гром-Холле одиночество не грозит, – заявил Уильям, покрываясь полосками в тон чайной чашке, – мы завели добрых друзей в Чердачном клубе. И все они нашего возраста.

– Тс-с-с! Уильям!!! – зашипела Эмили. – Ты что, забыл, что о Чердачном клубе нельзя говорить?

– Я умею хранить секреты! – заявила Ада, до крайности заинтригованная. – Что это за Чердачный клуб? Если я пообещаю никому ничего про него не говорить – могу я в него вступить?

– Ну, вообще-то… – начала Эмили, краснея сквозь веснушки, – Чердачный клуб – не для таких людей, как вы, мисс Го… Ой, то есть, как ты, Ада. Это клуб для молодых слуг и детей тех, кто работает на твоего отца.

Сказав это, Эмили уставилась на кончики своих широких башмаков. Потом продолжила:

– В конце концов, ты же дочь лорда… У тебя такая элегантная гувернантка, прибывшая из самой Франции, чтобы учить тебя, а в один прекрасный день ты сделаешься леди Гот.

– Мисс Делакруа подхватила лихорадку, и ей пришлось уехать, – ответила Ада, беря Эмили за руку. – Но она научила меня вязать. И подала несколько интересных идей касательно того, как играть в куклы. Мне бы хотелось поделиться ими с вами и с вашими друзьями по Чердачному клубу – если вы позволите мне к нему присоединиться.

– А ты обещаешь никому про него не рассказывать?

– Обещаю!

Глава четвертая

осле завтрака Уильям отправился в китайскую гостиную помогать отцу. Во всяком случае, так он заявил Аде. Но Эмили объяснила, что на самом деле он хочет поупражняться в том, чтобы сливаться с китайскими драконами на обоях.

– Он это может часами проделывать, – вздохнула она, закатывая глаза. – И при этом совершенно счастлив. – Потом спросила у Ады: – Не хочешь со мной порисовать? Чердачный клуб не соберется до темноты, так что у нас полно времени.

– С удовольствием! – ответила та.

Она отправилась в свою комнату, особенно усердно громыхая башмаками, чтобы успокоить лорда Гота. Потом переобулась в черные тапочки, захватила альбом для рисования и коробку мелков, выскользнула из комнаты и на цыпочках прокралась на венецианскую террасу, где ее уже ждала Эмили.

– Какие у тебя замечательные тапочки! – сказала она.

Вместе они обогнули западное крыло и углубились в Тылы внешнего сада (бескрайние). Вокруг плотной стеной стояли спутанные заросли вереска, боярышника, лесного купыря. Крыша старого ледника едва виднелась – и никаких следов альбатроса и Полярника.

– Пойдем-ка лучше сюда, – сказала Ада, на всякий случай увлекая Эмили подальше от ледника.

Они утоптали высокую траву на небольшой полянке, стараясь избежать кусачей крапивы и колючего терна. Закончив, Эмили спустила с плеч свой деревянный ящичек, отсоединила от него складной стульчик и баночку. Затем уселась, поставила ящик на колени и, откинув медные защелки, открыла его. Внутри оказались медная фляга с водой и целый набор акварельных красок с такими названиями, как «Неаполитанская желтая», «Ализариновая малиновая», «Хукерова светло-зеленая» и «Пейнова серая».

Эмили наполнила водой баночку, извлекла из папки плотный лист бумаги и, приложив его снаружи, поставила папку себе на колени. Ада тоже закончила утаптывать траву и уселась рядом.

– Что ты собираешься нарисовать? – спросила она.

– Это вот дерево, – ответила Эмили, указывая кисточкой на огромный ствол с желтыми листьями и ярко-малиновыми цветами. – Зелюк-Хрюкотун. Великолепный экземпляр!

– А я нарисую монстра, – ответила Ада, открывая коробку с мелками. И быстро добавила: – Воображаемого.

В действительности же она изобразила Полярника – в его широком бушлате, с белым лицом, желтоватыми глазами и черными ногтями. Завершал рисунок альбатрос на плече. Ада заштриховала его белым мелком.

– Богатое у тебя воображение! – заметила Эмили. – Надо же, вообразить такое!

– А ты очень талантлива, – поспешила сменить тему Ада.

Когда рисунок Эмили высох, она положила его в папку и собрала все принадлежности.

На обратном пути Эмили споткнулась обо что-то и растянулась на земле. Ада помогла ей подняться и раздвинула высокую траву.

Перед их глазами предстал торчащий из гравия колышек – один из тех, что вкопал Метафорический Смит. «Путь в Потайной сад», – гласила надпись на нем.

– Путь изрядно зарос, – сказала Ада. – Но если приглядеться как следует, его все еще можно обнаружить.

– Вот это да! – восхитилась Эмили. – Пойдем же туда скорее!

Они повернулись и двинулись по едва заметной тропе. Порой им приходилось пригибаться под низкими ветками, порой – перепрыгивать через запутанные кустики ежевики, но они все шли и шли, углубляясь в Тылы внешнего сада (бескрайние).

Неожиданно перед ними выросла высокая стена с маленькой деревянной дверью. На двери висела кованая медная табличка с выгравированной надписью: «Потайной сад». Ада толкнула дверь. Та медленно приоткрылась, скрипя ржавыми петлями. Ада взяла Эмили за руку, и они вошли внутрь.

Потайной сад пребывал в диком беспорядке.

Трава вымахала в рост девочек. Растения всех форм и размеров теснились одно к другому. Всевозможные цветы росли плотным ковром, узловатые переплетенные сучья старых деревьев, свисавшие до земли, боролись за место под солнцем.

Ада и Эмили шли по дорожке рука об руку. После нескольких крутых поворотов и петель, как в лабиринте, она вывела их еще к одной стене, выше прежней, с деревянной дверцей – меньше прежней. На ней тоже красовалась медная табличка, надпись на которой гласила: «Самый потайной сад».

Эмили толкнула дверь.

Затем Ада толкнула дверь.

Затем они толкнули дверь вместе, но это не помогло: дверь не поддавалась.

– Вот незадача, – расстроилась Эмили. – Мне так хотелось поглядеть.

Ада отошла на шаг и заметила замочную скважину.

– Она заперта, – заявила она. – И я ничуть не удивлюсь, если у Мальзельо окажется ключ… Ох, я совсем забыла! Ведь нынче среда! Я должна сегодня пить чай с отцом в большой галерее! Мне надо бежать домой переодеваться. Мы исследуем это место в другой раз.

– Если ты еще не передумала вступать в Чердачный клуб, – сказала Эмили, когда они забрались на венецианскую террасу, – мы с Уильямом будем ждать тебя в десять часов на верхней площадке главной лестницы.

– Увидимся! – из последних сил выдохнула Ада и помчалась дальше – в сторону своей гардеробной. Вечерний наряд для среды уже ждал ее. Она мигом накинула венгерское платье и жакет, а затем влезла в громоздкие башмаки. Часы двоюродного деда[5] на каминной полке в ее спальне пробили пять.

«Я не должна опоздать! Я не должна опоздать! Нельзя опаздывать!» – шептала себе под нос Ада, несясь по коридору и старясь грохотать башмаками как можно больше. Подойдя к большой галерее, она затопала ногами изо всех сил.

– Входи, – произнес лорд Гот спокойным и учтивым голосом.

Ада, печатая шаг, вошла в комнату. От ее движений дрожали чайные чашки.

– Да-да, я тебя вижу, – сказал лорд Гот. – Можешь больше не топать.

При этом, заметила Ада, он старался не смотреть на нее.

– Проходи, – продолжил отец, – и налей чаю.

Лорд Гот сидел в одном из крылатых кресел под высоким окном. Он был облачен в сапоги и бриджи для верховой езды, синий фрак с меховым воротником и манжетами. На шее у него красовался один из тех великолепных шелковых галстуков, что были введены в моду самолично им: в его честь их так и называли «готическими». Он сидел, заложив ногу за ногу. На коленях покоился идеально начищенный мушкет.

Ада сделала небольшой книксен, обратив внимание, что глаза отца беспокойно мигнули, встретившись с ее собственными.

Он отвел взгляд и, пока Ада наливала две чашки китайского чая из стоящего на столе серебряного чайника, изучал портреты предков, висевшие на стене галереи. Ада протянула одну чашку отцу и уселась в пустующее кресло с другой чашкой в руках.

Поначалу они молчали. Но Аду это ничуть не беспокоило. Лорд Гот был знаменитейшим английским поэтом, и Ада очень гордилась отцом. Она сделала глоток китайского чая.

Лорд Гот взглянул в высокое окно на пригибающуюся под ветром зеленую траву оленьего парка. Вдалеке, в лучах клонящегося к закату солнца, мирно паслось стадо безумно дорогих пестрых китайских оленей.

Затем лорд Гот поместил свою чашку на столик и окинул задумчивым взором безукоризненную лепнину большой галереи.

– Мальзельо доложил мне о пропаже его любимой мышеловки, – сказал он наконец спокойным и учтивым голосом. – Сомневаюсь, впрочем, что тебе что-нибудь об этом известно.

Ада уставилась в свою чашку.

– Не нравится мне Мальзельо, – сказала она тихо.

– Мальзельо никому не нравится, – согласился лорд Гот. – Но он в Холле дольше, чем кто-либо в состоянии вспомнить. И к тому же, – продолжил лорд Гот, – он мне необходим для комнатной охоты. Так что, пожалуйста, никаких больше хождений вокруг Купальни Зевса.

– Купальни Зевса?

Зеленые глаза Ады сверкнули любопытством.

– В заброшенном крыле, – пояснил лорд Гот, поворачиваясь наконец к дочери. – Ее возвели для третьей леди Гот. Там Мальзельо держит своих комнатных фазанов.

Лорд Гот запнулся. Ада увидела, как по лицу ее отца пробежала привычная ей тень боли и грусти.

Он поднялся и, подхватив мушкет, подошел к окну.

– С тех пор как мисс Делакруа нас покинула, ты слишком много времени предоставлена сама себе, Ада, – спокойно сказал он. – Я полагаю, самое время позаботиться о новой гувернантке.

Ада вздохнула и поставила свою чашку на стол.

– А теперь, с твоего позволения, – продолжал лорд Гот холодно, – мне нужно немедленно пострелять в садовых гномов.

Ада вышла из галереи и отправилась в свою комнату, где ее уже ждал ужин.

Приподняв серебряную крышку с серебряного подноса, она обнаружила на нем фирменный сырвич (два ломтя хлеба с ломтиком «Голубого громмера» между ними), яблоко из кухонного сада и стакан отвара бузины.

– Уверен, пахнет восхитительно, – раздался тоненький голосок совсем рядом.

Ада посмотрела вниз и увидела Измаила, слабо переливающегося на турецком ковре.

– Но поскольку я призрак, я не чувствую запаха. И аппетита у меня нет, – добавил он грустно.

– Ты где пропадал? – спросила Ада.

Измаил пожал плечами.

– Там-сям, – ответил он неопределенно. – Но я всегда буду возвращаться сюда. Потому что, похоже, ты единственное живое существо, которое меня видит и слышит.

Он снова пожал полупрозрачными плечами.

– Уж не знаю, почему так вышло, но я вынужден к тебе все время являться.

– Не беспокойся, – ответила Ада, проникаясь к бедному мышу все большей симпатией. – Являйся ко мне, когда заблагорассудится, если тебе от этого легче.

Призрак мыши вздохнул.

– Ты очень добра, – сказал он горестно.

Пока Ада ужинала, сидя на кушетке, Измаил поведал ей о своей жизни. Он покинул дом юным мышонком, попал на море и пережил множество приключений.

– …а там я подружился с двумя попугаями и туканом… – рассказывал Измаил, когда часы на каминной полке пробили десять.

– Пора! – воскликнула Ада.

Она соскочила с кушетки и подбежала к ножкам своей кровати о восьми столбиках. Там она прятала свои мягкие черные тапочки.

– Я должна идти, – сказала она. – У меня встреча с друзьями на чердаке. Не думаю, что тебя это заинтересует.

– Я был бы счастлив пойти с тобой, – отвечал Измаил. – Не беспокойся: я буду сидеть тихо, как мышка.

Глава пятая

да на цыпочках взбиралась вверх по парадной лестнице – но чем больше она старалась, тем хуже у нее это получалось. Ей казалось, что каждая ступенька, ведущая на мансардный этаж, скрипела и стонала под ее ногами.

– Отлично, – сказала Эмили Брюквидж, поджидавшая Аду наверху. – Я совсем не слышала, как ты подошла.

Ада обратила внимание, что на Эмили по-прежнему ее широкие мягкие тапочки для улицы. По стене пробежала рябь, и от нее отделился Уильям. «Оденься, Уильям!» – приказала ему сестра. Еще одно колыхание обоев, Уильям исчез в тени и через мгновение появился снова – на сей раз в развевающейся ночной рубахе.

– За мной, – скомандовал он.

Они шли по коридору, который тянулся вдоль всего мансардного этажа восточного крыла, мимо вереницы закрытых дверей. Из-за каждой доносился густой храп.

– Это кухарки, – объяснила Эмили. – Они отправляются спать ровно в восемь. Им приходится очень рано вставать.

Она остановилась перед одной из дверей и легонько постучала. Дверь распахнулась, на пороге возникла маленькая девочка в большом колпаке и переднике. Завидев Аду, она заметно смутилась и сделала легкий книксен.

– Руби, младшая буфетчица, мисс, – пробормотала она.

Ада улыбнулась и протянула руку:

– Зови меня Ада. Рада познакомиться. Никто из вас раньше со мной не заговаривал, – сказала она, пока Руби несмело пожимала ей руку.

– Миссис У’Бью говорила, что нам это не разрешается…

Руби бросила взгляд на Эмили и Уильяма, ее нижняя губа задрожала:

– А у меня не будет теперь неприятностей?

– Все, что связано с Чердачным клубом, останется в Чердачном клубе, – твердо сказала Эмили.

Они двинулись дальше по коридору и, завернув за угол, вошли в темный тупичок, в конце которого оказалась привинченная к стене лестница. В потолке над ней виднелась крышка люка, которую Эмили откинула, забравшись по ступенькам вверх. Затем с улыбкой взглянула на Аду, наблюдавшую за ней снизу:

– Добро пожаловать в Чердачный клуб.

Ада вскарабкалась по лестнице, за ней последовали Уильям и Руби. Перешагнув через люк, она огляделась по сторонам и увидела, что находится в просторном помещении с косым потолком, поддерживаемым сотней опор и балок. С одной стороны, у самого пола, виднелся ряд круглых окошек, сквозь которые луна бросала свет на пыльные половицы. В центре чердака стояли фруктовые ящики, приспособленные в качестве стола. Их окружали старые угольные мешки, набитые фасолью (несколько фасолин просыпалось на пол). На мешках сидели два мальчика чуть постарше Уильяма. Завидев Аду, они вскочили.

– Не дергайтесь, – сказал Уильям. – Ада пришла, чтобы вступить в Чердачный клуб. Знакомься: это Кингсли, трубочист, а это Артур Халфорд, он обслуживает беговелы.

Ада неоднократно видела механиков беговелов на территории поместья Грянул-Гром-Холл, но, как и кухарки, они никогда с ней не заговаривали. Артур Халфорд оказался коротышкой с непослушными вихрами и в очках с проволочной оправой. Он носил промасленную спецовку с притороченными к ней разнообразными инструментами. На шее у него был повязан щегольский «готический» галстук.

Кингсли-трубочист, напротив, был худым дылдой с черными и жесткими, как щетка, волосами. За спиной у него тоже были прикреплены две большие щетки, похожие на подкопченные крылышки.

– Вообще-то я ученик трубочиста, – сказал Кингсли со смущенной улыбкой. – Но трубочист Ван Дайк умыкнул вашу гувернантку Хэби Поппинс и был таков. Вот я и пошел на повышение.

– А я содержу в порядке Пегас, беговел вашего отца, – встрял Артур, не желая быть в тени. – И сейчас готовлю его к метафорическому забегу.

Уильям, Эмили и Руби уселись на фасолевые тюфяки. Артур с Кингсли потеснились вдвоем на одном. Ада заняла оставшийся.

– Объявляю заседание Чердачного клуба открытым, – провозгласила Эмили, пристукнув по столу деревянной ложкой, которую ей передала Руби. – Кто хочет высказаться?

Артур и Кингсли одновременно потянулись за ложкой, но Уильям их опередил. Схватив ложку, он вскочил и немедленно слился с бледно-голубой тенью позади себя.

– Недавно я упражнялся в очень интересном месте, – начал он. – В самой старой части дома.

– В заброшенном крыле?! – не удержалась Ада.

Эмили забрала ложку у брата и протянула Аде.

– Говорить разрешается тому, у кого в руке ложка, – заявила она.

Ада взяла ложку.

– В заброшенном крыле? – повторила она уже спокойнее.

И вернула ложку Уильяму.

– Да, – подтвердил Уильям. – Позавчера я пошел вслед за этим егерем, Мальзельо. Он собирал мышей из мышеловок и заряжал ловушки свежим сыром.

До Ады донесся всхлип Измаила. Но никто его больше, похоже, не услышал. Она посмотрела вниз и увидела у своих ног мерцающий силуэт мышонка.

– Он открыл двойные двери с медными ручками и зашел внутрь, – продолжал тем временем Уильям. – Он явно шел с какой-то целью. Но захлопнул за собой двери быстрее, чем я успел взглянуть.

Ада снова взяла ложку.

– Эта комната носит название Купальня Зевса. В ней Мальзельо разводит фазанов для комнатной охоты моего отца, – объяснила она.

Руби подалась вперед и осторожно, с извиняющейся улыбкой, взяла ложку у Ады.

– Миссис У’Бью говорит, что она сыта по горло Мальзельо и его нелепыми запросами. То ему «Голубой громмер» для мышеловок подавай, то овсянки целый мешок, то три копченых лосося. Не говоря уж о морковке. Почти вся морковка с огорода ему уходит.

Эмили протянула руку, и Руби вложила в нее ложку.

– Мы не знаем, что именно Мальзельо содержит в Купальне Зевса, – сказала Эмили, – но у этого «чего-то» странные аппетиты. Овсянка, копченый лосось и дохлые мыши…

Ада услышала сдавленный всхлип, переходящий в писк.

– Вношу предложение, – продолжила Эмили. – Чердачный клуб должен выяснить, что именно Мальзельо содержит в Купальне Зевса.

Эмили обвела взглядом собравшихся.

– На мой взгляд, – сказала Ада, взяв ложку, – от Мальзельо ничего хорошего ждать не приходится.

В оставшееся время были заслушаны доклады членов клуба. Кингсли, прирожденный верхолаз, сделал сообщение о некоторых любопытных образчиках расписных труб, исследованных им в восточном крыле[6]. И желал бы, чтобы остальные члены клуба тоже полюбовались на них. Артур Халфорд, прирожденный механик, рассказал об усовершенствованных ремнях безопасности, которые им следует при этом надеть.

Руби, прирожденный повар, доложила, что у нее все готово для полуночного пиршества на крыше, а Уильям добавил, что позаимствует у своего отца телескоп, для того чтобы они могли любоваться звездами.

Ада отмалчивалась. Похоже, все члены клуба, кроме нее, обладали каким-то выраженным талантом.

– Что я могу?.. – сказала она наконец.

– У тебя потрясающее воображение, – ответила Эмили, сжимая ей руку. – Ты что-нибудь придумаешь, я уверена!

В одиннадцать часов Эмили положила деревянную ложку на стол-ящик, и все разошлись по кроватям.

– Когда следующее собрание? – спросила Ада, прощаясь с Уильямом и Эмили на лестнице.

– Как-нибудь на следующей неделе, – ответила Эмили.

– Но комнатная охота уже в субботу! Остается только три дня!

– Не беспокойся, мы обсудим расследование дела Мальзельо утром, за завтраком, – успокоила ее Эмили.

Ада пожелала ей спокойной ночи и поплелась в свою комнату. Измаил следовал за ней, слабо мерцая в темноте.

Ночная рубашка уже лежала на пятнистом диване. Ада переоделась, сладко зевнула, забралась в свою кровать под восемью столбиками и задула свечу. Потом задернула полог и провалилась в сон.

– Ну и денек, – вздохнул Измаил.

Глава шестая

да села в кровати и уставилась в чернильную темноту спальни. Потом поняла, что2 ее разбудило: хруст каретных колес по гравию. Она зажгла свечу и на цыпочках пробежала к окну огромной спальни.

На дорожке перед ступенями великолепного портика Грянул-Гром-Холла стоял черный экипаж, запряженный четверкой черных лошадей с черными султанами на черной упряжи. Дверь экипажа медленно отворилась, и из него вышла дама. Она была облачена в черное платье с черным жакетом, которое дополняли черные туфли и перчатки, широкополая черная шляпа с густой вуалью (черной). В одной руке она несла черный матерчатый саквояж, украшенный узором из черепов, в другой – черный зонтик. Дама бесшумно взошла по ступеням – и Ада отпрянула от окна. Через мгновение, уже в кровати, она услышала отрывистое «тра-та-та»: дама стучала во входную дверь.

Колеса снова зашуршали по гравию, и карета скрылась в ночи (без помощи какого-либо кучера). Ада услышала, как под ней, внизу, раздался скрип открываемой двери и послышался хриплый голос Мальзельо, что-то спросивший.

– Мисс Борджиа из «Телепатического Агентства Гувернанток», – ответил ему другой голос, чистый, певучий и с легким иностранным акцентом.

– Проходите, – сухо ответил Мальзельо. – Покои гувернантки – под куполом. Лорд Гот не любит, чтобы его беспокоили.

– Я знаю, – мягко отозвалась мисс Борджиа. – Поэтому я и здесь. Агентство специализируется на воспитании беспокойных детей.

– Беспокойных – это точно… – пробурчал Мальзельо. – И пусть вас не вводят в заблуждение ее громыхающие башмаки и хорошие манеры. Коварная она штучка, эта девчонка Гот!

Ада затрепетала.

Следующее, что она услышала, был бой дедушкиных часов на каминной полке. Они отсчитали девять часов.

Ада зевнула, потянулась и спрыгнула с кровати. В гардеробной ее ждало четверговое одеяние – венецианское платье из тафты, оттоманская накидка с помпончиками и красная феска, украшенная кисточкой. Накинув все это, она совсем уж собралась влезть в свои большие башмаки, – но вдруг остановилась.

Вместо этого она вернулась в свою огромную спальню, извлекла из-за пышной кровати спрятанные там черные тапочки и надела их.

Затем подошла к двери и выглянула наружу. Нигде не наблюдалось никаких следов Мальзельо или новой гувернантки. Ада выбралась из спальни и на цыпочках побежала по коридору, стараясь не шуметь.

Когда она добралась до малой галереи, Эмили и Уильям Брюквидж уже ждали ее за якобинским буфетом.

– Колбаски из оленины с луковичной горчицей? – спросил Уильям. – Или, может быть, лосось, панированный овсянкой в клубничной подливке?

Произнося это, он поднимал одну за другой серебряные крышки над блюдами, причем лицо его попеременно приобретало то коричневый, то желтый, то клубничный оттенок.

– Яйцо всмятку и солдатики! – отрезала Ада.

– Великолепно! – подытожила Эмили, когда они закончили. – Кстати, это ведь Руби готовит нам тосты. Каждое утро она выбирает форму нового полка.

Уильям, весь в цветочек (потому что он сидел перед занавеской), опустил свой тост и указал куда-то за окно.

– Гляньте! Вон комнатный егерь идет.

Ада и Эмили тоже повернулись к окну.

Мальзельо спешил куда-то по гравиевой дорожке.

– Что это, интересно, комнатный егерь делает в парке? – удивилась Эмили.

– Возможно, просто идет в свою комнату, – ответила Ада. – Когда Мальзельо не на работе, он живет в парке.

– Проследим за ним, – предложил Уильям.

Они быстро спустились по главной лестнице, повернули налево в восточное крыло, миновали египетскую гостиную, доколумбову гостиную и китайскую гостиную (где Чарльз Брюквидж корпел над своим изобретением), потом еще несколько гостиных, установить Национальную принадлежность которых не представлялось возможным, потому что мебель в них была закрыта чехлами, сколько Ада себя помнила, и наконец добрались до кухни.

В большой буфетной не покладая рук трудились буфетчицы: стирали пыль с банок солений, надписывали их и наполняли ящики свежим льдом, принесенным из нового ледника. Никто из них не оторвался от работы и даже не подал виду, что заметил, как Уильям, Эмили и Ада проскользнули мимо.

В людской несколько грустных горничных раскладывали по местам деревянные ложки, сортируя их по размеру. Они тоже оказались слишком заняты, чтобы обратить внимание на проходивших детей.

Дальше, в главной кухне, миссис У’Бью, сидя в просторном кресле-качалке за широченным кухонным столом, яростно царапала что-то в огромной измятой книге, страницы которой были испещрены многочисленными примечаниями из засохшего теста. Лицо миссис У’Бью покраснело от злости и казалось крошечным, как у гнома, под огромным колпаком, а с пояса фартука (размером с хорошую скатерть) свешивались скалки, отбивалки, мутовки, ситечки всевозможных форм и размеров, которые при каждом движении кресла-качалки стукались и позвякивали.

Сама миссис У’Бью рычала при этом, как разъяренный лев:

– Агнес, взболтай эти яйца! Мод, замеси это тесто! Да не это, а вон то, идиотка! Пэнси, поджарь коржи, пока не подрумянятся, и обкорнай края! Шевелитесь, лентяйки!

Пыхтящие кухарки, толкаясь локтями, хлопотали вокруг трех кухонных столов, заставленных мисками, противнями и безменами.

– Быстрее! – сказал Уильям. – Не дадим ему уйти!

Ада и Эмили вслед за ним пересекли кухню и вошли в малую буфетную, тесную комнатку с чрезвычайно высоким потолком, все стены которой были завешаны стенными шкафчиками и полками, заставленными разнообразными специями, травками, отдушками, ароматами, порошками, тинктурами и вытяжками в маленьких пузыречках. С потолка же свешивались вязанки петрушки, шалфея, розмарина и тмина – вперемешку со связками сушеных чернушек для супа, волнушек для успокоительного и веснушек для мороженого.

На высоком стуле у разделочного стола сидела Руби и терпеливо делала из очисток редьки морских коньков для украшения еще одного шедевра миссис У’Бью – «нептунова бульона». Увидев Аду, она покраснела.

– Добрый день, мисс Г… Ада.

– Мы гонимся за Мальзельо, – шепнула Ада в ответ. – Кстати, обожаю твоих морских коньков. Ты молодец.

Руби снова зарделась.

– Нелли! – прогремела миссис У’Бью из главной кухни. – Отнептунь-ка мне этих креветок! Живо!

Ада, Уильям и Эмили выбежали из малой буфетной в кухонный сад.

– Осторожно! – шепнул Уильям, толкая Аду и Эмили за кучу бобов и немедленно зеленея. – Вот он идет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Голубой громмер» – один из наименее известных английских сыров. Наряду с «Сомерсетским вонючим», «Заплесневелым епископским» и «Невеликолепным чеддером» он также считается одним из самых пахучих сыров.

Вернуться

2

Пруд Уолден – вообще-то это большое озеро в Северной Америке, сплошь покрытое хижинами и летними домиками поэтов, философов и мыслителей, жаждущих уединения.

Вернуться

3

Пестрые олени – чрезвычайно дорогие создания, которых дипломаты и путешественники вывозят в карманах контрабандой из императорского дворца в Абсолютно-запретном-дважды-повторять-не-буду-городе.

Вернуться

4

Якобинский буфет – самый уродливый и нелепый предмет мебели во всем Холле; но учитывая его огромные размеры, тяжесть, а также тот факт, что он прибит к полу, место его непоколебимо.

Вернуться

5

Часы на каминной полке в Адиной спальне были подарком лорду Готу от брата его дедушки, часовщика-любителя по имени Малый Бен. Он дрессировал мышей, чтобы те заводили часы и смазывали их.

Вернуться

6

Расписные трубы Грянул-Гром-Холла входят в число самых прекрасных на свете. «Просто сигара», «Ёжик», «Шесть труб Генриха VIII» – вот лишь некоторые образчики искусства здешнего трубостроения.

Вернуться