# Княжья доля

Александр Бубенников

Политическая ситуация в Московском государстве после «Стояния на Угре», боярские заговоры, присоединение Твери, союз Москвы и Крыма против Литвы, помощь Москве от русской и иудейской партий в Литве. Церковная смута и ересь жидовствующих с вольнодумством; начало церковного и династического кризиса; отравление, лжелечение и смерть великого князя Ивана Младого, соправителя Ивана Великого в 1490 г. Конец времен с обрывом церковных пасхалий в 7000 году от сотворения мира (в начале 1490-х от рождества Христова). Военно-походные и «семейные» сюжетные линии русских князей выделяют особенности внутренних русских и внешних русско-литовских, русско-татарских княжеских междоусобиц, а также запутанного клубка московско-литовских и московско-татарских политических взаимоотношений. Серия исторических романов охватывает вековой период истории Руси XV и XVI вв. (1480–1560 гг.) и рассказывает о прорыве Москвы, Третьего Рима, временах правления Василия III, Ивана IV. Романы тематически объединены в единое целое и могут быть весьма интересны и актуальны своими непреходящими историческими и нравственными уроками для современной России начала XXI века. В сюжетные линии романов органично вплетены древнерусские произведения - летописные своды, жития, послания, духовные грамоты, освещающие не только личности князей и преподобных - героев романа, но и тайны русской истории и его великих государей, русского прорыва на Западе и Востоке, создания Великой Империи Ивана Великого и Ивана Грозного. Цикл из шести исторических романов поможет глубже проникнуть в актуальные для нынешнего времени тайны отечественной истории первой Смуты в государстве и душах людей, приоткрыть неизвестные или малоизученные её страницы становления и укрепления русской государственности и гражданственности, и предназначается для всех интересующихся историей Руси-России.

© Александр Бубенников, 2022

## 1. После «стояния на Угре»

Иван Младой, как это часто бывало с юными полководцами во время главного в их жизни противостояния с вражеской силой, пусть без решающего кровопролитного сражения, только после победы русского войска на Угре почувствовал всю неимоверную тяжесть страшного внешнего давления и физического напряжения, измотавшего, испепелившего его душу.

Сын-соправитель знал, что русская победа на заснеженных берегах Угры – это стратегическая победа его отца-государя, задействовавшего какие-то тайные механизмы политики, помешавшие в решительный миг русско-татарского противостояния объединиться войскам хана Ахмата и короля Казимира. Но сын-соправитель твердо знал и верил, что осторожный государь, несмотря на все свои опасения и претензии к своим полководцам, в первую очередь, к нему на линии противостояния, мог быть, в конечном итоге, удовлетворен смелой инициативой и решительной тактикой сдерживания татарских войск на берегах Угры.

Когда победная стратегия и решительная военная тактика соправителей, великих князей, объединились, тогда на ледяной линии Угранского бескровного, по сути, русско-татарского противостояния, пришло время свершения по воле Провидения Русскому прорыву, когда Русь Московская легко и стремительно выбежала из многовекового, позорного ига. Чем дальше бежали татары хана Ахмата от берегов Угры, тем жальче и горестней становились остатки тающего войска, тем в головах и сердцах поработителей утверждались мысли и чувства – игу ханов и «вечной, законной» дани с русских князей пришел конец.

Иван Младой, несмотря на страшную физическую и душевную усталость, был один из немногих русских князей и воевод, кто чуял сердцем пораженческие чувства побежавших от берегов Угры татар, надолго растворившихся в степях и забывших о «своей дани» с покоренных когда-то русских земель. Но он, добрый и верный государю сын, столь же опытный и умудренный в военном деле, как и в придворном, старался по мере возможностей не попадаться на глаза своему отцу. Тем более, с этими уловленными из воздуха чувствами беглецов-татар и своими бойкими словесами о военной удаче, победе московского войска можно было вызвать раздражение осмотрительного, немного боязливого в политических предприятиях отца.

С одной стороны, Иван Младой видел, что военное дело на берегах Угры, в котором он сыграл главную роль, его полководческие усилия, смелая и решительная тактика, – завершены с самым благоприятным итогом для государевой стороны, и что его призвание по тайной материнской воле исполнено полностью. С другой стороны, Ивану требовалось время и силы, чтобы побороть обрушившуюся на юные плечи огромную физическую усталость, смешанную с душевными потрясениями. Необходимость отдыха, собирания распыленных физических и душевных сил была очевидна. Государь, наверное, чувствовал, что происходит с сыном в последнее время, потому и не тревожил его новыми поручениями и хлопотами.

По негласному обоюдному согласию, отец и сын после Угры виделись нечасто. Вот во дворе и пошли слушки и шепотки, что, несмотря на достигнутую, желанную победу, государь не слишком стал жаловать сына-соправителя, мол, «ослушался» тот отца, потянув, будучи полководцем, на себя одеяло – не уступил, не подыграл более опытному соправителю. Иван Младой, конечно, догадывался, о тайных придворных течениях, как, впрочем, и о том, что его роль полководца уже сыграна – и лучше не напоминать о ней – и что даже мнимая власть соправителя в мирные времена уже подвергается сомнению и даже осмеянию супруги государя Софьи, злокозненной мачехи-интриганки

И он, вдруг по воле новых обстоятельств выдернутый надолго из привычного круга военно-государственных обязанностей и хлопот, погрузился в тихую мирную жизнь, отчасти привычную, отчасти уже полузабытую. Военные хлопоты так же быстро отдалились от него, со всеми страстями и переживаниями во время решительного противостояния, как когда-то, всего несколько месяцев тому назад нахлынули, Только вот новые мирные обязанности и заботы не находили юного великого князя, соправителя Русского государства, выбежавшего из ханского ига.

«Наверно, государю требуется время, чтобы отойти от своих гневных речей и распоряжений по поводу моего сумасбродства на линии противостояния… – думал Иван Младой. – Одно дело говорить с глазу на глаз, что его дело осторожная стратегия, а мое дело – смелая тактика по предначертанному предопределению покойной матушки… А другое дело, мнение двора, наговоры мачехи, мол, сын ослушался отца-государя, когда от таких ослушаний престолы качаются и разрушаются…»

Презрительно-почтительное отношение к нему мачехи Софьи Иван Младой угадал по легкой усмешке в уголках её тонких язвительных губ. Во время случайного разговора при нелепой встрече в покоях отца. Сын пришел полюбопытствовать, – нужен или нет он государю, есть или нет государевых распоряжений по его душу? Так и не дошел до государя, столкнувшись нос к носу с мачехой Софьей, только что вернувшейся с детьми из Белоозера.

Надо было попытаться хотя бы из чувства вежливости завязать разговор с Софьей, а от физической и душевной усталости у Ивана язык прилип к небу, и он устало, немного отстраненно разглядывал иконный лик великой княгини, разглядев в углах её губ легкое насмешливое пренебрежение к пасынку-соправителю.

Софья сама прервала легкое замешательство при их случайной встрече и, как бы между прочим, сказало:

– Сейчас не надо тревожить по пустякам государя… Он очень устал, к тому же ему нездоровится от всех напастей…

Иван пожал плечами, хотел улыбнуться своей грустной улыбкой, так всегда выводившей из себя мачеху. Та считала, что только она вправе показывать насмешливо-покровительственное отношение к юному соправителю, а не наоборот. Но только неопределенно махнул рукой вслед ничего не значащим словам:

– Если я буду срочно нужен государю, пусть пошлет за мной – я вмиг буду у него…

– Государь уже призывал тебя… – вспыхнула неожиданно Софья. – Но ты не явился, ослушался его строгого приказа… Он еще с тех пор не отойдет от всего случившегося…

– Я не ослушался… – тихо сказал Иван, подняв усталые глаза на великую княгиню. – Я выполнял его основной приказ – стоять до конца, до упора… Я выстоял…

Мачеха вздрогнула и пророкотала:

– Что ты, князь, хочешь сказать…

– …Великий князь, – поправил её спокойно Иван, выдерживая из последних сил, чтобы не отвернуться под её напором, насмешливый, злой взгляд с прищуром широко распахнутых зеленых глаз. – А хочу я сказать только то, что сказал. Я выполнял главный приказ моего отца-государя, и я его выполнил…

– Все приказы государя его подданным надо выполнять, – тут же сухо и неприязненно парировала мачеха, – из-за невыполнения его приказа при дворе волнения и слухи начались.

– Волнения и слухи нездоровые опасны при поражении, – усмехнулся Иван, догадываясь, что за вот такие усмешки с глазу на глаз мачеха вправе ненавидеть своего пасынка, только ничего он с собой не мог поделать, и продолжал злить Софью. – А при победе какие там могут быть слухи и волнения придворные… Это всё накипь…

– Плох тот приказ, который нельзя изменить, – назидательно сказала великая княгиня, – вот и государь решил изменить свой приказ. Или ты считаешь, что победителей не судят. Даже победителей, нарушивших новый приказ государя, отменившего старый?..

Иван Младой легко поклонился великой княгине, давая понять, что он не собирается ей возражать при прощании. Только снова напоследок поглядел в её распахнутые глаза и вложил в свои слова всю силу чувств и юной смелости с заметной усмешкой на губах:

– Если победитель татар срочно будет нужен государю, пусть пошлет за мной – за мной не станет.

– Победителем татар называли, насколько я наслышана, великого князя Дмитрия Донского, – зябко поежилась Софья, пытаясь поставить на место своего зарвавшегося пасынка.

– Теперь так за прадедом Дмитрием Ивановичем победителями татар будут называть государя Ивана Великого и его соправителя, великого князя Ивана Младого. – Бросил ей через плечо смелый князь, выходя из покоев отца.

Он догадывался, что его жесткие, но справедливые слова не прибавят любви мачехи к нему. Лишь усилят кипевшие в душе римлянки Софьи, матери маленького претендента на престол Василия, чувства плохо скрываемой ненависти к пасынку и одновременно законному престолонаследнику.


Со времени «стояния на Угре», когда Русь избавилась от ига Орды и власти ханов, когда сделалась, наконец, по воле Провидения свободной и независимой, всё в ней постепенно и чудесным образом образовывалось и преображалось к новому устройству и новой жизни. Имя государя Ивана Великого, а именно так после Угры, с легкой руки его сына-соправителя, стали именовать великого князя Московского во многих, если не во всех землях, гремело повсюду, и было на устах у всех.

Иноземные государи, вершители судеб своих народов, смотрели уже иными глазами на новую Русь Ивана Великого в качестве панацеи от турецкой или польско-литовской экспансии, и искали не просто крепкой долговременной дружбы, но даже близкого семейного родства с её государем. Среди них был венгерский король Матьяш Хуньяди (1443–1490) и молдавский господарь Стефан III Великий (1440–1504). Господарь Стефан, сам когда-то породнившийся с великими князьями Киевскими, после Угры мечтал уже породниться с московским государем Иваном Великим.

С Литвой не было ни войны, ни доброго мира, основанного на безлюбой осторожной политике хрупкого мира-сдерживания; с обеих сторон не доброжелательствовали друг другу, противодействовали, стараясь тайно и явно не допустить усиления противной стороны. Мир, что предлагал королю Казимиру государь Иван, сразу после изгнания хана Ахмата, включал в себя требования возврата исконных русских земель, к югу и западу от Москвы, коими неправедно некогда завладел коварный великий князь Витовт. Король Литовский Казимир предъявлял претензии на новгородские земли вместе с Великими Луками и даже Новгородом, а также на патронаж земель и городов тех владетелей, которые были искони друзьями Литвы и переплелись семейными узами с литовскими князьями. Островная независимая Тверь, ещё возвышающая свою гордую непокорную главу, не шибко кланявшуюся государю, но всё же оглядывавшуюся на короля, грозила стать новой болью Руси…


Сразу же после «стояния на Угре», в 1481 году в течение буквально нескольких месяцев произошли два плохо отраженными летописцами печальных события. С одной стороны, как бы подведшие черту под русской бескровной победой над Ордой, а с другой, определившие направление политического, династического и религиозного противостояния в новой жизни Руси. В том году король Казимир казнил главного заговорщика князя Михаила Олельковича, к которому вели все нити русской и иудейской антикоролевских партий в Литве. И одновременно скончался духовник Ивана Великого архиепископ ростовский Вассиан, вдохновлявший своими пассионарными посланиями государя Руси на битву с ханом Орды Ахматом. В церковных кругах поговаривали, что так же наставлял и благословлял святитель Сергий Радонежский великого князя Дмитрия Донского, первого «победителя татар» перед Куликовской битвой с Мамаем.

Заговор против короля русской православной партии, во главе которой стоял бывший князь киевский Михаил Олелькович, не позволил Казимиру вовремя пойти на соединение со своим союзником ханом Ахматом, тем более тогда, когда в земли Литовской Подолии вторглось войско Менгли-Гирея, союзника Москвы. Но сразу же после изгнания Ахмата в далёкие волжские улусы политическое противостояние Михаила Олельковича и Казимира подошло к своей критической точке: многие русские православные князья замыслили поддаться государю Ивану вместе со своими крупными уделами в земле Новгород-Северской.

Северские православные князья Михаил Олелькович, Бельский и Ольшанский, правнуки славного Ольгерда, захотели доверительно переговорить с королем Казимиром относительно судеб своих уделов, для чего приехали в Вильну. Но на требование князей пропустить их к королю, наглый королевский стражник не позволил им пройти во дворец и попытался даже захлопнуть дверь перед носом гордых, непреклонных просителей. Когда возмущенный Михаил Олелькович попытался воспрепятствовать действиям стражника и подставил на порог свою ногу, стражник просто прихлопнул стопу тяжелой, массивной дверью княжескую ногу, причинив тому страшные физические мучения. Когда Казимир узнал об этом случае, то тут же осудил на смерть этого стражника, оскорбившего действием и именем короля главного заговорщика.

Однако, несмотря на осуждение своего воина и какое-то сочувствие к потерпевшему князю и всем своим родичам, королевский знак добросердечного уважения к заговорщикам не мог укротить злобы православных северских князей на Казимира. Посчитав себя несносно обиженными, и давно имея огромные претензии к литовскому правительству, за неблагосклонность к православным иноверцам, князья окончательно решили поддаться московскому государю. Король, проведав о новой измене, грозившей Великому Литовскому потерей важнейших уделов, приказал схватить Михаила Олельковича, Ольшанского и Федора Бельского. Двоих первых успели схватить, а Бельский вскоре сумел бежать, оставив в Литве свою юную супругу. Государь Иван, в надежде воспользоваться услугами Бельского против Казимира, принял того с великой милостью и даже дал в отчину городок Демон, взятый во время новгородского похода покойным Михаилом Верейским (младшем брате опального князя Ивана Можайского и родиче двух Иванов Великого и Младого), самым последним удельным князем Руси Московской…

Схваченный за измену королю и открывшийся заговор русской и иудейской партий князь Михаил Олелькович был публично казнён. Весть о казни в Литве бывшего князя киевского быстро разнеслась по всем землям. Горевали в Кремле, где государь Иван Великий и Иван Младой печалились о потере союзника-единоверца, через которого у них были прямые выходы на сочувствовавшие Москве православную и иудейскую партии в Литве. Но ещё сильней о князе Михаиле Олельковиче кручинились в молдавских землях господаря Стефана Великого: его супруга-красавица приходилась родной сестрой князю Михаилу Верейскому, а юная очаровательная дочь господаря Елена Волошанка – племянницей ему.

Много слёз по несчастному князю Михаилу пролили его молдавские сестра и племянница, помнившие слова казненного брата и дядюшки, сказанные им ещё при жизни господарю Стефану: «Ищи союза вечного, дружбы и родства не у короля иноплеменного, а у государя единоверного…»


И племянница Елена запомнила странные слова своего дядюшки Михаила: «Душой чую – ехать тебе невестой в Москву к жениху славному и юному, великому князю Ивану Младому… Господь благословит ваш союз душ православных, а вот Судьба – не знаю… Переменчивая она к нам, доверчивым и слабым, попавшим по воле Господа в её сети роковые…»


Смерть знаменитого проповедника Вассиана Рыло, духовника государева и архиепископа, крестившего детей Ивана от Софьи и крепко любившего Ивана Младого за смелость и добрый нрав, была огромной потерей для государя. Среди всех духовных особ того времени преподобный Вассиан выделялся своим красноречием, ярко выраженным чувством справедливости и праведности и неукротимым сильным характером. Митрополит Феодосий не уступал Вассиану в красноречии и логике доказательств, однако всё своё великолепное красноречие и железную логику употребил на доказательство «конца света в последних временах» на излёте семитысячелетия от сотворения мира. А духовник, наоборот, заставил государя поверить, что не к концу света надо готовиться, а к свержению ордынского ига с властью ханов и позорной русской многовековой данью… Потому, следуя примеру святителя Сергия Радонежского, благословившего на битву Дмитрия Донского, преподобный Вассиан Рыло направил «укрепительную, отцовскую» грамоту заколебавшемуся, засомневавшемуся в успехе своего начинания государю Ивану.

Несомненным для государя оказалось не только своевременность послания духовника, но и его откровение… Причём целью откровения было не только стремление выиграть битву на Угре у хана, но, главное, насытить русскую победу нравственным содержанием, подготовить Русь к будущей жизни, к жизни «русского духа» после того, как падет ограничительная ордынская рабская телесная оболочка, когда жизнь духа в новом свободном государственном теле Руси предъявит к «русской душе» гораздо более высокие нравственные требования…

Послание преподобного Вассиана было образцом церковной мудрости и красноречия. Можно только догадываться, из каких слов складывалось тайное благословение святителя Сергия Дмитрию Донскому перед Куликовской битвой, но «укрепительная» грамота Вассиана во имя Русского Прорыва, украшенная множеством цитат из Священного писания и исторических параллелей развития Руси, является ценнейшим документом эпохи Ивана Великого на вершине его славы.

Тем более интересно, что до сих пор не обнаружено подлинной отдельной рукописи «послания Вассиана». А включение его в своды Воскресенской и Никоновской летописей из главного источника – «Повести о нашествии Ахмата» – так или иначе связано с расширенным толкованием «послания Вассиана» ростовскими книжниками, близкими к его архиепископской кафедре.

Но ведь не случайно, что достоверное «послание Вассиана» Ивану Великому, когда его еще так не называли, на Угру, писаное осенью 1480 года, после скоропостижной смерти выдающегося архиепископа, всего через несколько месяцев в 1481 году, несколько раз обновлялось в течение 1492–1498 годов… До финальных трагических аккордов политического, династического и религиозного противостояния на Руси…

В словах тревоги архипастыря Вассиана по поводу мирных переговоров государя и хана в решительный миг «стояния на Угре» русского и татарского войска ростовские книжники и составители официального московского летописного свода увидели мистическое пророчество. Духовник Вассиан на правах принимающего исповедь государя, ведущего «позорные переговоры» с ханом, когда с ним надо драться насмерть, пророчески предупреждал его, что он может в конце концов стать «бегуном и предателем христианским». И, действительно, когда в конце октября ударили сильные морозы, войско государево побежало от Угры к Кременцу. Более того, государь не внял советам преподобного Вассиана и последовал советам «злых дьявольских духов» Мамона и Ощери, из Кременца побежал дальше – к Боровску.

Летописец официального московского свода не опроверг сказания ростовского книжника-летописца, наоборот, целиком принял и дополнил их. Впервые в русской истории московский летописец назвал имя корыстолюбивого «предателя» – сына боярского богатея Григория Мамона, устами которого сам дьявол повелел государю бежать от татарского войска Ахмата. Таково было торжество «злого дьявольского духа», что русское войско государя побежало от замерзшей Угры к Кременцу за 50 верст и далее к Боровску, не зная даже о том, что «преследующее» его татарское войско побежало в другую сторону – в Литву.

И, как апофеоз русской мистики официального московского летописного свода: неизвестно, чем бы закончилась дьявольщина, учиненная «злым духом» предателя Мамона и слабой волей «бегуна и предателя христианского» – государя Ивана, если бы в это святое для Руси дело не «вмешалась Пречистая Богородица». Развела навечно Богоматерь русских и татар: одних, думающих, что за ними гонятся татары, заставила отступать на север; а «одержимых страхом» татар обратила в противоположную южную сторону. «И бе дивно тогда совершися Пречистыя чюдо: едини от других бежаху и никто не женяше…»

Официальный московский летописец конца 15 века имел более чем веские причины по случаю избавления Руси от татарского ига после «стояния на Угре» сложить панегирик в честь Ивана Великого. Однако вместо этого ограничился язвительной филиппикой в адрес государя Ивана, бросив тень на поведение монарха – «бегуна и предателя христианского». И постарался выставить истинным народным любимцем героем над Золотой Ордой и её ханом Ахматом соправителя государства и наследника престола, великого князя Ивана Младого. Не исключено, что это единственный случай в истории московского официального летописания, когда обличения по поводу предательства христианского и трусости монарха в момент великой долгожданной победы Русского государства попали на страницы официальной летописи – на радость и уроки грядущим поколениям! Ведь всё равно государь Иван Васильевич вошел в историю русскую и мировую с именем Ивана Великого – со всеми его победами, прорывами, отступлениями и сомнениями с колеюаниями.

Примечательно следующее: официальная летопись велась в великокняжеской канцелярии при деятельном участии митрополичьей кафедры. Летописные панегирики Ивану Младому и филиппики по поводу «трусливого» поведения Ивана Васильевича без сомнения отражали острую династическую борьбу в Русском государстве. Ведь была старшая «тверская» ветвь династии в лице героя Ивана Младого, считавшаяся до поры-до времени законной наследницей престола. Параллельно с ней существовала и младшая «византийская» ветвь римлянки Софьи, домогавшейся престола для своего малолетнего сына Василия.

Претензии «незаконной, византийской» ветви на трон в то время явно заслуживали осуждения. Точнее всего отношение русского общества к «римлянке» Софье, побежавшей с казной и детьми на Белоозеро и дальше на север, выразил ростовский летописец, близкий к архиепископской кафедре Вассиана сразу же после смерти последнего. Едкими словами о незабываемой эпохе «угорщины» летописец отказал в греческом начале Софье, выставив её в обличье латинском «трусливой римлянки»:

«Тоя же зимы прииде великая княгиня Софья из бегов, бе бо бегали на Белоозеро от татар, и не гонял никто, и по которым странам ходили (через Ростов на Белоозеро и в северные земли) тем пуще стало татар и боярьских холопов, от кровопивцев крестьянских»

Словно в укор струсившим отцу и мачехе-«бегунам» летописцы восхваляли геройство и непреклонность юного сына-соправителя: Иван Младой «мужество показал, брань приял от отца и не ехал от берега, а христьянства не выда…» – и это тогда, когда государь в страхе приказал воеводам насильно препроводить наследника с границы противостояния с ханом Ахматом в Москву. Более того, утверждалось, что только после настояния Ивана Младого его отец принял главное решение в его жизни повести русские войска к Угре.


В связи с зубодробительной летописной критикой государя, безнаказанных попытках скомпрометировать Ивана Васильевича в момент его наивысшего величия; даже при имени «Великом», легко сделать вывод о невысоком авторитете монарха, а также о кризисе власти и раздоре между великим князем и церковной верхушкой, поскольку ярко и выпукло представлено недовольство главой государства некими слоями русского общества и церкви.

Нет сомнений в том, что Вассиан достоверно писал осенью 1480 года государю Ивану Васильевичу. Однако зубодробительная летописная критика и компрометация государя, исходящая от некого, пока невидимого – к началу 1480-х годов – слоя общества и церковных иерархов – показавшего своё подлинное лицо к 1495–1498 годам во время династического и церковного кризиса – позволяет утверждать следующее. Бесспорно, была «укрепительная» грамота преподобного Вассиана государю Ивану осенью 1480 года. Однако её первоначальный текст – до сих пор не обнаруженный, но переиначенный для последующих вставок во многие поздние летописи – был заменён в значительной части к 1495–1498 годам (и позже) другим текстом, более похожим на политический памфлет и не менее жесткий призыв определиться с выбором государственного и церковного устройства русского общества.

Что здесь имеется в виду? Чуть ли не впервые в русской истории в «укрепительной» грамоте освещаются корни христианской веры, развившиеся из иудейской религии. Причём имеется откровенный намёк на то, что иудаизм, как истинная предтеча христианства, не стал мировой религией только потому, что положения иудейской веры замыкались в рамках только одной в рамках одной иудейской национальности; вот если бы возродить «новый Израиль на земле Русской» сразу после освобождения Руси от ига Орды с помощью иудейской партии в Литве и в натравливании хана Менгли-Гирея против Казимира!.. Потому и любопытно присмотреться к более поздним по времени фрагментам «укрепительной» грамоты Вассиана 1480 года – «зри в корень».

Христианство, вышедшее из недр иудаизма, принципиально отбросило коронную идею о «богоизбранном народе» и в результате стало самой распространенной религией мира.

Однако чрезмерное властолюбие и вопиющее неподчинение решениям Вселенских и Поместных соборов стали главной причиной отделения латинской церкви от греческой (православной). Годом окончательного разделения христианской церкви на католическую и православную считается 1054 год, когда кардинал Гумберт положил на престол храма Святой Софии в Константинополе послание папы Льва IV, содержащее акт отлучения патриарха всей греческой церкви и предававшее проклятию всех несогласных с римской церковью. В ответ патриарх Михаил Керулларий созвал в Константинополе собор греческой церкви, на котором посланники папы были отлучены от христианской церкви.

(Весьма примечательно, что обоюдное отлучение от христианства двумя ветвями церкви, греческой и латинской, длилось целых 911 лет, до 7 декабря 1965 года, когда это отлучение было отменено римским папой Павлом и константинопольским патриархом Афиногором).

Православная Русь, отказавшаяся от Флорентийской хартии и союза с римским папой, освобождалась от «фараонского» ига Орды с очевидной помощью политических интриг иудеев, к которым обратился лично государь Иван Великий, чтобы найти противоядие и от короля Казимира и от хана Ахмата. Влиянию иудеев был в интересах Москвы подвержен и лидер русской анти-королевской партии в Литве князь Михаил Олелькович, и хан Крымской орды Менгли-Гирей, вторгшийся к моменту решительного Угранского противостояния в Литовскую Подолию, дабы воспрепятствовать соединению войск Казимира и Ахмата против Ивана III.

Поэтому весьма знаковыми являются фрагменты благословения государя на борьбу с ханом-фараоном от лица преподобного Вассиана, вставленные в его «укрепительную грамоту» религиозными вольнодумцами, с призывами возрождения «нового Израиля на земле Русской» сразу после освобождения Руси от ига фараона.

«…мы все благословляем тебя на Ахмата, не царя, но разбойника и богоборца. Лучше солгать и спасти государство, нежели истинствовать и погубить его. По какому святому закону ты, государь православный, обязан уважать сего злочестивого самозванца, который силою поработил наших отцов за их малодушие и воцарился, не будучи ни царем, ни племени царского? То было действие гнева Небесного; но Бог есть отец чадолюбивый: наказует и милует; древле потопил фараона и спас Израиля: спасёт и народ твой, и тебя, когда покаянием очистишь своё сердце: ибо ты человек и грешен. Покаяние государя есть искренний обет блюсти правду в судах, любить народ, не употреблять насилия, оказывать милость виновны… Тогда Бог восставит нам тебя, государя, яко древле Моисея, Иисуса и других, освободивших Израиля, да и новый Израиль, земля Русская, освободится тобою от нечестивого Ахмата, нового фараона: Ангелы снидут с небес в помощь твою; Господь пошлет тебе от Сиона жезл силы и одолеет врагов, и смятутся, и погибнут…»

Израиль – в библейской мифологии Старого завета второе имя Иакова, младшего из двух сыновей-близнецов Исаака и Реввеки. Израиль (Иаков) откупил у старшего сына Исава право первородства за чечевичную похлебку, а потом проявленным лукавством и хитростью получил благословение как первородный сын.

Странный двусмысленный призыв к обретению Русью нового Израиля, с использованием исторической параллели, когда Бог потопил фараона-хана и спас Израиля, как-то косвенно сплетается с темой борьбы за «первородство» (то есть московский трон) старшей тверской династии Ивана Младого и младшей византийской династии Софьи с её сыном Василием.

Только невероятно дешево, всего за чечевичную похлебку, достанется трон и лукавое первородство младшему сыну государя Василию, да дорогой ценой загубленных жизней – из старшей династической ветви Ивана Младого…

Моисей в библейской мифологии Старого завета, предводитель израильских иудейских племён, призванный Господом (богом Яхве) вывести израильтян из египетского фараонского рабства сквозь расступившиеся воды «Чермного» (Красного) моря на землю Обетованную. На горе Синае бог Яхве дал Моисею, подошедшему к кусту, горящему и несгорающему и преклонившему перед ним колени, каменные скрижали с «десятью заповедями».

Пророк Моисей вывел иудеев из египетского фараонского плена и в течении сорока лет всей своей остальной жизни вёл свой народ через Аравийскую пустыню в землю Обетованную, обещанную Богом; в течение сорока лет Моисей получал Божественные откровения – нравственные законы, распоряжения о религиозных обрядах и богослужебные правила, пророчества о будущем народа. Обещания Бога, условия Завета Моисей вписал в книги, которые впоследствии составили Тору, которая была канонизирована около 444 года до н. э. Иван Великий властвовал сорок три с половиной года; судьба предоставила ему возможность и право избавить Русь от ига «фараона-хана», и он воспользовался этим. Судьба предоставила ему возможность и право выбрать путь «нового православного Израиля», не только для богоизбранного народа, а для всех народов, исповедующих греческую веру, или «Москвы-Третьего Рима». Не исключено, что путь нового православного Израиля мог бы быть реализован на пути царствования старшей династической ветви Ивана Младого и Дмитрия-внука… Но Судьбе было угодно, что восторжествовал путь к Москве – третьему Риму младшей династической «византийской» ветви…

Даже в летописном благословении государя митрополитом Геронтием, осенившего его крестом третьего октября 1480 года перед «стоянием на Угре», проскальзывают неожиданные исторические нотки обращения к опыту борьбы за независимость иудеев и греков в лице их властителей Давида и Константина: «…Бог да сохранит твоё царство и даст тебе победу, якоже древле Давиду и Константину!..»

Просматривается призыв не только использовать исторический опыт борьбы древних иудеев и их царя Давида, победителя Голиафа, и римского императора Константина, приверженца христианства и основателя Византии и Константинополя. Но также и объединить корни христианства, иудейской религии, и православия в новом государственном и религиозном укладе Русского государства.


Для кого-то из московских вольнодумцев, таких как ученик протоирея Успенского кремлевского собора Алексея – «Авраама», государева дьяка Федора Курицына, соединение христианского православия, корневой иудейской религии и религиозного вольнодумства составляло суть богословских исканий и вело к «обновленчеству» православной религии после рабства у хана-фараона. Для кого-то, таких, как новгородский архиепископ Геннадий, лелеющих мысли о возможности сотрудничества с латинянами в работе над древними священными книгами, религиозное вольнодумство, замешанное на корневой иудейской вере с обновленным православием, так или иначе возбранялось как ереси, с истоками «ереси жидовствующих» Захария (Съхарии), Алексея-«Авраама», Дионисия.

Среди московских высокопоставленных вольнодумцев и еретиков жидовствующих самой заметной фигурой был Федор Курицын, приближенный государя и один из блестящих и образованных руководителей русской дипломатической школы, созданной сразу после «стояния на Угре». Как лидер – вместе с протоиреем Алексеем-«Авраамом» – московского кружка религиозных реформаторов, Курицын резко критиковал ортодоксальное монашество и развивал мысль о свободе воли или «самовластии души» человека, которому знания, образование, развитый интеллект давали истинную свободу творить свою судьбу вместе с Господом. Ибо только свободный человек узнаёт, где добродетель и где порок, где высокая истина и где низкое невежество, где всевышняя воля и где жалкая доля.

Не хотели мириться с жалкой рабской долей ига хана-фараона и ортодоксов-монахов, якобы подверженных дремучему невежеству да беспробудному пьянству, еретики «жидовствующие» и вольнолюбивые религиозные реформаторы. Хотя и догадывались, что преданность Богу пророков проявляется в полной покорности его воле – «Божьей доле». И вся жизнь, судьба пророков есть пример покорности воли Господа и обретения «Божьей доли». Тот же праведник Ной, спасшийся вместе семьёй на построенном ковчеге во время всемирного потопа, беспрекословно выполнял все повеления Бога и строил ковчег, нисколько не сомневаясь в целесообразности предназначения. Авраам, кумир еретика протоирея Алексея-«Авраама», следуя велению Бога Яхве, оставил свою родину и без колебания собирался принести в жертву своего единственного сына, но в момент жертвоприношения был остановлен ангелом. Моисей всю свою жизнь посвятил тому, чтобы по велению Бога Яхве донести слова и закон Бога народу…

Но в чём же главная причина измена человека и народа Богу? Прежде всего, она заключена в свободе воли человека, в его «самовластии души», за что ратовал образованный вольнодумец, государев дьяк Курицын.

Именно дьяка Курицына послал государь в 1482 году к венгерскому королю и молдавскому господарю для заключения мирных договоров и военных союзов с условием воевать против короля Казимира. А расположенные к мирному, дружественному союзу государь Иван и господарь Стефан вздумают вскоре утвердить и семейственный союз через невесту Елену и жениха Ивана Младого, определяя «княжью долю» последнего…

Размышлял умнейший вольнодумец, государев дьяк о «божьей доле» и «княжьей доле», о «божьей воле» и «княжьей воле» в переломные времена «стояния на Угре» 1480 года, скорой женитьбы Ивана Младого, предчувствуя разгар династического кризиса и его трагического разрешения на стыке веков.

«…Человек изначально был создан Господом как существо свободное и вольнолюбивое, и союз, заключенный Господом с отдельным человеком и всем народом предполагал сохранение свободы выбора – принять Бога и поклоняться Ему или отвергнуть Его. – Знал на память иудейскую мудрость Торы дьяк-вольнодумец от своего учителя и соратника Алексия-«Авраама» цитату Торы Его уст, по преданию Моисея. – «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие твое».

У истоков любви Ивана Младого и Елены Молдавской, их скорого венчания в Москве размышлял дьяк-вольнодумец о любви Бога к человеку и сути, смысле человеческой любви:

«Любовь Бога к человеку так велика, что он не может принуждать, не может бездарно насиловать, так как истинной любви без уважения. Бог хочет от человека взаимной любви, но ни человек, ни в массе своей народ не созрел для ответной любви к Богу. Недаром устами одного из пророков Бог Яхве назвал народ иудейский «жестоковыйким» за его упрямство, чувство самости. Поэтому выход для иудеев в иудейской религии был всего один – требование послушания человека и народа… Иудаизм, как бесспорная предтеча христианства требует обновления, реформации. В Иудейской религии приближение человека к Богу шло по внешней направляющей – путем строжайшего соблюдения божественного закона… Но требование послушания важны, но недостаточны и даже противны русской душе… Любовь как основа взаимоотношения Бога и человека должна стать новым этапом в развитии религии и Любовь осуществилась в христианстве… Но так ли осуществилась Любовь Бога и человека без самовластия души, без свободы человеческой воли?..»

«Божья доля» освобожденной Руси святой от ига хана-фараона и «княжья доля» человека – Ивана Младого и других «после стояния на Угре» и обретения свободы и независимости Руси, «воли русского духа»… Могли ли связаться воедино «Божья доля» Руси и её государя Ивана Великого и «княжья доля его сына-соправителя Ивана Младого – кто знает?..

## 2. Сношения и интриги

При венгерском дворе короля Матфея громко говорили о странном бегстве хана Ахмата от замерзшей Угры в литовские земли, терзаемые к тому же союзником государя Ивана крымским ханом Менгли-Гиреем. На устах всего венгерского двора было одно: союз Москвы и Крыма против Литвы был выгоден Матфею, ярому врагу короля Казимира.

После распада Галицко-Волынского княжества, пограничного с Венгрией, и вхождения его в состав Литвы, венгерское королевство не имело практически никаких отношений с русскими княжествами, попавшими в зависимость от Орды. Но при бурных событиях начала 1480-х годов, прослышав о обретении долгожданной независимости Москвы и союзнических военных обязательствах Ивана Васильевича и Менгли-Гирея против неприятеля Венгрии Казимира, король Матфей в поисках дружбы с великим князем Иваном послал в Москву своего высокопоставленного чиновника Яна для утверждения мирного договора между государствами.

Ведь мир на окраинах Восточной Европы стремительно менялся после «стояния на Угре» 1480 года и обретения независимости Руси Московской Ивана Великого. Эти изменения уже коснулись Литвы и Польши короля Казимира, поскольку его земли терзали войска крымского хана Менгли-Гирея, стратегического союзника и Руси, и Турции. И те страны и земли балканского региона и Восточной Европы, которые не поспевали за новыми политическими изменениями, могли оказаться разменной картой в запутанных политических интригах между королём Польши и Литвы Казимиром, с одной стороны, турецким султаном и ханом Менгли-Гиреем, с другой. К таким странам, бесспорно относились Венгрия короля Матфея и Молдавия господаря Стефана.

Дипломатическая миссия в Москву в начале 1482 года венгерского королевского посланника Яна была далеко не случайной. Короля Матфея напугали военные приготовления Казимира и его активные поиски мира с крымским ханом Менгли-Гиреем, вассалом турецкого султана. Король Матфей был союзником господаря Стефана в многолетней борьбе против турецкого султана. Переход на сторону короля Казимира, старого неприятеля Венгрии, воинственного хана Менгли-Гирея мог привести к необратимым ужасным последствиям для Венгрии, да и для Молдавии тоже.

А поводов для беспокойства относительно своей государственной безопасности у короля Матфея было предостаточно. И главным из них был подкуп королём Казимиром одного влиятельного беспринципного крымского вельможи Именека, склонившего своего хана Менгли-Гирея в конце 1481 – начале 1482 года к тайному союзу между Крымской Ордой и Великим княжеством Литовским.

На союз Казимира и Менгли-Гирея, причём за спиной московского государя, и открыли глаза Ивану Васильевичу венгерский королевский посол Ян и боярин Мамон. Боярин получил достоверные сведения о тайном союзе короля и хана от представителей ушедшей в глубокое подполье иудейской партии в Литве, уже после разгрома русской партии Михаила Олельковича, а также от тайного советника крымского хана Моисея.

На удар в спину со стороны Менгли-Гирея надо было срочно реагировать, потому что тайное через какое-то время могло стать явным. Сам хан Менгли-Гирей затаился и не давал знать союзнику Ивану Васильевичу о своих сношениях с королём. Это могло быть истолковано в Москве, что хан не готов к военным действиям на стороне короля Казимира и готов ограничиться лишь моральной поддержкой последнего, сосредоточившего после казни Михаила Олельковича к началу 1482 года в Смоленске, на острие атаки против Москвы, свыше десяти тысяч вооруженных до зубов воинов.

«Не зря мне Моисей тайны такие доверил, чтобы я предупредил Ивана Васильевича о новой политической интриге, – обдумывал Мамон, – прежде чем заявиться к государю… Надобно и боярскую Думу подключать, Патрикеева, в первую очередь… Держит на меня зуб государь за то, что отговаривал его от решительных действий на Угре против хана Ахмата… А тут новые извивы политики – без Патрикеева, первого думного боярина, да без дьяка государева не обойтись… Впрочем, и умный иудей Моисей также советовал воспользоваться помощью и близкими дружескими отношениями с Патрикеевым и Курицыным… Вот и Моисеевы советы с моими мыслями совпали – значит, тому и быть… Посла Яна надобно дьяку и первому думному боярину представить… Спешить надобно, только осторожно и умно спешить – и людей не смешить при этом».


Посол Ян попросил давно знакомого с ним Мамона познакомить его с государевым дьяком Курицыным, ведавшими иностранными делами государя, рассказать поподробнее о первом думном боярине Иване Патрикееве, через которого ему те советовали выходить на государя, как бы уже с готовым обдуманным решением боярской Думы. Мамон решился ублажить рассказом посла о первом боярине и дал понять, что о дьяке расскажет после.

Узнал любознательный посол Ян, что родоначальником славного рода Патрикеевых был всем известный Патрикий Наримонтович, князь пинский, внук великого князя литовского Гедимина. Узнал, что при великом князе Василии Дмитриевиче отъехали ил Литвы и перешли на службу в Москву два сына князя Патрикия: старший, Федор, стал называться Хованским, а младший, Юрий – князем Патрикеевым. Юрий Патрикеев женился на дочери великого князя Василия, а племянницу свою, дочь третьего брата Александра, выдал за брата великого князя, князя Андрея Дмитриевича Можайского. Сын Юрия Патрикеева, князь Иван Юрьевич, стал любимцем и первым боярином государя Ивана Великого, а также первым московским воеводой. Не пропустил мимо ушей посол, что богатей Патрикеев, чтящий давние права и нравы московского боярства, владеющий двумя слободами и тридцатью селами, кроме деревень, к ним приписанных, является прямым родичем соправителя Ивана Младого, а с великой княгиней Софьей на ножах. О высоком доверии государя к своему первому думному боярину говорил такой немаловажный факт, что пока перестраивали дворец государя Ивана, то жил в доме князя Ивана Юрьевича.

– Да, с таким человеком важно поговорить, заручиться его поддержкой для подписания договора вашего государя с нашим королем – глубокомысленно изрек Ян. – Пусть именно он сообщит вашему государю о сношениях хана и короля.

Ледяным голосом, не разжимая губ, явно недовольный тем, что его собираются опередить с сообщением государю о тайном сговоре Менгли-Гирея с Казимиром, Мамон сказал Яну, что государь, конечно же, отправит к королю своё посольство во главе с дьяком Федором Курицыным. Но сначала надо заручиться покровительством Патрикеева.

– Самый хитрый и опытный человек при дворе, умеющий чувствовать настроение государя и к тому же вкрасться на цыпочках в его доверие, – это первый думный боярин. – Мамон усмехнулся и сказал доверительным голосом. – Влияние на государя его первого дьяка, возможно, преувеличено, тот скорее его первый исполнитель княжьей воли… Но, беспрекословно исполняя княжью волю, можно быстро пойти наверх и занять то положение при дворе, когда без тебя уже не могут обойтись не только во внешних, но и во внутренних делах…

Посол открыл рот, чтобы спросить о положении при дворе самого Мамона, но тот опередил Яна:

– Моё дело маленькое… У нас с государем особые доверительные отношения… Ко мне он обращается тогда, когда могут встать любые дела, которые не дано сдвинуть с места ни Патрикееву, ни Курицыну…

Ян с тревогой посмотрел на Мамона, и спросил глухим обиженным голосом:

– Значит, Патрикеев и Курицын могут не сдвинуть дело с союзническим договором нашего короля и вашего государя?..

Тот сухо ответил:

– Важен не только договор короля и государя, важно отдалить хана Менгли-Гирея от короля… Раз это выгодно всем, и вашему королю, и нашему государю, то общими усилиями, моими, Патрикеева, Курицына мы сдвинем богоугодное дело с мертвой точки. – И шепнул в ухо послу. – …Только мне лично надобно соблюсти мой купеческий интерес – ясно?..

Как ни странно, последнее замечание пришлось по нутру послу.

– Теперь мне многое ясно: сначала политика, мирный союзнический договор, потом торговля… Хотя торговать можно и без союзнического договора, но с последним проще и гораздо безопаснее… В любом случае, я тебе, Григорий Андреевич, союзник и в торговле, и в политике…


Посол был представлен в Думе ее главе Ивану Патрикееву. Договору между русским государем и венгерским королем был дан самый быстрый ход. Это случилось настолько стремительно, что посол Ян не мог поверить своим глазам. Он уже накоротке познакомился с государевым дьяком Курицыным, но, когда попросил того сообщить ему имя посланника к королю, то получил какой-то двусмысленный ответ, мол, узнаешь из уст самого государя имя его посланника. Только к государю посла не подпускали, а время текло и текло.

Наконец, не выдержав, Ян обратился напрямую к Мамону: пора отъезжать назад к королю, для утверждения им московского договора, а ясности никакой. Не дают на руки договора, подписанного государем, имя посланника неизвестно. К Патрикееву не пробьешься, Курицын хвостом виляет. Вот и схватил Ян за локоть во дворце Мамона – выручай, столкни дело с мертвой точки.

– Понял, посол, кто тебе помогает здесь, без помощи которого ты здесь не обойдешься… – хмыкнул в бороду Мамон и многозначительно показал глазами на приближающегося к ним во дворце невысокого средних лет черноволосого мужчину с живыми умными, проницательными глазами. – И Курицын скажет тебе только тогда, когда всё будет оговорено мной и государем в интересах его государства, не исключая моих личных прямых купеческих интересов…

– Ежели все ваши дипломаты хотя немного похожи на первого русского купца, не чурающегося высокой политики, блюдущего интересы своего государства, то я высокого мнения о всех вас… С такими можно иметь дело против нашего общего врага короля Казимира… Только нужны доказательства уверенности и силы твоих слов…

Мамон его прервал:

– У нас говорят: не говори гоп, пока не перепрыгнешь… Вот и спроси, посол, при мне об имени русского посланника, которому поручено замутить воду против Казимира в нашем союзническом договоре…

Посол с легким поклоном решительным жестом остановил государева дьяка Курицына, предлагая тому вступить с ним в доверительную беседу на правах знакомца, которому покровительствует сам Мамон.

– Государь уже определился со временем своего посольства к королю Матфею? – вежливо и велеречиво спросил Ян и также аккуратно уколол Мамона некоторым недоверием к осведомленности высокопоставленного собеседника. – И мне уже можно сообщить королю имя московского посланника?

– Имя посланника уже прозвучало… – таким же ледяным голосом пробурчал Мамон. – Могу повторить вторично – Федор Васильевич Курицын… – И, уже переходя на более доверительные интонации, как бы растопив лёд в своём голосе, тихо спросил. – Как король Матфей отнесётся к установлению семейных уз между господарем Молдавии Стефаном и государем Иваном, если… – И оборвал себя на полуслове.

– Если устроится династический брак между любимой дочерью короля Стефана Еленой и сыном государя Ивана, великим князем Иваном Младым – не так ли? – неожиданно живо откликнулся Ян.

– Именно так… – хмуро заметил Мамон и кивнул головой Курицыну.

– Король Матфей сам бы с удовольствием породнился бы с государем Московским.

– Так в чём же дело?.. – хитро улыбнулся Мамон.

– Очень много неопределенностей… – нехотя процедил сквозь зубы Ян. – Взять того же крымского хана Менгли-Гирея, то он с Москвой, то он с Казимиром… – Но неожиданно спохватился, словно уцепился за спасительную соломинку в бурных политических потоках европейских интриг и союзов. – …У короля Матфея, к сожалению, нет дочек на выданье для блестящего московского жениха, великого князя, вряд ли тот согласится на брак с королевской племянницей… Иное дело господарь молдавский Стефан… Есть у него и невеста на выданье – Елена по прозванию Волошанка…

Мамон посмотрел выразительно на Курицына и Яна; покачал недовольно головой, наконец, поморщившись, вымолвил:

– Всё спутал Менгли-Гирей, ускорил все события. Господарь Стефан через моих личных иудейских посредников уже неоднократно закидывал удочки насчёт скорого породнения своего с государем. Царевна Елена и великий князь Иван Младой – чем не блестящая династическая пара? Только Стефан вправе опасаться не только турецкого султана, но и короля Казимира. А переход на сторону Казимира Менгли-Гирея, бывшего союзника государя Ивана, только напугал господаря и расстроил его планы…

Мамон сделал многозначительную паузу, давая возможность вступить в беседу Курицыну и проявить свой острый недюжинный ум, отточенный на многолетнем дипломатическом поприще. Тот не заставил долго ждать себя.

– Молдавский господарь Стефан, выиграв пятнадцать лет тому назад войну у Венгрии, замирился с королём Матфеем и нуждается, как никогда в военно-политическом союзе с Русским государством вместе с Венгрией… – увидев, что Ян утвердительно кивнул головой, продолжил. – В настоящий момент господарь Стефан кроме османских турок султана Мухаммеда Завоевателя и его сына султана Баязеда больше всего опасается честолюбивого короля Казимира и мечущегося между Москвой и Литвой грозного хана Менгли-Гирея… Казимир хочет, чтобы Молдавия зависела от Польского королевства, а Менгли-Гирей, будучи старым вассалом султана турецкого, постоянно угрожал и угрожает Молдавии нападением… Только раньше к радости Стефана Казимир и Менгли-Гирей ненавидели друг друга, а тут неожиданно для Москвы и Молдавии спелись и заключили тайный союз… – И весело добавил, глядя в глаза Яну. – Ваш король ведь будет только рад, если мы отвлечем от союза с Казимира Менгли-Гирея и снова привлечём на свою сторону – не так ли?..

– Об этом можно только мечтать… – еле слышно вымолвил венгерский посланник Ян.

Курицын переглянулся быстрым взглядом с Мамоном и прошелестел одними тонкими губами:

– Вот с такими известиями я и готовлюсь приехать осенью этого года к королю Стефану для утверждения мирного договора между Венгерским и Русским государствами в Москве.

– Милости просим к королю… – развел руками Ян и сделал изящный реверанс в сторону дьяка-дипломата. – Блестящий королевский приём московскому посланнику государя при утверждении нашего договора… – Ян выдерживал особые паузы, желая подчеркнуть важность произносимых его устами слов. – В свете таких политических новостей… будет гарантирован… как никогда вовремя…

– Ещё бы, – ухмыльнулся себе в бороду Мамон, прощаясь с отбывающим к себе на родину посланником Яном и жестом задержав Курицына.

Когда Ян вышел за дверь, Мамон дал волю своим накопившимся чувствам, которые он сдержал во время куртуазной беседы с венгерским посланником.

– Ведь король венгерский Матфей, как и Стефан, больше всего напуганы событиями в Турции после недавней смерти султана Мухаммеда Завоевателя… Они думают, что при новом властителе всё будет по-прежнему, та же ярость и агрессивность его, направленная против земель иноверцев, сына-преемника, султана Баязеда… Вот и Казимир клюнул на то, что всё будет по-прежнему: новые турецкие завоевания, потому и поспешил тайно перетянуть на свою сторону турецкого вассала Менгли-Гирея… Подкупил его вельможу Именека и склонил к тайному союзу хана… Только ведь и у нас есть возможность через кафских иудеев Кокосы влиять на хана… Причём и подкупать никого не нужно…

– Потому что все, кто надо, давно куплены нами и иудеями. – Поддакнул без всякого удивления умудренный в зарубежных интригах Федор Курицын. – И дальше придется сильно тратиться…

– Не без этого… – согласился Мамон. – Только времянка всё это… Вот и расслабились в своём упоении силой, и Именека, подкупленного враждебной стороной, прозевали…

– Мне видится, что правление Баязеда, философа на троне, приверженца суфизма, более сильного в религиозных размышлениях, чем в ратных подвигах на поле боя… – Курицын насмешливо сложил трубочкой свои губы, выражая своё снисходительное отношение к мудрому, но не слишком воинственному султану. – …Будет временем относительного покоя и отдыха военных победных походов отца Мухаммеда Завоевателя.

– С оттоманской Турцией, представляющей серьёзную опасность как для наших союзников Молдавии, Венгрии, так и для Польши и Литвы нашего главного врага Казимира, следует по-прежнему считаться… А с учётом наших торговых интересов в Крыму – вдвойне и втройне…

– Ты что имеешь в виду, Григорий Андреевич – после Крымской военной компании султана?

– Её и имею в виду, когда Мухаммед Завоеватель получил возможность влиять на крымских ханов и частично управлять своим вассалом Менгли-Гиреем… И здесь московские и иудейские деньги для хана с крымскими вельможами султану не соперник…

– А вот здесь требуется маленькое уточнение, Григорий Андреевич… Да, Москве требуется считаться с новым султаном, поскольку в дипломатической системе государя ханскому Крыму отводится значительная роль… Только, сдаётся мне, перетягивание Казимиром на свою сторону Менгли-Гирея не выгодно и Баязеду, да и сам Менгли-Гирей ещё полностью осознал последствия своего опрометчивого шага сближения с королём, врагом Турции… Надо как-то использовать враждебность Баязеда в отношении Казимира и его миролюбивые чувства к нашему государю…

– Чтобы перетащить на свою сторону Менгли-Гирея? – усмехнулся Мамон. – Попробуем…

– Надо придумать такое, чтобы натравить Менгли-Гирея на Казимира в интересах султана, но без его помощи в организации набега на южные литовские земли…

– Подумаем вместе, дьяк государев Фёдор Васильевич… Есть у меня на это счёт одна крамольная мыслишка сцепить Казимира с Менгли-Гиреем в интересах государя… Но уж больно крамольная… – Мамон внимательно, испытующе поглядел на дьяка государева. – Скажи-ка, не двинет ли Баязед за Менгли-Гиреем в литовские земли развивать ханский успех?.. А то ведь призовешь… посеешь хана – а пожнёшь султана…

– Насчёт воинственности и агрессивности султана придётся разочаровать тебя, Григорий Андреевич… – мягко улыбнулся Курицын. – …Точнее обрадовать с точки привлечения Менгли-Гирея на нашу сторону… Государь должен знать, что талантливому правителю и воинственному полководцу Мухаммеду – недаром его за разгром Византии и балканские и крымские завоевания назвали Завоевателем! – наследовал мудрый, образованный, но слабый в военном отношении сын Баязед. Такой султан, предпочитающий мир войне, может только наслаждаться плодами воинских трудов своего агрессивного отца… Если воспользоваться аналогиями из военной истории иудеев, султан Мухаммед раздавил, подобно Давиду израильскому, своих соседей, оставил своему миролюбивому не слишком воинственному сыну прочное государство, которое Баязеду не дано расширить территориально, но легко сохранить при помощи искусства мудрого властителя поддерживать хрупкий мир…

– Недаром свой хлеб дьяка государева ешь, Федор Васильевич… – покровительственно похвалил Курицына Мамон. – Пойду к государю с соправителем, обрадую их одной мыслишкой перетянуть Менгли-Гирея на сторону Москвы и досадить Казимиру… Крамольная мыслишка… Даже литовские и крымские иудеи до такого не додумались… А уж так хотелось им досадить Казимиру натравливанием на него хана… – Улыбнулся на прощание Курицыну. – …Как хотелось им устроить брак Елены Молдавской и Ивана Молодого… А вот последнее уже интересно: все к этому подталкивают государя, и господарь Стефан, и все Казимировы враги из иудейской анти-королевской партии, даже сама казнь Михаила Олельковича, дядюшки Елены Молдавской, и, что самое главное, протопоп Успенского собора Алексей, что государю челом бил, чтобы брак его сына устроить… Твой учитель и духовник Алексей не будет ведь зря государя тревожить, хотя имеет к нему свободный доступ, и ещё со времён новгородской смуты снискал особую милость и расположения государя – так ведь?..

– Учитель знает, что делает… Ушел он из Новгорода по требованию государя, а там уже его ненавистник Геннадий голову поднимает со своими латинянами, диспутов требует… Религия сплетена с политикой, они зависят друг от друга… Спешить надо – и тебе к государю, и мне в Венгрию и Молдавию… Только мне без твоего прорыва с Менгли-Гиреем делать там нечего… И союз семейственный господаря и государя зависит от того, будет ли Менгли-Гирей на их стороне, обоих… вот так-то

– Мудр ты не по годам, дьяк Федор Васильевич Курицын… Куда мне, старику за тобой угнаться… Только и у нас есть порох в пороховницах, чтобы твоё посольство в Венгрию и Молдавию ближе к осени ускорить… Ведь крамольная мыслишка для государя и хана с твоей помощью вызрела…

– Бог в помощь! – по привычке напутствовал дьяк.

– А вот это уже ты зря… – отвернулся боярин и даже покраснел вроде. – Не божественное дело задумано, даже наоборот… Но полезное для Москвы и семейного союза государя и господаря… – Зло хохотнул. – И во вред превеликий королю Казимиру. По зубам татарской саблей…

«И ещё саблей по шее Пречистой с икон киевских в церквях, сожженных скоро крымской татарвой…» – с содроганием, но без всякого внутреннего трепета подумал Мамон. И, не прощаясь с Курицыным, пошел к Ивану Великому и Ивану Младому, поджидающих во дворце своего главного тайного наушника-советчика.


В дверь осторожно скреблись… Отец-государь и сын-соправитель не проронили ни слова при вошедшем бочком Мамоне. Задранный кверху нос с раздувающимися ноздрями и небольшой коричневой бородавкой, на сосредоточенном бородатом лице выражал живейшую готовность сообщить пришедшую на ум первому московскому боярину крамольную идейку, родившуюся входе беседы с дьяком Курицыным.

Государь встретил его мрачным сообщением:

– Слышал, небось, Казимир собрал значительное войско в Смоленске для удара по Москве с запада, и через своих лазутчиков пытается связаться с Ахматовыми сыновьями, Муртазой и Сеид-Ахматом, дабы те ударили с востока…

– Слышал, только ничего у Казимира не выйдет…

– Это почему же? – полюбопытствовал государь.

– Менгли-Гирей разрушит его планы… – самодовольно выдохнул Мамон. – А о царевичах Муртазе и Сеид-Ахмате можно государю пока не беспокоиться… Взаимная ненависть ханов Крымской и Золотой Орды не прекратилась поле изгнания и смерти хана Ахмата. Им даже новый турецкий султан Баязед запретил воевать между собой, пользуясь своим правом верховного мусульманского властителя. – Вспомнил Мамон то, что почерпнул из бесед с государевыми дипломатами, Курицыным, Плещеевым. – … Не до русских земель, не до Москвы волжским царевичам, на хана крымского зубы свои точат…

Ещё что ты узнал насчёт царевичей и хана? – всё так же мрачно спросил государь при напряженно сидящем, натянутым, как струна, сыне.

– Насчёт царевичей всё… Они долго не сунутся на Русь, это точно… Да и договора Казимира с Менгли-Гиреем особо бояться не надо… Султан Баязед не потерпит того, чтобы к его врагу, королю Казимиру, поддался, пускай временно, пускай через подкупленного мурзу Именека, его вассал… Хотя предпринять кое-что надо с предупредительными мерами… Вот мыслишка одна родилась после казни Казимиром бывшего киевского князя Михаила Олельковича и заточения заговорщиков из анти-королевской русской партии

– А иудеев король не тронул?..

– А чего их трогать, они же для короля безвредными оказалась… Не тронь дерьмо – оно и не воняет… Вот он их и не тронул, чтобы вони не пошло… ведь у него рыльце самого в пуху от подношений и даров иудейских… Да и куда иудеям бежать?…Не то, что русские православные князья – те хотели сюда податься со своими землями… Вот король и отыгрался на князе Михаиле…

– Какая же мыслишка у тебя, Григорий Андреевич, родилась в такой ответственный момент, после казни Михаила и измены тайной союзника насчёт хана крымского?..

– А ты, государь, сделай вид, что не знаешь о его тайном сговоре с Казимиром?

– Делать вид не дело государя. Действовать надо в интересах государства Русского. – Сказал громко и решительно Иван Младой и порывисто вскочил со скамьи.

– Вот и предлагаю действовать… – миролюбиво с блаженной улыбкой согласился Мамон.

– Ты же мне предложил делать вид, что не знаю ничего об измене своего союзника, – не так ли?

– Так, государь… – кротко сказал Мамон. – Только при этом послать к хану твоих послов великокняжеских, к примеру, Михайло Кутуза и Юрия Шестака с выгодными предложениями твоими, навеянными Казимировой казнью несчастного киевского князя Михаила… Ведь когда-то после ухода князя Михаила из Новгорода Казимир нарочно отказался отдать град во княжение Михаила или его брату Василию, сыну Симеона. Назло посадил вместо них наместником своего литовского вельможу Мартина Гаштольда… Киевляне не довольны таким наместничеством латинянина, а тут ещё казнь королём их любимого князя Михаила… Есть повод для недовольства… В Киеве ведь сейчас сидит сиднем латинский наместник-узурпатор… Вот и вели своим послам призвать крымского хана напасть на первопрестольный Киев… Казимиру мало не покажется… Да и хан пограбит древнюю столицу Руси в охотку… К тому же новый султан Баязед пальцем не пошевелит – ни за, ни против набега… Но от унижения Казимира только рад будет… А хан за твой совет погромить Киев поймёт, что ты его настоящий союзник… Ведь это наша русская земля, и государь православный велит чинить разор здесь, а не только не латинянин из временщиков… Клюнет хан на такое лестное предложение государя московского и от заключенного союза с Казимиром откажется ради добычи знатной с ведома православного государя… Как хитро?..

У государя от неожиданности пропал дар речи. Он только качал головой и морщился. Потом злыми-презлыми глазами посмотрел на сына и переспросил:

– Ну, как – хитро?..

Тот отвернул глаза от испепеляющего вопросительного взгляда отца: «Ну, как, принимаешь этот план неслыханного коварства сжечь и разграбить древнюю русскую первопрестольную столицу?» и пепельными губами прошелестел еле слышно:

– Это не для победителя татар… это для… – и задохнулся от внутренней боли и гнева. – …Разорителя чужими руками опасного союзника…

Государь ждал продолжения от Мамона. Дождался не скоро. Тот смотрел на Ивана Младого, словно ища его понимания и сочувствия. Потом начал говорить, почему-то с трудом и косноязычно, намекая, мол, и мысли о сожжении и грабеже Киева родились только потому, чтобы перетянуть Менгли-Гирея на сторону новых союзников, сватов господаря Молдавского Стефана и государя Московского Ивана Васильевича…

Государь слушал Мамона с напряженным вниманием. Иван Младой обхватил голову двумя руками, внутри его всё клокотало от ненависти при одной мысли, что древний первопрестольный град Руси может быть спалён и разграблен только потому, чтобы устроить семейный союз двух сватов, молдавского и московского. Когда он в бешенстве встал и хотел выскочить за двери, отец окатил его ледяным взглядом, как ушатом смертельно холодной воды ли, отравы ли, и рявкнул:

– Сиди… Слушай… дело говорит боярин… Крымский хан нам в спину нож наточил… А мы сделаем вид, что этого ножа не видим, только предложим короля подрезать в Киеве, если у хана ножик случайно какой завалялся… Тут он сразу и признается: «Есть у меня такой ножик на короля…» Ещё бы русский государь предложил татарину Киев порезать на куски ножичком, которым Москву король резать хотел… И сват Стефан только рад будет союзу с Москвой и Крымом… Такой триумвират ему в самом сладком сне не снился… А тут такая радость тройственного союза… И турки не страшны, и король Казимир на поводке… И дочка господаря – московская царевна… Каково?.. – Государь оглядел Мамона и сына и довольно хохотнул… – Ай, да Мамон отчебучил… Двум Великим князьям коленце выдал… Если Менгли-Гирея с твоей киевской затеей перетянем снова на свою сторону, если тройственный договор с господарем и с ханом сотворим, поедешь сватать Елену Молдавскую лично во главе великого посольства московского…

– Отец… о-о-тец… – простонал Иван Младой… – Ведь не может быть личного счастья на несчастье своих же единоверцев… Неужели ты не понимаешь, что, обрекая Киев на сожжение руками иноверцев, какими бы политическими мотивами ты не прикрывался, ты обрекаешь и триумвират союзников и венчание сына на…

– Ничего я не обрекаю… – взвился государь. – Наоборот, это новый путь…

…В никуда… к смерти… череде смертей… и ничего больше… – снова простонал Иван Младой с белым от муки лицом. – Ведь мы же прорвались в противостоянии на Угре с ханом Ахматом, и здесь прорвёмся… Только не надо сжигать Киев руками иноверцев…

– Без Менгли-Гирея мы никогда бы не одолели Ахмата, никогда не перехитрили короля Казимира…

– Господи… – простонал Иван. – Мамон, слушай, неужели ты поедешь с посольством к господарю Стефану?..

Тот задумался на секунду и сказал:

– Стар я уже для посольств государевых за невестами для Великого князя… Прав твой сын… Кого помоложе послать надо за невестой… А посредницей избрать нужно не старого боярина Мамона, а великую княгиню Марию Ярославну… А пировать на свадьбу сына, надеюсь, государь, пригласишь… – И хохотнул довольно. – Меда распивать на свадьбах знатным гостем возраст не помеха…

– Ишь, как губы раскатал… – незлобно усмехнулся государь. – Сначала нужно хана нацелить на Киев в ущерб Казимиру-латинянину, тем союз вечный с Менгли-Гиреем укрепить… Да, дьявольские мысли тебя, Мамон, посещают… это ж надо измены союзника не заметить, но предложить ему пожечь и пограбить православную столицу, до которой у самого руки не дотягиваются… Коротки пока государевы руки, да коварства с советчиками Мамонами не занимать… Авось, Господь простит за разоренный Киев… Не за собственную шкуру пекусь, а за всю землю Русскую… И ты, Иван, смотри и на ус наматывай… Знай, горьки хлеб и меда государевы, ибо…

– …ибо что?.. – встрял Мамон.

– …Тебе это не грозит это «ибо»… – успокоил его государь. – …Лукавцев это не касается…

– …А праведников?.. – не успокоился Мамон, легко согласившись с государем, что его при дворе держат за лукавца. – А как быть с праведниками, слушающих советы, государь?

– А праведникам ответ держать за советы и деяния лукавцев… – горько промолвил Иван Младой за отца. – Ибо за труды и свершения государей Господь судит строго, отрядив им свою власть небесную – волю князью превратив в господнюю – предоставив право святое распоряжаться на своей земле, как в господней отчине… Ибо государей не столько современники, сколько потомки судят за «господнюю долю», обращая её в народной памяти в «княжью долю».

Мамон неуклюже в пояс поклонился сначала государю-отцу, потом соправителю-сыну. И несколько ошеломленный, с бегающими мурашками по спине вышел, ибо не ожидал такого поворота темы господней и княжеской доли и воли от юного праведника Ивана Младого, смутившего старого лукавца неожиданными поворотами и прорывами мыслей об ответственности власти перед совестью и потомками.

## 3. Свадебные подарки хана-союзника

Государь тут же послал послов великокняжеских Юрия Шестака и Михайло Кутуза, чтобы разрушить мирный договор хана и короля предложением Менгли-Гирею воевать Киев уже в качестве неприятеля Казимира.

Послы что-то бубнили о мести королю за казнь киевского князя Михаила Олельковича… Хан слушал толмача вполуха… Менгли-Гирей сразу расколол послов: те нарочито обходили подводный камень заключения мира между Литвой и Крымом и напирали на предложение государя хану идти на Киев. Словно разрешение на разграбление первопрестольной русской столицы требовалось получить не у Казимира, а у Ивана Великого.

Смущало хана, что московский государь ни словом через своих послов не укорил хана за его королевскую измену и разрыв договора с Москвой. А от личной просьбы государя пойти на Киев и опустошить его у хана аж дух спирало, не ожидал он такого «совета» от русских государей.

Зло буркнул, поблескивая узкими заплывшими от жира глазками:

– Неужто не жалко Киева, послы московские?..

Те топтались неуклюже, спрятав голову в плечи, переминались с ноги на ногу, но не отвечали насчёт московской жалости и жестокости. Хан понял, что не получит ответа ни на один интересующий его вопрос ни по поводу московской жалости к Киеву, ни об осведомленности государя относительно ханского мирного договора с Казимиром.

Послам хан сказал, что своё решение идти или не идти опустошать Киев он сообщит завтра. Тут же вызвал одного ученого иудея Моисея, которого рекомендовал в ближний круг советчиков хана ещё с давних времён заключения мирного договора Таврической Орды с Москвой кафский купец Кокоса. Собственно, через Моисея хан Менгли-Гирей осуществлял сношения и с иудейской анти-королевской партией в Литве, и с самим королем Казимиром.

«Пусть иудеи считают, что крутят ханом и королём, – думал хитрый Менгли-Гирей. – Король пусть пляшет под иудейскую дудку, а хан сам возьмёт из рук иудеев их дудку и заставит плясать иудеев, хан любит весёлых плясунов, из иудеев особенно».

Хан спросил пришедшего к нему советника Моисея, знает ли государь Иван о договоре Литвы и Крыма, и почему московский государь натравливает его на Киев – неужто только из-за мести королю после показательной казни бывшего киевского князя Михаила.

Моисей для начала напомнил хану, что Менгли-Гирея на государя Ивана вывели небезызвестные ему Кокоса и Мамон, и что государь Московский не изменял своему устному или письменному слову ни в дни торжеств, ни в дни опалы Менгли-Гирея. Хан кивнул головой, давая понять, что ценит слово государя и усилия иудеев, вообще, и Мамона с Кокосой, в частности, по расположению его, Менгли-Гирея, к дружескому, искреннему союзу с государем Московским.

Относительно того, знает или не знает государь об измене хана и его договоре с королём, Моисей осторожно сказал, что, конечно, знает, но внял мудрому совету Мамона сделать вид, что «знать об этом не хочет, чтобы не разочароваться в старом друге и союзнике».

Хан весело хлопнул кулаком себя по колену и зло подумал про себя, что призывом идти и опустошить Киев государь предоставляет ему последний шанс подвести черту под испытаниями, выпавшими их дружбе и как бы оживить выдохнувшийся мирный договор старых друзей и союзников. Можно было бы этим и удовлетвориться, но хан спросил иудея насчёт стратегических целей государя, где набег на Киев крымских оказывался всего одним, пусть немаловажным звеном, в цепочке сложной восточноевропейской геополитики.

Ученый иудей Моисей подробно просветил Менгли-Гирея, что набегом на Киев выстраивается временный антиказимировский блок Москвы, Крыма, Молдавии и Венгрии. И сразу за набегом Менгли-Гирея на литовский Киев последует утверждение мирных договоров Москвы с Венгрией и Молдавией. А знаменательным апофеозом триумвирата государя, господаря и хана будет свадьба дочки Стефана и сына Ивана в Москве.

– Пришлю я свадебный подарок Москве из сожженного и опустошенного литовского Киева, порадую, раз он того хочет, русского государя, моего верного союзника… – расплылся в зловещей улыбочке хан. – Порадую, блаженного друга-союзника Ивана, так сказать, великого в своих дипломатических коварствах…

Хитрый Моисей тактично и бесстрастно поправил хана:

– Подарки из киевских трофеев следует послать государю непременно… – он сделал легкую паузу, и хан метнул в него свой гневный вопросительный взор – ну и что дальше? – …Только не надо обижать государя нарочитым намёком, тем более, письменным или устным, что это трофейные подарки посланы ханом на свадьбу сына государя…

– Как это?.. – удивился Менгли-Гирей. – Послать подарки киевские и не обидеть подарками… Разве так можно?..

Иудей мягко улыбнулся и добавил ангельским голосом:

– Послать киевские подарки нужно как можно быстрее, не привязывая их к свадьбе Ивана Молодого и Елены Волошанки… А уж после этого мы и союзы государя с господарем и свадьбу устроим, как полагается… Укрепим дружеский союз их семейственным… А хану уроки из двух договоров извлечь надо и оставить один договор, старый и проверенный годами с государем…

Последнее замечание было неслыханной дерзостью. Хан хотел дать волю своему гневу, ещё бы его укорили в неверности государю и данному ханскому слову… Но Менгли-Гирей, закрыв глаза, ослепшие от нахлынувшей ярости и боли, прошелестел одними губами:

– Я буду верен своему ханскому слову и своим союзникам московским государю Ивану и его соправителю-сыну… до гроба… Аллах тому свидетель. На нашем веку измен не будет, а после нас пусть решают потомки наши – быть или не быть союзу Москвы и Крыма…

Менгли-Гирей по напряженному лицу Моисея понял, что в этих торжественных клятвенных словах должно быть место и иудеям, без усилий и трудов которых не было бы и союза Москвы и Крыма, и анти-литовской их коалиции… Хотел было уже озвучить мысли о месте иудеев в союзе Москвы и Крыма, их праве воспользоваться плодами этого союза, будь то в землях Москвы или Крыма, но передумал и раздраженно махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

Утром хан вызвал послов государевых Шестака и Кутуза и велел им передать, что по-прежнему считает себя верным союзником государя и неприятелем короля, и в знак ненависти к Казимиру исполнит то, что он должен совершить, укрепив союз с Москвой, – опустошить литовский Киев…


Уже скоро осенью 1482 года хан Менгли-Гирей с многочисленной татарской конницей подошел к Киеву. Сопротивление хану на берегах Днепра на удивление многих в Москве и Литве было небольшим, робким – чувствовалось, что горожане не ждали набега…

Киевские вельможи даже не успели толком организовать достойную оборону, а королевский наместник вместе с воеводой Иваном Хоткевичем продемонстрировал всем свою полную беспомощность в отражении угрозы. Крымские полководцы уже не могли, да и не хотели сдерживать своих воинов, нацеленных на знатную добычу киевскую, раздраженных и сдерживающих себя от разорения и грабежа мелких городов на своём пути. Войско крымчаков жило мечтой об опустошении первопрестольной столицы, упоении неслыханным грабежом – и дорвалось до своей цели.

Киев был взят в одночасье, пленён тамошний никудышный воевода Хоткевич, вооруженная до зубов литва побежала, русские защитники Киева забились в свои щели…

Крымчаки, как прожорливая степная саранча растеклась по первопрестольному Киеву. Крымчаки не щадили ни старого, ни малого, ни женщин, ни детей, в охотку грабили и богатеев, и бедняков, если у тех было хоть что-то малость ценного, что можно было унести и увезти в конских повозках. Обдирали с неслыханной радостью и энтузиазмом знаменитые на весь мир церкви и монастыри, возрожденные после Батыева нашествия и отстроенные заново.

В Софийском соборе и Киево-Печерской лавре крымчаки расхитили утварь и ризы, содрали оклады с драгоценных старинных икон, выдирали украшения со стен, потолков, полов. В довершение всего крымчаки запалили и обратили в пепел монастырь Печерский. Волна татарской конницы, озверев от грабежей и опустошения, как нахлынула неожиданно, так и отхлынула, уведя с огромный полон вместе с откупом со всех живых, кто остался в разоренном и опустошенном Киеве.


А в Венгрии у короля Матфея уже находился с московским посольством дьяк государев Федор Курицын. Вельможа Ян не обманул его в Москве. Дьяку был оказан поистине королевский приём сразу после нападения татарской конницы крымчаков на многострадальный Киев, принадлежащий врагу Венгрии и Москвы королю Польши и Литвы Казимиру. Обе стороны при утверждении договора, заключенного в Москве, и разменных государственных грамот условились вместе воевать Польское и Литовское королевство в удобное для государя Ивана и короля Матфея время.

К тому же государь московский через своего доверенного посланника, дьяка Курицына потребовал в свете заключенного договора от короля Матфея поспособствовать улучшению гражданского образования Руси и развитию новых ремёсел и промыслов. Доставить из Европы в Москву инженеров и пушкарей, умеющих лить пушки и стрелять из них; получать серебро для производства драгоценных больших и малых сосудов; зодчих для строительства и обустройства церквей, домов, городов; горных мастеров для добывания драгоценных руд и металлов.

«У нас есть огромные запасы серебра и золота, но мы не умеем чистить руду… – передавал слова государя дьяк Курицын королю Матфею в присутствие вельможи Яна. – Услужи нам в добыче и очистке руды, и тебе услужим всем, что находится в моём государстве».

Надо ли говорить, что московская политика сдерживания Казимира и союза с Менгли-Гиреем проводилась в русле дружбы государя Ивана и с королём Матфеем, и с господарем молдавским Стефаном, мужественном в опасностях и в многочисленных победах над турецким и венгерским воинством. Одно плавно перетекало в другое. Дружба и союз с господарем Стефаном были даже более важны для Москвы, поскольку объединяющими были единая вера греческая, сходство в обычаях и нравах, употребление одного языка в церковной службе и в делах государственных.

Радостью для короля Матфея стал и искренний ответ Москвы утвердить семейные узы между сватами, господарем и государем, по их взаимному желанию, наметив в самое ближайшее время венчание и свадьбу невесты молдавской Елены Волошанки и жениха, великого князя Московского Ивана Младого. Наверное, такая свадьба могла бы служить оберегом и Венгрии, и Молдавии от турецких поползновений, если гарантом невмешательства султана Баязеда мог считаться верный союзник государя хан Менгли-Гирей, смело посягнувший на Казимиров Киев, преподнесший тем самым своего рода свадебный подарок московскому союзнику, свату…

Посланник к королю Матфею дьяк Курицын, возвращаясь в Москву, неожиданно был задержан турками, но стараниями короля и ещё большими усилиями хана Менгли-Гирея, лоб разбивавшего в усердии доказать верность и привязанность московскому государю, был вскоре освобожден.


К господарю Стефану, на радость династических сватов, за невестой Еленой Волошанкой отправилась в Молдавию московская дружина во главе с Михайло Плещеевым. Еще бы, такое ответственное поручению государя. В Молдавии должен был и свершиться торжественный обряд обручения невесты Елены Волошанки и жениха Ивана Младого. И обряд свершился в присутствие господаря Стефана, покровителю добродетели, радостному в привалившем его отчизне счастье отца и правителя. Стефан отпустил дочь-невесту в Москву со своими знатными боярами: Ланком, Синком, Герасимом и с женами их.

Свадебному поезду по дороге из Молдавии в Москву надо было ехать через южные земли Великого Литовского княжества. Казимир после разгрома, учиненного ханом Менгли-Гирея, мог бы и завернуть свадебный поезд к московскому свату, союзнику крымского хана. Молдавские бояре тревожно жужжали о злокозненном короле в полной уверенности, что всего можно ожидать от противника господаря и государя.

Но на границе литовского княжества свадебный поезд встретил какой-то невзрачный иудей, посланник от короля Казимира, сообщивший, что король не только дал молдавской невесте свободный путь к её московскому жениху, но даже обещал прислать дары в Москву ко дню её свадьбы в знак особой королевской учтивости.

Король куртуазный, пусть недруг сватов, все же сделал «жест доброй воли» при зарождающемся чуде любви и молодости. Мол, войны и политические интриги, с одной стороны, временны и преходящи но любовь и венчание со свадьбой молодых, с другой – это вечное, непреходящее…

Пусть в мире всё смешано-перемешан, пусть мясо варится в чанах, а над чанами мухи жужжат; мудрый король, отдающий дань любви, всегда за то, чтобы мухи жужжали отдельно, и мясо тоже подавалось к праздничному свадебному столу отдельно – без надоедливых, тем более, несущих заразу мух…

Король здесь явно оказался на другой победной стороне – любви жениха и невесты, любви, которой ещё дано пробудиться и молодости, быстрокрылой, не всегда обращающейся в старость, а не на стороне сватов, старых по всем меркам правителей и старых неприятелей короля.

Ведь король был тоже женат неоднократно, многажды влюблялся и имел множество любовниц, отдавая предпочтение почему-то красивым южанкам, среди которых часто встречались роскошные волоокие и пышнотелые иудейки. Казимир считал, что королевские обязанности любви, не важно, платонической или плотской, не помеха. И что все безлюбые, не влюбленные люди достойны презрения, потому что святая любовь, а не греховная война должна править миром.

Король Казимир имел тайные надежды, что когда-нибудь по примеру Стефана Молдавского и Ивана Московского он тоже устроит династический браки породнится с русским государем, только отдаст за московского престолонаследника не свою дочь, а сына Александра женит на княжне из государева рода… И вот тогда удастся обтяпать свои делишки с влиянием на Москву, перетягиванием политического одеяла на свою сторону… Только когда такое сбудется?.. Может, и короля Казимира уже не будет на этом свете?


А крымский хан Менгли-Гирей незадолго до венчания и свадьбы Ивана Молодого прислал Великим князьям, соправителям Русского государства поистине ханский подарок: трофейные золотые дискос и потир киевского собора Святой Софии.

Сын и отец вместе с самыми приближенными боярами и священнослужителями, среди которых был Григорий Мамон и протоирей Алексей, с чувством огорчения и даже стыда разглядывали массивное блюдо из чистого золота, на котором во время богослужения лежали хлебные просфоры, и чашу-потир, где освещалось вино для причастия.

Сей странный, по форме и содержанию, ханский дар оскорблял чувства православных, о чём кто-то пробурчал за спиной государя, выражая горькое сожаление, что новая православная столица послала варваров-иноверцев в древнюю русскую православную столицу, где Русь крестилась, жечь и грабить святые церкви и святыни христианские. И вот такой оскорбительный подарок…

Государь, не оборачивая головы, сделал недовольный жест в сторону оскорбившихся шептунов их бояр и духовных и сказал твёрдым голосом, не терпящим возражения:

– Я мог бы даже не показывать вам этих даров хана… Если бы оскорбился, как многие из вас, выкинул бы или отослал назад – в Киев, разумеется, не хану-иноверцу… – Зыркнул по глазам, как опалил молнией государевым взглядом. Вовремя вспомнил, что из присутствующих кроме сына и Мамона никто и не знает, что хан-союзник исполнял волю и требование Москвы. Сказал, взвешивая каждое слово, которое впечатывалось в своды дворца, как раскат грома. – Не из-за этого дара, а за союзническую помощь в борьбе с королём Казимиром, за взятие Киева в литовских землях, я вынужден изъявить глубокую благодарность верному союзнику. Я думаю сначала и единственно о выгодах Русскому государству из союзнических обязательств против врагов Руси, к которым относится её давний, закоренелый и коварный враг король Казимир… За взятие Киева я буду благодарить хана, убеждая его и впредь ревностно исполнять условия союза Москвы и Крыма… Насчёт даров не будем спешить в своих оценках… Крепко подумаем. прежде чем оскорбляться или радоваться…

Государь дал понять, что разговор окончен, но уже в дверях попросил задержаться протоирея Алексей и боярина Мамона.

Пока те медленно и церемонно подходили к государю, Иван Младой шепнул отцу:

– Вот и получил подарок ко свадьбе… Удружил хан… Своей издёвкой горло сдавил верёвкой…

Тот, не разжимая губ, недовольно процедил, еле слышно:

– Разобраться бы надо во всём, а потом уже оскорбляться или горевать… Что-то сказать хотел хан или кто надоумил его…

– Мамон говорил, что при нём в главных советчиках иудей Моисей ходит, они с Кокосой так хану Менгли-Гирею насоветовали… – И уже тревожным свистящим шепотом… – Неужто иудеи знак подали?.. Откуда непосвященному в тайны православия знать смысл таинства причащения, тайну евхаристии?..

Они долго молчали вчетвером: великие князья, отец и сын, Мамон и Алексей-«Авраам». Понимали, что им придётся разгадывать загадку из области высших религиозных и человеческих откровений…

Начал каким-то странным глухим голосом государь

– Перед тем, как вместе разобраться в том, какой знак нам, властителям и духовным православной церкви подал хан или…

Грозно посмотрел на Мамона, потом на священника Алексея.

– …Его советчики из иудеев или латинян… вот что хочу сказать. Пусть сначала Иван по памяти прочитает слова Христовы, сказанные на Тайной Вечере, а потом призываю вас задуматься о тайне знака, таинстве причастия, связать всё это воедино и высказаться… Не надо пока возбуждать ропот недовольства, чтобы знали о подарке многие… Тех, кто видел ханский подарок, я заранее предупредил: если будут худые мысли, прикажу замолчать, а не то язык отрежу… Иван…

– В Евангелие от Матфея так сказано: «И взяв хлеб, и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть тело Моё, которое за вас предаётся; сие творите в Моё воспоминание. Также и чашу после вечери, говоря: сия чаша есть новый завет в Моей крови, которая за вас проливается…» – Иван Младой остановился и легонько кашлянув, продолжил яснее и звонче. – Поэтому и называется таинство причащения-евхаристии Вечерей Господней, Трапезой Господней, таинством Тела и Крови Христовым…

Государь лёгким движение пальцев правой руки оборвал сына и пригласил к размышлениям вслух отца Алексея-«Авраама».

– Всё правильно… Сами же Тело и Кровь Христову называют в церкви Хлебом небесным, Чашей жизни или Чашей спасения… И ещё называют Святыми Тайнами или Бескровной Жертвой… – Посмотрел на государя, потом на Мамона – может, они что хотят добавить. Видя, что мамон нарочно отвёл глаза в сторону, отказываясь пока брать слово, Алексей продолжил. – Таинство, как известно всем христианам, состоит из двух главных моментов: пресуществление хлеба и вина в Тело и Кровь Господни, осуществляемые Духом святым по молитве священника; причащения-принятия верующими этих знаков…

– Продолжай, продолжай, святой отец… – ласково поддержал Алексея государь.

– Хорошо, государь… Для разгадки смысла дара из Киева надо вспомнить, что греческое слово «евхаристия» буквально означает «благодарение», так как священнослужитель перед освящением хлеба и вина в молитве вспоминает великие дела Бога, прославляет и благодарит Бога за заботу о простом человеке. Важно напомнить тебе, государь, что верующие в христовой церкви в это время также благодарят Бога за ту жертву, которую Он принёс всем людям для их спасения…

Как бы размышляя вслух в унисон своих мыслей о таинстве причащения, государь, глядя почему-то в упор на Мамона, продолжил оборванную на полуслове мысль протоиерея Успенского собора.

– …Обряд причащения совершается только после таинства покаяния… Слышишь, Мамон… При условии отпущения всех совершенных в прошлом грехов… Насчёт будущих грехов – не знаю… Несоблюдение условия отпущения всех грехов, а также недостойное принятие причащения – то есть без всякой внутренней благодарности господу! – является грехом огромным, возможно, смертным…

– …Не смертным… – спокойно возразил Мамон. – Это для меня очень важно, что не смертным…

Государь тревожно посмотрел на отца Алексея, чтобы он тут же разрешил заблуждение по поводу «смертного греха» при несоблюдении условий отпущения грехов или недостойном принятии покаяния.

– …Не смертным, но очень большим грехом… – равнодушным голосом засвидетельствовал протоирей маленькую победу Мамона в возникшем летучем споре с государем. – …Суть не в определении малости или величины греха, а в непостижимости для человеческого разума таинства причащения… Поскольку таинство евхаристии из разряда неразгаданных… – кивнул на дискос и потир, подарки хана, к тому же из Киева, столицы крещения Руси и зарождения христианства в русских землях. Повторил упрямо и нравоучительно. – …Таинство евхаристии является, пожалуй, самым непостижимым в христианстве… Не такие умы, как мой… – На секунду задумался, желая сказать «наши», но чтобы не обидеть чувств великих князей, показал глазами на Мамона и продолжил говорить. – …Мамонов и других остановились перед барьером непостижимости… Хотя, правда, есть у меня одна шальная мысль насчёт присутствия в таинстве Святого Духа и работы души и внутренней свободы простого смертного человека, но как-нибудь потом… Если во всех других таинствах передача божественной сверхъестественной силы происходит в форме внешних священнодействий, то в евхаристии это осуществляется посредством принятия пресного хлеба и вина, превращенных, по церковному, как правильно сказал Великий князь Иван Младой – «пресущественных» в тело и кровь Христовы…

Снова долго молчали… Потом, наконец, Иван Младой взял в руки дискос и потир из Киевского собора Святой Софии, странные, страшные, в какой-то мере просто оскорбительные дары хана и государю, и жениху-сыну великому князю и с душевным надрывом, со слезами в горле стал говорить.

– …По глубинному, внутреннему значению это таинство евхаристии, совершаемое с помощью этих священных драгоценных атрибутов христианской церкви, приравнивается к искупительной голгофской жертве…

Иван вспомнил и свою мать, её и свои собственные пророческие сны в «последних временах семитысячелетия» о её и его собственных «последних временах» человеческой жизни и ещё глуше, проникновеннее заговорил:

– Как в искуплении, в таинстве евхаристии посредством принятия Тела и Крови Христовых происходит не только полное духовное очищение и освящение человека, но и действительное соединение верующих с самим Иисусом Христом… А вместе с тем происходит соединение всех верующих между собой и объединение их в единое Тело Христово. Как сказано в Священном писании, «едущий Мою Плоть и пиющий Мою кровь пребывают во Мне, и я в нем»… Может быть… Нет, именно, непременно поэтому, единение со Христом является для человека истинным источником его духовной жизни, залогом спасения и Воскресения не только духом, но и телом…

Только про себя Иван Младой подумал с убийственным отчаянием и оцепенением: «Когда говорят о Воскресении, то подразумевают происшедшую до этого смерть… Воскресение Христа уже произошло, а до воскресения всех смертных, умерших и тех, кто умрёт завтра, послезавтра, на последнем отрезке «последних времён» – для всех надо ждать второго пришествия Христа… Дождёмся ли?.. Дождусь ли я?.. А чего собственно ждать сначала – завтра, послезавтра… Воскресение…».

«Иудеи прислали Киевскую Святыню для обряда евхаристии в Москве… Что бы это значило?.. – Подумал, поморщившись, Мамон. – Или хан сдуру на золотишко позарился? Потому и подарок дорогой жениху Ивану Младому и невесте Елене Волошанке отрядил…»

– Хан прислал это государю-свату, как подарок ко свадьбе жениху и невесте… Пусть так думают все и мучаются, что бы это значило… Это нам знак, от Моисея… – сказал на ухо Мамону протопоп Алексей.

– От ханского советчика Моисея?.. – переспросил Мамон еле слышно.

– Нет… Не только от того… От пророка, слушавшего на горе Сиона глас Бога Яхве, и предупредившего всех о рождении Христа и о его втором пришествии тоже…

– О чём вы шепчитесь?.. – недовольным голосом с внутренним раздражением спросил государь…

– Есть догадка, государь… Обмозговать надо, как следует… – И неслышно для Великих князей московских Алексей-«Авраам» прошелестел холодными губами. – Насчёт новой обновленной веры христианской в соединении с Моисеевыми откровениями Старого завета… В освобожденной от хана-фараона Москве – втором Священном Израиле…

## 4. Венчание Ивана Младого и Елены Волошанки

Свадебный поезд из Молдавии с невестой Еленой Волошанкой благополучно, без приключений докатил до Москвы. Прибыл вовремя, как раз сразу после Филипповского поста. От Рождества Христова до Крещенья невеста жила в Вознесенском монастыре у бабки жениха, матери государя, инокини Марии Ярославны. Венчание было назначено в самый праздник Крещенья.

До венчания жениха с невестой показывали друг другу. Все хлопоты по древней процедуре предвенчального знакомства легли на плечи инокини Марии, которую великие сваты, господарь Стефан и государь Иван, именовавшиеся в своих землях «Великими», милостиво захотели избрать в посредницы блестящего династического брака.

Жених Иван, перед тем, как увидеть впервые свою невесту спросил отца с каким-то надрывом:

– Отец, ты ответил крымскому хану?..

Государь поднял на сына удивленные глаза и ответил вопросом на вопрос:

– Почему это должно волновать тебя?

Иван Младой стушевался и немного замешкался, потом взял себя в руки и сказал каким-то грустным, усталым голосом:

– Я день и ночь думаю о смысле ханского подарка…

– Я тоже… – кивнул угрюмо головой государь

– Не важно, хан Менгли-Гирей это придумал или иудей Моисей… Только дело в том, что татары, порубив, как живые деревца, тела безвинных жителей древней русской столицы, пролив ручьями и реками кровь этих безвинных граждан, прислали к моему венчанию похищенные их Святой Софии, дискос и потир, в которых освящаются во время богослужения: просфоры и вино, Тело и Кровь Христова – в таинстве причастия, где надо нам каяться и каяться…

– Ну… – угрюмо отозвался государь

– Может, татары с иудеями нас призывают каяться, что мы с тобой согласились принять дьявольский план Мамона натравить татар вырезать русских в древней русской столице, как в Батыевы времена?..

Государь только покачал головой и так же горестно сказал:

– Думал я и об этом… Не тебе одному этот свадебный подарок, между прочим… – Посмотрел в упор в глаза сына, удивлённо вскинувшего голову вверх. – Это призыв каяться больше государю русскому Ивану Великому, нежели его соправителю-жениху Ивану Младому…

– …Не понимаю… О чём ты, отец?..

– А ты сам подумай – откуда прислали литые из золота дискос и потир?

– Из Киева… Из собора Святой Софии… Ну и что?..

– Вот то-то и оно… Намёк уже не тонкий, а толще не придумаешь… Татары с иудеями объединились, саму Святую Софию призвали, чтобы заставить каяться государя московского за его кровавые деяния, что в граде Святой Софии – Новгороде, что в Киеве… Новгородская хитрая печать просматривается: кайся, Москва за поруганную святую Софию града вечевого русской вольницы… Может так?.. Не тебе, сын, подарок покаянный, а государю?..

Иван Младой с ужасом увидел, как исказилось гримасой боли и страдания лицо отца. Душевное потрясение государя было не меньшим, если не большим душевного потрясения от свадебного ханского подарка жениха- сына. Иван Младой только и вымолвил глухим надтреснутым голосом:

– Прости, отец… Я всё в себе копаюсь, мучаюсь… Думаю о собственном покаянии в жутких предчувствиях, что татары и иудеи своим подарком подталкивают к крамольной мысли, что Бог-отец и Бог сын не благословляют нашего союза с Еленой, дочерью господаря Стефана…

Государь усмехнулся ещё горше и горько вымолвил с таким же душеным надрывом:

– Так ведь и я с твоих слов могу подумать, что Бог-отец и Бог-сын не благословляют моего союза с господарем Стефаном, королём Матфеем и даже с ханом Менгли-Гиреем…

У Ивана Младого мелькнула в мозгу некая догадка, и он тут же поделился с загрустившим отцом.

– А я вот о чём подумал… Ведь нам крымским ханом посланы драгоценные дискос и потир, употребляемые во время богослужения в православной церкви… Конечно, хан до всего этого далёк… Подтекст, тайный смысл в подарок великим князьям московским мог вложить только мудрый иудей Моисей… Вот видишь, цель достигнута, он и тебя и меня смутил… И покаянием нашим, и жертвенностью моей и моего брачного союза… Сим жертвенным ритуалом осуществляется какая-то ветхозаветная тайна, иудейская мистика…

– Ты хочешь сказать, что прислан ханский подарок с тайным сакральным иудейским подтекстом?..

– Не только это, отец… У меня такое впечатление, что иудеи и прибытие самого свадебного поезда подгадали не случайно… К Рождеству Христову, а венчание подогнали к празднику Крещению, когда все воды мира обновляются…

– От Рождества до Крещения… Любопытно, весьма… – повторил задумчиво государь. Углубился в свои государственные мысли. Сказал, как отрезал. – Хан верен союзу со мной, Казимиру не удалось перетащить его на свою сторону. Русь благодаря этому союзу сбросила удавку ига Золотой Орды Ахмата со своей шеи… А дальше поживём – увидим, как шутил твой умудренный тяжким жизненным опытом дед Василий Тёмный… При моей жизни хан мне не изменит… А ты уж там сам смотри, чтобы и тебе хан не изменил… Твоим браком мы многое в мире изменим, Казимира объегорим, его земли к Москве отпадут… А с иудеями посмотрим… Неужто что-то в этом есть от пророка Моисея: вершится новая власть на земле Русской и вера новая вершится – от Рождества Христова до Крещения?.. Ну, ладно, сын, пора… Иди на смотрины невесты…


Когда жениха и невесту показали друг друга впервые, Иван влюбился в Елену с первого взгляда… В предпоследний год «последнего времени» семи тысяч лет от сотворения мира, когда и пасхальные таблицы, используемые на Руси, исчерпались, Елена признается Ивану, что и она влюбилась в него с первого взгляда…

Молдавская невеста, ослепившая Ивана Младого бесподобной красотой и девичьей статью, выходила во время смотрин в разных драгоценных нарядах и уборах – «казала сряду».

У Ивана бешено билось сердце. Когда влюбленными глазами глядел он прекрасную незнакомку из далёких южных земель господаря Стефана, малыми средствами творящего великое под носом литовского короля и турецкого султана. Но кроме уважительного чувства к древнему роду отца невесты возникало нечто иное радостное и тревожное чувство влюбленности, свойственное только бесшабашному молодому сердцу. Зрелости и тем более старости неведомы эти сводящие с ума порывы молодого сердца, бросающие то в жар, то в холод. С робким юношеским удивлением Иван Младой ловил пугливо-любопытные взгляды высокой стройной девушки с блестящими живыми глазами. В них светились недюжинный ум и благородство трепетной и тонкой души.

Она его притягивала сильнее миллионов магнитов… Почему-то Иван тут же вспомнил о своей матушке Марии, которая тоже притянула отца магнитом любви, а отец уже после рождения его, Ивана, воспротивился от этого притяжения – и всё это якобы во имя высших государственных целей и устремлений…

Вот и сейчас те же государственные цели и устремления Руси Ивана Великого призвали к этому брачному союзу жениха и невесты, к семейственному политическому союзу государя и господаря. Иван Младой предавался мыслям об этом союзе, не дающем покоя голове – мотивами покаяния, очищения и жертвенности, навеянными ханским и иудейским подарком золотого дискоса и потира… А ещё смотринами в промежутке от Рождества Христова до Крещения, венчанием на великий христианский праздник Крещения…

При таких тревожных, мятежных и искупительных мыслях жених излишне равнодушно осмотрел приданое невесты: драгоценные сосуды и украшения, дорогие меха, бархаты, паволоки, какие-то старинные церковные книги и древние тайные писания…

«Потом после Крещения разберёмся в древней священной тайнописи, вместе с женой кареглазой, может, там что и полезное есть для любви влюблённого мужа…» – подумал про себя Иван Младой и неожиданно улыбнулся невесте раскованной, немного даже озорной, белозубой улыбкой, чем немало смутил молодую, опустившую долу очи и голову в драгоценном уборе…


Иван Младой мучительно размышлял о венчании на Крещенье в новом Успенском соборе, отстроенном по плану государя Ивана венецианцем Аристотелем – за четыре года – как раз за год до «стояния на Угре», и освещенном 12 августа 1479 года митрополитом Геронтием с епископами…

На глазах пекшегося о главном московском соборе Геронтия, когда тот уже сменил в Москве первосвятителя Филиппа, и рухнул старый Успенский храм, сложенный уже до сводов. Аристотелем, нашедшим новую глину за Андроньевым монастырем, выкопавшим новые рвы, заложившим новый храм Успения, был выстроен, наконец, чудесный собор. Он поражал воображение Ивана Младого от основания до куполов, чудесным месторасположением, редкостной гармоничностью и соразмерностью форм, а также величием архитектурного плана, его воплощения.

В этом новом грандиозном величественном Успенском соборе, главном храме Руси святой, Ивану Младому первым из Великих князей предстояло венчаться браком в праздник Крещения. И мысли об этом венчании не давали покоя Ивану. Всё тут перемешалось. И рухнувший старый храм, и возрождение его, и четырёхлетнее строительство, и даже скандальное освящение собора, когда был дан повод для конфликта между духовной и государственной властью во время крестного хода; а тут ещё ханский подарок, с подтекстом покаяния перед Господом-отцом и Господом-сыном, смотрины между Рождеством и Крещением, венчание на Крещение.

Уж что-что, а централизация и усиление власти его отца-государя, укрепление государства перед избавлением от татарского ига, успеха Москвы во внутренних делах и внешних сношениях с иноземными странами должны были неизбежно сказаться на взаимоотношениях государя с православной церковью и её первосвятителем митрополитом. И Иван Младой оказался свидетелем столкновения светской власти государя и духовной власти митрополита. Это зрело подспудно, тлело без дыма и тем более пожара конфликтного, но когда-нибудь это должно прорваться. И прорвалось при освящении Успенского собора, где дано было служить Алексею-«Аврааму», новгородскому источнику государя, вызванному им в Москву сразу после падения града Святой Софии…

Иван Младой вспомнил, как при обряде крестного хода в освящении новой и главной русской святыни – Успенского собора отец позволил себе сделать резкое недвусмысленное замечание митрополиту Геронтию. По мнению государя, заносчивый Геронтий совершил трудно объяснимую ошибку, поведши крестный ход против солнца. Недовольство вслух государя было даже кем-то из бояр и духовных поддержано, мол, уже раз обрушивался собор, потом свыше четырёх лет строился, и вот, считай, что снова обрушил своды нерадивый первосвятитель, не в ту сторону поведший крестный ход.

Когда митрополит отказался подчиниться возмущенному государю, уверенному в своей правоте, отец в неописуемом гневе запретил Геронтию освящать вновь построенные церкви в русских землях. На лицо отца тогда страшно было смотреть, – Иван Младой живо вспомнил всё в мельчайших подробностях. Возмущенный публичным вмешательством светского государя в сугубо церковные дела, после того, как их конфликт при освящении собора приобрел широкую огласку, митрополит удалился в монастырь.

В начавшемся богословском споре по поводу правильности или ошибочности обряда крестного хода государя поддержали его духовник, ростовский архиепископ Вассиан Рыло и, совершенно неожиданно, архимандрит кремлевского Чудова монастыря Геннадий Гонзов. К удивлению Ивана Младого мудрый духовник, преподобный Вассиан не мог привести никаких письменных свидетельств в пользу своей правоты и ссылался лишь на древний обычай. Ещё страннее высказался Геннадий: «Пусть митрополит докажет, что древний обычай неверен, а не наоборот, нам нужно доказывать верность этого обычая…» Уже тогда Ивана Младого поразила плохо скрываемая ненависть Геннадия к митрополиту и желание приблизиться к государю, влиять на него.

Наконец, митрополит, подумав, отказался критиковать старинный русский обычай, куда его хитроумно подталкивал Геннадий, и сделал упор на следование греческому образцу обряда крестного хода. «А чем же отличается этот греческий образец, если русский обычай того же обряда просто скопирован с него?» – взвился Геннадий и заслужил многочисленные одобрительные голоса духовных и бояр.

Тогда митрополит, как спрятанную в рукаве крупный, всех побивающий козырь, выдвинул на авансцену богословского диспута своего сторонника, игумена, только что совершившего паломничество в Грецию на святую гору Афон. Инок презрительно посмотрел в глаза Геннадия и сказал: «На Святой горе Афона своими глазами видел, что так же, как митрополит Геронтий освящали церковь, и со кресты против солнца ходили…». Геннадий возмутился: «Может, ты всё перепутал в Греции…» Инок брезгливо бросил через плечо: «Поезжай в Афон, на святую гору – сам убедишься…» Конечно, чтобы разрешить раз и навсегда возникший конфликт, Геннадию надо бы крикнуть: «Поеду – чтобы лично убедиться!», но он промолчал, признавая, если не своё поражение, то свою упущенную победу…

Иван Молодой вспомнил в мельчайших подробностях многое другое, последовавшее за богословским диспутом. Когда Геронтий удалился в монастырь, отец советовался со своим духовником Вассианом: «Как быть? Ты же говорил, что митрополит не прав… Чего же ты не встрял, когда тот инок выполз со своим Святым Афоном? И Геннадий тоже оплошал, не накинул вовремя платок на чужой роток». Преподобный Вассиан смутился: «Так ведь в Грецию нужно было подаваться… Может, наши предки, может, их всё перепутали… Теперь уж и не разберёшь…»

В конце концов он посоветовал государю отправиться в монастырь на поклон к митрополиту. «Я лучше тебя на митрополичий престол поставлю» – артачился государь. Вассиан тихо препирался: «Стар я уже, государь великий, чтоб подсаживать меня, грешного, на престол, песок посыплется…»

Как будто в воду глядел преподобный Вассион: сил его хватило только на «укрепительную грамоту» государю на Угру, и за это спасибо – думал Иван Младой, вспомнив тихую незаметную смерть ростовского архиепископа всего через полгода после победного для их с государем «стояния на Угре». А до этого Угранского противостояния с ханом Ахматом отец, действительно, пошел на поклон к упершемуся Геронтию в монастырь и публичного пообещал положиться на волю митрополита относительно обрядового хождения с крестами при освящении церквей.

Вспомнил Иван Младой и бурную реакцию своей мачехи, царевны Софьи, когда во дворце узнали, что возвысившийся над государем митрополит Геронтий подверг наказанию государева сторонника в богословском споре, заключив Геннадия в ледяной камере. Римлянка Софья словно ждала этого мига, она почуяла своим острым нюхом в поверженном Геннадии своего сторонника, скрытого униата, стоящего ближе к латинянам, чем к грекам. Ведь с униатами и тем более с откровенными латинянами в русской ортодоксальной церкви было туго. Самыми влиятельными лицами при дворе Софьи были братья Юрий и Дмитрий Трахниоты, с которыми она прибыла в Москву, а римлянка срочно и настойчиво искала опору среди епископов православных. Не находила такой опоры – и вдруг Геннадий, посаженный в ледник…

Иван Младой знал, что своим освобождением из ледника опальный архимандрит Чудова монастыря обязан гораздо больше Софье, чем государю. Именно Софья прожужжала все уши отцу о жестоком обращении с Геннадием и самоуправстве митрополита. И государь приказал выпустить его из заточения. В Москве Геннадию оставаться было уже невозможно. И тут Иван Младой воочию удивился немыслимым интриганским способностям своей мачехи.

Римлянка не стесняясь своего пасынка, в открытую стала «двигать» опального Геннадия в новгородские архиепископы. «Геннадий верный тебе человек, вспомни, кто тебя поддержал в богословском диспуте? Вассиан выступил за тебя, а при углублении спора стушевался и отошел, а Геннадий стоял до упора… К тому же пострадал, единственный из всех, за государя…» Отец слабо возражал: «Не зацепится Геннадий за архиепископскую кафедру в Новгороде. Там сильны сторонники прежнего архиепископа Феофила. Сожрут святые отцы твоего Геннадия с потрохами…» Софья настаивала: «Если ты ему поможешь, легонько подсадишь на архиепископскую кафедру, он дальше сам ручками и ножками себе поможет… Пробивной и напористый он… Станет тебе верной опоре в Святой Софии…»


«Вот откуда мрачные мысли о покаянии Святой Софии после ханского подарка. Не только причина тому смута новгородская… Не только измена Феофила… Не только тайный источник Алексей-«Авраам», которого отцу надо было срочно переводить в Москву после свержения архиепископа Феофила и его ухода в монастырь…» – размышлял Иван Младой перед Крещением о временах богословского диспута и назначения Геннадия новгородским архиепископом.

Тогда же Иван Младой впервые услышал новое для себя словцо «симония», означавшее продажу и покупку церковных должностей или духовного сана. Мачеха Софья открыто говорила, что такое издревле практиковалось и у греков в Византии, и у латинян в Италии, а в их время поголовно под патронажем папы. Государь морщился, когда мачеха Ивана Младого просвещала, как несмышлёныша, государя: «В Москве тоже процветает продажа церковных должностей… Место уж больно денежное, хлебное…»

Иван Младой с улыбочкой переспросил мачеху: «И духовного сана архиепископа, митрополита тоже?» Та смутилась при этом дерзком вопросе, вспылила… Потом она неоднократно жаловалась отцу на дерзость и даже грубость пасынка. Отец умиротворенно басил: «Ты уж с ней полегче как-нибудь…» Он возражал: «Ты же видел, на твоих глазах я невинный вопрос задал насчёт симонии применительно к епископам и митрополиту… Ходят же такие слухи по Москве, будто за новгородское место и должность архиепископа Геннадий при восхождении на кафедру, куда ты его подсадил, затратил на приобретение выгодного место около двух тысяч рублей… Сумма ведь неслыханно большая… Вот я и хотел задать вопрос тебе, отцу, да и мачехе тоже – куда и кому платил Геннадий?.. Может, и мачехе чего обломилось?..» Ничего не ответил тогда отец, только помрачнел чернее тучи. Откуда ему было знать, что Геронтий ещё раз взбрыкнёт, будет проситься в отставку по новой, когда еретики объявятся и латиняне голову подымут. А тут ещё вдобавок крупная непотопляемая «ересь» объявится вместе с прибывшим в Успенский собор из Новгорода источником Алексеем-«Авраамом». В Церковной жизни всё туже и туже затягивался узелок непреодолимых противоречий, – и обличителем новой ереси станет не совсем чистый на руку лукавый Геннадий, подыгрывающий и нашим, и вашим.


Иван Младой ради интереса спросил у духовника своей невесты Алексея-«Авраама» перед самым венчанием на Крещенье:

– Как же надо правильно проводить обряд крестного хода при освящении церкви: против солнца или по солнцу?

Тот сказал без обиняков:

– Надо делать так, как учил пророк Моисей…

– А как он учил?

Протоирей Успенского собора знал о старом конфликте государя и митрополита и сказал – уклончивей не придумаешь:

– Греки в Афоне на Святой горе правы по-своему, а государь прав по своему… У молодой христианской религии мудрость велика, но и её хватило только на то, чтобы разделить её приверженцев на сторонников греческой и латинской веры… А иудейская религия, вышедшая из десяти заповедей на скрижалях Моисей, Торы и Старого завета была незыблемой, пока её не расшатали тоже сектанты… Обновить надо православие мудростью Моисеевой… Тогда и Христово слово воссияет по новому в нашей ортодоксальной вере назло латинским корыстолюбцам и лукавцам… Я скоро приглашу тебя, Великий князь на богословские диспуты о вере с Геннадием Новгородским, и ты многое поймёшь и для себя откроешь…

Только удивился жених Иван Младой – надо же какого мудреного духовника выбрала его невеста Елена, в которую он влюбился с первого взгляда.

– Праздник Крещения случайно выбран для нашего венчания с Еленой? – кротко спросил Алексея Иван Младой.

Тот не удивился вопросу, посмотрел пристально на Ивана и сказал спокойно, даже ласково:

– Не случайно… – После глубокой многозначительной паузы Алексей, углубившись в какие-то свои мысли, прояснил. – Божья доля или благо для человека подаётся как некая благодатная сила… Только уровень восприятия силы Божьей зависит от того, насколько достойно, благоговейно человек вступает в таинство, в то же грядущее таинство Крещения в сознательном возрасте или венчания, намеченного на праздник Крещения… Только глубоко несчастные люди, не зная тайного смысла «Божьей доли», действия Благодати принимают её с чувством неверия, внутренней насмешки, лукавства… Но искренняя вера, чистота сердца и чистота влюбленного сердца делают то же таинства Крещения действенным…

– Но я уже крещен… – возразил мягко Иван. – Ты намекаешь, что венчание в праздник крещения сродни самому Крещению в зрелом возрасте… Я уже догадываюсь, что в ханском свадебном подарке заключен тайный смысл евхаристии… А теперь ты и не отнекиваешься, что венчание не случайно приурочено к празднику Крещения… И даже не случайно даже то, что невеста прибыла в Москву к Рождеству Христа, а смотрины проводятся в промежутке между Рождеством и Крещением…

– Так угодно Господу… – не меняя тембра голоса, отвечал Алексей. – Ты же любишь Елену – не так ли?..

– Да… – еле слышно признался Иван. – Очень…

– Она тоже любит тебя… Она об этом никому ещё не говорила, но поверь мне – это так… Вы с Еленой, действительно, оба крещеные… Крещение даёт вам защиту Господа и православной церкви… Но праздник Крещения будет ознаменован таинством брака, освященным церковью. Вспомни, брак установлен самим Богом ещё в раю после сотворения им Адама и Евы… И благословил их Бог, и сказал им: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею». В этом благословении Божием, подаваемом вступающим в брак через церковь, особенно в главном православном храме Руси – к тому же вы с Еленой первые венчаемые князь и княгиня – в этом заключается особый смысл таинства брака… И на вас во время венчания первыми и впервые в Успенском храме новой Руси обязана снизойти особая Благодать Божия, которая сделает ваш семейный союз подобием духовного союза Христа и Церкви. Вспомни слова из евангелие от Матфея: «Посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью, так, что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человека да не разлучает».

Иван Младой слушал эти елейные слова пастыря, но его не покидало чувство тревоги, которое впервые возникло в душе после мыслей о ханском свадебном подарке. Словно он анализировал какой-то странный, наполовину божественный, наполовину дьявольский брак, где будет место и таинствам, и очистительным ритуалам, и неведомым, оттого пугающим искупительным жертвам… У него даже родилась мысль, что кто-то, великий и мудрый, и одновременно лукавый затеял акт зарождения любви, новой жизни как плода любви, в новой вере, в новом самовластии…

Но ведь всё началось с неправедных лукавых деяния, когда сватовство совпало по времени с лукавством Мамона, предложившим русскому государю из нынешней православной столицы пограбить и сжечь старую православную столицу. К тому же оттуда, из ограбленной святыни – киевской Святой Софии – прислать ритуально дискос и потир к таинству евхаристии, сопряженному к тому же для Ивана Младого и Елены Волошанки с таинствами брака и крещения…

– Ты, святой отец, начал говорить о таинстве крещения, а потом перескочил на таинство брака… Я никак не могу разобраться… – Иван уже говорил с внутренним надрывам. – Никак не могу связать смысл подарка из Киева с неслучайным венчанием на праздник Крещения

Алексей только пожал плечами, давая понять, неужели ты не видишь того, что при желании можно увидеть и поразиться.

– В праздник Крещения не вас с Еленой будут крестить… Вы уже, слава Богу, уже крещеные. Крестить будут вашу новорожденную любовь, сам брак… Разве не красиво, что в праздник Крещения будет символически осуществлено самое таинство брака, совершаемое над душами влюбленных верующих… Праздник Крещения – это начало и источник благодатных даров, та дверь, через которую человек с влюбленной душой имеет возможность войти в Царство Небесное. Ты и невеста уже крещеные, но вы благословляетесь на рождение новой человеческой души через любовь и таинство брака… Помнишь?.. «Истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царство Божие».

Алексей замолчал, а Иван Младой попробовал переложить таинство крещения для младенца, к которому он и Елена приобщились сразу после своего рождения от православных государя и господаря, на таинство крещения их любви, их брака, их будущего сына…

«Что же получается?… В праздник Крещения суть двойного таинства крещения и брака заключается в новом рождении человеческой души влюбленных… Когда душа освящается, очищается, умирает для греха и воскресает для благодатной жизни во Христе. Самим фактом крещения влюбленному человеку, вступающему в брак, тем более в праздник Крещения, прощаются все его грехи: и первородный, и личные, накопленные в его земной жизни. Может, и лукавство простится, такое, как участие в дьявольском плане грабить и жечь православный Киев руками нехристей татар-крымчаков, в тайном договоре с иудеями, связавших по рукам и ногам своими тайными ритуалами Великих князей и хана? В таинстве крещения каждому человеку даётся личный ангел-хранитель, который в дальнейшем становится его защитником и путеводителем. Вдруг в праздник Крещения их любви и браку также будет дан слитый воедино третий ангел-хранитель, который в их дальнейшей жизни будет защитником и путеводителем их любви долголетней… Или так не бывает – ангел-хранитель вечной любви?.. Что-то пугает меня – но что?.. Ах, вот что… Ведь крещение не может быть повторяемо… как телом человек рождается только один раз, так и рождение для духовной жизни, той же человеческой любви происходит только однажды, и действенность таинства сохраняется на всю жизнь человека…»

И вдруг Ивана пронзила острейшая мысль: «Ведь кто-то хочет подчеркнуть выбором венчания их с Еленой факт второго крещения. Мол, действенность первого таинства крещения отменяется – начинается новая стезя в браке, в жизни, в вере, словно человек отпал от Церкви, а воссоединение по новой происходит по новым правилам, с новыми «символом Духа», «новой печатью Духа святого»… Господи, что бы это значило?.. Как будто от избытка божественной благодати, от излишества блага, как благородная отрыжка после переедания рождается благородная отрыжка лукавства и ереси…»


И было самое первое в истории Руси великокняжеское венчание в новом Успенском соборе в середине января 1483 года, на праздник Крещения…

Это был третий удивительный факт в истории московского Успенского собора после первого – обрушения сводов, второго – конфликта властителей, светского и духовного при освящении собора в полярных оценках обряда крестного хода…

А куда же идти воистину Руси святой в любви священной – по солнцу веры или против солнца?..

Перед самым венчанием сына государь по его совету послал гонца к хану Менгли-Гирею, где изъявил глубокую благодарность тому за верность союзу с пожеланием и впредь ревностно исполнять условия их долговременного союза. Ни слова укора в кратковременной измене, ни словечка благодарности за ханский подарок к свадьбе сына, золотые дискос и потир, придуманный иудейскими мудрецами со скрытым покаянным смыслом, но зато напоминал сурово хану русский государь о своих государевых издержках:

«…Я со своей стороны не упускаю ни единого случая делать тебе угодное: содержу твоих братьев для казны моей… Нордоулата и Айдара, с немалым убытком для казны моей…»

## 5. Интрига с «византийским приданым»

Вдовец Михаил Борисович Тверской был ещё молод, ему ещё не было сорока лет, после которых большинство русских князей уже теряет жизненный кураж и уже вяло ищет перемен в судьбе, будь то княжеский престол, новая любовь или бешеное богатство. К тому же князь Михаил был вдобавок отважен, умён и проницателен, он ясно видел, что рано или поздно Москва либо поглотит незаметным действом тверские земли либо вооруженной силой отымет у него Тверь. С этой тревожной мыслью он ложился спать и с нею же, ещё более больной и мучительной, просыпался…

Откуда у него, мудрого и хитрого князя Михаила Тверского возникло предощущения угрозы от великих князей московских Иванов, государя и сына-соправителя?.. Окруженная со всех сторон московскими владениями Тверь, как крохотный независимый остров, давно омывался водами моря новой русской государственности, и от прихоти московского государя зависело его решение затоплять этот островок феодальной независимости или почему-то не затоплять.

А явную угрозу из Москвы Михаил прочувствовал ещё во время походов государя на мятежный Новгород. Если бы Михаил уклонился от этих походов, Тверь после разгрома Новгорода смяли тут же. Но он был вынужден дать тверские полки для усиления московского объединенного войска. Когда же Михаил попросил за участие в походе на град Святой Софии присоединения новгородских владений к своему тверскому княжеству, государь сделал вид, что не понимает даже сути просьбы своего родича…

Поглядел сквозь князя Михаила, как на пустое место, только бросил небрежно, с еле скрываемой издёвкой:

– Зачем тебе это?..

– Как зачем?.. – горячился остроголовый, немного шепелявый в мать Михаил. – Ты же не можешь упрекнуть меня в нарушении союзнических обязательств… Но есть ведь и другая сторона взаимоотношений Твери и Москвы… Мы ведь не только союзники… Вспомни, без помощи моего батюшки Бориса твоему отцу Василию ты бы никогда не стал тем, кем стал ныне…

– А-а… – насмешливо протянул государь. – Я действительно запамятовал о крепости семейных уз. – И уже совсем дерзко и нелицеприятно напомнил. – От дальнего родства с тобой не отказываюсь, мой второй брак тому не помеха, да и второй брак твоего отца тоже… Только напоминаю тебе, что твой родитель князь Борис Александрович, сначала ослепитель Василия Темного, а потом его верный союзник получил от Москвы всё сполна при своей жизни… А что будет с его наследниками, никому даже на небесах не ясно… К чему это я говорю, князь Михаил?.. Попробуй изложить свою просьбу моему соправителю, великому князю Ивану, твоему сводному племяннику… Как никак в вас течёт одна кровь – тверская… Авось, поможет сын-соправитель Твери и родичу, тверскому князю…


Михаил тогда в бешенстве уехал из Москвы, не стал разговаривать с родичем «с тверской кровью», великим князем Иваном Младым, поскольку всё зависело от воли отца-государя. Недаром жребий Твери князь Михаил связывал давно со жребием Новгорода, что давно в сторону Литвы глядит… От того, насколько умело можно было противиться Москве и разыгрывать литовскую карту, зависела судьба княжения Михаила Тверского. Он считал, что Новгород в своём противостоянии слабо, беззубо противился Москве, и совсем бесхитростно, без семейных и военных союзов, разыгрывал литовскую карту. Непокорный дух старых тверских князей, ярых соперников Москвы, переплетшихся родовыми узами с Литвой, взывал, и Михаил просто обязан был сделать и то, и другое значительно лучше и лукавей…

«Перелукавлю государя московского и короля литовского, а там будь, что будет» – купался в бурном холодном потоке злых мятежных мыслей тщеславный Михаил.

Тогда, в самом начале 1480-х годов, в Московском государстве, чудесным образом избавившемся от ига Орды, всего-то было два независимых княжества, небольших непотопляемых островков относительной свободы – Тверское и Верейское. Сведав о тайном желании государя Ивана скоро непременно покончить и с тверской вольницей, князю Михаилу ничего не оставалось, как попытаться снестись с верейскими и белозерскими родственниками, дядей Михаилом Верейским и сводным двоюродным братом Василием Удалым, а заодно и с литовским королём Казимиром.

Перетягивать на сторону Твери престарелого дядю Михаила Верейского, к тому же испытанного временем, самого авторитетного и верного союзника Москвы и государя было абсолютно бессмысленным делом. Другое дело его тщеславный, амбициозный сын, Василий Удалой, сводный двоюродный брат Михаила Тверского: Василий за свои военные успехи, храбрость и весёлый нрав ходил в любимцах у великих князей Иванов. Надеяться на смелого вспыльчивого Василия Удалого?.. Какие-то призрачные хрупкие надежды…

Однако именно на смелого, отчаянного Василия Удалого, как на самого яркого и перспективного молодого князя, к тому же сына последнего, знаменитого удельного князя обратила своё внимание великая княгиня Софья. У римлянки были свои виды и планы на Василия Удалого в долговременных «византийских интригах» московского двора; ведь Удалой был самым близким другом великого князя Ивана Младого, единственного соперника её сына Василия на московский престол, случись что-нибудь с её супругом-государём.

Великая княгиня специально выписала из Италии свою племянницу Марию, дочь старшего своего брата Андрея Палеолога и выдала её замуж за Василия Удалого. Всё это было сделано с ведома государя под предлогом укрепления Москвы и её международного авторитета, когда русские князья снова, как во времена Владимира Святого и Владимира Мономаха, породнились с древней византийской императорской династией.

Великая княгиня Софья кроме главной цели своей жизни – увидеть на троне своего сына-первенца Василия, лелеяла и другие мечты. Ею была великолепно просчитана интрига завидного обогащения своего старшего брата Андрея. Тот обладал наследственными правами на византийский престол и предлагал продать – и желательно подороже! – свои династические права тем, кто не поскупится. Сначала государь зажегся стать именитым покупателем «прав на Византию» у брата своей венценосной супруги, но вскоре правильно рассудил, что овчинка не стоит выделки.

Однако великая интриганка Софья пыталась сподобить своего супруга на другое опасное дело: династические права у брата Андрея можно было и не покупать, а обменять их на какие-нибудь русские земли. Как старший член византийской императорской семьи, шурин государев Андрей Палеолог мог бы через свою сестру, великую княгиню Московскую, рассчитывать получить самые лучшие и обширные владения в Русском государстве.

Потому и был так нужен «римлянке» новый династический семейный союз её племянницы Марии Палеолог с князем Василием Михайловичем Удалым, сыном самого верного сподвижника государя Михаила Верейского и Белозерского, последнего удельного князя Руси.

Этот брачный союз мог помочь всем Палеологам. И венценосному греку Андрею, который всегда нуждался в деньгах, тоже помочь, и его сестре Софье в грядущей борьбе с боярской думой, не желавшей усиливать позиции при дворе римлянки с претендентом на престол малолетним сыном Василием и отдающей предпочтение законной «тверской» династической ветви Ивана Младого…


Михаил Тверской был на той пышной свадьбе своего двоюродного брата Василия Удалого с Марией Палеолог и с удивлением обратил внимание на знакомое драгоценное украшение у византийской невесты – «саженье», женское убранство, усаженное дорогими каменьями и унизанное жемчугом. Он даже расспросил невесту и жениха, откуда у невесты такая редкостная по красоте вещь. Те с удовольствием удовлетворили любопытство знатного гостя, тверского князя, тоже прибывшего на свадьбу не с пустыми руками – «это приданое невесты».

Михаил Тверской узнал сразу это знаменитое «саженье»: его носила в замужестве за государем его сестра Мария Тверская, и он никак не вспомнить, кто подарил его сводной сестре – свёкор Василий Тёмный или муж Иван, или всё же его отец Борис Тверской? От своего дяди, князя Михаила Верейского он во всех подробностях слышал историю свадьбы Василия Тёмного и Марии Ярославны, когда мать Василия Тёмного, Софья Витовтовна, сорвала пояс с одного из гостей, Василия Косого, поскольку тот пояс принадлежал московской династии, и был подарен Дмитрием Донским своей супруге.

История с драгоценными «крадеными» подарками повторялась, с той только разницей, что «незаконное приданое» византийской невесты было получено не от её отца Андрея, а от тётки Софьи…

И тогда при всех гостях Михаил Тверской стукнул себя по лбу, и неприлично громко рассмеялся: он вспомнил – это «саженье» было приданым его сводной сестры Марии и подарено, конечно, было ей от тверской династии батюшкой Борисом Александровичем! Выходит, царевна Софья проворовалась, и свою несчастную племянницу, невесту Михаила Удалого обрекла на позор скорый!

Михаил Тверской от изумления и наглости римлянки чуть при всех не потерял сознание. Своим падением на свадьбе он никого бы не удивил, после медов и вин не такое бывало, но он всех убил бы, раскрой он рот и расскажи историю «тверского» приданого, которое здесь царственные, но обедневшие греки выдают «за византийское». Это был бы скандал на всю Москву и всю Европу!.. Вот она суть византийских голодранцев – бедны, как крысы, а гонору полные штаны: правами на завоеванную турками землю торгуют…

У Михаила Тверского разболелась голова от мыслей непутёвых – нужен ему скандал или нечто другое: получить в союзники всю византийскую семейку с потрохами и вертеть ею, как хочется. Князь Михаил отодвигал предлагаемые ему меда и вина, лихорадочно просчитывая возможности того или иного разворота событий. Не прельщали тверского князя лавры великой княгини Софьи Витовтовны, сорвавшей пояс с сына Юрия Звенигородского, Василия Косого, только озлобила князей галичских и усугубила кризис престола, следствием которого стало превращение её сына Василия из «Великого» в «Тёмного».

«Но в конце этого времени смуты и войн батюшка Борис сначала помолвил, а потом и обвенчал свою малолетнюю дочку Марию с нынешним государем в его таком же юном возрасте… – размышлял Михаил Тверской. – И вот какое жалкое повторение истории с крадеными драгоценностями… Ведь это какая-то тёмная судьба зависла над династическими браками московских князей и самого близкого их окружения… Какая-то мстительная рука играет свои страшные и нелепые игры… Может, так моя сестра Мария мстит второй жене государя-мужа, что обрекла на воровство Софью, превратив царевну византийскую в воровку подлую… Ведь что угодно можно говорить в её оправдание, мол, согласно византийским обычаям, византийские императрицы и их наследницы, держат свою личную канцелярию, могут распоряжаться своими драгоценностями, которые есть у неё от своих родителей, от мужа тоже…».

И тут Михаил Тверской снова хлопнул себя кулаком по лбу, взвился от одной только шальной пугающей мысли:

«Насколько безнравственно и просто недостойно, просто низко поступила опытная интриганка, римлянка, как она подставила, опозорила своего государя-мужа, выдавая «тверское» приданое за «византийское». Даже если государь Иван разрешил после смерти своей первой жены Марии носить её «тверское» приданое второй жене, предположим, на радостях рождения её первенца Василия… То как эта царевна осмелилась выдавать ожерелье тверской законной династии, ведь есть же и Иван Младой, за свой щедрое византийское приданое облапошенному пылкому Василию Удалому с его несчастным отцом Михаилом Верейским?.. А что если использовать подлог, нет, воровство великой княгини в своих целях?.. Не исключено, что ни разу и не носила это саженье сама Софья… Может, и не разрешал ей считать «своим» тверскую драгоценность государь?.. И что тогда?.. Как это понравится Василию Удалому?.. Ведь можно и Ивана Молодого и самого государя обернуть против Софьи… Или Софью использовать в своих целях против государя?.. Столько вариантов – даже глаза разбегаются… Хорошо, что на свадьбе нет Ивана Младого с государем, ведь при них Софья не посмела бы выдавать «тверское» приданое за «византийское»

Поглощенный тогда своими мыслями Михаил Тверской даже не заметил, как кто-то легонько тронул его за плечо, он обернулся и увидел улыбающегося добродушной улыбкой Григория Мамона, хотя в его глазах тлели злые мстительные угольки.

– Так чем тебе, князь, византийское приданое не любо?.. – спросил Мамон с насмешкой и моментально стёр обходительную улыбку с лица. – Нехорошо как-то выходит, князь, с подарком великой княгини…

У Михаила при упоминании о «нехорошем подарке великой княгини» немного помутилось в глазах: он-то думал, что является единственным свидетелем позора римлянки, оказывается, нет…

Стараясь как можно чётче выговаривать тяжело дающиеся слова, несколько надменно переспросил старика Мамона в слабой надежде, что тот имеет в виду что-то иное, связанное с драгоценным саженьем царевны и её племянницы:

– Что ты имеешь в виду, Григорий Андреевич?.. Приданое – как приданое… Почему оно мне должно быть не любо?..

Мамон неожиданно поглядел в упор, прямо в глаза князя Михаила, и гневно прошипел с нарастающей яростью шипящего шепота:

– Я верой-правдой служил государю моему… Головы своей не жалел и всегда буду служить ему до смерти верой-правдой… Не всё я тебе скажу, и не всё тебе надо знать, князь, но через жизнь и смерть Марии Тверской, твоей сводной сестры, мы с государем одной ниточкой таинственной повязаны… Прямо-таки мистика…

– Я не совсем тебя понимаю, Григорий Андреевич… О чём ты? – мягким, вялым, лишенным силы жизни и сопротивления голосом, промямлил Михаил Тверской.

Тот пожевал немного губами, сожалея, что, возможно, шепот, а не предаваемый смысл слов, стал причиной непонимания князя. Негромко, растягивая слова, по примеру князя, стал говорить:

– …Смерть твоей сводной сестры происходила на моих глазах… Она её, смерти, не противилась… Знала, что подарила государю, да и всем нам, русским, своего сына Ивана Младого… Даром что ли он, а не отец стал истинным победителем татар и хана Ахмата, выполнив наказ матери?.. Она выполнила свое истинное предназначение матери, подарив нам не только будущего наследника престола, к тому же победителя татар, она вложила в него гораздо больше, чем мы все можем осознать… Мария, словно устранилась от борьбы за собственную жизнь, и я тому свидетель, ради блага сына и мужа-государя, надеясь, что это благо или «Божья доля» станет «княжьей долей» сына и мужа… Ради высших государственных целен и устремлений был затеян второй брак государя и царственной римлянки… Поверь на слово, поскольку я стоял у первопричин и целей этого династического союза…

Мамон внимательным взглядом окинул Михаила Тверского, как бы давая тому время на то, чтобы осознать и ответить, понимает или не понимает тот, о чём говорит боярин. Когда князь Михаил еле заметно кивнул головой, Мамон продолжил:

– Так вот, всегда служил государю верой-правдой… Так уж получилось, что много приходилось лукавить, чтобы утверждать государев порядок… Не будь этого, до сих пор Москва с Новгородом бодалась бы – у кого рога крепче, и дань Ахмату отваливала… Не в этом дело… Покойный мой батюшка Андрей Дмитриевич завещал мне среди прочих своих нажитых богатств одно умственное развлечение, уже перед самой смертью напутствовал: «Почаще думай, почему Господь допускает существование зла? Не торопись с ответом в юности и зрелости, но под старость, на полшага от гробовой доски всё же определись, хотя бы приблизься к ответу. Только тогда сможешь найти хоть какое- то оправдание своему собственному лукавству прочим тайным и явным грехам, правящими твой судьбой что до покаяния, что после». Вот… От умных людей, между прочим, иудеев кафских, Хозия Кокосы, Захария, Хануша, Иосифа Шмойло, тайного советника Моисея, которые вместе со мной помогли государю наладить и укрепить стратегический долговременный союз хана Менгли-Гирея с государем Иваном, я познакомился с одним тайным учением «Зохар»… Умному православному русскому не стоит бояться мудрости, помогающей приблизиться к разрешению загадки добра и зла… Знамо дело, что все мы вместе с государем, строителем могучего государства во всех его ипостасях стоим на началах добра… Только его сути никогда не поймёшь без сравнения его со злом, без противопоставления добра и зла… Не мудрёно?.. Чувствую знаешь, куда я клоню… Всё равно будет, в конце концов, сравнение и противопоставление вашего «тверского приданого Марии» и «византийского приданого Софьи» тоже, как ни странно, для Марии, только Марии Палеолог… Так вот, согласно иудейскому каббалистическому учению «Зохар», Господь допускает зло, чтобы покарать нечестивых и испытать меру нашей решимости вернуться к Древу Вечной Жизни. Чтобы показать, как Он использует злое побуждение для нашего посвящения в «Зохаре» приводится аллегорическая история о царевиче, которого отец подвергает испытания. Царь приказывает своему единственному сыну не общаться с порочной женщиной. Из любви к отцу сын подчиняется его воле. Однажды отец решает испытать сына. Он велит красивой обольстительнице соблазнить сына-наследника. Если сын достоин и послушен приказам отца, то он должен оттолкнуть её и прогнать прочь. Тогда царь возрадуется, пригласит своего сына в потайную комнату и наделит его дарами, и окажет ему великие почести. «Кто же приведёт сына к этой славе?» – спрашивается в «Зохаре». И даётся мудрый и странный совет: «Блудница, несомненно!.. Её нужно восхвалять на каждом шагу… потому что, благодаря ей, царевич снискал все эти дары и глубокую любовь царя».

– …Царевич – это великий князь Иван Младой, а блудница – царевна Софья?.. – спросил с ужасом в голосе Михаил Тверской.

– И царь – государь Иван, отец сына от Марии Тверской и супруг своей второй жены Софьи-блудницы… Разве не блуд – войти в семью царя, чтобы оскорбить память о Марии Тверской, выдав «тверское» приданое за «византийское»… – Мамон презрительно хмыкнул. – После этого я уже не удивлюсь возникновению кровосмесительной связи мачехи с пасынком с лукавой целью низвергнуть царевича с престола и посадить своего единокровного сына Василия…

– Да, это саженье – подарок батюшки Бориса сестре Марии, наше «тверское» приданое, которое досталось невесте Михаила Удалого, как «византийское» приданое от греческой блудницы, тётки… – с тихим ужасом выговорил Михаил Тверской. – Что же будет теперь?..

– Сейчас только мы с тобой знаем о воровстве римлянки… Недаром, что на Руси, что в Италии, что в Иудее воровство именуется блудом. Я не советую тебе торопиться, ведь ни государь, ни Иван Младой, ни Михаил Верейский, ни Михаил Удалой не знают об этом блуде римлянке… Скажу, как на духу, я сам не знаю, что будет и чему быть по воле господней или по дьявольской воле… Если б ты, князь, только знал, как мне хочется, чтобы мы с тобой вскоре оказались в Литве и поговорили на эту тему добра и зла…

– …с королём Казимиром?..

– …И с королем Казимиром, в том числе… Но лучше начать разговоры с твоим дядюшкой Михаилом Андреевичем Верейским… Не сейчас… Когда всё немного успокоится… Совет – не совет, а размышления, что и как делать, как выходить из положения… Наконец, как государя известить… С пользой и выгодой для себя…

– Знаю, что из этого может выйти… – князь Михаил задумался. – …Одни неприятности для меня и Твери…У меня сейчас одни мысли, как Тверское княжество от поглощения Москвой сохранить… Память сестры Марии, конечно, обязывает… Знаю…

– Ничего ты, князь, не знаешь… Вот какой выход подсказали мне мудрствования «Зохара» и мои собственные мудрствования…

– …Интересно, какие?.. Они и мне помогут определиться, как действовать ныне, сравнивая и противопоставляя «тверское» приданое и «византийское»…

– Когда будешь испытывать искушение сойти с пути праведного и нарушить закон Бога в большом или малом, подумай о царе и блуднице, блуднице и царевиче, тем более, что царевич твой брат… двоюродный… Помни, что у Бога есть право испытывать нас и право пройти – или не выдержать – испытания… И ещё, «Зохар» использует образ мудрой змеи, символически изображая зла, мудрой и коварной змеи, которая нападает на людей, вовлекает их в грех… В греческом имени Софии, в звучании для внешнего мира, заключена мудрость, а внутренняя суть Змеи… Если б я знал, чем закончится государев план по смерти твоей сестры и его первой супруги, – мудрым змеиным подогом «тверского» приданого «византийским», то вряд ли оказался вовлеченным в эти брачные игры государевы на благо Руси… Какое же это благо, какая же это Божья доля?.. Страшной княжеской долей сына-царевича в жерновах царя и блудницы всё завершится… Помяни моё словцо, в суете сует сказанное, да правдой пахнет словцо-то, потому что зло обозначено и противопоставить ему ничего нельзя… На зло злом ответят…

– Как это злом на зло?.. Выходит, царевич, то есть Иван Младой в жерновах Зла, исходящего от блудницы Софьи и ещё большего Зла, исходящего от…

– …не царя, не отца его, другой страшной злой силы, которая до поры-до времени будет рядиться в одежды добра, блага для всех и каждого…

– Как странно ты говоришь… У меня мороз по коже на спине продирает, аж невмоготу… Что же делать, Григорий Андреевич?..

– Делай, что хочешь… Знай только одно… Что если все труды Божьи находятся на своих местах, они хороши в месте своего создания, в котором им назначено и предрешено быть, но когда они восстают и покидают свои постоянные, законные места, то становятся злом…


После свадьбы Василия Удалого и Марии Палеолог князь Михаил Тверской не видел два года ни Григория Мамона, ни Василия Удалого, ни Великого князя Ивана Младого. До него доходили слухи московские, что, если раньше Иван Младой относился к мачехе подозрительно, то теперь «не находился в большой чести у неё из-за своего плохого поведения, преднамеренной дерзости и грубости». То ли догадывался Иван Младой о воровстве блудницы римлянки, то ли что-то знал из уст Мамона, только до решительной развязки во дворце не доходило. Не до этого было в государственных делах-трудах молодого соправителя, свадебных хлопотах жениха Елены-Волошанки…

Только сразу после династического брака детей государя и господаря, исходя из интересов своего тверского княжения, да и из чувства собственной безопасности носителя страшной «государственной тайны», о подлоге «тверского» приданого «византийским» блудницей-царевной, решил податься Михаил Тверской сначала к Василию Удалому… С мыслью не о саженье, а как бы, может быть, снестись с самим «гостеприимным» королём Казимиром, как бы поверней разыграть литовскую карту для Твери…

## 6. Тайная встреча

Пыль на дороге даже вечером стояла несусветная: катили какие-то колымаги, мчались куда-то конные, топали пешие. Перед стенами Можайского кремля в шумных посадах и поле теснились обозы, где-то дымились костры. То ли ярмарка купеческая только что отбушевала, да не отъехала. То ли посад можайский догуливает вечером весёлый утренний праздник Троицы, когда хмельного зелья можно выпить – от пуза – и пошуметь не возбраняется.

Михаил Тверской был заранее предупрежден Василием Удалым, что праздновать Троицу им вдвоём, да ещё вместе с князем можайским Андреем Большим, весьма опасно под зорким оком государевым из первопрестольной московской столицы. Вестимо, что «совместное» широкое празднование Троицы двух князей из независимых владений, верейского удела и Тверского княжества, с братцем государя, пережившим недавно изгнание и опалу, было более чем непредусмотрительным и дерзким с точки зрения черезчур наблюдательного и злопамятного государя.

Ведь прошло всего два года с драматических событий «стояния на Угре», когда под угрозой войны не на жизнь, а на смерть, государь Иван, под нажимом матери и духовных, прежде всего своего духовника, ростовского архиепископа Вассиана, пошел на вынужденный мир с мятежными братьями. Ради худого мира, что лучше доброй ссоры, государь пошел на значительные уступки братьям Андрею Большому и Борису. Тщеславному Андрею Большому к его углическому уделу государь Иван пожаловал огромный купеческий город Можайск, отнятый в 1454 году Василием Тёмным у Ивана Можайского «за его неисправление» и переданный брату Юрию. Амбициозному Борису к его Волоку на Ламе государь пожаловал город Вышгород с несколькими близлежащими деревнями в Дмитровской земле. И Можайск, и Вышгород входили в удел покойного князя Юрия…

«Словно какой рок завис над можайскими князьями из братьев государевых после изгнания законного владельца его Ивана Андреевича Можайского. – Размышлял на подъезде к Николину граду Михаил Тверской. – Да и батюшка мой сколько раз напоминал мне, что на несчастье обрёк своих детей, взяв из Можайска в жены княжну можайскую Анастасию. Может, прав оказался?.. Матушка Анастасия рано умерла, оставив вдовцу детишек… Сестру Марию батюшка втянул в безумную великокняжескую интригу, насильно обручив её семилетней с таким же семилетним сыном ослеплённым им Василием Тёмным ради союза Москвы и Твери. Только сгорела быстро в двадцать семь лет моя сводная сестрица Мария в житье-бытье с нынешним государем, глядишь, только за то, что тверская кровь в её жилах смешалась с можайской… Вот и надо мной нависла угроза государева лишиться Тверского княжения, глядишь, только за то, что, как рок несчастной Марии и тверскому сводному брату на тверском столе передался… Согласно цепочке какого-то странного небесного мщения, после нас с Марией и брата государя Юрий дойдёт, глядишь черёд и до нового можайского князя, сразу после Юрия, Андрея Большого… Какой-то мрак и нет просвета… Юрий, князь Можайский умер от тоски и пьянства несчастным и бездетным, в долгах, как в шелках… А всего год тому назад умер и младший брат государя, князь Андрей Меньшой Вологодский… Умер тоже в одночасье, молодым и так же бездетным… И тут же государь воспользовался уделом младшего брата, не стал никому из других братьев отделять; что только характеризует целенаправленную государеву политику. Удел бездетного Андрея Меньшого, как прежде удел Юрия перешел к государю, что не могло улучшить и без того напряженных отношений государя с братьями Андреем Большим и Борисом… И вот я, князь Тверской, живущий под угрозой лишения Москвой своего законного княжения, еду в Можайск, Николин город, обрекший на несчастье одного брата государя, князя можайского Юрия… И нынешний князь можайский Андрей Большой тоже обречен… А после воровства «блудницы Софьи», после наглого и низкого подлога, замены «тверского» саженья на «византийское» на свадьбе Василия Удалого и Марии Палеолог, и Василий Удалой, и Михаил Верейский, и их удел независимый Верейский обречены… И я обречён?.. Но ведь я еду в Можайск на встречу с Андреем Большим и в Верею к Василию Удалому и Михаилу Верейскому, чтобы себя и Тверь не обречь на поражение…»

На тёмном дворе у Андрея Большого суетились какие-то люди, встречая гостя, тверского князя, и провожая его к своему хозяину. Кивком головы Андрей Большой отпустил их, и только потом наедине радушно поздоровался с Михаилом Тверским. Ни словечка не проронил о позднем часе приезда, наверное, и сам был радёшенек, что именно так всё случилось подальше от чьих любопытных глаз, своих и чужих.

Можно было только предполагать, что не обрадовался бы государь, узнай он о совместном праздновании Троицы братом, с которого он только недавно снял опалу. Да не снял свои старые подозрения в неверности, и тверского князя, которого он давно хотел прищемить ограничением независимости, а то и вовсе упразднением княжества.

Помещение для встречи в своих княжеских хоромах Андреем Большим тоже нарочито было выбрано непраздничным, довольно таки затрапезным неважным. Михаил Тверской со смешанным чувством удивления и понимания ситуации оглядывал голые лавки, щербатый стол с какими-то лепёшками и ватрушками, очевидно, для вечернего, медового сбитня с гостем. С самого начала встречи Андрей Большой дал понять, что таинственность и значение их встречи будут соблюдены в пропорции скромности приёма и даже угощения, мол, так тому и быть, нечего под занавес Троицы, на ночь глядя, устраивать приёмы и празднования по новой. Тверской князь правильно выбрал время общения и брат государя, какой ни есть, пусть опальный и приглядываемый из Москвы, но зато родной государев брат, а шурин государя – и то шурин в прошлом – должен всё понять и со всем смириться. Разговор-то не простой предстоит…

Михаил Тверской грузно сел на лавку, подпер голову кулаком и тяжело задумался: «Может, и не стоило было заезжать к Андрею Большому в Можайск, а надо бы сразу ехать напрямки из Твери в Верею?» Задал этот мрачный вопрос себе Михаил и, горько усмехнувшись, ответил: «Надо… Здесь разговор один с глазу на глаз с Андреем Большим, а в Верее другой разговор с тамошними князьями, своими родственниками»

– Что, князь, невесел, свою головушку повесил? – с лёгкой ухмылкой спросил масластый высокий Андрей Большой.

– В Можайске давно не был… К дядюшке сюда мальчишкой приезжал… – перевёл свой взгляд на князя Андрея и тонко уколол его. – Князем от Господа ощущал себя в Николином граде Иван Андреевич Можайский… Напасть пошла на княжение можайское: дядьку Ивана со стола согнали доживает свои дни в Литве, сказывают, трудно умирал опальный князь в Стародубском уделе, в чужой литовской земле… Князь Юрий, твой брат, здесь крохотку времени властвовал… Сейчас ты…

– А что я? – вскинулся Андрей Большой. – У меня Углический удел… Можайск государь сподобился дать только после смерти брата…

– …И после твоего мятежа в Великих Луках… – с ироничной улыбкой добавил князь Михаил. – Вынудил ты, князь, брата-государя шибко, ой, как шибко раскошелиться…

Андрей Большой недовольно поморщился, но сдержался, чтобы в сердцах не наговорить Михаилу Тверскому такого, после чего важный разговор, для которого прибыл из Твери князь, мог бы и вовсе не состояться. В конце концов, ведь он, Андрей Большой, тоже в тайне от государя снёсся с князем независимого Тверского княжества. И также тайно прибыл сюда из Углича в Можайск – для ночной встречи с Михаилом Тверским.

«Ведь других союзников на Руси для противостояния с государем Иваном кроме Андрея Большого у меня нет и не будет… О Новгороде можно забыть, раз сам своими войсками помог его разгромить… У его такого же мятежного брата Бориса за душой ничего нет, ни земель, ни людей… Преданный государю Михаил Верейский никогда не выступит против него – даже под угрозой смерти, его сын Василий Удалой никогда не осмелится пойти против воли отца… Против государя пошел бы, а вот против любимого батюшки вряд ли… Проклял бы Михаил Верейский бравого и отважного воеводу Михаила Удалого, узнай, что тот начал стоить козни против Москвы и государя… Потому и в Верее будет разговор особый – насчёт контр-интриги после выходки римлянки, пошедшей из-за собственной жадности на «византийское» приданое племяннице Марии, греческой венценосной невесте Михаила Удалого…»

Что касается Михаила Тверского, то Андрей Большой никаких особо заманчивых планов не строил. Скорее через него хотел бы снестись с Казимиром Литовским и прояснить планы Короля относительно дальнейшей политики с Москвой, давя понять, что они с Михаилом Тверским могли бы быть ему поддержкой в противостоянии с государем.

«Главней всего – это подбить короля через Михаила Тверского если не на войну, то хотя бы на выступление против Ивана… А там посмотрим… Если упустить момент, дальше петелька вокруг шеи и Михаила Тверского, и наших шей с Борисом затянется сильней – и ничего не поделаешь, не попишешь… Каждый день уже работает на государя против нас, жалких оппозиционеров… Даже этот задрипанный Можайск Иван дал только в миг опасности ханского нашествия, не по своей воле радушного брата, а под давлением обстоятельств… Успокоится давление извне Казимира – и почитай, как отымет Иван у меня сначала Можайск, а потом и Углич… И пойдёшь ты, несчастный Андрей Большой по миру с сумой большой и будешь просить подаяния… А чтобы этого не случилось, хорошо бы ускорить обращение русских князей к королю Казимиру, только не мне надо соваться суконным рылом в посконный ряд, а князю Михаилу высунуться – его Тверь Ивану давно глаза мозолит…»

Им скоро принесли душистый медовый сбитень. Князья молча принялись за него, осторожно, исподволь поглядывая друг на друга, словно пытаясь что-то выведать друг у друга. Кто-то должен начать первым, и это по праву властителя удела пришлось сделать Андрею Большому.

– Не продержаться долго твоей Твери, князь Михаил, против силы брата. Тебе сейчас только один союзник поможет…

– Ну, предположим, имя союзника я знаю… – ответил с лёгкой усмешкой, отхлёбывая из кружки сбитень. – Могу ли я надеяться на твою помощь, князь Андрей Большой, в сношениях с этим известным нам обоим союзником?.. Когда-то у него в гостях в Витебске всё твоё семейство гостевало…

– А почему бы и не помочь доброму князю…

– И на этом благодарствую…

– Рано или поздно придётся склонить голову твоей Твери снова перед с Москвой… Как во времена твоего прадеда-тёзки Михаила Александровича и моего прадеда Дмитрия Донского… Но можно какие-то новые гарантии вытребовать у великого князя, но если время попусту не тратить… Вот для этого я и пригласил тебя, князь Михаил… Потому что кожей чую, чем дольше попусту время тратить, а время работает не на тебя с твоим княжеством и не на меня с моим скромным уделом…

– Это точно… – горько кивнул головой Михаил Тверской. – Время против нас с тобой… Наконец я услышал точное слово…

– …Так вот, чем дольше время бездарно убивать своим ничегонеделанием, покорно ждать, когда брат отнимет у тебя княжество, а у меня удел, хочу сделать тебе одно предложение, которое, наверняка, заинтересует тебя… Ведь ты же догадываешься, что после бегства Ахмата и разорения Менгли-Гиреем Киева, королю Казимиру, в общем-то уже не до Новгорода… И при обреченной пассивности короля, нашего перспективного союзника, Иван Васильевич по ночам давно уже зубы точит на Тверь… А после падения Твери и московским удельным князьям не поздоровится, мне в первую очередь, потом брату Борису, верейскому князю Михаилу с Василием Удалым…

– От тебя я прямым ходом в Верею… Прямо, как в детстве… Приезжал совсем крохой в Можайск, а отсюда непременно в Верею к дядюшке Михаилу… Счастливые были времена… Смутные и счастливые…

– Во-во, больше смутные… В этой русской смуте Москва с Тверь породнилась, твоя сестрица в семь лет стала невестой жениха семилетнего, моего братца в год моего появления на свет… Лихо всё устроилось – не так ли?.. А когда смута испарилась, и невесту, ставшую к тому времени женой государя и матерью единственного сына, в гроб загнали… И государь в женихах выгодных оказался, чтоб подцепить царевну византийскую… Знай, князь Михаил, как ни странно, твою сестру, великую княгиню Марию, я любил в сто крат больше второй супруги брата… Потому что к Софье у меня в сердце, вообще капли любви не осталось… Понимаешь – одна ненависть к ней… Это она интриговала против нас с Борисом, натравила на нас брата-государя… Со света хочет нас сжить, ведьма толстая… И она добьётся своего, если мы её не остановим…

Михаил Тверской помрачнел лицом, на языке вертелся вопрос: «Ты-то, Андрей Большой, точно знаешь, кто загубил, кто отравил мою сводную сестру Марию?.. С государева ведь ведома отравили – а?», но он взял себя в руки, и постарался перевести беседу в нужное ему русло.

– Видишь, князь Андрей Большой ты плавно переходишь, точнее, перешел к тебе нашего взаимного интереса, нашего тайного союза и твоей помощи… В послании мне ты ведь намекнул мне, что можешь помочь мне в одном… как бы это поудобней сказать… предприятии, что ли…

Андрей Большой улыбнулся и подмигнул левым глазом, как закадычному другу-приятелю, Михаилу Тверскому. Выждав небольшую паузу, сказал заговорщицким голосом:

– Ты правильно понял мой намёк в послании… Ты ведь который год вдовствуешь…

Михаил, тяжело глотнув, мрачно мотнул головой. Андрей Большой продолжил тем же заговорщицким голосом:

– Вот я и решил стать посредником между тверским вдовцом и королем литовским…

– Что ты имеешь в виду? – выдохнул Михаил не своим голосом.

– Устроить твою судьбу с литовской княжной из окружения короля Казимира – вот что…

– С кем?.. – выдавил из себя Михаил.

– Вот это уже серьёзный мужской разговор… Для жениха знатного, главное не продешевить…

Михаил Тверской не поддержал шутку Андрея Большого и недовольно дёрнул коленом.

– Не забывайся, князь…

Тот сообразил, что переборщил и, добродушно улыбаясь, попытался замять возникшую неловкость:

– Прости, князь Михаил, совсем не было желания тебя обидеть… Хотя, по сути вопрос-то задал верный, корневой для нашего общего дела… Зачем знатному князю Тверскому жениться на простой литовской княжне… Ты ведь так расценил, когда я тебе сказал о княжне из окружения короля?

Михаил ничего не ответил, только недовольно засопел оттого, что его втягивают в нелепые, унижающие княжескую честь разговоры. А про себя мысленно улыбнулся: «Правильно мыслит государев братец… Только грубовато подначивает: продешевить – не продешевить… Не хватало ещё первой попавшейся литовской или польской паненке на крючок попасть…»

– И всё же… – нетерпеливо снова дёрнул коленом Михаил Тверской.

– Когда моя княгиня оказалась в Витебске, она кое-что узнала и об окружении короля, и об его самом близком родственном круге, интересном для тебя, князь Михаил… Что ты скажешь о внучке короля и о его племяннице… Вот две самых достойных кандидатуры для союза Литвы и Твери – так мне подсказала моя супруга, и я вынужден с ней согласиться…

– Подумать надо… – сказал Михаил равнодушным голосом и, как бы невзначай, посмотрел в упор на Андрея Большого, мол, не шутит ли.

Тот понял лёгкое смятение чувств в душе тверского, знатного вдовца и легонько подмигнул всё тем же левым глазом.

– Лучшей партии с королём не придумать – выбирай, племянница, или внучка… К сожалению, или к радости, незамужних дочерей у короля нет… Придётся остановиться на том, что есть… Совсем юная внучка или молодая племянница… У Твери с Литвой сложились старые семейные связи, не мне подсказывать, как их оживить… Но мне думается, моя помощь как посредника в новом литовско-тверском союзе только укрепит доверие короля к нам лично – по отдельности и вместе взятым…

Поскольку Андрей Большой с какой-то дальней целью не назвал имена близких родственниц короля, не оговаривал каналов сношения с королём, прочих немаловажных деталей, чего требовало установление тесных доверительных отношения, зато в общих чертах предлагал своё посредничество в устройстве брака, то можно было предположить – он чего-то ожидал взамен… Так полагалось для укрепления союза между князьями, что-то тайное, доверительное: ты мне, а я тебе… И Михаил Тверской решился, не зная твёрдо – пригодится ли это в их дальнейшей интриге против государя-брата…

– Ради скрепления нашего тайного союза и упрочения доверительных отношений я тебе тоже открою одну тайну с тверским приданым моего батюшки Бориса сводной сестре Марии, когда та венчалась с государем… Речь идёт о нашем родовом драгоценном саженье…

И Михаил Тверской подробно, в деталях, рассказал Андрею Большому историю тверского саженья, как оно передавалось в роду по поколениям, пока не оказалось в руках убиенной с ведома государя в Москве сестры. Как тот даже на похороны побоялся приехать из Коломны, как подставил каких-то упырей-колдунов, хотя отравил сестру… И вот Софья нагло выдаёт тверскую родовую драгоценность, приданое Марии, за своё, за византийское приданое. Не понимает византийская ведьма, что тем она уже опозорила своего мужа, у которого рыльце в пушку с убийством собственной супруги выдавая «тверское» приданое за «византийское». Вряд ли государь Иван разрешил после смерти своей первой жены Марии носить её «тверское» приданое второй жене… Совсем позорный для престола расклад получается, если на радостях рождения первенца Василия государь позволил носить Софье это драгоценное саженье. Это позорило государя, с рыльцем в пуху, но пока не его вторую супругу…Но если наглая и жадная царевна осмелилась выдавать ожерелье тверской законной династии за своё – византийское приданое племяннице Марии, от этого уже никогда не отмоешься… Навеки грязь к имени пристанет…

Андрей Большой долго молчал, мучительно размышляя об услышанном. Михаил Тверской даже испугался – не переборщил ли он со своим откровением и обличением брата Андрея и его злокозненной супруги… Неожиданно для Михаила Тверского Андрей Большой встал, подал руку ему и, судорожно стиснув протянутую в ответ руку Михаила, сильной сухой ладонью, торжественно со значением сказал:

– Спасибо за доверие, брат… Они у меня вот где… – он показал крупный, заросший жестким волосом кулак. – Чтобы не было, выиграем ли мы или проиграем – этого не знает сейчас никто, он не оправдается ни перед тобой, ни передо мной, которого он сгноить хотел… Не удастся… Он заставлял меня каяться на Угре и после Угры… И я, дурак, ему на радость каялся, ой, как каялся… Даже за то Можайск получил с государева плеча… Я хочу видеть глаза Ивана, будь то наша победа или поражение…Что бы не было, Иван ведь никогда не убьёт меня исподтишка, ударом в спину… Он мне в том признался, а признание от души покрепче вынужденной клятвы на кресте… Потому захочет поглядеть в глаза брату, если что заподозрит, узнает… Когда он будет взывать к моей совести, я ему напомню о твоей сестре, о тверском приданом и византийском подлоге его супруги, ненавидящей меня… Я это приберегу про запас…

Они обнялись после этих слов, как братья – Андрей Большой и Михаил Тверской. Быстро обо всём договорились относительно союза с королём, и дружественного, и семейного – как, с кем и когда сноситься… Уснуть в своих опочивальнях долго не могли уснуть оба после такого разговора, когда договорились не смущать подлогом Софьи и государевой «оплошностью» верейским князей Василию Удалого и Михаила… Наутро Михаилу Тверскому надо было ехать в Верею…

## 7. Михаил Тверской в Верее

В утренней заспанной Верее пахло отшумевшим праздником Троицы, запахом прели и увядания сломанных берёзовых веток. У всех ворот и калиток вяли и сохли листья и ветки берёзовые, наполняя трепетную душу Михаила Тверского ощущением неуловимого хрупкого счастья, чего-то значительного в прошедшем и невосполнимого для Михаила в будущем… Как и все русские князья, он обожал святой праздник Троицы, что отзывался с самого раннего детства в его чувствительной душе таинственным светом добра, неги, чуда несусветного. Он с какой-то неведомой доселе грустью осознавал странное положение своё князя, вынужденного объезжать своих союзников в борьбе за тверское княжение на излёте праздника Троицы. И всё равно при виде берёзовых веток повсюду, запахах и ароматах берёзовой прели душа ликовала – «значит, живая ещё, не скукожилась, не сопрела…» – подумал он с нежностью о душе своей трепетной, но и мятежной, воинственной, неунывающей, одним словом, о русской…

Наслаждался князь видом сонной, берёзовой Вереи. «Как магнитом в детстве тянуло сначала в Можайск, а потом в Верею к князю Михаилу. Матушка тогда шутила, говорила, улыбаясь, как будто тебя не я, а Анастасия, первая супруга твоего отца родила, как будто в Можае и Верее с Белоозером дома дядюшек мёдом обмазаны, а внутри там нечто из разряда чуда, что притягивает сердца юные сестрицы Марии и братца Михаила… Матушки давно нет, сводной сестрицы тоже, а братца ее по-прежнему тянет и в Можай, и в Верею, и на Белоозеро… Древние связи Тверских князей и Можайских, древнейших русских городов, Твери и Можая… Ещё наш славный предок Ярослав Ярославич Тверской, наследник великого Александра Невского, попытался предъявить свои права на Можай, когда оттуда смоленский князь Федор Чермный ушел княжить в Ярославль, получив град с рукой ярославской княжны Марии… В Твери поговаривали тогда, что в обмен на Ярославль князь Федор Чермный решил с подачи великого князя передать Можай во Владимирское великое княжение… А великим князем тогда был наш Ярослав Ярославич Тверской, который старался досадить и смоленским и московским князьям, отбить у них лакомый кусок земли Можайской… Всё же Москва, пользуясь поддержкой ханов Орды, оттяпала себе западный форпост Можай… А потом была выгодная и Москве, и Твери свадьба дочери Андрея Дмитриевича Можайского, Анастасии с моим батюшкой… И вот я в этом Можае думаю, думаю, как бы князей Московских объегорить…» – предавался своим воспоминанием о прошедшем князь Михаил.

Всё, как вымерло; на всех лавках огромные пудовые замки… В торговых рядах ни сторожа с дубиной, ни стражника с копьём – пусто после весёлого праздника, когда грех и не выпить во славу Троицы, да и напиться не возбраняется… «А я на Троицу, правда полуночную только сбитня медового отведал у Андрея Большого. А у родича верейского утром как-то грешно просить медов стоялых – подумает, совсем плохи дела у тверского князя, раз с утра напивается, каков же он, сукин сын к вечеру» – с лёгкой улыбкой думал Михаил Тверской на подъезде к дядюшкиным хоромам.

С запада на Верею набегали стремительные тучи, где-то с черного крыла одной из крупных черных туч сочился пеленой дождик, что разглядел зоркий князь Михаил. «Не дойдёт до Вереи дождик литовский, но знать о нём надобно для пользы текущего миропонимания – где чужие, что станут своими… – он подумал так о Литве о короле Казимире и оборвал свои мысли относительно своих, Михаиле Верейском, Василии Удалом. – Не хочу, ой, как не хочу, чтобы свои, родные и близкие стали чужими». Он с внутренней радостью чувствовал, что ветерок относит черную, западную «литовскую» тучу от Вереи, скупо кропя дождевыми, редкими каплями, будто милостыню сыпля в ладони березовой Вереи после вчерашней Троицы…

«Вот и к дядьке любимому приехал тайно, как вор какой, после праздника… – думал Михаил Тверской, подъезжая к знакомому с детства дому Михаила Верейского. – Когда-то приезжал сюда и никого не таился, весь город знал – тверские приехали… А здесь и дядьку боюсь подвести, да и еду сюда с решением твёрдым начать сношения с королём литовским в связи с женитьбой, будь она неладна, на княгине-племяннице или на княжне внучке-вонючке… – В мыслях он внутренне с циничной усмешкой улыбнулся. – Конечно, зрелая, пышная, с могучими женскими формами, роскошная княгиня-племянница должна кружить голову, пахнуть дурманными, возбуждающими снадобьями и духами, а юная королевская внучка – естественными запахами юности и чистоты, как берёзовая ветка на тонком деревце… А запахи прели и увядания берёзовых веток – это уже жизнь, судьба тверского князя-вдовца, на которого, глядишь польстятся королевские прелестницы, одну из которых вдовому князю, правда в соку и мужской силе, нужно будет выбрать, чтобы сохранить от московского поругания и упразднения своё княжение тверское… Как Судьба распорядится – так тому и быть… А есть уже то, что он тайком от Андрея Большого спешит к Михаилу Верейскому и Василию Удалому – неизвестно зачем… Проститься что ли?.. Предупредить?.. Насчёт Василия Удалого нет никакой уверенности, что он здесь у отца Михаила… Но очень хочу видеть Василия… Жалко, если его не будет в Верее. В конце концов, у молодого супруга должно быть много дел семейных с юной гречанкой; требуют они много от своих супругов, от себя ни на шаг не отпускают… Мало ли что хотел я, когда сносился с дядюшкой и в какой последовательности излагал свои просьбы о встрече после Троицы… Только самое главное надо будет сказать не дядюшке Михаилу, брату Василию… Просто обязан сказать, а там будь, что будет… Только пусть Василий здесь окажется – Троица, помоги…»


Двери княжеского дома Михаила Верейского были распахнуты настежь… Слуги ждали тверского князя и не позволили ему переступить порог; старик Михаил Верейский хотел сам встретить тверского родича на пороге своего дома и обнять его. За старым князем побежали наверх… Терпкий ладанный воздух плыл на малость ошарашенного Михаила Верейского из невысоких распахнутых дверей, убранных березовыми ветками, также подсушенными и истончающими тонкий пряный аромат, от которого можно было сойти с ума.

Михаил Тверской вздрогнул, когда увидел на пороге дома двух князей верейских, отца и сына. Высокий статный Василий Удалой, даром, что ли, лучший государев князь-воин, на которого клюнули все Палеологи во главе с великой княгиней Софьей, бережно поддерживал высокого, но уже сгорбленного, шаркающего Михаила Верейского, у которого, как всегда, при встречах и расставаниях с родичами глаза были на мокром месте. А при виде дорогого племянника, князя Тверского, слёзы брызнули из глаз старика. Обнялись так тепло, так искренне, так по-родственному, как, наверное, никогда не обнимались, радуясь долгожданной и в то же время случайной встрече, через два года с гаком после свадьбы Василия Удалого с Марией Палеолог.

– Ну что ты, что ты… – невольно вырвалось из груди Михаила Тверского, когда из глаз старика брызнули неудержимые слёзы, и тот в рыданиях припал к его груди.

Обняв его за плечи, Михаил Тверской чувствовал, как внутри того ходили волны рыданий, которые тот пытался кое-как сдерживать, но те всё равно изнутри просились наружу, и коробили сухую стариковскую спину. «А ведь когда-то воин был, что надо, в мощи и отваге самому Ивану Можайскому не уступал, говорили, тоже мог из двух татар четверых сделать… А Иван Можайский, вообще, чуть не целый отряд татар порубал в капусту под Суздалем… Вот в кого пошел братец Василий, любимец государев, даром, что ли, его великая княгиня Софья несколько лет обхаживала, чтобы прислонить к нему свою племянницу Марию Палеолог. Далеко смотрит вперёд римлянка Софья, всё рассчитывает, чтобы сыну Василию опору создать, а то и на Василия Удалого ставку сделать в борьбе за место под солнцем» – промелькнуло в голове у Михаила Тверского.

Василий Удалой кое-как тоже пытался сдерживать своего отца, но это не удавалось и ему.

– Отец, будя, будя… Михаил, ну, хоть ты успокой его… У тебя, может, лучше получится…

– Долго зорюешь, брат… – ответил Михаил Тверской, оторвавшись от дядюшкиных рук, и попав тут же в медвежьи объятия Удалого, аж рёбра хрустнули.

А на крыльце княжеском душу будоражащая зелёная пыль мятых берёзовых листьев и запахи, запахи, близкие, родные русской чувствительной душе…

«У всех нас от матушек наших глаза на мокром месте… Чувствительные мы очень, все ушедшие на тот свет и живущие на этом свете можаичи, вереитяне и тверитяне, с доставшейся от предков, исконно русской кровью в княжьих жилах… – подумалось в этот момент Михаилу Тверскому. – Такой чувствительной была моя сводная сестрица Мария… Раньше я над ней подсмеивался… А теперь, когда уже не над кем стало подсмеиваться, сам на собственной шкуре испытываю эту родовую чувствительность… Родичи прослезились – и у меня уже мурашки морозные по спине побежали, до сих пор бегают… Сам вот-вот разревусь… Вот и говори сейчас с дядюшкой и братом о серьёзных вещах, касающихся судеб, жизней наших… и смертей тоже…»

Завтракали втроём за роскошным столом. Походя, когда разговорились, выяснилось, что племянницу Марию вызвала к себе великая княгиня Софья. Может, и к лучшему, что втроём поговорят душевно, как самые близкие люди, как положено говорить самым близким и родным в момент, когда надо всеми сгустились тучи.

– Скосит меня под корешок московский государь… – пожаловался в середине разговора Михаил Тверской.

– Быстро не скосит, брат… Сейчас не до тебя, да и не до нас… – попытался приободрить Василий Удалой, поглядывая на отца, мол, сами в таком подвешенном положении.

– Чем можем, пособим… – глуховато уронил Михаил Верейский. – Государь мои советы пока слушает…

– …но уже вполуха… встрял Василий Удалой, но тут же осекся от пронзительного взгляда отца.

– …Выслушает государь, прислушается… Даю тебе слово, когда надо будет замолвлю… Только…

– Что «только»?.. – с тревогой в голосе спросил Михаил Тверской, словно почуяв нечто переломное в разговоре.

– Только не обижайся, племяш, услышав то, что я тебе скажу… Никогда бы тебе не сказал такого, если бы тебя не любил и если бы не знал, что ты мне платишь тем же, любовью за любовь… Поэтому, Христа ради, прости, если тебе что придёт не по сердцу… Я уже с Василием попытался на этот счёт вести речи подобные и понял, что молодым тяжело даются выстраданные истины русские старых князей, о Руси пекущихся…

– Уже интересно… – протянул Михаил Тверской и весь внутренне сжался в ожидании удара от любимого дядюшки.

– Понимаешь, Михаил, мы ведь оба с тобой в одинаковом положении находимся перед государем… Правильно?

– Ну и что из этого?.. – недовольно пробурчал Михаил Тверской. – Для меня главное в том, что ты мне в помощи не откажешь в борьбе за моё тверское княжение… Ты государю словцо шепнёшь, Василий – великой княгине Софье… Так, Василий?

Василий тут же кивнул головой, что не слишком понравилось старику Михаилу Верейскому.

– Подожди… Не о том ты… Пойми одно, и ты и я в одном едины… Ты печёшься о своём княжестве, я пекусь о своём уделе… – Подожди, Христа ради, не перебивай в самом главном месте… – Сказал с оттенком внутреннего раздражения при спокойной, добродушной улыбке на лице Михаил Тверской, уловив недовольное движение руки племянника и готовность оспорить его слова и бурно возражать.

– Пойми, родной, я же не возражаю против того, что своя рубаха всегда ближе к телу, чем соседская… А у государя рубашка государева – вся Русь… Мы о своей княжеской и удельной рубашке печёмся, а он обо всей Руси печётся… Государь всея Руси…

– Что-то я не слыхал такого – государь всея Руси… – мрачно сказал Михаил Тверской и нахмурился.

– Ещё услышишь… Не ради красного словца говорю… Государю, как никогда, нужна помощь независимых князей, таких, как ты, как я, грешный… Я-то готов, да вот Василия жалко, если не передам ему свой удел, как батюшка Андрей Можайский мне передал Верейский удел… Вот потому и мучаюсь: хочется государю помочь, да сына жалко, если тот без удела останется…

– Сыну самого себя жалко, слушая такие речи отца… – сказал Василий Удалой и переглянулся с Михаилом Тверским.

– А закончится скоро всё тем, что государь воска свои двинет на Тверь сгонять меня со стола, чтобы упразднить независимое Тверское княжество…

– Так ведь повода никакого пока нет… – всплеснул руками Михаил Верейский… – Если верен государю и королю не поклонишься, чего же государю войска на тебя посылать?..

– Повод найти не трудно… – с гримасой страдания на лице промолвил Михаил Тверской. – А под повод и причину измены государевой подложить… На Руси такое легко делается… Якобы в устремлениях монарха, «государя всея Руси», пекущегося о своей рубашке Русского государства с тверским лоскутком больше, чем я пекусь о своей тверской рубахе… Он думает, что лоскуток тверской ближе к его телу, а я наоборот – тверская рубаха ближе к телу исконного тверского князя…

Надолго воцарилась глубокая тревожная тишина, никто из князей не хотел её нарушать… Дальше можно было только разругаться в прах и дым, стукнуться друг о друга задами недругов косторылых и равнодушных, каждый себе на уме, – и разбежаться навеки… И тут снова заплакал старый князь, запричитал: «Эх, любушка моя, голова садовая, суров и упрям ты в батюшку тверского, а мягок сердцем, как все мы княжны, княжичи из корня Дмитриева, победителя татар…»

– Ты не убивайся, родненький, говорю… – выплакивал слова утешения добрый Михаил Верейский, вытирая платком слезящиеся покрасневшие глаза… – На всё Божья воля, знать… Смутные времена из брата Ивана Можайского изгнанника сделали за то, что он сначала самым верным и любимым другом государя Василия Тёмного был, а потом, якобы из-за его клятвопреступления, сначала ослепил с Шемякой и твоим батюшкой Борисом, с престола ссадил, потом снова на престол подсаживал явно и тайно… И в метаниях и сомнениях в государе огромной можайской отчины, равной твоему тверскому княжеству, лишился… Разве это дело метаться и не знать…

– Чего не знать? – спросил Михаил Тверской.

– Что Божья воля в душе и руках праведного государя превращается в государеву волю… – Михаил Верейский неловко закашлялся, но всё же взял себя в руки. – Я даже крохоткой своей души не поступился, чтобы там измена восторжествовала, – всегда был с государем Василием Тёмным, и в дни побед его, и в дни его тяжких поражений… Даже татарский позорный плен вместе ломали… И сыну его, Ивану Великому не изменял и не изменю… По глазам что племянника, что сына прочитал: сомнение есть у вас, мол Божья воля равна государевой только для праведного государя… А как быть, если у государя были неправедные поступки?..

– А, правда, как? – спросил без всякой усмешки в голосе Василий Удалой и выразительно глянул на Василия Тверского.

– Господь его знает… – сказал Михаил Верейский. – Когда государь праведник, тогда Божья воля, творимая его душой и руками для государства и подданных, оборачивается благом для русских князей, тогда Божью долю и сам государь обретает и княжья доля князей оборачивается Божьей долей… А при неправедных поступках государевых благо исчезает, и тогда уже их княжья доля не соответствует обещанной Божьей доле… Страшной может быть выпавшая князьям незавидная княжья доля от проступков государевых, но ещё больше от собственных незрелых поступков и проступков…

– А когда лишить можно великого тверского княжения – это как, благо или не благо? – усмехнулся Михаил Тверской. – Так ведь самый праведный государь станет для тверского князя самым неправедным… Или я не прав?… Скажи…

– Эка, удивил… Я одну мечту в душе лелею в этих последних временах – отчину свою передать сыну… Чтоб ему достались все мои наследные земли с Вереей и Белоозером… А ведь лишить удела государю ничего не стоит… Ведь лишил Можайска и Белоозера Ивана Можайского его любимый друг и брат Василий Тёмный… Белоозеро отошло бы тогда черт знает кому, если бы государь мне не верил… Потому и мне отдал, за что я ему вовек благодарен… А ведь эти земли Ивана Можайские, наследные, законные… Там ещё при нашем батюшке великие русские монастыри, Кириллов и Ферапонтов, трудами князя и святых иноков воздвигались… Только судьба и Господь отвернулись от Ивана Можайского – знать бы почему?.. Знал бы тогда – всё бы переменил… Не было в нашем роду можайском изменников Земле Русской… А сейчас брат Иван с клеймом на лбу «изменника государева» лежит при смерти на чужбине литовской… Впрочем, мне, не изменившим государям ни сном, ни духом тоже недолго землю топтать осталось… Мало ли что мне хочется сделать для сына, да и для племяша тоже, неизвестно как выйдет, как хочется и как уколется… Только против государя не надо ничего затевать, Михаил… Христом Богом заклинаю, княже…

– Да откуда ты взял, что против государя что имею! – повысил голос Михаил Тверской. – Всего-то мечта сохранить своё княжение… Не попасть в жернова интриг и злой воли, как дорогая моему сердцу сводная сестрица Марья… Неужели это много?.. Неужели моя княжья доля – потерять уважение моих предков, чтобы отец, дед и все прадеды в гробах своих перевернулись, видя, что я палец о палец не ударил, когда над княжеством нависла угроза…

– Так уж и угроза… – вымолвил Василий Удалой. – Может всё обойдётся. Может, тучи стороной пройдут, как сегодня утром над домом прошли… Наверное, ты, Михаил, по дороге всё сам видел… Хороший знак – а?.. Если хочешь, я через Марию снесусь с великой княгиней Софьей… Как никак она покровительствует Марии, обещалась помогать… Просила советоваться с ней почаще… Вот через великую княгиню попытаться воздействовать на государя; начну с просьб по нашему уделу, потом перейду к твоему княжеству… Как, Михаил?..

– Спасибо, брат, только боюсь, что всё это бесполезно и даже небезопасно… Потом мы с тобой отдельно переговорим кое о чём… Есть мне, что сказать тебе важное, какими сокровенными мыслями поделиться в этих странных последних временах для всех, кого угодно, кроме государя…

Михаил Тверской поглядел на Василия Тверского с выражением лица жалостным и умиротворенным, но в то же время с горящими глазами, с искрами непокорности и невольного нежелания подчиняться любой воле, пусть даже та воля государева, как бы предупреждая того о грядущей опасности. И Михаил Верейский с удивлением и тревогой перехватил этот взгляд.

– Ты, Михаил не изводись понапрасну… – сказал Михаил Верейский как можно проникновенней. – Знай, я тебя люблю, и готов просить у государя за твоё княжество также, как и за свой удел… Только ничему сейчас не надобно удивляться – в последних временах свои законы правления, нам не ведомые, диктуются… Во многом преуспел государь Иван Васильевич, честь ему и хвала… Иго ханов с горба Руси сбросить, государство укрепить – это дело великое, за то и народ его Великим прозвал. Дмитрий Донской на поле Куликовом начал это дело, а Иван Великий, правнук его, дело предков его завершил… Потому всегда стороны государя держаться надо, а свои интересы соблюдать по мере сил в русле его устремлений, – вот что надобно… Потому ко всему надо быть готовым, что Божьей воли в его душе не меньше, чем в душе Дмитрия Донского… В нас, внуках и правнуках великого Дмитрия Донского, течёт кровь князя русского, который Божью волю для Руси выполнял и осознал в себе Божью долю творить благо для народа русского… Заветы он русским князьям оставил важные и великодушные: землю и народ свою любить, делать для них всё что возможно сделать, не о теле своём, а о душе думая… – Неожиданно строго и сурово поглядел сначала на племянника Михаила Тверского, а потом на сына Василия Удалого. – Не о теле своём бренном больше думать надо в последние времена, а о душе бессмертной… Всем нам то же будет, что и предкам нашим… Тело – что?.. – Он неожиданно закашлялся… – О душе заботиться надо больше…

Михаил Тверской глядел – со смешанным чувством страха и собственного бессилия что-либо исправить – на зашедшегося в страшном кашле старого князя, которого старался успокоить и привести в порядок его сын.

«Ведь словно душу насквозь просвечивает, любое лукавство ему ведомо… – думал Михаил Тверской. – Ни одного словца укоризны не произнёс, говорит только о поддержке, но как он тонко, в нужный момент тело душе противопоставил… Как будто мои попытки найти выход в семейном союзе с королём – это всё плотское, телесное, а душа бессмертна в князе русском, когда он в союзе с государем, действует и дышит только так, как ему угодно… Что бы он сказал, узнай он о смерти сестры моей, его племянницы, с ведома государя?.. Что бы он сказал, если б узнал о ворованном приданом Софье Палеолог его невестке и сыну его, а на самом деле о тверском приданом батюшки Бориса покойной несчастной Марии?..»

Михаил Верейский всё же откашлялся. Снова сурово оглядел племянника и сына. Всё же решившись продолжить говорить что-то важное и сокровенное, чтобы наставить, попытаться выручить, спасти.

…Тело – что?.. Телесное, бренное – всё это преходящее, как удовольствия телесные, плотские или тяга к чревоугодию, к богатству неправедному, все эти амбиции пустые и жеманные… А за душу бороться надо… Молиться за неё надобно… Бороться своими силами надо и самому молиться денно и нощно… Тем более, что Дмитрий Донской, которого Господь возлюбил за душу великую и чистую, в обителях райских за всех нас, грешных, теперь молится… Дети мои, поборитесь за чистоту и безгрешность своей души в ущерб телесному, бренному… Бог – в помощь вам в борьбе за душу!.. За обитель райскую, за душу бессмертную боритесь – и не потерпите поражения жестокого…


Михаил Тверской и Василий Верейский отошли от дома в молодой перелесок. Июньское утро давно разгорелось, перелесок был залит солнцем и был наполнен наливающейся животворящей силой молодого лета. С ближних и дальних земель верейских ползли и таяли в займищах звуки косьбы и голоса косцов, крики погонычей, высвист их кнутов. Жизнь текла своим чередом, обретала свою вечную будничную устойчивость после праздничного зигзага весёлой и пьяной Троицы.

– Вот и получили благословение на дела грядущие и борьбу за душу чистую… – с еле заметной иронией произнёс Михаил Тверской. – Только куда бежать с этой душой, когда тебя вытолкнут в три шеи – вот в чём вопрос, брат Василий…

Тот долго не отвечал, не понимая, куда это клонит тверской князь, упомянув и о благословении и выталкивании в три шеи.

– Хотел предупредить через тебя, брат Василий, супругу твою Марию не появляться на глаза государя в саженье тёткином. – Небрежно, почти себе под нос пробубнил Михаил. – Ты же ведь любимец государя… Часто будешь появляться перед его глазами… Раздразнить саженьем государя может твоя супруга, гнев государев может обрушить на твою голову…Так вот, чтобы гнева избежать или отсрочит его, твоя супруга, с тобой ли, одна ли, до поры – до времени не должна появлялась перед государем в саженье… Даже заклинаю тебя – возьми всё на себя без объяснения причин супруге…

Тот покраснел, как мальчишка, и запальчиво выкрикнул:

– Почему?..

Михаил Тверской зло сплюнул на землю, выплеснув накопившуюся ненависть и к последним временам, и к интригам византийским, и к собственному бессилию что-либо изменить кардинально, только заскрипел зубами, словно раздавленный позором и за весь тверской род, и за государя московского, за брата двоюродного Василия Удалого, первого вояки Руси святой и грешной… Говорил, как швырял слова в лицо, только не в лицо не ведающего о позоре Василия Удалого, а иноземное, коварное, злое византийское…

– Это наше тверское родовое саженье. Софья преднамеренно выдала тверскую родовую драгоценность, приданое отца Бориса Марии, за своё византийское приданое. Она даже не осознаёт ещё, что уже опозорила своего мужа, выдавая наше «тверское» приданое за своё «византийское»… Позор может упасть и на твою супругу, да и на тебя, если я придам дело огласке… Но я не предам… Можешь не беспокоиться… Но предупредить обязан – тебя, брат, прежде всего… Раз ты в лепёху коровью ногой богатыря вляпался – попал в скверную историю… Потому и приехал сюда… С дядюшкой был один разговор по поводу судьбы нашего княжения… С тобой вот такой разговор. Надеюсь, что ты осознаёшь, что всё должно остаться между нами… Саженье Марии Тверской не должно носиться Марией Палеолог… Ты меня понял?..

– Не совсем… Я ошарашен… Нет, я убит наповал…Ты говоришь правду мне, брат?..

– Правду, брат… Только не заставляй меня клясться и крест целовать… Государи за нас на века нацеловались, отвращение только к святому обряду вызвав… Поверь на слово, как брату… Вспомни Ивана Можайского – как он учил нас, несмышлёнышей – ведь я не удивлюсь, если окажется, что он единственный из русских князей, который своему слову князя не изменял никогда… В отличие от многих… Ладно, не в этом дело… То, что я тебе говорю невероятно серьёзно что для тебя, что для меня… Для меня даже смертельно… Оскорбление великому князю и великой княгине может бросить только тверской князь… А я подожду с этим несмываемым оскорблением… Оно вовремя прозвучит, когда меня самого захотят обвинить в государевой измене… И тогда уж берегись, великая княгиня и великий князь… А сейчас не время, ни в моих интересах, ни в твоих… Я же не хочу вызвать гнев государя и на твою голову… С второй супругой ведь легче сговориться – концы в воду, и баста – чем с тобой и, тем более со мной… Не исключаю, что государь Иван после смерти своей первой жены Марии, моей сестрицы, отдал её драгоценности своей второй жене, византийской… Возможно, на радостях появления на свет сына Василия государь даже позволил носить Софье это тверское саженье. Но супруга-то пошла ещё дальше, она использовала его как приданое твоей супруге и своей племяннице… Вот так-то, брат, друг Ситный Василий Удалой… Оказывается удальцы не только на Руси рождаются, но и Византии, удальцы – не нам чета… Вряд ли это обрадует тебя и твоего отца Михаила, что ворованное тверское приданое получили…. Чем хвастаться-то и гордиться браком «царским», брат, если венценосная римлянка осмелилась выдавать ожерелье тверской законной династии за своё византийское приданое?.. Я не уверен, что государь знает об этом приданом, подаренном великой княгиней твоей супруге. Вот потому я и прошу мою просьбу уважить… Попробуй, между прочим, соединить с тем, что государь и на похороны своей первой супруги не приехал, как упырей-колдунов, отравивших сестру, обелил и суду великокняжескому не предал…

На Василия Удалого жалко было смотреть, с него сошла мгновенно его удаль и храбрость, перед которой трепетали враги, но которую высоко ставили все русские князья во главе с государем. Он был смят, раздавлен… Хотел было в ходе речей погрозить ему пальцем, мол, шалишь, брат, шутишь, но понял сердцем, душой, что не до шуток тут. Василий Удалой жалко, надтреснутым голосом промямлил:

– Ты хочешь, чтобы саженье в Тверь возвратилось тебе?..

– Нет, Василий, оно принадлежало по праву моей сводной сестре Марии… Я не хочу ничего менять… Память о сестре священна… Потому и о таинственной её смерти не скажу, чтобы тебя и себя не распалять… Но я умоляю тебя, пусть саженье покойной сестры пока не носится твоей супругой… Пусть оно исчезнет на время…

– Как исчезнет?.. Где?..

– В тайнике Марии Палеолог… Убеди её в этом, Василий, сам, а повод или предлог придумай сам…

– Хорошо, я подумаю…

– Вот это уже разговор, меньше всего я хотел обидеть тебя, Господь тому свидетель… Я ведь сам ещё не знаю – как мне быть?.. Ты сейчас стал третьим, кто, вообще, знает об истории с саженьем. Второй – это Мамон… Он знает не только историю с саженьем тверским, превратившимся в византийское приданое… Он, в отличие от меня даже, всё знает о смерти моей сестры… Ухмыльнулся, помню, мудрый Мамон: мол, скоро или погодя побежишь с князем Василием в Литву?..

Михаил Тверской оборвался и неожиданно погрозил длинным рубцеватым пальцем то ли небесам, то ли другой тёмной инфернальной стороне, загубившей его сестру, и грозящей ему собственной скорой гибелью.

– И что же ты ему сказал, Михаил?

– Если бы государь узнал о нашем с тобой отъезде в Литву, он расценил бы, что мы вместе с королём устраиваем против него заговор… Вот что я сказал, точнее, должен был бы сказать Мамону… Тебе это говорю первым… С Мамона всё, как с гуся вода… Плюнь ему в глаза, скажет: Божья роса… Поэтому его слушать нужно, но внимательно думать после этого… Вместо того, чтобы мне думать о своём тверском княжении, тебе – как наследовать удел, мы вдруг помчимся раньше времени в Литву… – Михаила Тверского передёрнуло. – Чтобы дать повод, государю всея Руси дать повод обвинить нас в заговоре против него…

– Ведь кроме интриги саженья есть еще грустная история о последнем русском удельном княжестве моего батюшки Михаила Верейского и Белозерского… Самый верный князь государям Московским и самое последнее удельное княжеств – на издыхании… Не быть мне удельным князем Верейским и Белозерским… Сдается, что чужбина Литовская меня поглотит… – с невыносимой грустью добавил Василий Удалой. – …Кого только быстрее поглотит только – меня или тебя, князь Михаил… Вот тебе и саженье, как вестник печали и разлуки…

## 8. Иван Младой и Елена Волошанка

Был ли когда-нибудь у Ивана в жизни столь чудный счастливый день, с раннего утра до глубокой ночи?.. Он неоднократно спрашивал себя, и не мог ответить… Вряд ли… Возможно, только где-то в раннем детстве, ещё при живой матушке Марии испытывал он такое острое ощущение совершенства жизни, готовности к её распахнутым чудесам, откровениям и полноты человеческого счастья, данного приза её ни за что, ни про что…

А началось всё в их медовый месяц, всего через пару недель от Крещенья, когда Елена рассказал мужу, что они с батюшкой и матушкой обычно в разгар зимы всегда и по-особому отмечали день перенесения мощей святителя Иоанна Златоуста.

– Этот день святителя Иоанна я ещё крохой запомнила… И знаешь почему?.. В этот зимний праздник, который издревле встречали в роду отца, господаря Стефана, всегда топили дом, мыли полы, застилали их чистыми попонами, и во всех комнатах в красных углах зажигали лампадки перед иконами и огромные восковые свечи… И все ждали вечера откровения, чтобы говорить и не наговориться…

– Так что же нам мешает устроить день, вечер и ночь откровения, раз имя у твоего супруга такое же, как и у святого? – спросил Иван юную красавицу кареглазку.

– Так ведь дом не натоплен и полы не вымыты… Чего жечь без толку свечи и лампады?.. У нас батюшка с матушкой сами полы на большие зимние праздники мыли дома, слугам, девкам не доверяли… Поговорили, что девка с дурным глазом всё счастье из дома прочь смоет, а у порогов нечистую силу послит…

– Так в чём же дело?.. Безрукие мы что ли?.. – Улыбнулся озорно юной белозубой улыбкой Иван Младой и нежно обнял за плечи стройную, пышную и очаровательную, с чистой белозубой улыбкой Елену. – Господь всем, чем надо, сподобил нас для того, чтоб работа у любящих друг друга молодоженов спорилась и по дому, и в молотьбе ночной хлеба насущного.

Не стала расспрашивать жена мужа о какой такой молотьбе ночной ведёт он разговоры, только зарделась стыдливым румянцем и стала ждать зимнего праздника Иоанна Златоуста, который почему-то в православной Москве не столь шибко праздновали, как у её отца Стефана Великого. Но в тот день муж молодой встал пораньше. И на радость жены-красавицы стал топить печь. А потом, ближе к полудню прогнав всех слуг, до единого, приготовился полы мыть, мебель двигая.

О, какими влюбленными синими глазами посмотрел Иван на Елену, когда она тоже стала пособлять ему – двигать столы, скамьи и прочие предметы мебели, отважившись вместе вымыть дом молодоженов.

– У нас матушка тоже полы мыть не стеснялась, приговаривала «полы мыть – не дрова рубить».

– Что полы мыть, что рубить, лишь бы милую любить… – весело отвечал Иван и влюбленными глазами пожирал свою милую, сбросившую лишнюю одежду, чтобы помочь мужу в мытье полов их дома из множества комнат и коридоров.

И они, влюбленные молодожены, вместе, бок о бок, везде и всюду мыли гладкие дубовые полы, и те дышали чистотой и свежестью… Поскольку в этот праздник святого Иоанна в их доме влюбленным синеглазым мужем оказалось натоплено, как в русской бане, хорошо вымытые мокрые полы быстро сохли – и это только радовало, наполняло их сердца чудом обновления. Потом они весело застилали полы чистыми попонами, хрустящими и свежими от морозца январского, которые приносил со двора Иван, и пар, и дым клубился на пороге коромыслом.

Застили полы хрустящими – c январского мороза попонам, от топки также быстро сохнущими, как и полы, в новом лучшем порядке расставляли по местам сдвинутые во время напряженной работы предметы мебели и снова смотрели друг на друга сияющими влюбленными глазами.

И, когда за окнами загустели неожиданно подступившие сумерки, они, озирая труды рук своих, ходили, взявшись за руки по комнатам… Прибранным и свежим, двери которых все были распахнуты настежь – от прихожей, до самых дальних, в глубине дома… Их дома…

Как быстро пролетело время от утра до полудня, от полудня до сумерек раннего вечера, в их дом постучавшего… И перед главным таинством священного зимнего праздника Иоанна Златоуста, не шибко празднуемого в православной Москве, но хорошо отмечаемым на родине новой московской княгини Елены Волошанки, души влюбленных молодоженов тоже были распахнуты настежь для любви и счастья…

И они, с распахнутыми душами, с трепетом и благоговением в красных углах комнат, с такими же распахнутыми дверьми, зажигали лампады и свечи перед святыми иконами – с позолоченными и посеребренными окладами – с московской и молдавской земли… И это был самый сокровенный момент таинства чудного дня Иоанна, когда синева и темень подступившего зимнего вечера уже не пугали, а только подчеркивались вовремя, в самый нужный час, зажженными в полной благоговейной тишине лампадками и восковыми свечами…

– Вот мы и приблизили вместе откровение праздника Иоанна Златоуста…

Нежный воркующий голосок Елены словно растворился в звенящей тишине зимнего московского вечера, в разлитом по всем вымытым комнатам благоговейном покое, озаренном скорбным и упоительным светом, отражаемым от икон святых в мерцании свечей и лампадок

Сидели, взявшись за руки, на скамье, долго молчали. Иван, тепло и нежно посмотрев жене в глаза, тихонько вымолвил:

– Я так мало знаю о своём тёзке Иване Златоусте, епископе Константинопольском…

– А его проповеди знаешь?..

– В том-то и дело, что больше знаю его проповеди, псалмы чем его жизнь… Знаю только, что он был любим в народе и всегда против несправедливости в обществе… Двор византийского императора и высшее духовенство ополчились против него. Он был надолго сослан, потом из страха перед гневом народа возвращен в Константинополь…

– …И снова был изгнан злопамятным клиром с ведома патриарха. – продолжила Елена. – …И даже осужден и низложен, потому что простой народ считал его вселенским учителем и лучшим толкователем Священного писания, а его обличение пороков византийского двора с живыми и яркими примерами из Нового и Ветхого завета вызвало ненависть императора и особенно императрицы…

– Кого больше, императора или императрицы… Софьи?.. – пошутил Иван.

– Почему Софьи?.. – в недоумении переспросила Елена. – Злую императрицу, интриговавшую против Иоанна Златоуста, звали Евдоксией, и народ сильно не любил её…

– Как наш московский народ Софью… Вот почему… Что Софья, что Евдоксия – один хрен на грядке…

Елена улыбнулась нежно и также шутливо погрозила мужу пальчиком:

– Батюшка Стефан предупреждал меня, чтобы я никогда не говорила плохо о матери жениха, но и не позволяла ему высказываться дурно о мачехе, византийской царевне… Я не хочу давать повода…

– Уверен, что дочь господаря не даст повод византийской царевне начать против неё, как, впрочем, против её мужа и нового наследника престола, свои происки и интриги…

– Надеюсь… А о каком наследнике престола ты говоришь?.. Ведь пока наследник престола ты – не так ли?

– А за мной таким должен быть наш сын…

– А если у на с тобой родится дочка…

– Тогда – ничего не поделаешь… Наследником престола после государя и меня станет сын «деспины» – Василий… И это притом, что в табеле о рангах дочь господаря Стефана Великого, конечно же, стоит гораздо выше дочки провинциального деспота поверженной султаном Византии

Елена Волошанка с радостью и одновременно с внутренней усмешкой поняла, что «деспиной» Иван, то ли в шутку, то ли всерьёз, назвал дочь деспота Мореи, Фомы Палеолога, брата последнего византийского императора Константина. Подчеркнув, что деспот разрушенной турками Мореи стоит гораздо ниже господаря Стефана, неоднократно бившего турок в своих и чужих землях.

– Я всё же не досказала тебе о святителе Иоанне Златоусте… Осудили вдохновенного проповедника и толкователя Священного писания благодаря проискам императрицы Евдоксии… Если ты считаешь, что она близка по духу Софьи – пожалуйста, хотя ты прав, императрица – это не дочь деспота, деспина… А злоба и интриги императрицы возникли после смелых обличений пороков, царивших в Константинополе – во дворе и патриаршем клире… Неустрашимый обличитель пороков и праведник Иоанн умер 14 сентября в городке Команы по пути к месту ссылки… Но правда и истина восторжествовали… Имя императрицы Евдоксии было посрамлено и забыто, а через тридцать лет после трагической смерти святителя Иоанна Златоуста состоялось перенесение его святых мощей из Коман в Константинополь… И случилось это в тот самый зимний день… когда в Москве Великий князь Иван Младой и княгиня Елена вымыли полы в своём доме и затеплили свечи и лампадки у священных русских и молдавских икон…

Иван поцеловал хрупкую тёплую руку любимой, с той кротостью и нежностью любви, что остаётся где-то в сердце на всю жизнь, до последнего вздоха, до последнего удара, и спросил:

– Что тебе больше всего запало из проповедей святителя Иоанна Златоуста?

Она с закрытыми глазами прижалась своей нежной пылающей щекой к щеке мужа, застыла так на несколько мгновений, потом порывисто отпрянула и сказала тихим, но вдохновенным голосом:

– Удивительный вселенский святитель Иоанн как-то сказал, что даже один простой человек может изменить судьбу страны, исправить весь народ, если он праведник… Лукавец ничего не изменит, никого не исправит, оставит порок во всевластии, потому что он лукав и неправеден, в отличие от праведника… Я верю и знаю – ты праведник, любимый… Недаром ты носишь имя Иоанна Крестителя и Иоанна Златоуста…

Иван посмотрел на неё с такой признательностью любовью и преданностью, что у неё защемило сердце. Он вспомнил псалмы, которые совсем не связывались с любимой… Но ему так захотелось связать их с ней, со своей юной и нежной супругой. Он привстал со скамьи и сделал несколько шагов к иконе с зажженной лампадкой.

– Господи, прошу тебя… Услышь, Господи, молитву мою и внемли благодарности моей за любовь к тебе и моей суженой… Не будь безмолвен к слезам любви моей, ибо странник я у тебя и пришелец на земле, как и все отцы и деды мои… Но прошу тебя, Господи, подари нам с любимой и единственной сына-праведника именем Дмитрия, чтобы стал он полным тёзкой моего предка славного, Дмитрия Донского, на радость отца моего, государя Ивана Великого…

Он молился тихо-тихо с редким благоговением, но она расслышала слова его молитвы… И тут же спросила себя: «На счастье ли услышала то, что не позволено жене слышать, о чём лишь догадываться надо…»

– А ещё, в эти дни празднуется круглая годовщина Собора вселенских учителей и святителей Иоанна Златоуста, Василия Великого и Григория Богослова. – Елена говорила тихо, но проникновенно. Четыреста лет тому назад этот праздник установили в Царьграде, по случаю спора между христианами, кому из этих святителей следует отдать предпочтение… Знаешь, как завершился спор духовный?..

Иван улыбнулся и сказал:

– Не знаю, хотя догадываюсь… Все они достойные из достойнейших святителей…

– Правильно, милый… Распри прекратились после того, как все трое великих христианских святителей явились во сне митрополиту Евхаитскому, между прочим, тоже именем Иоанн… Так вот, митрополит Иоанн объявил, что все они, Василий, Иоанн, Григорий одинаково достойны пред Всевышним и установил их общий праздник Собора вселенских учителей и святителей…

– Так и должно быть… Не должно быть спора в христианской церкви…

– К сожалению, он был, есть и, наверное, будет всегда… Ведь митрополит Евхаитский установил этот праздник уже после разделения христианской церкви на греческую и латинскую…

– Почему всегда?..

– Потому что… – Елена задумалась, на её лице отразились сомнения и даже мучения – говорить или не говорить что-то из личного опыта? Она всё же решилась и сказала грустно-грустно. – …Потому что во всём христианском мире, и Русь Московская не исключение, великих княгинь разные противоборствующие силы пытались и пытаются сделать своим орудием в своих далеко не бескорыстных целях…

– Ты имеешь в виду, что кто-то пытается столкнуть великую княгиню Софью с тобой?

– И это тоже…

– Так ведь отец-государь не позволит… Он мне поклялся именем моей матери… Перед которой у него есть чувство неизгладимой вины…

– Государь Иоанн находился в положение митрополита Иоанна Евхаитского… Ему надобно было выбирать… А он согласился мудро с тем, что в Москве соседствуют две великие княгини… – и с комом слёз в горле. – И ему снова надобно выбирать, отдавая первенство сыновьям этих двух великих княгинь московских…

– Не надо думать об этом… – Иван горько улыбнулся. – Ни до появления нашего престолонаследника… Ни после…

– Вот я о чем подумала в этот праздничный вечер… Государь Иоанн – это, конечно, как митрополит Иоанн Евхаитский, он всех помирит; Иоанн Златоуст – это, как ты, великий князь и соправитель государя; святитель Василий Великий – это как первенец великой княгини Софьи, княжич Василий…

– А Григорий Богослов – это, как лукавец Григорий Мамон… – рассмеялся неожиданно Иван и так же внезапно нахмурился. – …Просто других Григориев в окружении государя нет… Зато без его решающих усилий по воле государя не было сватовства с господарем Стефаном и даже твоего свадебного поезда в Москву под Рождество и венчания на Крещенье…

– Я знаю… – также грустно ответила Елена. – …Только меня поначалу смутило, что все иудеи – друзья Мамона и в окружении господаря – ненавязчиво мне внушали мысль, что в жилах моей матери течёт большая толика иудейской крови… И еще…

– …Вот как?.. – перебил её мысль с легкой усмешкой Иван Младой. – А я и не знал, что царевны Молдавские с иудейской кровью умеют мыть полы лучше многих исконно русских девок, потому что многие княжны и княгини придворные мыть полы брезгуют…

– А мать моя не брезговала, наоборот батюшку Стефана так любила радовать чистотой и уютом, да красивым домотканым бельем да пеленами… После всех своих тяжких сражений приезжал во дворец, а дома чистота и жена-царица верная и любящая с вышивкой и пеленами… К тому же она была самой лучшей вышивальщицей во дворе господаря Стефана, может, во всем мире… Мне её редкий дар передался…

В смутных сумбурных мыслях, которые великого князя мучили давно, чуть ли не сразу после движения свадебного поезда южной невесты по Литве Казимира, когда коварный король не препятствовал движению этого поезда, а даже по- своему способствовал, Иван Младой не поддержал разговор о пеленах жены, а повернул разговор в темную таинственную сторону своих мучительных мыслей.

– А как ты сама думаешь – зачем иудеи внушали и внушают тебе постоянно одну и ту же мысль, что в твоих жилах течёт иудейская кровь… Не понимаю… Тем более, твоя мать полы мыла почище любой русской крестьянки…

Елена задумалась глубоко и тревожно… Она снова могла бы промолчать или ответить уклончиво и невпопад. Но ответила прямо и без лукавства, потому что в этот праздник праведника Иоанна Златоуста, в дни собора вселенских учителей и святителей не хотела лукавить перед любящем её и обожающем её супругом накануне их первой ночи сближения и откровения.

– Мамон мне как-то намекнул, только просил до поры-до времени не распространяться… У него ведь тоже первый купец и знатный боярин с тайной иудейской кровью, о происхождении которой, как и своей матери с отцом имеет самое смутное представлении… Ему ведь тоже в Литве и Крыму об этом рассказали; специально нашли нужных людей, которым он доверял, чтобы «просветить», внушить идеи его избранности – по праву иудейской крови…

– О Мамоне – ладно… – Иван нетерпеливо взмахнул рукой. – Чего мне Мамон, хотя заслуги его перед Москвой и государем неоценимы и одновременно таинственны и спорны… Господь с ним, Мамоном…Меня интересует только моя невеста, нет, уже родная женушка…

– Так вот, именно он и его люди, Моисей главный из них открыли мне глаза… Мол, таинственная иудейская партия в Литве и Тавриде помогала и помогает моему батюшке, господарю Стефану в политической борьбе с султаном, да и королем Казимиром… Так и сказали, иудеи помогли господарю и, между прочим, государю Московскому, твоему будущему родичу – скинуть хана-фараона Ахмата и натравить Крымскую Орду Менгли-Гирея на короля Казимира, чтобы связать его по рукам и ногам в интересах московского престола… А на престоле им хотелось бы видеть великого князя Русской земли с иудейской кровью, и через престол московский веру великую иудейскую сопрячь с великой православной верой…

– Вот как… – Иван закрыл глаза, тревожно раздумывая над её словами. – Всё гораздо… – Он не договорил, только сделал бессильный жест рукой. – Вот как…

Елена с удивлением и тревогой посмотрела на супруга, ласково погладила его по голове…

– Я хочу быть искренней перед тобой… Нет мне нужды скрывать, что многие бы скрыли… Я еще во время движения свадебного поезда в литовских землях сюда много думала над словами иудеев и Мамона… Что по иудейским законам, иудеем считается тот новорожденный, который рожден иудейкой, независимо от крови отца… Может, потому и встрепенулись иудеи, вздумав посадить на престол московский великого князя, с иудейской кровью… по их убеждению иудея… хотя всё далеко не так… только я чувствую, что становлюсь исполнителем чуждой мне воли… орудием непонятных мне целей, устремлений. обрядовых ритуалов жертвоприношения… Ведь я сама толком не знаю, кто была моя бабка… Первой супругой моего деда – по линии матери – князя Киевского Олелько Владимировича, была Анастасия Московка, дочь великого князя Василия Дмитриевича Московского… Только ходили слухи, что второй супругой его, была княжна…

– Иудейка?..

– Не знаю… Темная история… Пытаются дело обернуть так, что та княжна была с иудейской кровью… Якобы у нас с дядей покойным, казненным королем Казимиром, и его сестрой, моей матерью, есть кровь иудейская… Нашлись даже люди при дворе господаря, которые мне доказывали, что и у господаря Стефана есть иудейские корни… Но ведь это совсем не так, как успокаивал меня батюшка, когда я пришла к нему в слезах за благословением перед отъездом в Москву… – У Елены исказился нежный голос, словно в журчащий чистый ручеёк злые люди бросили грязный камень. – …Намекнули, что над нашим семейством господаря домокловым мечом нависло одно опасное родовое проклятие…

– …Это нам тоже знакомо… – почти не разжимая губ, тихо прошелестел Иван. – Как всё странно…

– Вот и у дяди Михаила… в силу темных родовых традиций, проклятий, что ли… не сложилось занять стол Киевский – какие-то политические интриги помешали, возможно, иудейская партия в Литве всё это подстроила… В Новгород его пригласили неизвестно зачем – тоже в интересах литовской иудейской партии и каких-то темных целей… Новгород отщепить от Москвы, что ли… Как щепка в мутных волнах Рока, Судьбы безжалостной… Коль не расщепят щепку злые волны Рока, то выброшенную на берег огонь испепелит… Неужто, все мы щепки в волнах Рока, пламени несчастной судьбы?..

Иван Младой ничего не ответил… Ничего не хотел отвечать в доме, где царили покой и благоговение, где мерцали зажженные им с любимой свечи и лампадки, и святые иконы отражали божественный свет. Можно было бы оставить всё, как есть и ничего не предпринимать… Можно было бы испугаться своей княжьей доли и после услышанного избрать другую стезю в жизни… Можно было бы отказаться от ночи близости и откровения и ничего не начинать… и никого не зачинать… Но он тянулся к ней всей душой, и выше его сил было ничего не начинать и никого не зачинать… Это было бы просто безбожно…

Она чувствовала его колебания и знала, что сама их вызвала, не желая юлить и лукавить в праздник великого правдолюбца и праведника. Пусть её любимый сам всё решает, ибо от лукавства одни неприятности, разочарования и душевные напрасные потрясения. Неправедность всегда связана с неправдой, и потому мучается душа изначальных праведников, опутанных сетями лукавства. Она не заманивала любимого в сети лукавства, расставленные хитроумными иудеями, она притягивала любимого огоньком вспыхнувшей любви, и ни о чём не жалела.

Она чувствовала, что с самой первой встречи с Иваном Младым вся-вся изменилась к лучшему, к праведному, доброму, с той быстротой, на какую способна юность, на какую способна влюблённая чистая девушка, сделавшись тоньше, чувствительней, одновременно беззаботно-счастливей и обязательней в своём положении великой княгини московской… И это ей доставляло особенную обостренную радость жизни, с проникновенной чувствительностью и даже вдруг неожиданно пробудившейся чувственностью.

«Господи!.. Как прекрасно быть вместе с дорогим и любимым мужем… Быть рука об руку в мало кому ведомый праздник твоего святого, молящегося на небесах о нас, грешных… Вымыть полы в доме молодоженов и под вечер затеплить все свечи и лампадки в красных углах комнатах, двери которых распахнуты настежь… Как души влюбленных… – так думала Елена Волошанка и тянулась своей влюбленной душой к влюблённой чистой душе Ивана Младого. – Во время его отлучек и походов военных я ему буду шить самые искусные дорогие пелены, чтобы украсить наше жилище, чтобы он мог подарки раздавать дорогим ему людям… Вышью тонкие пелены для окон, стола праздничного, занавесок на окна ему, отцу его, государю Ивану Великому… Пусть порадуются…»

…Он нашел своими горячими губами её мокрые от солёных девичьих слёз пухлые, мягкие губы… Как слепой, ничего не видя в тумане собственных радостных слёз, потянул её к себе за рукав, обнял… Она всё сразу поняв, потянулась к нему и задохнулась от счастья в глубоком, страстном, совсем не юношеском и не девичьем, поцелуе – так целуются только соскучившиеся друг по другу супруги, не видевшие друг друга целую вечность… Он приподнял её, вскинул вверх, как пушинку, на сильных руках безумно влюбленного князя, заставив её ещё сильнее ухватиться за крепкую шею, не отрывая своих губ от его… Души Ивана и Елены были распахнуты для любви, для сокровенной близости…

А он уже нёс любимую через множество комнат куда-то вглубь их дома, двери комнат были распахнуты настежь, как их влюбленные души… В единственной тёмной комнате, где не горели или потухли лампадки, он опустил её, ощупью, на ложе… И она, вспомнив тайную молитву мужа, которую волей судеб – вольно или невольно – ей удалось подслушать, приготовилась отдать своему любимому не только прекрасную юную телесную оболочку – в полную и беспрекословную собственность! – но и всю душу бессмертную и влюбленную, до конца и без остатка…


8. Рождение Дмитрия-внука


Осенью того же 1483 года княгиня Елена с сенными боярынями и дворовыми девицами сидела за работой, одни пряли, другие что-то шили, сама вышивала золотом и серебром новую пелену для колыбели дитяти. Сколько мужу выделала, наконец, делала первую для сынка их, маленького княжича перед появлением того на белый свет Божий.

Конечно, Елена лелеяла мечты о долгожданном «сыне Дмитрии» – о девочке не могло быть и речи. Поскольку девочку никто не ждал и никто, наверное, не обрадовался бы её появлению… Поскольку все при дворе были наслышаны о мучениях с новорожденными девицами тщеславной великой княгини Софьи до появления первенца Василия…

Пряли и вышивали, поджидая где-то к обеду государеву мать, «инокиню Марфу», Марию Ярославну. Бледная, сосредоточенная на своих мрачных мыслях после тревожных снов Елена Волошанка сидела за работой, время от времени отстраняясь от пялец и откидываясь грациозно назад. Спрашивала боярынь с невыразимой прелестью печали и тоски:

– Может, ещё не приедет?.. Старенькая ведь инокиня… Я тяжеленькая, и ей тяжело… Куда ей…

Но все боярыни видели, что великой княгине очень хочется, чтоб её повидала и утешила инокиня… Ведь они так хорошо по-доброму поговорили в прошлый раз. Как время летит: тогда было так далеко, а сейчас так уже близко, так неотвратимо близко…

Елена Волошанка бессильно откинулась назад от пялец и неожиданно для всех подружек-боярынь беззвучно заплакала.

Чуть ли не все бросились утешать её:

– …Ну, что ты, что ты…

– …Болит что?..

– …Что с тобой?..

– …Принести чего?..

А кто-то из боярынь в сердцах бросил:

– Ты так печалишься, что с тобой вместе плакать хочется… Просто невмоготу, как плакать хочется… Как заколдовала ты нас…

Все знали, что бледная Елена просто жаждет увидеть старую инокиню. Та уже давно стала для неё палочкой-выручалочкой в жизни и при дворе, ещё с тех пор как сама вызвалась стать посредницей между сыном-государем и господарем Стефаном, в браке внука и молдавской невесты. Её искренние и доброжелательные советы спасли Елену от многих ошибок и помех дворцовой жизни.

Все знали также, что «великая инокиня» в своём монастыре денно и нощно молится за жену своего внука Ивана Молодого, чтобы всё случилось, как нельзя лучше с Еленой Волошанкой, и чтобы стать ей, наконец, прабабкой – увидеть правнука Дмитрия и умереть спокойно…

Потому с Еленой все и ждали и незаметно для неё поглядывали в окошко на двор – едет ли, приехала ли, что там за шум?..


Силы уже изменяли Марии Ярославне, «инокине Марфе», она меньше ходила, меньше спала, с каждым днём делалась слабее. Когда от настоятеля монастыря государю доложили о плохом самочувствии матери-инокини, он поспешил в монастырь. Увидел мать изможденной, но с живыми глазами, в которых светился ещё интерес к жизни.

– Да, силы убывают с каждым днём… Но не печалься шибко о моих убывающих силах, их ещё хватит на год-другой, сын… Сил хватило свадьбу твоему сыну устроить, правильно решил господарь Стефан избрать меня посредницей в сем браке; хватит сил – пособить чем могу твоей невестке подарить Ивану сына Дмитрия, тебе внука, а мне правнука…

– Чего она так волнуется? – Недовольно спросил государь.

– Да напугал её до смерти ханский свадебный подарок… И то что венчались на Крещенье с Иваном… Зря ей Иван свои тайные предчувствия поведал, словно кого-то из них, а то и всех вместе в ритуальную жертву принесут…

– Что за чушь собачья… – взвился на дыбы государь Иван Васильевич. – Надо же до чего додумались – до жертвоприношений…

– Ты только не выдавай меня, что я тебе про то сказывала… Я и сама немного напугалась…

– А чего напугалась-то?..

– Чего-чего… – инокиня передернула плечами. – Молилась я до венчания и после свадьбы за их счастье… Тоже дала молодоженам совет один добрый… Привиделся мне в молитвах усердных моих вселенский святитель Иоанн Златоуст, праведник великий…

– И что мой тёзка тебе насоветовал?..

– Святитель ничего не советовал, просто в молитвах полуночных мне явился… Вот о я дала совет молодой не подпускать к себе мужа ни на Крещенье, ни после, до дня Иоаннова, когда его мощи в Византии перенесли… Вот, и с тех пор пошли у нас одни волнения за Дмитрия-внука…

– Уже имя младенцу определили…

– Выходит, так… По святцам, тоже подходит… Если твоя невестка вовремя сыном разрешится…

– Дмитрий Иоаннович… – довольно покачал головой государь. – С таким именем и отца и деда за пояс заткнуть ничего не стоит… Я б не возражал против такого имени внука, напоминающем о моём великом прадеде, Дмитрии Донском…

– Чего уж там возражать… Только боится рожать Елена… В снах тревожных мучится… Видения странные и страшные у неё…

– Эх, ласточка-невестка… Чего же она мается?.. Блажь какая привиделась?..

– Да уж как угодно называй… Только несколько раз во сне ей приходила во сне Мария Тверская… Жаловалась на тебя… А как – Елена не говорит, только плачет…

Государь побледнел…

– Что с тобой, Иван?.. На тебе лица нет…

Государь в изнеможении плюхнулся на скамью, закружилась голова и моментально пересохло в горле… Его трясло… Помотав очумелой головой и еле-еле проглотив слюну, попросил безжизненным голосом:

– Кваску бы, мать…

Пил жадно, крупными глотками… В мыслях был полный хаос и разор… Он-то знал, почему жалуется на него покойница Мария Тверская невестке на сноснях…

Неожиданно для самого себя у него в голове родилась одна спасительная мысль. Государь уцепился за эту куцую мыслишку, как за соломинку. Сказал, как отрезал:

– Знаю, почему жена покойная является во сне невестке на сноснях… Я тверское ожерелье, которое ей в приданое дал мой тесть Борис Александрович Тверской, отдал сдуру Софье…

Инокиня всплеснула руками.

– Сердится воистину покойница Мария… – сказала старческим, скрипучим голосом. – После твоих слов я, право, не знаю, на кого ей надобно больше сердиться – на тебя или на великую княгиню Софью…

– Причём здесь Софья?.. – с гневливыми нотками ощерился государь. – Она-то не знает ни капельки о тверском приданом…

– Ну и хорошо, коль так… – тяжко вздохнула инокиня. – …Легче изъять будет…

– Да я и раньше об этом думал… – сокрушенно сказал государь. – Даже на свадьбу думал невестке подарить… Да что-то остановило…

– Что остановило-то?.. – навострила ушки инокиня.

– Что-что… Совсем можно сбрендить было от таких совпадений… Хан крымский, как подгадал, нарочно… Из разоренного Киева, из Святой Софии прислал в подарок, почитай, к таинству брака Елены и Ивана золотые дискос и потир – причаститься кровью и плотью Христовой… А тут ещё государь бы саженье несчастной жены-покойницы преподнёс невестке… Попробуй не сбренди…

– И взаправду… Ой… – тихо икнула от страха Божьего инокиня и перекрестилась тут же, зашептав слова покаянной молитвы.

Государь долго сидел, нахмурившись, в своих тяжелых думах. Наконец, пожевав губами, поднял печальные глаза на мать-инокиню и тихо сказал, как отрезал:

– Знаю, что сделаю, когда любимая невестка мне внука Дмитрия Ивановича от любимого сына Ивана подарит…

Инокиня подняла на сына свои глаза, полные горьких слёз и душевного отчаяния. Спросила скорее машинально:

Что?..

– Подарю невестке тверское саженье, будь оно неладно… Раз жена-покойница ей во сне на государя жалуется… Подарю саженье Елене, приданое Марии возвращу законной тверской династии Ивана Младого – и перестанет Мария Тверская жаловаться на государя… Вот так-то, мать…

– А Софья как же?..

– Перетерпит… Объясню, что тверское это приданое, не её – зачем ей чужое?..

– Смотри, как бы чего с того не вышло…

– Уже вышло, мать… Покойница-жена на государя жалуется… – и со злостью к себе, с закрытыми глазами… – Поделом… Вот родится Дмитрий-внук, и всё уляжется, успокоится, станет на свои места… Саженье по праву тверской династии отойдёт, а не византийской… – И тихим шепотом, чтобы никто не услышал, даже мать. – …Римлянке, как великую княгиню Софью в народе кличут…

– Поеду к Елене… Успокою её перед родами, от государя привет передам… О саженье-то сказывать?

Государь улыбнулся одними краешками губ.

– Потом… Пусть сначала родит Дмитрия-внука, а уж потом подарки дорогие получает… Нечего баловать без потомства-то… И говорить о подарке рано… Получит в свой срок… Слово государя – кремень…

– Не то, что отца твоего, Василия Тёмного… – согласилась, что-то вспомнив, мать, любуясь своим сыном.

– Поезжай и утешь невестку. Ивану я тоже накажу – жену успокоить. Ишь ты, жаловаться на государя во сне повадились…


– Что с тобой, душа моя?.. – испуганно обратилась инокиня к Елене. – Ах, ты очень бледна… На тебе лица нет, милая… Что, опять Мария Тверская приходила?.. Опять являлась и на государя жаловалась?..

Та печально кивнула головой.

– А на сына, твоего мужа? – Та также печально, только отрицательно покачала головой.

– И на что же покойница жалуется?.. – не отставала любознательная инокиня. – Скажи, душа моя, полегчает… Не замыкайся в себе… Вижу, тяжело переживаешь..

– Не велела сказывать. Её жалобы могут всё усугубить… всё запутать… Я и сама уже не рада, что о ней, приходящей ко мне в забытьи Марии Тверской, рассказала Ивану, тебе…

– Почему уже не рада?… – Укорила меня великая княгиня недавно… Сказала, что в какую-то страшную интригу ввязываюсь…

– В какую такую интригу, душа моя?.. – не могла успокоиться инокиня.

– В какую?.. Нас ведь две великих княгини…

– Могло бы быть три… Только я вовремя в монастырь ушла, чтобы молодых невесток своим присутствием во дворе не смущать… Чтобы друг на друга не жаловались, сами разбирались…

– Я и не жалуюсь… Мне просто страшно… – кроме неописуемой бледности, на очаровательном точеном личике Елены Волошанки выразились и стыд, что проговорилась, насчёт постоянных явлений Марии Тверской, и безотчетный детский страх неотвратимых физических страданий при родах.

Наверное, мудрая инокиня поняла состояние молодой великой княгини, готовящейся стать матерью, потому и попыталась приободрить её, с великой нежностью оттирая выступившие слёзы на огромных карих глазах Елены.

– Ничего, душа не беспокойся… Такова наша женская доля… У наших князей своя княжья доля, а у нас своя – детей рожать и растить… Так испокон веков было и будет навеки вечные… Постарайся не волноваться и думать только о хорошем… Все любят тебя, милая, и желают… сама знаешь, что внук мой желает, и сын-государь…

– И государь тоже?

– И государь тоже, душа моя… Он даже хочет тебя порадовать, а чем, – говорить пока не буду, чтобы не сглазить доброе дело…

– Спасибо… – тихо прошептала Елена и взяла с любовью и нежностью сухую пергаментную руку инокини и положила её себе на живот. Несмотря на поразительную бледность, глаза её сияли огнём любви и трепетного долготерпения.

Инокиня неловко изогнулась и приложила ухо к животу, спрятав лицо в платьях Елены.

– Слышу, слышу, душа моя… Ножкой стучит внучок крохотный… Увижу правнука и на тот свет собираться стану…

Потом распрямилась, держась руками за больную спину, и сказала в ухо Елене, как самую свою тайну:

– Только никому не передавай… Княжичей своих я всегда любила больше девиц… Вот увидишь, всё будет славно у тебя… Только не грусти и не печалься понапрасну… Знаешь, как сын-государь впервые обрадовался, когда узнал, что ты тяжеленькая…

– Неужто?.. А я думала, что он…

– Софья – это одно, и её первенец Василий – это по одну сторону… А настоящий любимец у него его первый сын Иван Младой… Любил он его мать Марию шибко…

– Может потому она мне является и жалуется на государя, мужа своего, что он…

– Что он?..

– Нельзя мне говорить… Это с рождением сына Дмитрия связано…

– Да будет на то Божья воля…Ну, Господь с тобой, душа моя… Увидимся ещё…


Ею овладел кошмар, что она умрёт раньше, чем сумеет родить… От одной такой страшной мысли у неё начали стучать зубы, дрожать руки, и вскоре её пронзил до сердцевины леденящий душу холод. Жизнь словно покидала её, скоро ей суждено было расстаться с последней капелькой тепла и испустить последнее дыхание. Она в ужасе жуткой мысли подумала в сердцах и отчаянии: «Вот и всё… мне худо… Я умру… я умираю… Всё…»

Она хотела позвать служанку, но из горла вырвался только сдавленный крик. Она сообразила позвонить в колокольчик. Только никто и здесь не явился. Ей показалось, что и колокольчик уже не звонит. Наверное, служанка спала крепким беспробудным сном, раз ничего не слышит и не чувствует. Она швырнула его на пол и стала ждать приближения смерти, дрожа и леденея…

И вдруг ей захотелось перед смертью увидеть батюшку с матушкой. Она судорожно зацепилась всем своим существом за эту мысль: «Конечно, непременно их нужно вызвать сюда, и они, только появившись здесь, родным теплом спасут её, вырвут из лап смерти…»

Она попыталась поднять колокольчик и с отвращением, едва дотянувшись, отбросила его. «Чего бить в колокол, когда он не звонит и ни одной живой душе не слышен, потому что души от тоски и горя омертвели» – Вспомнила слова батюшки, когда он пытался обратиться к душе какого-то своего южного соседа-правителя, чтобы вместе обороняться от наседавших со всех сторон турок. Вот и её вопль души никто не слышит, и никто не откликнется…

Она не звала мужа, потому что он был далеко, государь послал его с поручением в Тверь о чём-то договариваться с его двоюродным сводным дядюшкой Михаилом Тверским. «Не успеет, как ни зови… Но позвать всё равно надо…» – мелькнула у неё лихорадочная мыслишка.

Мучительная тоска охватила её душу, когда она ощутила, что смертельный холод пронял её до мозга костей. «Скоро я уже не смогу распорядиться своей мыслью, в не то что своей жизнью… И свою жизнь отдам, как обгорелую свечку, и новую жизнь младенца не затеплю…»

Она приблизила мысленный образ мужа и попыталась передать своё безнадежное состояние покинутой всеми роженицы: «Милый мой, я же тебя так люблю… За что же я так страдаю и мучаюсь, любовь моя?.. Помоги мне, спаси меня милый…»

Наверное, её мысли в затухающем сознании сделали странный зигзаг, если после обращения к мужу она захотела вызвать своих родителей из Молдавии почему-то с помощью московских послов-бояр. Она почему-то отмела сразу кандидатуру боярина Михайло Плещеева, приезжавшего со знатною дружиною за невестой в Молдавию. Хоть и при Плещееве совершилось её обручение, она и батюшка знала, что этот боярин всего мелкая сошка в посредничестве сватов, государя Ивана и господаря Стефана. У первопричин её брака стояла тайная всемогущая иудейская партия, куда имел доступ богатей Мамон, вершащая хитроумные политические ходы и военные союзы, – ведь этим браком своей дочери господарь Стефан надолго приобретал себе союзников государя Ивана и хана крымского Менгли-Гирея против их общего врага, короля Казимира.

В обрывках мыслей затухающего сознания Елена Волошанка зацепилась, как за спасительную соломинку, хрупкую мыслишку: «Раз боярин Мамон оказался вовремя в совершении союза отца-господаря и её брака, то пусть и расстарается этот союз и брак сохранить, потому что после её смерти и брака не будет, и союз отца с государем рухнет, и вообще ничего не будет… Так уж постарайся, боярин Мамон, остриё иудейской партии, – и брак с союзами спасай, и господаря с матушкой вызывай издалека ради спасения несчастной дочери…»

Она звала мужа Ивана и боярина Мамона, такой с затухающим сознанием и нашла её на полу, рядом с беззвучным колокольчиком, проснувшаяся случайно испуганная служанка…

Сколько она была без сознания, Елена не знала. Но, открыв глаза, с прежней мольбой о помощи и милосердии к себе, она увидела склонившегося над ней мужа Ивана и стоявшего несколько поодаль, виновато переминавшегося с ноги на ногу дородного чернобородого старика без единой сединки Григория Мамона.

Она с радостью улыбалась мужу, так неожиданно пришедшего ей на помощь, но абсолютно не понимала значения появления в её комнате боярина Мамона.

«Всё-таки жива… – вздохнула облегченно Елена и тревожно ощупала себя. – …и дитя не потеряла, слава Господу Богу… но ещё и не дала ему жизнь…»

Она почувствовала, что физические страдания возобновляются, что неожиданный приезд мужа и странное появление в её комнате боярина Мамона не имеют никакого отношения к её облегчению. Только смертельный холод прошел, и тоска смертельная отступила. Она была уже не одна, и готова была бороться не только за свою жизнь, которая по сути дела уже давно в её глазах ничего не стоила, по сравнению с той новой жизнью сына, которую она теперь была просто обязана вдохнуть в него…

И возобновление мучений теперь уже не значило ничего, она всё снесёт и всё вытерпит, чтобы порадовать мужа появлением на свет сына, государя – внуком Дмитрием, а великую инокиню Марфу, Марию Ярославну – правнуком…

Когда повивальные бабки посоветовали Великому князю и боярину Мамону выйти из комнаты роженицы Елены, Иван прошептал её горячо и вдохновенно:

– Всё будет хорошо, любимая моя… Бог милостив… Всё будет хорошо… – и, словно требуя неукоснительного подтверждения сказанного и ободрения будущей матери, почему-то обратился к Мамону. – Ну, скажи, Григорий Андреевич, что Господь милостив к праведникам, и всё с дочкой твоего друга, господаря Стефана будет хорошо… Так всем нужно, государю, господарю… и больше всего мне… поскольку люблю мою душеньку больше своей жизни…»

– …Господь милостив… Всё будет хорошо… – повторил оловянным языком, как долдон, Мамон. Но вдруг оживился, обрёл дар речи, заговорил журчащим голосом старого утешителя. – Не волнуйся, голубушка моя… Всё будет хорошо с тобой, голубушка… Господь милостив и не бросит тебя одну… Защитит тебя и дитя твоё, и направит вас всех вместе по светлой тропинке жизни… – И перед выходом из комнаты Елены ознаменовал её крестным знамением.

Иван Младой тоже перекрестил супругу и, остолбенев, неуклюже попытался приблизиться к ложу.

– Нельзя, нельзя, князь… – проговорил где-то сбоку недовольный старушечий голос. – Всё, без тебя, милок, сладится…

Его, очумелого, прямо с дороги, так и не успевшего перемолвить словечко с любимой, под руки из комнаты Елены вывели какие-то повивальные бабки с озабоченными лицами.


«Раз надо, так надо…» – твердил Иван Младой и оказался на другой половине своего дома рядом с Мамоном. Тот, видя недоумение князя по поводу его появления тут, попытался объясниться:

– …Она потеряла сознание, а перед тем успела передать подбежавшей к ней служанке, что ей срочно надо видеть мужа и боярина Мамона. Я так думаю, что через меня она батюшке и своим родным хотела что-то передать. Я ведь их всех знаю, как свои пять пальцев… – Он показал почему-то крупную руку с оттопыренными пальцами. – Как государь поручил мне устроить твой брак с дочкой господаря Стефана, я у него ведь дневал и ночевал. Купеческие и государевы дела в единое дело смешались: союз вечный воздвигнуть Москвы с Молдавской землёй Стефана и Крымским ханством Менгли-Гирея…

– Да знаю я… – устало бросил Иван и плюхнулся на скамью. – Тяжело ей сейчас, раз сознание от мучений теряла…

– Не бойся… Когда за мной прибежали, по её просьбе, я сразу скумекал, что к чему… Лучших бабок повивальных поднял, всех сюда доставили…

– Их и так здесь невпроворот было… – без подобия улыбки, угрюмо промолвил Иван. – Государь постарался…

– Внука ждёт, небось?..

– Дмитрия-внука спит и видит…

– Скоро увидит…

Иван Младой устало закрыл глаза и подумал с раздражением, что кого угодно готов был увидеть дома, только не Мамона… «И вдруг на тебе – жена перед самыми родами захотела увидеть вместе с мужем боярина, мягко выражаясь, далеко не праведника… Так ловко все дела обтяпывает, что не отличишь невооруженным глазом, где добро в его делах, где зло… Всё смешает-перемешает, а в итоге результат вроде как желанный… И вот перед самым рождением их долгожданного сына вновь этот странный боярин, устроивший и союз государя с господарём и ханом-крымчаком, и их брачный союз… Неисповедимы пути твои, Господи…»

– Из Твери, как на крыльях летел к ней… Надо же, прилетел, а здесь в доме моём меня Мамон поджидает… нарочно не придумаешь…

Мамон потеребил свою окладистую бороду, прикидывая, по своему обыкновению, – куда клонит великий князь. Ответил не сразу, поджидая, когда схлынут бурные чувства что с князя, что с него.

– В Твери-то как?.. Не мутит воду Михаил Тверской, твой двоюродный дядюшка?..

– Мутить-то не мутит… Только выкинул фортель один… Дошли до государя слухи, что вздумал тверской князь породниться с королём Казимиром. Вот я и послал государь меня спросить того честно, не тая, как говорится по-родственному узнать насчёт его женитьбы…

– Ну и что – подтвердилось?..

– По сути, ничего ещё страшного не случилось. В том вреда пока нет, тем более насчёт брака ещё вилами по воде писано… Племянницу король или свою внучку выдаст за Михаила – это ещё вопрос… Но если за браком Михаила последует тесная связь его с королём, союз с ним против Москвы – тогда другое дело…

– Слухи-то по земле стелятся, что у короля Казимира с Михаилом Тверским насчёт семейного союза всё на мази, а насчёт мирного – не знаю…

– Понимаешь, Григорий Андреевич, у тверского князя семь пятниц на неделе… Божится и крестится, что хотел жениться да расхотел вроде как… Говорит, что сносился с королём через своих тверских родственников в Литве, только его женитьба пока ещё задвинута в долгий ящик… Хотел, говорит, в Литву махнуть, только не к королю Казимиру, а к Михаилу Верейскому, проститься с ним… Плакался, что успеть хочет…

– Плох стал князь Верейский… Я государю о его болезни сказал, чтоб больше не волновался…

– А отец?.. Что сказал государь?..

Тот только махнул рукой. Одними уголками губ улыбнулся Иван Младой, подумав без всякой обиды на старика Мамона: «Вот и на старуху бывает проруха… Без злого куража на сердце первого купца-боярина только пустота и ржа…»

Буквально за секунду-две до пронзительного крика из комнаты Елены, Иван Младой, зацепившись мыслью за фразу отставника боярина о буче в государстве, машинально переспросил:

– О каком саженье ты говоришь?…

Но вдруг Иван услышал крик жены… Почему-то подумал: «Ведь она так не может страшно и пронзительно кричать, пусть даже маленькое живое существо раздирает её внутренности…»

Он оттолкнул от себя ничего не понимающего Мамона, также испуганного криком роженицы откуда-то из глубины комнаты, рванулся вперёд, куда глаза глядят…

У него дрогнул свет в очах и тут же потух… Уже у самых дверей комнаты, откуда неслись крики роженицы, его подхватили какие-то женщины, усадили его… Он ничего не видел и не слышал, ощущая себя в положение своей любимой жены, мучающейся при родах… Мелькнула только безумная мысль – вот оно торжество ханского свадебного подарка – золотого дискоса и потира к таинству брака, причастия, крещения – всё чохом… Неужели это смерть её, его ребёнка, его самого?..

И вдруг он почувствовал, что рядом с роженицей стоит его несчастная убиенная матушка Мария Тверская, которая являлась во сны и сыну и его супруги, и утешает её, нежно кладёт руки на горячий мокрый лоб, даёт какие-то женские советы неопытной девушке, хотя и рожала-то всего один раз, единственный и последний… И состояние роженицы при схватках передалось Ивану Младому…

Его также охватила безумная ужасная тревога, такая мучительная жестокая спазма тела, сердца и души, что думалось больше о приближении смерти, а не о рождении новой жизни. В бешеном невероятном порыве – между смертью и жизнью – сердце, душа, как бездна, наполнились неслыханным возмущением, жаждой перескочить эту бездну отчаяния не в два шага, а один, чтобы не погубить новую зарождающуюся жизнь, не оставить её с собой на дне разверзшейся бездны. Что-то внутри напряглось, и сверхчеловеческим усилием старалось выбросить наружу из себя бремя, которое стало бы смертью внутри, и станет жизнью снаружи, при появлении на белый свет…

И вдруг на волне радости, порыва к новому счастью, прыжке в один огромный шаг через бездну между прошлым и настоящим, а не в два и не в три шага, Иван Младой услышал сдавленный, скорбный крик родившегося ребенка. Скорбный крик, а потом слабое всхлипывание новорожденного, похожее на мяуканье бездомного котенка, выкинутого безжалостным хозяином жизни из тепла жилого дома на осенний холод, потрясли князя до глубины души. Он вдруг осознал всё скорбное и радостное значение этого крика жизни, – жизнь пока победила смерть, отдалила её на какое-то время, может, надолго, навсегда… И слёзы счастья, что жизнь ещё будет продолжена: матери, ребёнка, отца, что смерти не удалось ещё бросить их всех на дно бездны, что не разбилось всё, а готово всё к жизни и любви – всё это потрясло Ивана до глубины души, он плакал навзрыд и не стеснялся слёз радости и любви…

– Возрадуйся, возликуй сердцем, князь, Дмитрий-внук родился!.. – взволнованно пробасил только что открывшийся Ивану с новой стороны Григорий Мамон.

– Почему Дмитрий-внук, а не Дмитрий-сын? – спросил Иван Младой, оттирая со щёк блаженные слёзы.

Тот восхищенно качая головой, то ли по поводу появления младенца, то ли по поводу чувства к младенцу сурового государя и его соправителя-сына, сказал:

– Счастлив тот сын, у которого отец возлюбит своего внука, как сына… Государь просто бредил Дмитрием-внуком… Вот и дождался…

## 9. Государев гнев из-за саженья

Обрадованный рождением Дмитрия-внука, государь Иван Васильевич тут же в конце 1483 года захотел отблагодарить невестку за такой долгожданный подарок. Вспомнил, наверное, что во сне являлась неоднократно невестке Мария Тверская и жаловалась на государя.

«А теперь не будет никому жаловаться на свою княжескую долю касатушка-синеглазка, когда её драгоценное саженье-узорочье, из тверского приданого, перейдёт по праву невестке после рождения Дмитрия-внука» – размышлял государь, решив объявить Софье о своём решении.

Догадывался ведь, что не по нраву придётся римлянке его великокняжеское решение, готов был кинуть, как последний аргумент, что из-за тверского приданого, отданного когда-то по недоразумению византийской царевне, является усопшая Мария является многим, не только невестке Елене, жалуется на государя, отдавшего её саженье…

«А если спросит, являлась ли мне Мария, укоряла ли?.. Ведь Мария являлась во сне только Елене… Неужели Софья осмелится возражать?.. Не помню, говорил ли я ей, что это тверское приданое моей первой жены?.. Наверное, нет… Нашел чем хвастаться – приданым усопшей жены… Но всё равно как-то неприятно, и кошки скребут на сердце, как будто лукавство какое замышляется…»

Государь прилёг и хотел заснуть, но не смог. Какая-то разбуженная волна воспоминаний вдруг поднялась в его душе, неся на своём гребне мысли, чувства, что-то невысказанное и полузабытое, поднявшееся со дна, что он не только не мог спать, но вынужден был даже встать с ложа и подойти к окну. Но даже вид ночного неба с крупными звёздами не принёс душе покоя.

«Перед военным походом так не волновался. Легче на войну было идти, чем пойти к римлянке и попросить отдать назад саженье… Может, этот шаг вызовет цепочку необратимых последствий?.. Ничего, пусть будет так, как он решил. Чему быть – тому не миновать… Всё равно рождение Дмитрия внука всё меняет при московском дворе… Возвратив законное тверское приданое Марии в руки жены её сына Ивана, я только подчеркну, что тверская династия будет главной в Москве, и византийской династии Софьи надобно смириться и покориться воле великокняжеской…» С такими тревожными мыслями государь стоял у окна и смотрел на ночное небо, где звёзды светили так же загадочно и маняще, как камни и жемчуга на узорочье Марии Тверской и Софьи Палеолог. Уснул государь только под утро…

А утром случилось странное объяснение с великой княгиней… На мраморном челе римлянки Софьи вызревали морщины раздражения, недоумения и гнева, когда она в просьбе, ли требовании ли взволнованного государя вернуть ему саженье сначала услышала, что это саженье ему нужно для подарка Елене-Волошанке, а потом уже о приданом его первой супруги Марии, возвращаемом законной тверской династии в лице её сына Ивана Младого, Дмитрия-внука… Софья только начало государевых речей выслушивала с величественным всё выдерживающим спокойствием…

Она закрыла глаза, чтобы скрыть свой гнев и смешать презрительную внутреннюю усмешку и внешнее раздражение. Сказала равнодушным глухим голосом:

– Я подарила узорочье своей племяннице Марии на свадьбу с князем Василием Удалым…

Государь почувствовал, что почва уходит у него из-под ног…

«Вот почему жаловалась на меня беременной невестке Елене покойная супруга – саженье её, приданое тверское Марии зажилила корыстная и коварная римлянка Софья…” – в бешенстве подумал государь и окатил римлянку ненавидящим пронизывающим взглядом.

– Придётся тебе изъять свой подарок у твоей племянницы с Василием и возвернуть назад… – где растягивая слова, а где прерывисто, с тяжелым дыханием промолвил Иван Васильевич.

– И не подумаю… – отрезала Софья. – Подарки дарят не для того, чтобы их отбирать. Чтобы великую княгиню сделали посмешищем в Москве, да и во всей Европе.

– Подобру-поздорову придётся изъять и возвернуть назад саженье тверское… – прерывисто проговорил государь, и каждое слово отзывалось в сердце неслыханным мучением.

– Странная просьба, точнее ужасное требование… Разве супруга государя не вправе распоряжаться тем, что ей самой подарено когда-то и что принадлежит ей лично?.. – Софья всё более и более возвышала свой низкий грудной голос и воодушевлялась в своём праведном гневе. – Что скажут о московских диких нравах, когда княгиням дарят подарки, а потом отымают. Или государь с дальней целью решил выставить на посмешище великую княгиню и её племянницу?..

– М-м… м-м… м… – глухо в невероятном бешенстве мычал государь, окатывая римлянку ужасным ненавидящим взглядом. – Не говори так со мной, умоляю тебя Господом…

– Нечего умолять… Сначала выставить на посмешище, а потом и сослать всех Палеологов, чтобы расчистить место для расцвета тверской династической ветви… Я уж не говорю о своей племяннице, о себе – голос римлянки возвысился до предела. – А ты подумал о наших детях, Василии?.. Ты что из них незаконнорожденных хочешь сделать?..

– Прекрати… – хрипло в отчаянии прошептал Иван Васильевич, подошедший к последнему своему рубежу, за которым он уже не отвечал за себя.

Всё в нём клокотало от ненависти. Он хотел направить русло разговора в другую сторону, но чувствовал, что это уже ему не по силам. Государь хотел что-то сказать, объяснить, но нужные слова в голове и сердце не находились. Он страдал в эти мгновения, ему было трудно дышать… Чтобы хоть немного успокоиться, он отвернулся от побагровевшей супруги и попытался взять себя в руки…

Когда Софья попыталась развить тему о её «незаконнорожденных детях» и о новой фаворитке при дворе, дочке задрипанного господаря Молдавского Стефана, Елене Волошанке, он страшно закричал на римлянку, как не кричал на неё никогда в жизни за долгие годы второго супружества:

– Замолчи, слышишь… Не то за себя не отвечаю…

Толстуха Софья от неожиданности, что так на неё могут кричать, побелела и была близка к обмороку. Ума у неё хватило лишь на то, чтобы трагически схватиться за сердце и бочком-бочком засеменить к двери. И вот уже она стремительно исчезла из комнаты, растворилась в небытие, как облако пара.


Государь посерел от горя, когда услышал то, что должен был услышать… Одно цепляло за другое, и отдавало в сердце неслыханной болью и отчаянием. Ничего еще не предвещало страшного и непоправимого, когда он рассказал Ивану Младому о своём решении подарить саженье Елене, о тяжелом разговоре с Софьей. Казалось бы, всего пустяк остался – надо известить обо всём Михаила Верейского да и отправить гонцов к Василию Удалому и Марии Палеолог за законным тверским саженьем. Отдадут и не пикнут…

Когда Иван Младой, вспомнив туманные намёки Мамона, сказал, что о промашке с саженьем, возможно, знает и Михаил Тверской и что он, не исключено, состоит не только в сношениях с Михаилом Удалым, но и Андреем Большим, государь бессильно откинулся назад.

– Так и знал… Всё один к одному… Потянул за ниточку – гнездо осиное заговорщиков разворошил…

– Может, обойдётся?.. – горько спросил Иван Младой.

– Вряд ли… Тайное проявится в один момент… Оплошность Софьи честь престола задевает. Кое-кто из врагов Москвы только рад будет обесчестить великих князей московских – рявкнул государь и позвал дьяка.

– Срочно ко мне Мамона… Достать его хоть из-под земли! Срочно! – распорядился дьяку.

Пока ждали Мамона, больше молчали, чем говорили. Государь был по-прежнему бледен и сосредоточен, а в своих наставлениях сыну строг и нравоучителен.

– Ежели ты думаешь отстраниться от тайного, что скоро станет явным и будет потом преследовать тебя всю жизнь, то ты глубоко ошибаешься… Если затянутый узелок развязываешь зубами день, месяц, год, и всё равно ничего не удаётся, – значит, выход всего один: рубить его надо, резать по живому… Только так… Только так, а не иначе… Иначе проклянешь свою слабость и нерешительность, когда почуешь, что тебя на крючке давно подвесили твои недруги и враги, и эти узелком воспользовались, верёвку на твоей шее затянув…

– Как-то глупо всё выходит… – сказал, опустив свою голову, Иван Младой. – Ты хотел подарок Елене сделать от всего сердца, а по моему, лучше бы ты и не делал этого подарка… Словно память матери потревожили, а она нам всем какой-то урок хочет преподать… Причём не только Софье, всем нам… Чего ты надумал дарить это саженье Елене?.. Другое что подарил бы…

– Об узелке затянувшемся, который уже не развяжешь, я неспроста речь завёл… Хочу, чтоб и ты, Иван, всё знал и отца понимал, когда ему худо и невмоготу… Невестка пожаловалась моей матери, что является её Мария Тверская и жалуется на государя…

– Что по поводу её саженья, отданного Софье?..

– Да откуда я знаю… Сам спроси… Только после таких жалоб покойницы совесть-то не может быть спокойной… Вот и решил я её хоть как-то…

– …Успокоить подарком невестке… – подсказал угрюмо, с каким-то тяжелым внутренним подтекстом Иван Младой…

– А что здесь плохого?.. – повысил голос на сына государь.

– Плохого ничего, как, впрочем, и хорошего… – огрызнулся Иван Младой. – Раньше надо думать… И совеститься…

Государь недовольно засопел, не ответил. До появления Мамона отец с сыном уже ни о чем не говорили. В разобранных чувствах тяжело молчали, думая каждый о своём, заповедном и невысказанном, куда путь что врагов, что друзей, что самых близких заказан…

На Мамона жалко было смотреть, когда он начал разглагольствовать, не пытаясь ничего скрывать и не желая оправдываться.

– Как на духу говорю, было желание слукавить, воспользоваться оказией, оплошностью великой княгини… Но не смог… Когда весь заряд жизненный потерял, способность к лукавству великую… Я уже рассказывал… – Мамон виновато кивнул в сторону Ивана Младого, который от этих слов ещё ниже опустил тяжелую головушку, ещё круче пригорюнился.

– О какой оказии ты говоришь… – хрипловато прошептал государь. – о какой такой оплошности?..

Мамон опешил, словно потерял дар речи… Отдышался и голосом загробным таким, как если бы заговорило лампадное масло, пробасил, крестясь и глаза закатывая:

– Так ведь тверское саженье, подаренное Марии в приданое её батюшкой Борисом Александровичем, великая княгиня Софья за своё, византийское приданое выдала… Припасла на свадьбу племянницы Марии Палеолог и Василия Удалого…

Государь закрыл глаза и бессильно уронил голову на грудь. Какое-то время сидел неподвижно, потом сурово спросил:

– А Михаил Тверской знает об этом?..

– А чего ж ему не знать? – ответил Мамон, решившись ничего не утаивать.

– Давно знает?..

– Да я ему сам на свадьбе Марии с Василием сказал, не ваше ли тверское тут саженье всплыло на злополучной свадьбе в Верее Михаила Удалого с Марией Палеолог?.. – пробасил Мамон, отвернув глаза от государя.

Густая звенящая тишина надолго воцарилась в комнате, как будто кот-то незримый топор повесил в ней…

Государь только сейчас осознал, что целых три года он болтался на крючке у Михаила Тверского, который знал о нелицеприятном проступке великой княгини, польстившейся на саженье тверское… А Михаил Верейский с Василием Удалым хороши – затаились, ожидая как распорядится Михаил Тверской представившимся ему шансом скомпрометировать великого князя с великой княгиней… Можно только догадываться, какую злобу лелеял тверской князь против их, вознамерившись породниться с королём Казимиром…

– А чего раньше не сказал про подлог, когда тверское приданое за византийское выдали?.. Почему не попечалился государю на его супругу, совершившую проступок неблаговидный, государя Московского позорящий сильно… – Повысил, наконец, голос государь.

– Так ведь обидеть побоялся… – признался Мамон.

Потом подумал немного, говорить или не говорить, махнул рукой и решился.

– Когда мы переговорили в Верее на свадьбе той с князем Михаилом Тверским, он свои какие-то планы лелеял, не знаю, какие, скажу честно… Возможно, что-то выгодное Твери в противостоянии с Москвой, в сношениях с Литвой… Но это мои мысли, прошу понять правильно, может, просто Михаил Тверской затаился и озлобился… Ходят же слухи, что он надумал жениться на племяннице или внучке короля Казимира… А у меня тогда, клянусь памятью своих дорогих родителей, в Верее на свадьбе ведь свои планы грешные возникли, купеческие… Насчёт саженья-узорочья… Скажу, как на духу… Я ведь тоже по своему торговому обычаю хотел распорядиться выгодной для себя ситуацией… Михаилу Тверскому о своих планах не говорил… Только со временем думал надавить на Василия Удалого и его Марию… Сказал бы, что не их это саженье, по праву Твери оно принадлежит, мол, Михаил Тверской назад его требует… Одним словом, прижал бы их к стенке… Глядишь, действительно его в Тверь вытребовал… А то и себе в личное пользование за деньги большие или так по дешевки…

Иван Младой чувствовал, что отец в еле сдерживаемом внутри гневе сейчас может выйти из себя и обрушить весь гнев на Мамона. Подошел и взял государя за руку. Сказал проникновенно:

– Подожди гневаться на Григория Андреевича, отец… Ты же сам просил, чтоб он говорил искренне и одну правду…

– Правду сказал про саженье… про подлог… про воровство? – спросил сурово государь с искаженными чертами лица.

– Истинный Бог, правда… – Мамон малость запнулся и добавил. – Правда, только правда…

– …Будя… Ладно тебе сердце травить… – успокоившись немного, пробурчал государь.

Мамон покачал сокрушенно головой и горько кивнул головой.

– …Неужто стал бы государю рассказывать, как по дешевке хотел оттяпать саженье драгоценное из приданого тверского твоей первой супруге Марии…

Наверное, он был трогателен и беззащитен, Григорий Иванович Мамон, что государь в отношение его сменил быстро гнев на милость. Бросил только с презрением к нему ли, Софье ли, себе ли:

– Обо всём молчок… Сегодня, сынок, судьба Верейского и Тверского княжества решилась…

– Может, погодить… – неуверенно вымолвил Иван Младой.

– Чего годить-то?.. Считай, что завтра – Верея, а потом, послезавтра Тверь под руку государя отходят…

Мамон сделал вид, что ничего не слышит, не понимает, о чем, собственно, речь, наклонив голову, втянув её в жирные плечи.

– Жениться тверской князь задумал, государя на крючке подвесив… Милость выказал, подлянку римлянки сколько времени от меня скрывал… Жалел государя, сукин сын… Баста… Проехали позорище… Будем очищаться от грязи налипшей – и очистимся…

– Может, я пойду, государь… – промямлил еле слышно Мамон. – Вы уж теперь без меня решите, что делать с Василием Удалым и Михаилом Тверским… Я в таком деле не советчик…

– А кто тебя держит… – выпалил зло государь.


Хотел сначала государь засадить своего любимца князя Василия Удалого в темницу, да и Михаила Верейского прищучить, что сына распустил – на приданое жены – не своё – покусился…. Грозился-грозился, да раздумал, ведь не он, Василий, а венценосные жены их виноваты, Палеологи, Мария и Софья, будь они не ладны… Наверное, Иван Младой и Елена Волошанка ходатайствовали за Василия Удалого и Михаила Верейского…

Решил только государь воспользоваться «оказией» с саженьем и привести в порядок свои взаимоотношения с проштрафившимися князьями верейскими. Дал возможность Василию Удалому возвратить незаслуженно полученное приданое в Москву, а самому в досаде и страхе за свою жизнь и жизнь супруги бежать в Литву. Повелел верному Михаилу Верейскому клятвенною грамотой не сноситься с сыном-изменником и с невесткой его, объявить Василия Удалого навеки лишенным отцовского наследия на Верею, Белоозеро, Ярославец с землями и деревнями.

Когда-то государь Иван согласился по совету Василия Тёмного оставить править князя Михаила Андреевича Верейского в Белоозере и Верее, причём оставить в качестве «младшего брата». Со времён изгнания Ивана Можайского «за его неисправление» Михаил Верейский обращался к московским государям Василию и Ивану, как к своим «старшим братьям». На первом году своего правления государь Иван заключил с Михаилом Верейским договор на прежних условиях своего отца Василия Тёмного с Михаилом. В продлеваемых договорах 1472 и 1482 года государь Иван по-прежнему называл себя «старшим братом» и «господином» Михаила Верейского. В договоре середины 1483 года, во время беременности Елены Волошанки, Михаил Верейский вынужден был подчиниться воле государя Ивана Великого и признать «старшим братом» своим уже Ивана Младого.

После изгнания же в Литву Василия Удалого с венценосной супругой Марией Палеолог верный Москве и её государям Михаил Андреевич Верейский написал слёзное завещание, в котором он называл своего двоюродного племянника Ивана не только своим господином, но и своим государем. Более того, в своём завещании за полтора года до своей смерти, Михаил Верейский впервые в русской истории по своей инициативе добавил в обращении к любимому племяннику обращение «государь всея Руси», и ещё завещал добровольно ему оба своих княжества, верейское и белозерское…

Чудны дела твои, Господи, в русских землях сынов добропорядочных твоих, верных государям всея Руси, для которых честь всегда выше и неизмеримо дороже любого самого драгоценного саженья баснословной цены, на которое позарились византийские царевны…

## 10. Присоединение Твери к Москве

К началу 1484 года князь Михаил Тверской всё же заключил договор с королём Казимиром против Москвы. Через своих тайных агентов из иудейской и русской партии в Литве государь Иван получил известие об этом соглашении. Перед тем как послать московские войска на Тверь, государь вызвал к себе сына.

– Делать нечего… Придётся воевать Тверь… – сказал государь. – Делать вид, что ничего не произошло, бессмысленно…

– Тебе нужна победа в войне или победа в мирных переговорах?.. – спросил отца Иван Младой.

Вопрос сына заслал врасплох государя. Он испытывал теперь к сыну странное чувство, подобное тому, какое, наверняка, испытывал его отец Василий Тёмный к нему накануне первого похода против мятежного Новгорода, когда непреодолимо хотелось и испытать сына в воинском деле, и оградить от военных непоправимых случайностей – гибели, ранения, пленения.

Государь после «стояния на Угре» твёрдо знал, что Иван Младой будет силён и в бою, и в переговорах, до конца будет верен высшим интересам государства, посему доверять сыну можно было полностью. После Угры, женитьбы и рождения сына Дмитрия Иван Младой переменился к лучшему, отошедши от юношеской порывистости и бесшабашной смелости к новому состоянию мужественного сердца и всепрощающей души князя-победителя. Когда от облика княжеского незаметно отслоились с годами признаки избыточной гордости, насмешливости, запанибратства, но были приобретены новые качества доброжелательного спокойствия, уверенности и твёрдости в делах на благо своей земли и народа. Отец-государь мог гордиться таким сыном-соправителем.

Но вопрос сына о цене победы – в войне или в мирных переговорах – поставил государя в тупик. Больше всего в позиции Михаила Тверского, заключившего тайный договор с королём Казимиром, государя смущала одна деталь. Михаил Тверской, узнав о неблаговидном поступке великой княгини Софьи, выдавшей тверское приданое за византийское, даже не попытался снестись на этот счёт с государем по поводу злополучного саженья. Нарочито предпочел этому тайное одиозное сношение с Литвой в ущерб союзу с Москвой. Мол, что взять с государя-союзника, который позволяет своей супруге раздавать не принадлежащее ей старинное драгоценное тверское украшение, к тому же сестры, погибшей таинственно…

«Или Михаил Тверской что-то такое знал не только о тверском саженье, но и о гибели Марии?» – думал государь и о шурине своём Михаиле Тверском. А ещё тревожней размышлял прямо в присутствии Ивана Младого о том, посылать в Тверь войско или посольство московское.

– Да будет воля Божия над всеми нами… – сказал государь, тяжело вздохнув всей грудью. – Думаешь, мне легко объявлять войну твоему дядьке, моему первому верному шурину Михаилу, которого когда-то я любил, уважал, сочувствовал всей душой?.. Только здесь надо тебе определиться, сын – либо служить чувству крови, близких родных, либо государству, встающего с колен и набирающего силу…

Государь хотел было сказать Ивану, что хочет видеть его не просто великим князем, но и князем Тверским вместо Михаила, который поддался искушению искать счастья в союзе с королём Казимиром, но что-то остановило его. Сказал с усмешкой и явным вызовом:

– Сам-то что, пошел бы в Тверь с войском или послом для мирных переговоров с Михаилом.

Иван Младой думал не долго.

– Дозволь, отец, вести с Михаилом Тверским…

Государь кивнул головой, давая знать, что готов был услышать такое мнение сына, но не торопился со своим окончательным решением. Иван Младой безропотно дожидался.

– А если Михаил историю с саженьем припомнит, в нелицеприятном свете великую княгиню Софью, да и государя, выставит?.. – проговорил вдруг отец взволнованным голосом. – А если попытается тебя склонить на свою сторону?

– Получит достойный ответ соправителя государя… – незамедлительно, так же взволнованным голосом вымолвил Иван Младой.

Ой, как хотелось государю узнать – какой ответ получит дядька Ивана и его шурин, но сдержался. Отвёл глаза в сторону государь и спросил тихо глухим загробным голосом:

– А если Михаил попытается поклёп возвести на отца твоего?.. – государь резко повернулся и вперил свой взор в сына. – Захочет тебя в свои союзники переманить… Скажет, Михаил, к примеру так… Чтобы устроить свой брак с римлянкой Софьей государь содействовал отравлению своей супруги Марии Тверской, твоей матери…

Иван горько мотнул головой и сказал давно подготовленную на этот счёт фразу:

– Что бы не сказал князь Михаил, как бы он не старался мешать правду с неправдой, я всегда буду на стороне своего отца-государя…

Не то хотел услышать государь, но он резко встал и сказал сыну:

– Поезжай в Тверь к Михаилу, только тайно без государева посольства… Постарайся договориться с дядькой, вырвать его и Тверь из удушающих объятий короля Казимира…


Отсутствие какой-либо роскоши и пышности двора Михаила Тверского поразили Ивана Младого. Он силился вспомнить картины из детства, когда приезжал сюда с матерью к дядюшке Михаила, но всё расплывалось в блеклых и серых красках. Те же серые и блеклые краски царили и сейчас в облике княжеского терема, давно не ремонтировавшегося, затрапезной обстановки внутри…

Слуги, учтиво поклонившись, пригласили Ивана Младого без сопровождения следовать за ними в дальнюю комнату. Перед дверью остановили и доложили о нём тверскому князю. Михаил Тверской вышел стремительно, пружинисто подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад и набок крупную голову с живыми синими глазами. Перед тем как обняться с дядюшкой Иван Младой успел подумать: «Как поразительно Михаил похож на мою старшую сестру, ненаглядную Марию-синеглазку…»

После быстрого цепкого, оценивающего взгляда для Ивана стало совершенно очевидно, что дядюшку всё же заинтересовала личность объявившегося в Твери его племянника, соправителя государя. Князь Михаил, бесспорно, относился к тем правителям, которых значительно больше прочих вещей интересовало то, что происходило в его собственной голове, душе. Всё, что было вне его внутреннего мира, имело явно второстепенное значение. Это немного удивило Ивана Младого, но не настолько, чтобы сделать быстрые суждения, например, о предательстве Михаила Тверского государю.

Неожиданно князь Михаил сказал ему:

– Ты очень похож на мою сестру Марию…

Иван Младой не мог сдержать улыбки.

– Все сыновья походят на своих матерей… – Отвернувшись, прошептал еле слышно. – К счастью, говорят, или нет, никто не знает толком…

Иван знал, что его мать Мария и Михаил Тверской сводные сестра и брат, что у них единый отец, князь Борис Александрович Тверской, но князь Михаил не лгал: волей Провидения у них, сводных сестры и брата было что-то неуловимо общее в чертах лица, во всем облике, манере говорить, задумываться…

Вот так между ними мгновенно растаял ледок отчуждения, поскольку они, оказывается, обоюдно и искренне любили одного дорогого им человека, Марию Тверскую, и, следовательно, они, наконец-то, после спонтанного выяснения отношений, могли говорить друг с другом на равных и откровенно.

– Государь знает о твоём союзе с Казимиром против Москвы, – сказал Иван Младой, – ты вынуждаешь его идти на тебя войной…

– …И возглавит московское войско, конечно, мой племянник?.. – усмехнулся князь Михаил.

– Мы можем хоть сейчас оговорить условия мирного договора, когда не будет ни московского войска, ни твоего племянника во главе его…

– О, мне эти условия знакомы… С лёгкой руки верейского дядюшки Михаила признать твоего отца «государем всея Руси», своим господином и старшим братом, а своего племянника старшим братом – не так ли?..

– И ещё дать клятву не заключать никаких соглашений с королём Казимиром…

– А если не будет такого договора?..

– Тогда тебе смиренно придётся оставить Тверской стол…

– Силой?..

– К сожалению, силой… – кивнул головой Иван. – …Но мне бы не хотелось этого…

– Ценю великодушие родича…

– Меньше всего бы мне хотелось пролить кровь в городе моей матери и великих предков… – порывисто, с распахнутым сердцем ответил Иван Младой и твёрдо посмотрел в глаза Михаилу Тверскому.

Тот не отвёл глаз и выдержал взгляд.

– Неужели ты думаешь, что мне хочется воевать с тобой?.. Неужели ты ничего ещё не понял?..

– Что мне необходимо понять?

– Черт возьми, хотя бы то, что твой отец любую договорную грамоту обратит в прах, если ему это понадобится… Оттого и приходится мне защищаться от него иноземным союзом, между прочим, нисколько Москву не ущемляющим…

– Тебя смущает то, что ты не будешь иметь в мирном договоре Москвы и Твери имени «равного брата»?

– Представь себе, да…

Иван Младой видел сокрушенное лицо своего дядюшки и чувствовал, что задел за больное.

– Ты ведь не намериваешься отказывать государю в своём тверском войске?

Тот выдохнул с горечью:

– Конечно, нет… Только время новгородских походов прошло… Подоспело время тверских походов, когда уже Новгород будет поставлять войска Москве, чтобы та теснила тверскую землю…

– Но ведь государь действует в интересах всей Руси, её объединения, усиления…

– Только не в интересах усиления Твери… – ещё горше выдохнул князь Михаил. – …земли твоих предков, Иван, по материнской ветви… Наши предки, Иван, в гробах ворочаются от возмущения политикой Москвы… И здесь, на земле тверской, ты, сын отравленной Марии Тверской, выступаешь вместе со своим отцом как возмутитель спокойствия… Вот куда заводят неправедные деяния, когда сначала тверские украшения крадут и выдают за свои – я имею в виду саженье твоей матери Марии, приданое нашего батюшки Бориса – чего же удивляться когда вслед за присвоенным саженьем возникает желание присвоить не принадлежащие Москве древние русские земли…

Иван Младой сделал протестующее движение и хотел решительно, с присущей ему дерзостью, возразить. Но Михаил Тверской вовремя остановил его порыв, после которого они могли бы расстаться врагами.

– Давай немного успокоимся… Обдумаем всё ещё раз ночью… А утром продолжим наши тяжелые переговоры… Утро вечера мудренее, – не так ли племяш?..

Иван Младой, еле-еле сдержавшись от порыва ярости и гнева, кивнул головой.

– Будь по твоему… Пусть утро не поссорит нас навеки…

– Я не хочу ссоры и не хочу стать твоим заклятым врагом… Только иногда полезней правде глядеть в глаза, а не прятать голову в песок, делая вид, что ничего не произошло и не происходит…


Ночью, оставшись один на новом месте, Иван Младой в странном тревожном состоянии долго не мог уснуть. Он зажег свечу и осмотрел внимательно комнату. В красном углу под иконами он увидел девичий портрет своей матери, портреты деда Бориса Тверского, бабки Анастасии Тверской-Можайской.

Загрустил Иван, задумался о жизни отца, матери, вообще, о смысле и тяготах жизни… Он открыл тяжелые ставни и отворил окно в сад… В его комнату с портретами родичей ворвался серебристый лунный свет и озарил её во всём таинственном величие. Иван обратил внимание на беззвездное летнее небо, где царила в полном одиночестве одна полная луна. Остатки сна сняло, как рукой, когда он увидел, как в лунном свете засиял и оживают портреты.

Вот и мать Мария с портрета что-то силилась сказать сыну, ему даже показалось, что в какие-то мгновения у неё в переливах струящегося лунного света в безмолвной ночи шевелятся губы…

Как когда-то в церковке на Угре, во время противостояния с ханом Ахматом, он уловил чудесное расположение своей трепетной души в тиши и окаменелости, свете луны уловить нечто важное, необходимое для её бессмертия в текущих мгновениях преходящего и исчезающего.

«…жизнь и смерть матери Марии – это тайна и урок всем живущим и нарождающимся… – Иван Младой неожиданно почувствовал побудительный толчок в душе, чтобы там внезапно ожили и пробились думы тайные и мысли заповедные о смысле жизни, любви и смерти. – Нет, жизнь матери Марии не кончилась в её неполных двадцать семь лет… Я не знаю её назначения, как она была замыслена Господом… Но в жизнь матери в самом её младенчестве таинственным образом вплелась помолвка её, семилетней, с отцом семилетним, во время русской смуты, когда одному деду моему Василию Тёмному глаза выдавили именем моего другого деда Бориса. А потом в жизнь матери не менее таинственно вплелись её венчание с будущим государем… – Он усмехнулся. – …И вот я именем его, государя, выпираю из наследственной отчины Тверской своего дядюшку, брата матери… Неужели для этого я был рожден, ради этого было нужно матушкино отравление, когда какие-то высшие силы принесли её в жертву таинственным государственным и, может быть, мировым интересам… Неужели и меня принесут в жертву этим интересам на излёте последних времён?.. Зачем так?.. Жизнь так коротка и стремительна… И в этом роковом потоке я веду переговоры с братом моей отравленной матери… И он попрекает меня и в украденном саженье тверском, и в скорой краже земель тверских во имя каких-то неведомых интересов, выразителем которых стал отец-государь, а я лишь инструмент жалкий и никчёмный в его руках… Неужели и меня неведомые высшие силы принесут в жертву, как мою несчастную сестру, ради будущего государства, новых поколений людей?.. Но ведь это несправедливо – мне достанется, как матушке, горькая княжеская доля жертвы обстоятельств и катаклизмов времени с его политическими интригами, войнами и борьбой государств и народов… Неужели моя княжеская доля – это жертвенность Петушка-золотого гребешка, которого выбрало время для принесения жертвы ради туманной будущности… Как хитро всё придумано временем – участвовать самому в изгнании такого же князя, к тому же своего дядюшки Михаила Тверского, обрекать самому его на изгнание, и потом – словно за это и подобное неправедное изгнание – самому оказаться принесённым в жертву… И какие-то силы хитроумно рассчитывают, нет, наверняка, всё уже рассчитали и предусмотрели цепочку жертвенную: сначала матушка, потом её брат, потом я с неумолимо страшной княжеской долей… Неужели только ради будущего сына нашего с Еленой – «Дмитрия-внука», любимца государя-отца, на троне жертвенном?.. Как таинственно и зловеще звучит мудрость и непреложность жертвенности… Ибо жертва с древнейших времён рассматривалась как высшая астральная и сакральная сила, а также беспредельная возможность нейтрализовать негативное воздействие противодействующих тёмных низших сил… когда навстречу силам Тьмы посылается энергия Солнца – суть борьбы со Злом в образе бесстрашной души жертвенного Петушка-золотого гребешка… И мне, как князю, обреченному на княжескую долю жертвенного Петушка, необходимо не уклоняться от этой доли, а спокойно с мужественном сердцем забыть о собственных интересах, своей жизни мгновенной ради торжества будущего, высшей справедливости и проявления высших сил добра… А вдруг под силами добра, приносящими в жертву очередного Петушка с храброй княжеской душой, таятся те же таинственные силы Тьмы, слабо высвечиваемые серебристым лунным светом ночи откровения?.. Жалкая княжья доля – что изгнанного и опального, что убиенного мечом или замученного в сырой темнице… Одинаково жалка…»

В душе Ивана Молодого стремительным ураганом вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых дерзких мыслей, надежд, противоречий и противостояния с силами Тьмы, что, не в силах совладать с этим потоком, при распахнутом окне и молчаливом любящем, девичьем взоре матушки с портрета в красном углу, немного забылся под утро…


А утром Михаил Тверской сказал ему великодушно:

– Жалею, что вывел тебя вчера из равновесия своим укором. Я ведь знаю, что твоя дорога – это дорога справедливости и чести. Помни только одно, что я всей душой несу вместе с тобой потери Марии Тверской, моей любимой сводной сестры и твоей любимой матери. Для всех, даже для государя, твоего отца и моего шурина, это незаметная жертва в большой политической игре, а для нас с тобой – это личная глубокая боль, судьба, жизнь самого близкого человека. Знаешь, сколько раз меня пытались втянуть в разные политические авантюры против твоего отца. Обыгрывалась и отравление твоей матери, и её приданое тверское, саженье драгоценное, которое Софья практически украла и выдала за свою византийскую собственность. Я ведь даже в Верею к Василия Удалому ездил, чтобы предупредить его спрятать тверское саженье, доставшееся его супруге Марии Палеолог на их изгнание, а то и на погибель обоих, не показываться государю на глаза. Потому что Рок, погубивший нашу Марию, мстителен, он может отомстить и дальше будет мстить…

– Ты нарочно поместил меня ночевать в комнату моей матери?..

Тот сделал вид, что не расслышал или не воспринял обращенного к нему вопроса и продолжал своё с тем же пылом.

– …Будет мстить без разбора, кто прав, и кто виноват… Больше даже будут страдать от этого мщения совсем не те, кто этого заслужил… Поскольку всё спуталось, перепуталось, перемешалось в этих последних временах… Вчера я хотел, безумно хотел памятью твоей отравленной матери привлечь тебя на свою сторону в моей борьбе за Тверь, не на жизнь, а на смерть… Ну, ладно, сам догадываешься против кого, с кем в союзе… Не в этом дело… Я ведь тоже, как и ты, наверное, эту ночь не спал… Думал, прикидывал, как бы тебя на свою сторону склонить… Всё, вроде бы, работает на то… И мать твою в Москве отравили, сам знаешь, с чего высочайшего повеления… Ради новой женитьбы с византийской царевной, выгодной для проведения государственной политики завоевания, сродни воровству новых земель и народов… И саженье тверское – как символ нынешнего безнаказанного воровства и былого величия, которое можно подменить и использовать в своих корыстных целях… Даже можно предположить, что государь не знал о подмене… Только на земли русские уже претендуют Палеологи, глядишь, дочке Андрея Палеолога сначала досталось саженье Тверское, а потом римлянка будет нашептывать государю, чтобы он быстрее Тверь пошел воевать, чтобы наделить брата Андрея тверскими землями… Мол, только тогда он только государю право на Византию Москве уступит… И станет воистину Москва Третьим Римом, преемницей империи римских и византийских императоров… Всё вроде как удалось, удаётся с тех пор, с убийства Марии и венчания государя и Софьи – Москва от Орды отделалась, нет больше дани ханам, обретена независимость, Новгород, северные земли покорены… И вот теперь на очереди Тверь, островок свободы и независимости, как кость в горле у государя московского. Только в основание грядущих московских побед и свершений бросили жертву моей сестры и твоей матери, и её тверским приданым распорядились по своему…

Иван Младой смотрел с тревогой и любопытством на своего Михаила, слушал того с напряженным вниманием. Думал жестко и пронзительно: «Он ничего не придумает, ничего предосудительного в отношении Москвы, государя не предпримет… Ничего вредного не позволит, никаким поползновениям московским не помешает… Но почему тогда невыносимо грустно, что и его, как матушку обрекают на жалкую княжескую долю изгнанника-чужеземца… Он понимает, и в его проницательности не откажешь, что и в смерти его сестры, и в его скором изгнании, есть что-то сильнее, выше и значительнее его собственной воли. Возможно, это неизбежный ход роковых событий, против которых он, как жалкая щепка, ничего не сможет сделать, вынужден будет только поддаться напору и силе, не перечить, не противодействовать. Его личная, княжья воля несоизмеримо меньше, ничтожнее Божьей воли, а то, что Михаилу Тверскому придётся смириться со своей жалкой княжьей волей – ну, что ж, такова воля Господа… Когда-нибудь и меня принесёт Рок в жертву, как ныне, в течение жалкого временного отрезка уже приносит Михаила Тверского… Матушка могла бы потребовать от меня, чтобы я спасал её брата, но она беззвучно шевелила губами на портрете, словно не желая меня впутывать в безнадежное дело спасения… Когда-то она призвала меня на Угре, а сейчас устранилась, ибо спасти Михаила уже невозможно…

Они обо всём переговорили, и остались довольными друг другом. Простились тепло, как и полагается, Михаил Тверской вытребовал только одно условие. Не сразу идти на подписание убийственного для себя Договора 1485 года. Где он признает государя и господином, и старшим братом, и даже «государем всея Руси», а Ивана Младого старшим братом, но несколько позднее, при формальном объявлении Твери Москвой войны, для того, чтобы угомонить своих тверских бояр и всех подданных. О сношениях с королём Казимиром не было никакой речи, словно это не король, извечный враг государя, а пустое место… Перед самым прощанием вместе постояли у портрета Марии Тверской и неожиданно для себя вместе всплакнули…

Выезжая из Твери, Иван Младой, словно почувствовав затылком смутивший его взгляд, оглянулся назад. На вершине крутой и кривой горки он увидел одинокую фигуру Михаила Тверского. Пронизанный неярким солнцем он махал рукой, словно прощаясь надолго, навсегда… Больше Иван Младой никогда уже не увидит Михаила Тверского, и тот в его памяти сохранится одиноким и махающим ему рукой с крутой и кривой тверской горки…


Повод к разрыву Москвы и Твери был, в связи с тайным сношением князя Михаила и короля Казимира. После объявления формальной войны Михаилу Тверскому, тот, как и положено, затрепетал, заключил выгодный Москве мирный договор, уступил некоторые земли и обязался всегда и всюду ходить с государем на войну против московских врагов. В подписании мирного договора 1485 года посредником был выбран тверской епископ. Усилиями епископа и Ивана Младого признанный Тверью «государь всея Руси», желая казаться долготерпеливым и миролюбивым, отсрочил присоединение Твери к Москве, окончательную гибель независимой тверского княжества.

– Чего ты тянешь? – торопил Ивана Младого Иван Великий. – Я же хочу всего-то добавить к твоему титулу «Великого князя» новое имя «Тверской».

– Да не тяну я, просто…

– Легче будет иноземцам великих князей отличать, один Московский, Новгородский и Владимирский, а другой Тверской…

Иван немного изменился лицом и быстро проговорил:

Памятью матери Марии заклинаю, не торопи… Время само подскажет нам, когда надо вмешаться в ход событий на земле тверской…

– Ну, ладно, смотри, чтобы в Твери только нож не наточили по твою, да и по мою душу…

– Ты решил судьбу Твери и Михаила Тверскому… Так пусть и он сам приложит усилия, чтобы определиться, пусть сам выберет, с кем ему идти – с государем или с королём…

– Будем ждать, когда он к королю переметнётся, по своей воле и по милости его племянника… – усмехнулся Великий князь Иван, всё зная наперёд в череде великих дел и предательств своих подданных.

Чтобы быстрее склонить Михаила Тверского в ту или иную сторону, потихоньку начал «государь всея Руси» теснить, как прежде новгородскую, тверскую землю и подданных князя Михаила. Тот писал и жаловался в Москву, посылал к митрополиту и государю своего епископа.

Тверские знатные подданные, видя, что не имеют защитника в Михаиле Тверском, стали искать его в «государе всея Руси»: первыми поступили к нему на службу князья дорогобужский и микулинский. Вслед за ними косяком потянулись в Москву многие знатные бояре и вельможи тверские с женами и детьми.

И тут дрогнул Михаил Тверской: ему самому податься с поклоном к государю в Москву, а он выбрал другое, продолжил секретные переговоры с королём Казимиром, чего не имел права по мирному договору с Москвой. Московские агенты перехватили одно из тайных посланий Михаила Тверского Казимиру. В этом послании Михаил возбуждал короля против Москвы и требовал даже объединенного похода литовских и тверских войск на государя.

– Теперь-то достаточно тебе свидетельств измены и вероломства твоего дядюшки, королевского прихвостня?.. – спросил отец сына.

– После чего можно потребовать объяснения от Михаила, прежде чем идти войной на Тверь. – Ответил Иван Младой, прекрасно зная, что теперь уже никаких объяснений государю не потребуется.

Попавшийся с тайным письмом Михаил Тверской вынужден был объясняться, послав в Москву своих послов, тверского епископа и князя Михаила Холмского. Однако, как и предполагал Иван Младой, никаких объяснений государю не требовалось, послов даже не приняли, показав им от ворот поворот.

– Сам на Тверь не пойдешь… Великий князь Тверской не должен проливать тверской народной крови – всякое может случиться… – сказал отец сыну. – Но проводишь, как полагается… А то могут подумать, ты с Михаилом заодно и государю перечишь в тверском походе.

Приказав наместнику новгородскому идти всеми силами на Тверь, «государь всея Руси лично вывел огромную армию, вооруженную огнестрельными пушками и снарядами, из Москвы на Михаила Тверского, провожаемый сыном и братьями.

Уже 8 сентября 1485 года государь осадил Тверь и поджег её предместья. Через два дня осады в стан государя явились чуть ли не все его тайные доброжелатели, князья и бояре тверские, оставив сторонников Михаила Тверского в явном меньшинстве. У Михаила оставался последний выбор сдаться на милость государю, однако он не пожелал себе такой участи, выбрал другую – ночью тайно сбежал к королю Казимиру.

Город сдался на третий день осады, не обнаружив своего князя Михаила. Епископ, князь Михаил Холмский вместе с другими горожанами и духовными отворили ворота крепости «государю всея Руси».

Государь проявил присущую ему мудрость: запретил грабить своему войску Тверь как неприятельский город и послал своих бояр и дьяков взять торжественную присягу с тверских граждан.

Государь въехал в Тверь 15 сентября, слушал Литургию в главном тверском храме Преображения Господня и торжественно объявил, что дарует сие княжеству сыну своему и Марии Тверской, «Иоанну Иоанновичу», которого оставляет в Твери.

Так великий князь Иван Младой стал «Великим князем Тверским». Его тверской триумф свершился в свои двадцать семь лет, то есть в возрасте его матери, обожаемой и несчастной Марии Тверской, когда ей суждено было до конца испить отравленную великокняжескую чашу земного бытия и отойти в мир иной…

А такой несчастный брат Марии князь Михаил окончил свои дни изгнанником в Литве. Вроде и пригретый королём Казимиром, вроде и втёршийся в его семейство, но не оставивши сыновей-наследников, жевал до конца дней своих жесткий, горький хлеб изгнанника, и испил до конца горькую княжескую долю с подмешанной отравой измены и предательства непрощенного…


Иван Младой с опавшим осунувшимся лицом, носившим печать чего-то непоправимого, рассеянно отвечал на вопросы ласковой супруги. Что-то мешало ему радоваться и взятию Твери и получения нового титула «Великого князя Тверского». Елена понимала его состояние и как-то пыталась сгладить ситуацию, утешить его.

– Неужто так жалко Михаила Тверского…

– Жалко не то слово… Горько и стыдно…

– Беглец, может, не так переживает, как его победитель…

– Какой я победитель Михаила… Недавно был победителем татар… А тут… – Он махнул рукой… – Стыдно перед Господом…

– Все мы под Богом ходим, – со вздохом сказала Елена, – и никто толком не знает, где наши поражения, а где победы.

– Нет уж… Я-то знаю… На ледяной Угре была победа наша, моя победа… – Пылко выкрикнул Иван. – Мы отошли, нет побежали от берега… Но мы ничего не боялись… Оружие было при нас, никто не бросил… Просто отошли, как будто нас кто-то передвинул во времени и пространстве… Главное, тогда я ничего не боялся… А здесь боюсь…

– Чего боишься, родной?..

– А боюсь того, что не могу воевать со своими родичами… Вот сказал отец – иди на князя Михаила… И пошел на Тверь… Слава Богу там под тверскими стенами не было никакого кровопролития… А если было бы?..

– Все мы под Богом ходим… – покорно повторила Елена. – Знать, то престолу и государю надо, чтобы сыном-соправителем была Тверь взята, чтобы он стал «Великим князем Тверским». Я-то горжусь тобой…

– Нечего гордиться… – угрюмо возразил Иван. – Сегодня сказали – иди на Тверь, на Михаила, завтра скажут – иди на Василия Удалого… А ведь это мои друзья… Я уже не говорю, что родичи… Вот и скребут на душе кошки черные, сердце саднит от боли…

– Это не от Божьего наказания, – сказала тихо Елена, – это от твоей совестливости, мягкости сердца…

– А я и не хочу, чтобы оно зачерствело, ощетинилось на весь мир… Не хочу, ты слышишь, не хочу…

– Ну и я не хочу, чтобы сердце твое очерствело, и сынок твой не хочет… – она мягко улыбнулась и посоветовала. – Только отцу не жалуйся на больное сердце…

– Может, посоветуешь, чтобы я и мачехе не жаловался?.. – улыбнулся ей в тон Иван Младой.

– Римлянке само собой… Я думаю, она очень бы обрадовалась, если бы ты возвратился от стен Твери с требованием Михаила государю оставить его в покое…

Иван Младой как бы вслушался в себя и с тем же неудовольствием в голосе сказал:

– Ведь должна же радовать победа, а не радует почему-то… И титул Тверского князя не греет… И еще, знаешь, что?

– Что, родной?.. – насторожилась Елена, почувствовав горькие нотки в голоса супруга.

– Когда-то я в комнате дворца тверских князей увидел портрет матери… Ночью даже говорил с ней…

– Она тебе привиделась?..

– Нет, совсем не так, как на Угре, когда напротив на другом берегу были татары Ахмата… Она что-то не досказала… Не предупредила… Не захотела, что ли… Тогда мы еще были друзьями с Михаилом…

– Всё у нас общее, и радость и невзгоды, и горе, и тоску… – Елена покачала сокрушенно головой. – Мне бы радоваться твоей победе в Твери, как радуется государь… Причем радуется, как большой ребенок, что добавил к великому княжению сына-соправителя титул «Тверской»… Вот и я теперь не радуюсь – зачем, когда на душе не покойно… И тоска наша общая, и будем делить её пополам…

– Хорошо, разделим и тоску, замешанную на радости государевой… Он всё старается все земли и народы пол скрепом московского престола собрать… Вижу, из кожи вон лезет…

– Только с ним, отцом, дели радость тверской победы, а со мной тоску. Идёт?

– Идет?..

– И перед римлянкой нос не опускай, наоборот задирай повыше… Пусть скоро и Дмитрий возьмет пример с веселого отца, победителя Твери…

– …победителя татар, а не Твери… – твердо поправил её Иван Младой. – Идем к малышу, порадуемся вместе…

– Победе?..

– Причем здесь победе?.. – Горько усмехнулся Иван. – Тому что живы и здоровы, черт возьми… Тому, что вместе…

## 11. Смерть Михаила Верейского

Когда Василий Удалой, оскорбленный и испуганный, отъехал с женой Марией в далекую Литву, государь Иван отобрал у старика Михаила Верейского его отчину наследственную за «непоправимую вину» его любимого сына. Потом государь вроде как бы сжалился над верным дядькой, служившим ему и отцу Василию верой и правдой «до гроба», вновь вернул ему отчину со следующим договором:

«…С сыном своим, князем Василием не ссылаться тебе никакою хитростью. Если пришлет он к тебе с какими речами, объявить тут же вправду по крестному целованию, да выдать мне того человека, кого пришлет. Что я, князь великий, пожаловал тебя своею отчиной Вереею, которую взял за вину у сына твоего, то держать тебе её за собою до самой смерти. А после твоей смерти эта отчина отходит ко мне. Мне же, великому князю, и моему сыну, которому дам эту отчину, поминать нам твою душу…»

Прочитал этот злополучный договор с великим князем разбитый горем несчастный старик и сказал двум своим таким же несчастным детям, сыну Ивану и дочке Анастасии:

– Вот и конец вашему батюшке настал… Он тогда настает, когда силы жизненные покидают от бессилия, что-либо поправить не только в своей жизни, но и в жизни своих детей…

Иван с Анастасией бросились утешать отца, а он с чахлой улыбкой на устах только безвольно махнул рукой:

– Поздно, детки, поздно… Всё кончено… Государь своему верному слуге назначил снисходительно время смерти… Намекнул при этом, чем быстрее умрешь, верный до гроба престолу раб, тем лучше будет престолу… И это в договоре прописано черным по белому… Самому верному, самому последнему удельному князю Руси Московской такое сказано устами государя… Значит, пора и честь знать этому последнему удельному князю – зажился князь на это свете… Пора уходить…

– Не разрывай сердца, батюшка… – ласково обняла воспаленную голову старика его любимая дочка Анастасия. – Неровен час, всё устроится как-нибудь, авось

Старик сокрушенно покачал головой:

– Какой там устроится?.. Какой там – авось?.. Смерть моя нужна престолу… Подталкивает к смерти государь – вот и весь сказ…

– Может, отец, отойдет государь… – Иван также нежно положил свои сильные руки на вздрагивающие плечи старика. – Всё из-за Василия нашего… Может, простит? Через великую княгиню Софью повлиять на государя – она всё устроит…

– Какой там? – шмыгнул носом князь Михаил. – Софья сама сейчас в немилости… – Верейский князь на какое-то время задумался и с дрожью в голосе патетически произнес. – Надо же так судьбе со мной перед смертью пошутить… Престолу, государству нужна смерть самого верного престолу, её государям смерть князя удельного, последнего в Русском государстве…

– Не убивайся отец… – попробовал снова утешить отца князь Иван надтреснутым голосом.

– Как не убиваться, дети… – по щекам старика текли бесцветные слезы, когда тот, протянув руки Ивану и Анастасии, безжизненным голосом выдохнул. – Василий наш первенец с матушкой вашей был назван в честь государя Василия… Судьбе было так угодно, что Боровский князь Ярослав выдал своих дочек, одну за государя Василия Темного, когда он еще «темным» не стал по воле брата моего Ивана Можайского… А другую дочку, Елену Ярославну, князь Боровский выдал за меня, грешного… Крест целовал, что буду верен государям Московским… И что теперь – старший сын Василий Удалой, названный в честь государя Василия, по воле его сына-государя уже литовский изгнанник… А другой младший сын Иван остается без отцовской отчины… Анастасия бесприданницей в жизнь вышла… Вот они извивы разлучницы судьбы… А сын-то Иван мой был назван в честь брата старшего Ивана Можайского, а дочка-то Анастасия в честь старшей сестры моей Анастасии Тверской… Нет уже Можайского княжества, нет Тверского… Вот и настал конец моему Верейскому княжеству… Пора, детки, духовную вашему отцу на краю могилы начинать писать… Сегодня же… Вот Иван, тезка моего несчастного брата, литовского изгнанника и поможет мне в моем последнем труде жизни

Старик жестом прервал возражения и слабые попытки утешения детей. Иван почувствовал, что отцу, действительно, нужна помощь его в составлении последнего труда жизни – духовной – только покорно тряхнул буйной несчастной головушкой и выдохнул:

– Как скажешь, батюшка…