Евгений Кузнецов
Суд Счастья

Глава первая

Не я ищу Бога – а Бог ищет меня!

Чтобы я помнил о Нём.

И уже нашёл.

Чтобы я помнил – только о Нём!

Уже, значит, нашёл.

-– У меня никого нет…

Впервые так сказалось.

Только сегодня, сейчас – решась идти просто прямо – и сказал себе так.

Сказалось, но не вполне понялось.

Хотя – хотя и в самом деле нет, нет у меня никого, – где вот мама? где вот папа? где братья? – и случись со мною что-нибудь, тут, здесь, неприятное – стыдиться, стыдиться по-настоящему было бы не перед кем… а всё-таки и теперь во мне настроение боязливого напряжения – то же.

Получается тогда – как? – А при них, при живых, – стыдно мне бывало… перед кем?!..

Стыдно – по моей теперешней неприятной ситуации – и сию минуту.

И стыд этот – реальный, реальный! – Живой, сегодняшний. – Ни убедить, ни убежать…

Так как же: «никого нет»?..

Шёл себе да шёл.

Лишь бы идти, идти…

Получилось же: иду из города вон!..

Сделалось волнительно и весело.

Жил несколько лет на этой улице… и не знал – куда она, куда.

Вон и столб с названием города.

Пройти разве ещё немного…

Жаль, что солнце непокрытую голову жгло.

Еле преодолел шоссе широкое, злящееся и воющее.

…А там был – лес!

Настоящий. С соснами. И даже кое-где с черничником.

Сердце забилось найденно. И уединённо, и открыто.

Лес был обновлённый, свежий, майский.

Тут и солнце было другое – словно обрызнутое.

Радостно думалось, что кроме города и забот городских, есть вот… нечто настоящее: стволы, кроны…

«Хвоя», «мох»… – Смешили по-детски сами слова.

Впереди загорелась полоса яркой поляны.

Она манила к себе как пробуждение!

На поляну вышел: за нею бежали всегда лёгкие, всегда свободные берёзы, берёзки!..

Тут на краю леса, под самым солнцем, – кое-где цветочки мелкие земляники.

Солнце, мягкое, усыпанное листьями, тоже, казалось, стало пахнуть земляникой.

А глянул право, влево – прямо ошалел…

…Ландыши!

Сочно-густые, тёмно-зелёные стаи – словно с заботливым усердием посаженные. – Острые, ровные, один к одному, листья… сахарные, крохотные, нежные бубенчики!..

Глаза заслезились… от оголённости правды – Правды.

Живая ценность эта – есть, есть!..

Ценность эта – живая; живость эта – ценная.

Я стоял… и почему-то оглянулся…

Никого вокруг не было и не могло быть – до грибного-то и ягодного урожая; пока, пока…

А под ногами была – роскошь. Бессмысленным казалось куда-либо двигаться…

Ландыши!.. – Мечта о каком-то ещё прекрасном вдруг взволновала меня.

Неужели я – уйду, просто уйду?..

И уже составлял букет, настоящий букет!

Как положено, ножку букета обкрутил и завязал длинной прочной травинкой.

Букет был готов. – Аромат! Холодок! Сон!..

Главное же, однако: если букет – сейчас, то он дар – в следующую минуту…

Букет не бывает просто букет.

А он – для кого-то.

Так – для кого?..

…Между тем уже шествовал к городу.

Торопил и ветер, порывистый и грозящий.

Букет держал – не мог иначе – перед собой у груди.

Но он становился – не предназначенный – явно тяжёлым… Он ощутимо просился обратно, в лес…

Ландыши, ландыши…

Я стал их, цветы, словно бы уговаривать…

…Прекрасное в жизни – есть. И надо его – переместить. Ведь мне хочется. С места на место. То есть – из души в душу.

А обо мне – то вот та моя обречённость: нельзя уйти без цветов – и есть счастье!

При-частность.

К чему?..

Если я шёл куда идётся… если я потом никуда не собирался…

Если у меня вообще (и в том, липко-сладком, смысле – тоже…) никого нет…

Так причастность – к чему?..

Запах белый, запах влажный…

…Только бы вот – ей.

Были мы школьники. Шестиклассники, что ли. Была зима. Был урок физкультуры. Мы катались на лыжах. Я, по лыжне, обгонял её, одноклассницу… И – так вышло – наедине… И – в пустом поле…

–– Голубцов, не упади!

–– Не бойся…

Почему не сказал ей тогда – о счастье?

Которое – уже во мне было.

Прошло, минуло…

Где?.. Как?..

Слышу!

Спасибо.

Не упал?..

Не знаю.

Знаю, что плачу.

Сентименты?..

А то, что мне сейчас – никуда не хочется идти и – никого не хочется видеть…

А то, что жизнь – одна… и кратка… и вздорна…

Тоже сентименты?!..

Знаю хоть то: что плачу от счастья – что могу плакать.

И вот: почему букет сейчас – прежде всего бы ей?

А потому что была она – прежде всех.

Почему-то же – именно она!

КТО или ЧТО так устроило?..

Может, к ЭТОМУ и есть моя и нынешняя, и постоянная причастность?..

Глава вторая

Молодые на остановке, заигрывая, дурачились. Целовались смачно-часто… на людях… – Как повелось нынче.

Я, проходя мимо, уже привычно порадовался: и хорошо, что так повелось.

И всё-таки сейчас – с букетом в руке – ощутил в себе грусть. И – странную, странную!..

Зачем они – такие?..

Ведь я таким – уже был!..

Разве они – и человек, да и всё человечество – не идут куда-то дальше?!..

А, пожалуй, и отвечу.

Они народились – и отрабатывают… какие-то проекты.

Притом хорошо ещё, если проекты – хоть сколько-то свои.

И вернее сказать – отрабатывают запоздало.

Так как… вовсе не завидую я им, молодым. – Я, мой дух, столь же юн и раскован.

Я не имею даже такого права – завидовать.

Ибо нарушу тот – о котором теперь всё себе толкую – проект: Проект.

Ведь они никогда не поймут того, что понял я: мы всегда будем на отдалении.

Вот они, например, не собирают же ландыши!

И отдаление между нами будет всё больше увеличиваться. – Как между двумя, по физике, предметами, начавшими падать с разницей хоть на самый малый миг…

Недавно в автобусе, в деревню, когда уже продвигался между креслами к выходу – женщина, тоже уже стоя, оглянулась… и посмотрела мне в лицо в упор… продолжительно…

Потом спросила просто:

–– Давно не был?

И я – в ту секунду ещё ничего не вспомнив – ответил, в тон ей, как бы озабоченно:

–– Впервые с осени.

И лишь в следующую секунду вспыхнул: она же – из соседней деревни!.. И учились мы, стало быть, в одной школе…

Не узнал…

А она – и старше меня всего-то года на два-три.

Не узнал. – И она поняла это сразу.

Хоть и редко она, как и я, на родину ездит, но знает, конечно, что я теперь – один…что в доме, куда еду, никто меня не ждёт…

Ей, и по внешности, сейчас за пятьдесят.

Но я виноват разве, что она… так изменилась?..

А каково ей!..

Что же: и она отрабатывает, как вот говорю, свой жизнь-проект.

…Теперь вдруг меня, что с букетом, пронзило: неужели… и – её?.. её бы не узнал?!..

«Голубцов, не упади»…

–– Не бойся!

Сказал сейчас вслух.

И в самом деле: чего ей бояться, раз её так помнят.

…Я, оказывается, не просто я, а – в каком-то возрасте!

И – каково мне?..

Давно не фотографировался. И вот, с месяц тому, смотрю на фото: да, пятьдесят.

(И солнце жжёт мою голову – лысеющую…)

Я же, лет с тридцати, ощутимо ощущаю себя абсолютно неизменным. – Силы… Любови… Склонности…

Почему, кстати, с тех тридцати? – А тогда, примерно в тридцать, я однажды вдруг понял, что… что мне нечего и не у кого спросить.

Вот каков мой возраст.

Пугала всё меня… минувшей весной… по тающему снегу…

Собака паршивая плешивая, трёхногая и с обрубленным хвостом, бегала – с лаем, с лаем, с лаем! – по улице в одном и том же месте… кругами, кругами… – Здесь ли ею когда-то какая-то сука ощенилась?.. люди ли тут подбросили?.. хозяева ли потеряли?..

А – пора подыхать!

Отработала свой проект.

А человек – живее собаки. – Он в своих и в скрюченных болючих годах – не бегает, не воет.

Ждёт… Чего?.. А – чего-то…

И я до сих пор с возмущением вспоминаю, когда мне, ребёнку, отроку, юноше, пожившие благожелательно говорили:

–– Со временем поймёшь.

Почему хорошо, если будет что понимать?.. Почему хорошо, если пойму разве что со временем?.. Почему хорошо, если вообще пойму?..

…Я и в детстве раннем смотрел на тех, кто всегда рядом, на родных… страшно сказать!.. с удивлением. – Они не таковы, какими бы должны быть!.. И – не так, как должны бы быть!..

Откуда мне, ребёнку, это уже было известно?..

Лишь теперь проговаривается более-менее спокойно:

-– Я есть Проект.

–– Уже от рождения.

–– Значит, был таков и до.

–– И теперь по всей жизни.

–– Значит, буду таков же и после.

Именно Проекту подчиняясь, я, ни телом, ни душой, – не мог перешагнуть через ландыши.

Глава третья

Дождь пошёл сразу, и густой, и прозрачный.

Зонтик у меня, из сумки на плече, – вмиг в одной руке, в другой, ощутил, – то, что он прежде всего оберегает.

Порыв влажный толкнул в спину… вывернул зонтик наизнанку…

Букет-то, букет-то!..

Забежал я куда-то попало – в магазин, что ли.

…Там, в недвижном и тесном объёме, пахло чем-то новым и химическим.

Я наскоро сложил зонтик, не застегивая ремешком.

Обувью! – Пахло тут обувью…

Осквернённый этой переменой – из ландышевого леса в какой-то гуталин! – я остался было у дверей… к тому же – в совершенно пустом магазине…

Но тут – почувствовал щекой требование.

Посмотреть.

Посмотрел.

Стройная…

Каштановые локоны до плеч…

Строгая…

Вернее: сознательная…

Точнее – сознающая, осознающая…

Что же она, такая, – просто… за кассой?.. просто – среди… товара?..

Она-то – и смотрела на меня…

Смотрела – пугающе!

Будто видит меня не обычно, а – понимающе… И будто смотрит этак на меня – давно-давно…

Как мне повезло! – Так вдруг подумалось. – Почему?..

Она там – опустив руки… распустив волосы…

И как будто – отпустив тот свой взгляд на волю… Нет – в поисках воли!..

Я наглядно-скромно отвёл глаза.

…А! Так она – одинока.

И я, невольно изображая редкого посетителя, чуть прошёлся по магазину.

–– Вы что хотели?

Она, неслышная, была рядом.

Невысокая… Руки голые, с худыми локтями, сложены на груди…

Однако – какой вопрос: прямо библейский.

Глаза – глаза ярко-голубые!..

Я суетливо оглянулся: что тут самое бы маленькое?

Ярко-голубое это в её глазах – словно влажная ещё акварель…

–– Крем.

–– Чёрный или коричневый?

Губы мягкие и растянутые…

Неужели, тем более, она тут – каждый день?.. И ещё – среди предметов… самых, так сказать, попираемых?.. И ещё – в безлюдном и безмолвном бездействии?..

Голос её был – словно бы не хотел быть голосом… Такой ровный. И – немного гулкий, тоже – отдалённый…

Я смотрел – в такой возможной близи – на её лицо.

Давно, оказывается, оно привыкло к своей красоте… Но – оказывается! – не привыкло к морщинкам на нём…

Проговорилось само.

–– Бесцветный.

Мне, однако, показалось слово это, хоть и более-менее оригинальное… насмешливым, что ли…

Она, впрочем, наконец-то разъяла свои руки.

На пальцах – отметил по привычке холостяка – ни колец, ни перстней…

Маленькая кисть… о которой сразу захотелось как-то подумать… взяла где-то что-то… чего я, по сути, и не просил…

И она – протягивает мне свою руку!..

Особенно бледную на сгибе и словно бы тут чуть переломленную…

Я почувствовал страх – тот неминуемый и сладкий страх, который – когда я не один: не то, что я буквально один или рядом мужской пол – что одно и то же; а когда – рядом женщина… почему-то, почему-то… возможная как женщина…

В пальцах руки моей, между тем, была пластмассовая стопочка: что и с кремом, и со щёткой.

Ощущение же было: рядом! она – рядом!

Я, с видом придирчивым – всё равно, дескать, дождь, – стал открывать колпачок.

И тут – случилось что-то…

Я – радуясь возможности – посмотрел на неё недоумённо: то есть активно.

И она – по тому же поводы – изменила свой взгляд, который был – давно-давно, на почти искренний… почти удивлённый…

Дело в том… или может быть, что в том… что под колпачком щётки не было!..

…Другая продавщица – был, получается, здесь и ещё кто-то!

Молодая, высокая и пухлая – нагнулась и стала, что ли, искать… присела, стала, что ли, заглядывать под нижний стеллаж…

Мы же – «мы»!.. – я и она – всё так же мелко-вопросительно – активно! – поглядывали друг на друга.

Другая выпрямилась и уперла руки в бока.

Я тут вроде бы что-то сказал… соответствующее: «товар-деньги-товар»… дескать, вместо этого экземпляра мне бы цельный…

На это другая профессионально резонировала: а, мол, этот, без щётки, кто теперь купит?..

Я – жалея, что нужно что-то говорить, – пошло предположил: но, может, щётки под колпачком и не было…

Другая: я, мол, слышала, как щётка стукнула…

Я – проклиная себя лично, а не как всего лишь покупателя – вынужден был ответить: стука, дескать, я не слышал… разве вроде бы видел… как что-то мелькнуло вниз…

Та – охотно и настырно: мол, щётки не могло не быть, и, может, это я щётку в карман спрятал!..

Я тут понял вмиг, каков будет неизбежный конец всей этой истории…

Поэтому – раззадоренный такими контрастами жизни! – стал нервно-весёлым.

–– Ну, если бы я за вами ухаживал…

Та: что, мол, тогда бы можно было издеваться?!..

Во всём тихом магазине – словно бы, в конце концов, явилась новая атмосфера: жизнь – по-настоящему!..

Крем был у меня в руке, на ней же висел зонтик… Во второй руке был…

Да – такой здесь странный! – букет…

Я, правда, досадовал: неужели и она, и она – стройная и строгая – тоже так настырно готова защищать… этот самый крем?..

Она же теперь свои худые руки – вычурная и жалкая поза! – сцепила своими голыми пальцами на животе…

И – главное! – смотрела опять так же: неотрывно и словно бы – давно-давно…

А, так она – ждёт!..

Глаза – ярко-ярко голубые…

…Я, признаться, смутился.

В обувном этом – товарном и, прямо сказать, тварном! – пространстве висело: почему я должен оплачивать некомплектный товар?.. в ином случае мы вызовем охрану!..

…Я, между тем, уже слышал свой тот весёлый, почти истерический голос – который как бы и не мой и перед которым словно бы не могло бы быть двоеточия.

–– Один смотрит с планеты Земля на Мир и видит, как Солнце вращается вокруг Земли. Другой смотрит с той же планеты на тот же Мир и видит, как Земля вращается вокруг Солнца…

Она – я только её имел тут в виду – молчанием спросила: насмешливо – что-что?.. или ехидно – и что дальше?..

Я же – лишь участливо ей кивнул, дескать, слышу призывание.

Но в её глазах так и осталось это: и что дальше? – Впрочем – небрежное.

Небрежность эта меня, видно, задела…

Я – вовсе вдохновился. Или – вконец разнервничался…

Ясно, впрочем, было, что – «по-настоящему»-то – должно быть дальше.

–– Мне директора магазина.

–– Я… за неё.

Это – в третий раз – подала голос она, она.

Разве, опять же, не значительно!

Я, поверив и не поверив, постарался вспомнить, какой мой голос – настоящий.

–– Поступим так. Я покупаю этот экземпляр. А щётка та, может быть, потом найдётся. Вы отложите её. Я, может, когда-нибудь зайду.

Молчание вернулось – первоначальное.

Мы были уже – опять разделённые кассой.

И я ей – ей-то! – просто деньги. Она мне – просто простой чек.

…С тоской противной – словно бы человека и праведного, и скучного – вышел на улицу.

Пусть и на дождь…

Раскрыл зонтик – что-то упало мне под ноги.

Щётка!..

Я – прижав букет кулаком второй руки – поднял её.

Кругленькая, пластмассовая, чёрная, с губкой…

Так и встал, где стоял.

От счастья.

И, чувствовал, улыбаясь.

–– Всё такое рядом!

Морщинки на её лице…

Всё самое тайное всегда рядом.

Наконец-то узнал – кому букет.

Там, в магазине, зонтик висел, за ручку, у меня на руке… щётка и прыгнула в него, как в полураскрытую кошёлку…

Я понял, чего сейчас не может не быть: сейчас же возвращусь и подарю ей ландыши.

Так как именно этого более всего в жизни сию минуту желаю и хочу.

Только, конечно, не надо говорить, что щётка нашлась!..

А то она подумает, что я кадрюсь…

Впрочем, надо ли объяснять…

Тем более, потом будет повод зайти. – Впрочем, надо ли толковать…

А главное – самое главное, что мы пошли навстречу друг другу, а из этого самое главное – что первый уступил я.

И поэтому…

Да! И поэтому я и должен подарить этот букет ей!

Особенно тут трепетно, что она – видела букет. – И вот он от неё, поймёт, так и не ушёл.

Ведь если б уступила первая она, то букет оказался бы благодарностью…

А раз уступил я, то дарю – от счастья!

От счастья – от чьего?..

От счастья – которое везде и всюду.

Которое – всё, что живое.

…Я – словно догонявший и еле догнавший – уже подавал ей букет.

Она – медлительно принимая его – уже не могла не улыбнуться… морщинками у глаз.

Но – всё спрашивала и спрашивала что-то глазами.

Я – ответил вслух.

–– Мыслитель изваянный. Его мысль и достойна ваяния. Так как он обнажённо откровенен. И поэтому мускулисто силён. И поэтому победно спокоен.

Глава четвёртая

Я шёл – жалея, что отдаляюсь от кого-то, от чего-то…

Самолюбиво-забавно думалось: в целом городе не нашлось мужа, который бы эти белые прекрасные – этой голубоглазой прекрасной!..

Как и тут не заявить: Бог отыскал именно меня.

И какое могло бы быть шикарное начало – и какого загадочного романа!..

Ещё я сейчас как-то по-мальчишески гордился – тем, что в юности меня очень стесняло: вон как я в магазине был откровенно откровенен.

В молодости – ой! – как приходилось жалеть, что моя непосредственность меня выдаёт: «Ну вот, ты и обиделся!» – Неужели физиономия моя столь выразительна?.. И даже старался приучить себя в любой ситуации молчать… Наивность! – В жизни это радость: говорить искренно.

Теперь бы ответил:

–– Это Бог на вас обиделся!

Обиды – надо ещё быть достойным.

Но люди – грубы и равнодушны.

Люди не способны верно обозначить даже то, что им уже дано. – Ни самих себя, ни мира, в котором живут.

…Вот щенок, симпатичный, породистый, – он смотрит на людей так – как? – как дети смотрят на незнакомых взрослых людей… как люди смотрят на изображения богов… Став собакой-псом, будет равнодушно послушен и послушно равнодушен – как дети, став взрослыми.

…Некто юным снялся раз в кино. И молодым ещё спился и помер. А почему… Он сразу-то посчитал как. И фильм прославлен, и меня знает теперь весь свет… Но мало-помалу стал понимать… Он никому не нужен… Разве что для компании… А он, собственно он… не нужен… Никому и ничему… Даже и юность его та… не была нужна… Нужна… и была, и есть… лишь видео и аудио запись…

…По радио глашают: на Земле около двух миллионов видов жизни…

«Около»!

Да ещё виды и пропадают вовсе – по вине разумных и загрязнённых людей.

Как когда-то, век назад, смотрели все, даже сановники, что монарх отчий оставляет их на произвол судьбы… как потом смотрели все, даже священники, что закрываются прадедовские храмы и жгутся намолённые иконы – так же смотрели и недавно, что разваливается империя, переписывается государственный гимн, перелицовывается державный стяг…

Равнодушно, равнодушно…

Как рыбы, обитая в ограниченной толще воды, не ведают о наличии жизни вне воды – так люди, обитая в тонкой плёнке воздуха и измеренного видимого мира, даже не учитывают мира невидимого – Невидимого Мира.

Дерзновенным крайним ныне почитается – в среде и учёных, и философов – заглянуть в тело, в эмбрион, в клетку, в молекулу, в атом…

–– Все летят не в космос своего космоса – а всего-навсего в клетку своей клетки…

И – кто вокруг и рядом…

Самые желанные, по рейтингу, профессии – менеджер по продажам и секретарь…

Все, то есть, мечтают… мечтают!.. продавать что угодно и тасовать бумажки какие угодно…

На работе…

«На моей»?.. «У меня»?..

Неприятная, мягко говоря, ситуация…

…Казалось бы – и быть ей не с чего.

Директор велел перенести фортепьяно из офиса в офис. Дал мне, завхозу, в помощь менеджера. Он – высоченный и, здоровается, рука крепкая. Мы взялись было… Он – тут же: двоим, мол, не под силу, надо четверых! И ушёл. Как по очевидному обстоятельству…

И пришлось, кстати, мне перемещать то фортепьяно одному.

…С некоторых, впрочем, пор – вообще я стал замечать за собой нечто странное, странное…

Спрашивали, на улице, о времени или о сигарете – отвечал:

–– Не хочу. Кроме себя. Никого слышать.

На что, однако, всё-таки иногда слышал, дескать, ну и ну!.. крутой, что ли?.. или что-то ещё…

Люди, то есть, настолько понятны, что я могу быть… страшным!.. – Для этого хотя бы, например, просто не нужно смотреть на того, с кем говоришь.

Как назвать это моё состояние?..

На работе…

Опять о работе!..

Там отксеривал статью газетную. Распечатку взял.

Через полдня – случайно вижу: газета моя лежит на крышке ксерокса!

Теперь все всё знают?!..

Ведь статью ту я распечатывал тайком!

Ведь статья та – про меня!

И как я мог забыть?..

Потерял осторожность.

Неужели и я… стал равнодушнее?..

Тут – нарушение того Проекта!

Равнодушнее стал, выходит, – к себе, к себе.

…Социум оттолкнул меня, хорошего.

Социум, притом, отверг самое лучшее, что во мне есть.

Самое лучшее во мне – как раз и отверг.

Чистоту, бескорыстие, трудолюбие.

Уж не поминать – честь, разум, гармонию.

Лиричность, поэтичность, проникновенность…

Социум отверг – самое-то главное и самое важное! – мой призыв… точнее – даже сами мои возможности и силы призывать его же самого – хотя бы просто к чистоте… хотя бы просто к рассудку… хотя бы просто к лиричности, задушевности…

…Открой сейчас это всё кому-то – сразу поставят клеймо: да ты неудачник!

Хотя ведь если люди отринули моё то и то – так, значит, было, что отринуть.

Скажи это, ну, другу – скажет: жизнь изменилась, а ты отстал…

Скажи это женщине – скажет: а я-то думала, что ты считаешь самым лучшим в себе – любовь ко мне…

И это – в лучшем случае!

А то вот как возьмут да как подберут название к твоему состоянию!..

«Неадекватность»…

Да и что эти столь утончённые чувства?..

Для чего я вообще – жил, мыслил, страдал?

Неужто зря?!..

Зря – жил?!..

Вокруг смотреть безнадёжно.

Вот нынче опять заладили про того академика-диссидента, дескать, он ссылался-запирался; но при этом ни слова – каковы, собственно, были его идеи, хотя бы их суть, смысл. И это-то… поклонение его личности?!..

Что уж толковать о классиках школьных: разве через пень-колоду сюжет их помнят, да и то… по экранизации…

Даже профессионально – все судят о книге, об авторе, но ни как – не об идее.

…А я-то с детства – всегда и всюду и во всём: мне именно суть и смысл!

Ведь только так – честно.

И что же – зря так жил?

Зря был честен…

Зря был чист…

Если смотреть по сторонам – то такова безнадёжность.

Во мне же самом – уединённое ощущение явное: я тут, на земле и на Земле, выполняю некую реальную задачу, реальный Проект!..

Все эти «потом» живы каждую сегодняшнюю минуту.

О чести и чистоте мне нет нужды говорить: надо!

«Надо» это глупый кнут.

Для меня – само собою: человек на этом свете – побывать; побывать в качестве беса или ангела; ангел иль бес – чтобы, конфликтуя с противоположным, – выделять энергию, отдавать; и во всём в этом – ни в коем случае не усомнись!

Этот Проект я воспринял от Невидимого Пространства.

…Между тем.

Тайно пугая во мне меня – жёсткая откровенность, истязательно напоминала и напоминала…

Когда я давеча… фразы мои весёлые истерические произносил… то голос мой – тайно от всех и от меня самого – дрожал, дрожал!..

…Может быть – а может быть, и не было только что в магазине ничего!

По крайней мере – этих моих странных фраз…

Может быть, это я – в моём теперешнем одиночестве и нынешней неустроенности – просто-напросто… разбираюсь в самом себе?..

Глава пятая

Дома, однако, уж безоглядно признался: сию минуту взволнован одним – как, каким жестом она принимала цветы…

Акварельные прозрачные голубые глаза… Тёмные густейшие животные волосы…

Каково сочетание!..

…А по радио: открыли ещё два элемента той системы единственной.

Боже мой, как раз речь о том, о чём я только что думал!

И я – в настроении, так сказать, после-букетом – истинно завопил:

–– Ну, открыли. А счастье?!..

И в ответ мне – как бы послышалось…

–– Ва-у!..

Мода такая нынче повелась между известными актёрами и журналистами – так реагировать на всякую неожиданность.

Тьфу, андроиды!..

А мне тут же – из радио: что-то про «слезоточивый газ»…

Термин-то какой, право, человеческий, прямо сказать: гуманистический!..

В самом деле, слёзы вызывать – и этого не мало.

–– Наравне с сонатой или сказкой.

И – как бы опять откуда-то…

–– Ва-у!

Недаром…

Недаром нынче всё о некой «виртуальной реальности» – дескать, хорошо или плохо.

Но – человечество почти поголовно уже по крайней мере век целый пребывает в этой самой условной, придуманной и сляпанной, реальности!

С тех пор, как впало в атеизм.

Неучитыванье, отрицание или игнорирование, Невидимого Пространства – реального! реального! – разве это не суррогатное, не то виртуальное существование?!..

Виртуальная та реальность – она суть всего лишь проекция… реальной виртуальности: обычной, повседневной, в которой пребывает-прозябает современный человек и человечество.

Всё нынешнее, и глобальное, и будничное, мышление планетарное суть – виртуальное.

А вовсе не новаторское, не нано-прорывное.

Древнейшее, например, наказание – то же неизбывно. Ибо лишение свободы так называемое – проекция сути общества вообще: пребывание в видимом теле. – Так тюрьма и есть усугубление этой, ощутимой, неволи.

Политику всеми ныне любимую взять. По идее бы – та же шахматная, по-нынешнему – виртуальная, игра. То есть – между политиками и – бескровно.

Если же гибнут и страдают те, кто не политики, – то тут обычное насилие – по потребности насиловать. По потребности – духа. Духа – бесовского.

Разумом же, логикой, не объяснить: почему один может или должен убивать или истязать другого.

Особенно – те так называемые революции.

Они – чтобы, дескать, людям легче жилось.

Но!

Проливать людскую кровь… чтобы те не проливали свой пот?!..

Наконец – современнейшие достижения.

Интернет, фюрер-мастурбатор, – очередной всеобщий наркопсихоз: взамен здоровому личностному духовному поиску.

…А нормальное мышление – какое бы: первое, кроме как на Земле, нигде нет жизни… второе, жизнь каждого кратка… и, третье, разумные убивают друг друга изощрённо разумно…

Это же – очевидно и вопиюще!

Так вот: если эти вопросы… не вызывали у всего человечества… до сего дня… первейшего внимания… то… далее…

То: зачем это нужно Космосу?!..

…Впервые – почему-то так – иду на футбол.

Впервые же зашёл там, на стадионе, в какую-то закусочную.

У кассы подал, помню, достаточно крупную бумажку.

Хозяин-мужик – с толстыми для чего-то локтями – не даёт мне сдачу.

И его старуха-мать тут же рядом.

Ничего не объясняют, ничего даже не говорят – а сдачу не дают.

Я, в конце концов, вслух:

–– Дайте сдачу!

–– Мы сейчас вызовем полицию!

–– Да я сам сейчас вызову!..

Впрочем, ясно: полиция в этот пустяк вмешиваться не станет; сами, мол, не можете, что ли, разобраться?..

…С тем и проснулся.

–– Надо было просто уйти.

Сказал вдогонку сну.

Надо всегда – просто уйти.

И – самое неприятное, как всегда после пробуждения, тотчас явилось просто и понятно…

О работе!..

Что хоть там?..

Я – вскочил.

Как бы – проснувшись вдвойне!

И, наконец-то, за эти несколько дней – вполне.

Но ведь этого – того, что сейчас со мною происходит… не может быть!..

Этого – не может, не может быть!

А вот – есть…

…Там, в моём(!?..) столе, – «Перья плакатные»…

Перья есть – а нужного, плакатного, содержания для них уже давно нет…

Так и человек, почти каждый: не живёт – а валяется в ящике своих биографических дат…

Потому что он сам, по мере жизни, согласился – сам! сам согласился! – на уговор… на воспитание… на условие: на какой-то чужой, чуждый ему, проект.

…Уйти так уйти.

Уйти бы в храм, в монастырь!..

Но в монастыре, говорят, там – строго… Там разве что одно слово: «моно»… дескать, что один…

…И ещё, оказывается, неприятно было – то… как она принимала мой букет.

Разве одни морщинки и улыбались.

С какой гримасой!.. С какой миной!..

Опустив уголки рта…

С опаской, со страхом!

С брезгливостью?..

Недавно где-то читал уже: скрестили человека… с коровой!.. – Смешали как-то их клетки. (Всеобщий-то, некогда – мной и для меня – открытый, закон человеческий: можно!) Мол, то, что получится, потребно для лечения каких-то болезней. А клетки-то те мистерические – и давай сами размножаться!.. Так рост этот через несколько дней пришлось прекращать насильно. Испугались?.. – Смотря чего. Оказывается, уже закон об этом есть: подобным фантомным организмам давать расти лишь до двух недель. Ну а где есть закон, там есть и его нарушения! Ведь главный-то закон людской: можно! Практически-то – можно! И как знать: может, уж где-то в кабинете-клетке или на каком острове-лаборатории… уже есть некие… и с мозгами серыми, и – с рогами и хвостами!..

Смотря, как обычно тут резонируют, в чьих руках наука?..

Но – но почему все – все! – изобретения и открытия прежде всего – для уничтожения… подробных изобретателям?..

Вот тот – между прочим – ди-на-мит…

Динамит и есть динамит – чтобы быть в руках дьявола.

–– Изобретатель суть кормилец дьявола.

…И тут всё вспоминались те морщинки женские…

Продолжительность та – сулят мне, мужчине, – всего-то семьдесят с чем-то годков, а по моей стране – и того меньше… Самой продолжительной на планете жительнице – ну, в два раза больше: на то она, мол, и ела только сырые фрукты и овощи.

Статистика – да и всё…

А вот корабль есть некий, якобы, в нейтральных, конечно, водах: так на нём богатые знаниями и всем, разумеется, прочим ищут… эликсир бессмертия…

Сама информация эта – истинно для падения духом!..

Жизнь настолько кратка, что – при соображении о её краткости – она есть попросту… обман. А обман и есть обман: он есть там, где он осознан: налицо его замысел, налицо и его разоблачение.

Одно в утешение – помнить: «Не упади…»

Да, да! – Этот обман – не из моего Проекта.

Из дьявольского.

Рассуждения мои мучительные теперешние – неизбежные и неминуемые…

…А может быть встреча с нею, именно с нею – и вовсе грёза?!..

В моём возрасте-то – в возрасте предувядания.

В самом деле: как теперь жить? – Просто смотреть на своё увядание?.. бороться с ним?.. яд принять?.. путешествовать?..

И – чую, чую…

Чудится мне в ней, в ней, в женщине в этой самой, почему-то – как бы некий иной, иной вариант…

Глава шестая

-– Она тебе нравится… нравится…

Это слово… какое-то не такое…

Или – нужно слово другое…

–– Надо идти, идти надо.

В каком, на этот раз, смысле?..

То есть – сегодня!

Объяснять ли, почему?..

…Идти в тот же день, сразу, вчера, было бы глупо.

Объяснять ли, почему?..

А пропустить хотя бы день – значит, выказать своё отношение как терпеливое, рядовое…

Неужели я это всё сейчас не вспоминаю… а в самом деле… по данному-то поводу!.. хоть немного страдаю?..

…Да-да, я слегка испуганно нов и слегка радостно беззащитен!

И всё пространство вокруг словно бы стало пахнуть юностью.

Помню – отроческая миновала самоокликнутость… сосредоточенность… замкнутость…

Молодая наступила, пусть неопытная, самодостаточность.

Для всех-то она – просто моя задумчивость, что ли.

Друзья мои – мне: ну, что, мол, пойдём к девкам, «к бабам».

Я им – совершенно искренно:

–– Настроения нет.

Один от такого сообщения, на миг закостенев, теряется, другой – хохочет как на что-то остроумное.

А ведь «нет настроения» значит – есть какое-то другое настроение.

Есть настрой.

То есть – состояние.

Моё состояние и есть моё настроение.

…И что же.

Мы, мальчишки-дружки, за деревней в густых кустах, над речкой, копали землянку.

Зачем?..

Для самостоятельности.

И говорить, и ощущать одиночество…

Курить, девок водить…

Но вскоре окончили школу, ушли в армию, а после – поразъехались, переженились… главное же – стали носить на себе… каждый свою «землянку».

То же вышло и с армейскими друзьями.

То же потом – с университетскими…

Нет! Не могу больше…

Надо идти, надо идти!

За всё время магазинной заварухи… истории! истории!.. она сказала… произнесла! произнесла!.. о себе самой – только лишь: «Я за неё…»

Почему-то чувствуется, что, сообщая это, она была… подлинно откровенна!..

Ведь там была пауза: «Я… за неё…»

Тут я вдруг подумал… о возможности трусости…

Нет, я сам себе буду попросту скучен!

И стал ждать – к концу бы её работы – вечера.

И стал вечера – ждать.

То есть – смотрел то в одно окно, то в другое.

То подолгу стоял перед книжным стеллажом.

…Само обитание в комнате книг есть воздух!

И они все, даже нечитанные, сами собою – вошли в меня.

Книги, книги. – Оказалось – что только они, со школы, были моими единственными спутниками!.. спутниками всех моих и планов, и страданий.

…Звонок!

Посмотрел прежде в мобильник: подружка.

От нечего делать ответил.

–– Да.

–– Ну, как дела?

–– Сами по себе.

–– Как это понять?

–– Зачем тебе?

–– А как у тебя на работе?

–– Обычно.

–– А ты… там был?..

Я – отключился.

Вспоминаю, как между нами всё завязалось.

–– Ты только никому не говори.

–– Да ты никому и не нужна.

Отвечал ей так сначала – с лаской, потом – с иронией, потом – сам себе молча… а теперь – опять ей и вслух.

Вспомнился, конечно, – в сегодняшнем ожидании – и последний, мой с нею, раз…

У неё… утром… сходил лишь на кухню попить… шёл, что ли, опять в постель…

И в прихожей глянул в зеркало!

Или зеркало – в меня?..

И после этого – не мог любить.

А работа?.. А зарплата?..

А жизнь?..

А – Жизнь?!..

…Надо всё, всё говорить!

Надо всё – озвучить.

Возрождения Гений многосторонний был – левша… Картины свои писал – используя как кисть пальцы… И, между прочим, – тот женоподобный автопортрет…

Наш Гений кудрявый тогда, в путешествии-то… носил на мизинце… замшевый чехольчик… так как растил ноготь…

Нет-нет, в первую очередь – не это… Не это в очередь в первую.

А тайны Невидимого Мира.

Судьбы Невидимого.

Тут – холодной ушат воды мне на голову!..

Одна моя знакомая… и еле ведь знакомая-то… вроде бы – читающая и с «высшим»… знающая, видно, понаслышке моё эстетическое, так сказать, кредо… недавно при случайной встрече… да вдруг – мне и выпалила!

–– Ты творишь не для людей, а для себя. Потому что, ну, по обычной жизни не состоялся. И одни у тебя рассуждения. Которые, ну, никому не интересны. А те, кто состоялся, ну, имеет семью, квартиру, а то и дом, машину, дачу, они и творят о том, ну, как они состоялись. И всем это интересно.

Притом это она мне – торопливо, сама понимая – что на прощание…

Я – промолчал:

–– Так им, тем, просто и нечего сказать о себе, кроме того, что они такие же, как эти самые все. Нельзя же сказать о каждой спичке в коробке, что она… состоялась! Состоялся бы тот, кто в коробке – сделался гвоздём!

Потом ахнул: а! она же – очень и очень толстая!.. То есть, по современной медицине, – своеобразный вид наркомании. И успокоился.

Просто ей не хватает в быту, в жизни, даже в воображении своём – любви, любви! – Вот она, не нужная никому телом, и требует её от других – хотя бы в каком попадя их бреду…

…Нет! Эта, та, – не такая.

Но – с чего во мне эта уверенность?..

Ну уж сейчас я с нею встречусь!

Так как мне кажется, что я знаю – зачем я ей нужен.

–– «Объективная реальность», как субъективно выразился некто…

Да иди ты… в объективную реальность!..

–– Вот хоть самая примитивная фраза: «Я вошёл в пустую комнату». Но ведь это двухмерный мир. Пространство и время. А на самом деле их, мер, много!..

Вот пространство…

–– Вот пространство. Оно же – Пространство. В комнате: воздух, микробы, магнитные и гравитационные поля… радиоволны… ну и невидимые духи… которые везде и всюду… Уж не говоря, что я вошёл, идя откуда-то…

Вот время…

Время – тоже Время. Вошёл – значит, где-то уже был… входил – то есть двигался в течение каких-то сознательных секунд… сейчас, раз вошёл, имею цель… то есть уже и шёл в каком-то будущем…

Вот он…

–– Вот он, Многомерный Мир.

Ей – тоже, наверняка, это всё интересно!

Ну – где об этом говорят?..

…Посматривал уже на часы.

Неужели буду сейчас там опять – изрекать?.. изрыгать?..

Но иначе – и невозможно!

Иначе здоровому человеку – неинтересно говорить.

Иначе – человеку здоровому неинтересно слушать.

…Ту молитву, что утром была – сама, теперь стал как бы пересыпать из ладони в ладонь по слову.

–– Царю…

–– Небесный…

–– Утешителю…

–– Царю… Небесный… Утешителю… Душе истины… Иже… везде сый… и вся исполняяй… Сокровища благих… и жизни Подателю… прииди и вселися в ны… и очисти ны от всякия скверны… и спаси, Блаже, души наша…

Каждое – отдельное – слово следует осознавать и осознать!

–– Властитель… Невидимого Мира… единственная моя надежда… сам дух правды… который… повсюду и всегда в невидимом мире присутствует… и всем видимым и невидимым управляет… питатель моих идеалов… и самого моего живого дыхания… стань мне вполне понятным и сделайся моим личным духовным состоянием… и освободи меня от давления видимого мира… и не учитывай, Драгоценный, моё прошлое этим миром увлечение…

Это я, может, для смелости.

…И – да, да. Случай в магазине – и щётка, и букет – кажутся мне теперь вовсе не завязкой какой-то истории о знакомстве.

А целым шагом моим в жизни моей целой…

Глава седьмая

-– Я у вас вчера купил… купил дождь.

С наслаждением, тем самым – желанным, я отметил, что… не вполне владею собой… что – не я, говорящий, целиком мною владею…

–– И вообще. Трагедия современности, уже больше века, в том, что один верует, а другой не верует. Ибо так не может быть. А кто-то из этих двоих сумасшедший.

Говорил я – как и завелось, отметил, при ней – всё тем же голосом – который из какого-то другого моего существа.

Так что перед которым не нужным было бы – то двоеточие.

Она…

Я, честно говоря, готов был ко всему…

Зрачки ярко-голубые… именно – нарисованные… трудно определимые… невыразимые…

…Другая, большая вчерашняя… где она тут?

Зачем она тебе?..

Да и – сам-то я… где?..

…А она – она в ответ – всё-таки в ответ! – остановила свой яркий взгляд… который всегда долгий и который всегда вдаль… остановила теперь собственно на мне… а именно – что ещё больше пугало и смущало – на моём лбе!..

Задел был вчерашний – спасительный: меня – узнали!.. меня – помнили!..

Я же, конечно, глаз с её глаз не сводил.

Что бы ни случилось…

–– И самое страшное, что наука и религия существуют одновременно. Когда наука о душе, что это просто серые клетки, а религия о той же душе, что она то откуда-то прилетит, то куда-то улетит. И уж самое-самое страшное, что соседство это никого не страшит.

Я – на что, опять же, и надеялся – не говорил: само говорилось. В бодром, то есть, смысле – говорилось. – Именно то, без чего мне – скучно вообще, в частности – общаться.

И – чуть было не вслух: дух, он – вот: говорит за меня!..

…Она – тут я заметил мельком – глянула… как бы это правдивее сказать?.. посмотрела на мой рот, на мои губы…

Но я доверялся ведь не им.

Будь что будет…

–– Сейчас равнодушие незнания. Стойкость равнодушия. Но сейчас равнодушие и знания. Учёные, казалось бы, первые, кому стенать. Но и тут стойкость. Стойкость равнодушия знания. А равнодушие знания то же равнодушие незнания.

…Тишина – оборвалась!..

Потому что, хоть я и говорил, вокруг, казалось, была одна тишина…

–– Сколько лишних слов.

Она!.. Сказала!..

(Мне, впрочем, самому-то понравилась моя последняя фраза.)

Так, почти перебив меня, сказала она – как, известно, знакомясь с мужчинами, говорят женщины… знакомые с мужчинами.

–– Это не вы говорите…

Так подхватил было я.

Не излишне ли сердечно?..

Но, вмиг одумавшись, – чуть не съехал на «общение»! – продолжил в изначальном стиле абсолютной искренности… правда, не оставив без внимания и её замечание.

–– Видите ли, какое дело… «С тех пор, как вечный судия мне дал всеведенье пророка…»

–– Ой ли?

Опять!.. Сказала!..

Но уж это-то словечко… было, так сказать, по существу.

Она – понятно окончательно стало! – и первую, и вторую реплику произнесла… не от себя лично… а – как знающая эти ходовые выражения…

(Да и в школе, похоже, была прилежная…)

Тут я – испугался… что у меня есть глаза!..

Она свой взгляд – по-женски знающий – теперь сосредоточила… где-то – во мне… где у меня рождаются любые мои – то решение, то решимость…

Наконец-то смотрела мне в глаза.

Я, вероятно, такого – открытого контакта глаз – долго бы не выдержал: да и вообще-то так продолжительно – можно лишь уж после поцелуя.

(Трусливый, мельком почувствовал, в такой миг… трус в этом положении мечется между двумя криками: примите меня таким, каков я есть!.. да вы сами так же, как я, считаете!..)

И точно, её верхние веки словно бы чуть надменно опали… не очень густо накрашенные… она как бы медленно узнавала моё лицо…

–– Да вы… кто?

О, это уж подлинное знакомство!

А если б она сейчас – вот бы ужас! – спросила: чего мне надо?..

Я, благодарный за эту искровую паузу между её словами, тоже ответил словно бы с некой паузой некоего смущения.

–– Я?.. Я читатель.

–– Ну, это не очень опасно.

Глазки! Глазищи!..

И я продолжал уже совсем легко.

Конечно же – само продолжалось…

–– Смотря какой читатель. Вот нескольким лицам предложили быстренько нарисовать, например, ракету. Потом любой посторонний, глянув на каждый из рисунков, сразу скажет: ракета и ракета… Но найдётся редкий некто, имеющий специальные знания, который вдруг заявит: из всех… вот этот рисунок… сделан конструктором космических кораблей… Не менее того. Значит, что. В нём, в рисунке том, нет каких-то мелочей, зато есть… какие-то мелочи… Так и читатели. И я вот тот редкий. Я читаю жизнь.

–– Вы легко ладите со всеми.

–– Всех, их много.

–– Много?

О, это уж чуть не ревность…

–– Я читаю суть и смысл жизни.

И это тоже была искренность.

И я был спокоен.

…Меня удручало лишь то, что её руки… её худые руки – были всё сложены на груди…

Одно наверняка: она отнюдь не скучает!..

Ни сейчас, ни вообще…

И теперь уж я – вовсе не играя – воздел глаза.

–– Для всех пение и порхание птиц это беспечность обитателей некоего рая. Для меня же их звуки это перекличка при продлении и упасении жизни. И всё их шастанье для того же.

А брови у неё всегда подняты… удивлённо?.. осуждающе?..

Она – будто забылась…

Смотрела – опять, как вчера: словно бы давно-давно меня видит… словно бы, сквозь меня, в какую-то даль…

Тут и я немного помолчал. Прежде чем сказать.

И сказал.

Я ответил – всё тем же как бы отвлечённым, но и как бы дружеским тоном – на её давешнюю реплику.

–– Таких, как вы, не много.

В лице её ничто ничуть не шевельнулось.

Я – прямо зарадовался этому.

Ведь она, значит, в поиске.

Как я и предчувствовал! – И в поиске ушла куда-то далеко…

…И тут она – наконец-то! – опустила руки.

И сказала. – Хотя, опять же, ничего и не сказав.

–– Надо жить сегодняшним днём.

О, да она – и усталая…

Я – молчанием повторив своё: это не ваши слова – вслух будто бы её поддержал.

–– Жить сегодняшним днём… это значит… втискивать в него… всё из прошедшего… да и из будущего.

Она… чуть заметно покивала…

Согласно!..

Или мне показалось?..

Если, однако, и покивала, то – для себя, всё ещё для одной себя…

Молчание её всё-таки выражало: это правда…

Я сделал вид, что слышал от неё это слово.

–– Правда нужна толпе. Личности нужна истина.

…Вдруг стало ясно, что надо уходить.

Достаточно на сегодня!

Дерзким словам – дерзкая и точка.

И ещё: понятно – главное! – что встреча будет и потом.

Приятно было – почему-то – отметить… что мы оба ни разу не улыбнулись.

Но комплименты, в меру, нужны.

–– Ваша душа грустная. Как авторская песня.

…Вышел – и голубь опахнул моё лицо взмахом крыла, пролетев возле моего уха.

В темноте проснулся…

Сердце билось.

Вчера – неужели было то, что было?!..

Позор!

Позор?..

Но такой слог дался мне с первой встречи… встречи, то есть, глазами.

И в ней, когда один перед одним, не чувствовалось – всерьёз-то – ни досады, ни иронии…

Наоборот. Она словно подзадоривала меня.

…И наконец – самая-самая, утренняя, ранне-утренняя искренность, само-искренность.

Ведь я ходил… к себе, к себе!

За вариантом-то…

…Милая, милая…

«Кто вы?» – В самом деле: я для всех, как тот исследователь для папуасов, – «человек с Луны».

Глава восьмая

…Глаза, глаза, глаза.

Передо мной – как бы глаза…

Одни глаза… без лиц!..

Много, много глаз…

И все – одинаковые!..

Я – им, глазам:

–– Поэт написал стихи. Во время государственного заседания. А уходя, листок со стихами так и оставил на столе. И кто-то уж другой листок этот подобрал и стихи те спас.

Глаза, все разом, на это мне – как бы хором пёстрым, но бодрым и требовательным:

–– Ну и что с того?

Я – глазам:

–– Не зря же он писал.

Глаза все:

–– Выходит, не зря, если ты так о том толкуешь.

Я – им:

–– Нет-нет! Я не об этом. Я сообщаю вам, собственно, не о том, где вот он писал, где оставил… А о том ставлю вас в известность, что он писал не для вас.

Те – все:

–– Эхе, ну так нечего было и болтать!

Я же – словно уже ничего не слыша и ни к кому не обращаясь:

–– Он писал для Бога. А я, если на то пошло, сообщаю вам, по сути, о том… что и ваши все мысли, ежели, конечно, они, мысли, у вас есть, и чувства все ваши для Бога.

И на это уж от глаз – молчание. Невнятное… непонятное… нетолкуемое…

–– И ваши все действия и поступки не зря. А известны. Известны!

Глаза, все разом, – как бы затуманились, полузакрылись…

Мне сделалось – холодно, печально…

Так как я тут – наконец-то разглядел.

Глаза все эти – это толпа, и большие, и малые, народ: буквально – народившиеся, на-род…

Я потряс головой.

Я – одинокий, одинокий!

…И – очнулся.

От этого наваждения.

Такого явного.

И такого… нужного!..

Пусть оно и от моего теперешнего переживания.

А одиночества – нет, не бывает.

У меня не бывает.

Я же – часть.

Я же – счастлив!

Вот же, вокруг меня – невидимое Невидимое.

…Ну, а все?

А все-то как раз и одиноки. Потому, от страха, они и толпятся, и тусуются… и обнимаются, и паяются, и всячески иначе томятся.

Читатель…

Нет, от этого звания и впредь не откажусь. – Попросту не суметь.

А раньше я был читатель – ещё пуще.

Тогда, лет с шестнадцати, старшеклассником, и лет до двадцати шести, до конца вуза, – тогда я… видел каждую букву текста… как написанную только что… чуял запах тех, что пролились, ещё не просохших чернил… слышал усердное сопение… ощущал, наконец, вектор и силу – силу и вектор – и предел! – дерзновения человека живого!..

А теперь – нынче с полстраницы сходу и вмиг вижу его уровень – и творца, и человека – дерзновения.

Или даже – как я сам недавно выразился – вижу, что прилажен с дуру, дым за ракетой: отсутствие хоть какого-то уровня.

Гении наши те многотомные – во все два прошлых века. – Да, и славные, и исторические, и вечные. – Но именно – после них… именно после них – и начались мировые войны и революции…

Что, что они – не сказали?..

Не смею вымолвить: что они такое огнеопасное и заразительное сказали?..

А только так: что такого особенного – они не сказали?..

…Я заметил, что только увидев её… лишь впервые увидев её – стал говорить, говорить с другими…

Ну, с соседкой, с торговкой на рынке…

А то всё ведь молчу.

…Чего, дескать, и с кем говорить; лишь гляну – сразу видно: этот – книг вообще не читает… этот – хоть и читает, но, скорей всего, не классику… этот – хоть и классиков, однако отнюдь не их письма… а этот – хотя, может быть, даже и письма, да уж никак не комментарии к ним!..

…Притом говорить начал – странно.

Притом – явно с понятной перспективой…

Заметил ещё, что с этих же дней, как вижу её, я стал спешно – и в речах тех моих, и, один, в мыслях моих – ревизировать… сверять, проверять… мои, что называется, убеждения.

Притом высказываю их – как бы впервые…

Да просто не было случая – и не было слушателя! – чтобы их изречь.

Когда теперь… идти?..

Когда теперь мне идти?..

Ага! – Не говоришь: к ней…

Да, «к ней» не выговаривается. Само-то по себе – и не выговаривается.

Но зато – «когда», «теперь»…

Значит, прежде всего – суждено и обречён… Значит, далее, нужно решить только, когда…

И при этом – как… далеки!

«Мы» – тем более не проговаривается.

А ведь были – лицом к лицу… и на вытянутой руке… и дважды…

И не стали ближе ничуть.

«Ближе»…

Это словечко – по отношению к ней, к такой, – кажется просто вздорным.

…Однако я, пожалуй, всё-таки тронул её…

Её, правда, ум, её ум…

Не сердце, не сердце…

Но – ей, значит, так было и нужно!

Недаром же я, вблизи её, только и доверяюсь и поддаюсь – даже не интуиции, а одному моему чутью.

И, странно не странно, нет во мне даже того соображения – единственно, казалось бы, логичного: понравился или не понравился?

Не тронул, выходит, а задел.

Что-то в ней задел.

Что?.. Что?..

…Идти нужно теперь не завтра, а послезавтра, через день. День нужно пропустить.

Надо, чтоб она – такая! – не ждала, нет, это скучно… Обоим бы скучно… А – вспоминала. И чтоб было на воспоминание – время.

Сам же, в самой тайне моей тайны, невольно и бесконечно гадал: что же я буду ей теперь говорить?..

Что будет самого говориться?..

Уж несколько лет тому, как я решил… ждать лишь любви.

Негоже человеку – нет, не одному, а негоже ничто – без любви.

Ещё говорят: в жизни, мол, надо: построить дом, родить сына, посадить дерево…

И всё?!..

Срубил-родил-посадил – и отстрелялся?..

Но это всё, по мне, – само собою.

И с этого – только бы начинать и начать.

Вернее, начать – с вопроса: всё это – ради чего?

Так – ради чего?

Только лишь – ради любви.

Которая – Любовь.

…Но долго ли ждать?

Разве в себе – не долго.

А вокруг одни, ей богу, те рейтинги. И – хладнокровные, морозильные.

Счастьем у нас называют – что. Из всех по пятой части – кто семью, кто здоровье, кто деньги. А работу по душе и любовь – любовь-то! – всего по пять, прости господи, процентов…

То есть…

То есть – во мне и жди.

…Нёс её, ту, на руках.

По ночным городским лужам.

Прошло потом сколько-то лет… или уже десятилетий…

И вот недавно… случайно в автобусе… приятель по прошлым компаниям… давно-давно не виделись… он как-то обострённо-памятливо – когда ещё увидимся! – мне – вполголоса:

–– Помнишь?.. Дочь-то космонавта?..

–– ?!..

Он думал, что я об этом знал.

Теперь, засыпая, понимаю: я-то не знал… жалею!.. и не жалею… а вот знала ли тогда она, та, – что над осенними лужами, в искренних руках, витала выше, по крайней мере, того «ближнего космоса»?!..

Глава девятая

-– Дьявол правит миром.

И – я сам онемел… от сказавшегося…

–– Недаром там, в Книге, только и речи: спастись… спастись…

Так вот, оказывается, что… меня самого больше всего заботит!..

Или, может, – её?!..

Она – слегка испугалась… но испугалась – вроде бы с некоторым удовольствием…

Так-так!..

Продолжай-продолжай…

–– А люди даже читать не умеют.

Не знаю, кстати, читает ли она…

–– «…возведён был духом в пустыню для искушения от дьявола…» В этой одной фразе умещено всё устройство духовного людского существования… Значит, прежде всего, что дьявол в мире есть и это попросту само собой. И тот дух об этом знает, и у того духа была цель возвести Его к дьяволу. Известно, стало быть, и то, что такое дьявол: тот, кто занимается искушением. А искушать, если от дьявола, подходящее всего в пустыне. Так как там нет людей, которые бы помешали. Своими, опять же, духами…

…Тишина – вновь иссякла.

–– Гормоны радости?

Перебив меня! – так-то она оценила мой оптимизм…

Да встряла, встряла!..

И я продолжал – только бы без паузы.

–– Почему же только гормоны? Сама радость.

Я, с недавних пор, уж стал привыкать, что собеседник – если заговорю – на первых же моих словах – немеет…

–– И только радость.

Немеет и показывает свои глаза, так сказать, целиком.

–– К слову «искушение» добавлено «от дьявола». Значит, искушать может не только он. И в переводе на современный это слово звучит: «проверять»… Так зачем было проверять? А ведь с этого началась вся та, благая, история. Выходит, тот дух, что возвёл, не знал окончательно, что есть Он… Значит, проверка личности на приверженность к дьяволу есть первая непременная необходимость при её, личности, оценке… Но ведь он, дьявол, правит миром. Получается, что цена личности такова, насколько она, личность, противится этому властителю…

Она… со своими живописными, светло-мокрыми глазами… со своими тёмно-каштановыми, свежевыкрашенными локонами… это странно… это страшно!.. была просто задумчива…

Пальцы её тонкие… лишь касались стола…

Я – берегись – чересчур откровенно слежу за её руками!..

–– Дьявол миром правит, и люди как раз, может, поэтому читать и не умеют.

Это для неё были, вероятно, уже детали…

Я сделал вид, что воспринимаю её молчание как повеление…

–– «…берёт Его дьявол… поставляет Его на крыле храма…» Его-то?.. И берёт?.. Его-то?.. И поставляет?.. И Он, значит, был дьяволом взят?.. И Он, значит, за ним, за дьяволом, следовал?.. И притом это уже после того, как Он, алча, отказался, по наущению того дьявола, превращать камни в хлебы.

Тут я – подчиняясь пересказанной ситуации – сам удивленно вскинул плачами…

–– И снова. «…берёт Его дьявол на весьма высокую гору…» Опять, выходит, Он есть тот, кто взят… А ведь на гору, да ещё на весьма высокую, восходить и трудно, и долго… «…показывает Ему все царства мира и славу их…» То есть он, дьявол, осведомлён о всех царствах, опять-таки, мира и о их достоинствах. И способен даже на то, чтобы всё это разом, как захочет, предоставить. «…и говорит Ему: всё это дам Тебе…» Значит это и то, что и сами все царства мира и вся их ценность таковы, что они запросто берутся и отдаются им, дьяволом… То есть. С чего и начали. И цивилизации все, и их уровень находятся в руководстве, во власти, прямо во владении дьявола.

Я машинально – опять неприкаянно развёл руками.

Что же, дескать, делать, раз я читатель…

Но её глаза были… внимательные…

–– Общаемся неформально?

–– Что за словечки?..

Так одёрнул я её!..

Да я и вчера кое в чём не соглашался.

Но тут же – как бы извиняясь за свой тон учительский – трактовал её реплику серьёзно.

–– Рассудок это болезнь жизни. Он даёт живому способность, а значит, и потребность делать не то, что нужно, а то, что можно.

Тут у неё сделалось… странное выражение…

Вопросительное!..

Нет! – Испуганно-вопросительное!

Мол, не знаю ли я чего-то о ней…

Но я – ни задержки.

–– Религия же есть лечение этой болезни. Она есть природная, естественная и здоровая среда мышления. Пусть и пёстрая, как всякая среда. То есть сам разум.

И уж тут не мог не свести к самому моему дорогому и насущному.

–– Состояние понимания такого есть счастье. Спокойная норма, нормальный покой. Постоянная и нерушимая радость. Счастье и счастье.

И я теперь уж ждал… от неё хоть какой реплики…

Стал гадать – главное, самое бы главное! – что же её сейчас так напугало?..

–– Недаром чуть ли не вершиной духовного откровения за целый, пожалуй, минувший век признаётся кино-цитата: счастье это когда, мол, тебя понимают. А тут ведь заимствование. И хорошо. Тем более, если невольное. Тем более, если нажитое…

Она тут заморгала…

Кончики пальцев чуть отлепила от стола…

Хочет – хочет даже всерьёз что-то спросить!..

–– Вы… творческий работник?

С паузой… Ясно! – Не умеет иначе выразиться.

Я ей – не кивая.

–– Деятель. Культуры.

Ответил я как можно скромнее – лишь по сути.

…Трудно же будет с нею общаться!

«Будет»!..

Зато интересно.

Впрочем – как всегда: ждёшь, в конце концов, единственного – когда собеседник… сломается…

А именно – когда он сломает сам себя.

Когда он через себя переплюнет.

И будет говорить о самом своём заветном и тайном.

Редко такое бывает.

Одно это, по мне, в каждом интересно!..

Как не поймут этого все?..

Равнодушные… заскорузлые…

…Она тут – как бы уж была обязана спрашивать.

–– Преуспевающий?

–– В личном духовном усилии.

–– А-а… как же?..

–– Народ-то?.. Народу и надо только о на-роде. О размножении. И о питании для размноженных.

Сам же себе: пусть звучит резко – режуще!.. бередяще!..

Но она опять – ко мне.

–– А успех?

–– Успех от слова «успеть». Или к кормушке. Или запечатлеть, что шепнул тебе Бог.

Ей и это было не скучно!..

Зато мне сделалось слегка жутковато…

–– А как… это всё?..

Так обычно все спрашивают о деятельности «деятелей культуры».

У меня же – откуда что бралось!

–– Художник рассказывал жене о Боге, о Вечности, о Любви. Рассказывая, рисовал. Дети их выросли и по рисункам этим судят о Боге: это старик на облаке…

Она долго и молча смотрела мне в глаза…

Что такое! – Я не мог никак определить ни её молчания, ни выражения её глаз…

Теперь уж как бы и не к лицу мне было – ждать.

Я каким-то образом посмотрел на себя – снаружи: физиономия моя – да, спокойная.

–– Чего вы…

Подыскивает слова…

–– Чего вы… хотите достичь?

Мол, ты сам затеял о самом-самом…

Она всё смотрела мне в глаза… поэтому – добавила ненужное… от лёгкого смущения…

–– Вообще. В жизни.

Я смотрел ей тоже в глаза – и поэтому ответил по существу.

–– Моя задача та же, что была в эпоху Возрождения. Оживить разум.

Но это прозвучало уж наверняка тяжеловесно…

Я сделал подчёркнутую паузу.

–– А вдруг я скажу: «Чтобы вы потеряли разум».

Уголки её губ… лишь чуть вскинулись вверх…

И умело… и устало…

Все морщинки на её лице – вдруг вмиг стали видны до единой…

Я – из жалости?.. или из просьбы о жалости?.. – тут же и замял свой флирт… и простил ей её дотошность…

–– Кстати. В ответ на предложение броситься с крыши храма вниз, мол, Бог Тебя спасёт, Он ответил: «не искушай Господа Бога твоего»… Итак, повторимся, искушение суть проверка… Все-то друг друга проверяют…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.