# Княжья воля

Александр Николаевич Бубенников

Повествование о важнейшем периоде продолжения собирания русских земель Москвой, прекращения внутренних междоусобиц, устранении политических противников Ивана III и Василия III в Русском государстве и ослаблении давления Литвы (через союз Москвы с крымским ханом Менгли-Гиреем).

Свадебный поезд Елены к Александру Казимировичу Литовскому; политика Ивана Великого на западе и востоке, боярские заговоры, коронование Дмитрия-внука, сына Ивана Младого, развитие имперского замаха Ивана III как «Третьего Рима». Пик династического кризиса и венчание на царство Василия III – сына Софьи Палеолог. Низложение великой княгини Елены Волошанки, покровительницы еретиков жидовствующих. Смерть Ивана III и Дмитрия-внука (в заточении с ведома Ивана Великого). Воцарение нового государя Василия III.

Серия исторических романов охватывает вековой период истории Руси XV и XVI вв. (1480–1560 гг.) и рассказывает о прорыве Москвы, Третьего Рима, временах правления Василия III, Ивана IV. Романы тематически объединены в единое целое и могут быть весьма интересны и актуальны своими непреходящими историческими и нравственными уроками для современной России начала XXI века.

В сюжетные линии романов органично вплетены древнерусские произведения – летописные своды, жития, послания, духовные грамоты, освещающие не только личности князей и преподобных – героев романа, но и тайны русской истории и его великих государей, русского прорыва на Западе и Востоке, создания Великой Империи Ивана Великого и Ивана Грозного.

Цикл из шести исторических романов поможет глубже проникнуть в актуальные для нынешнего времени тайны отечественной истории первой Смуты в государстве и душах людей, приоткрыть неизвестные или малоизученные её страницы становления и укрепления русской государственности и гражданственности, и предназначается для всех интересующихся историей Руси-России.

© Александр Бубенников, 2022

## 1. Собор 1490 года

В светлый сентябрьский вечер государь Иван Васильевич один без свиты приехал в Симонов монастырь к архимандриту Зосиме. Гнедые жеребцы государева экипажа, сверкая глазами, тяжело влетели во двор и остановились у парадного крыльца, где знатного гостя встречал старый игумен. Государь не торопился с выходом из экипажа. Пусть монах хорошенько подумает, прежде чем ответствовать перед своим государем.

Зосима догадывался, зачем к нему в монастырь вторично наведался государь – звать в митрополиты московские.

Когда Зосима сразу же после смерти митрополита Геронтия услышал из уст государя предложение ему занять митрополичий престол, он чуть не поперхнулся. «Да какой из меня митрополит. Я и епископской кафедры недостоин, не то что. Вон сколько епископов пекутся о престоле московском митрополита… Не печалюсь, а скорее радуюсь я в скромном и несуетном игуменстве простого архимандрита. Как Господу угодно устроить со мной, иноком безответным, так и да будет. Спасибо на том». Государь смерил тогда Зосиму тяжелым взглядом, в котором горе и печаль перемешались с решимостью довести до конца начатое дело, и невольно прошелестел губами: «Мне и нужен такой святой отец, который о митрополичьем престоле не печётся шибко».

И у старого монаха перехватило дыхание. Он почувствовал, как мурашки побежали у него по спине: его жизнь оказалась зажатой в ладонях государевых, и зависела только от его княжьей воли. Но зачем?.. Кому нужна его жизнь старого монаха?..

Зосиме по-своему было безумно жалко государя. Он сильно сдал после смерти сына Ивана Младого, своего соправителя государством. Что-то нарушилось в государевой системе жизненных ценностей, – он словно оказался беззащитным перед вызовами времени. Когда-то Зосиме казалось, что только сын Иван Младой нуждается в отце, закрываемый его широкой государевой спиной от неожиданных сквозняков и ветров истории. Теперь же Зосима, глядя на согбенную фигуру мгновенно сдавшего и постаревшего государя, обратил внимание на то, что после смерти сына отец лишился так необходимой ему жизненной опоры и защиты, уверенности и непогрешимости властителя, какого-то внутреннего, спасительного стержня на пронизывающих, губительных ветрах истории.

Потому и порывы государя найти новую опору в духовных и мирских людях совершались самым странным и неожиданным образом. В них виделась его внутренняя потребность бороться не за собственную шкуру или за семейное спокойствие, а за создаваемое на костях врагов и друзей мощное, прирастающее старинными землями предков-единоверцев государство Русское. Вот и Зосима почему-то потребовался государю, как будто на старом игумене свет клином сошелся.

В московском Симоновом монастыре Зосима провёл многолетнюю суровую жизнь монаха-отшельника: непрерывная молитва, строгое воздержание и тихий добрый нрав благочестия выделяли его из братии. Но таких монахов и игуменов в монастырях земли русской было – пруд пруди, а государь почему-то остановился на нём в своих думах и волеизъявлении. То, что других архимандритов могло бы обрадовать и вознести до небес, Зосиму почему-то устрашило.

Он, опустив очи долу, смиренно попросил: «Дай, государь, немного времени обдумать… Не могу я сразу так… Моё дело иноческое было простое – Бога молить, а не в государевы дела вмешиваться и впереди многих, более достойных высовываться. Не про нас, грешных, такая честь… Прости, что не так, государь, я уж себе на том свете местечко присматривал, а ты меня на яркий свет собора выставляешь другим в пример тщеславия превеликого для инока тишайшего…Я ж на соборе от стыда сгорю… Всего крохотку времени прошу…»

Государь жестко отрезал перед холодным прощаньем: «Собор выберет того, кого им укажет государь. Его воля – закон для собора».

Он уходил с согбенной спиной, когда галки на деревьях и монастырских стенах в сгущающихся вечерних сумерках наполняли воздух выкриками тоски и печали. Зосима долго смотрел ему вслед и думал не о себе – какой из него владыка? – да никакой, по сути. Думал о государе: когда-то слепой великий князь Василий Тёмный, его отец, сделал 12-летнего сына соправителем государством, и на пару они властвовали так до самой смерти Василия, что отцу не было стыдно за сына, а сыну за отца. И государь Иван Великий, сам ставший отцом, хотел передать престол сыну-первенцу Ивану Младому так же, чтобы в преемственности и усилении государевой власти от отца к сыну осознавалась её незыблемость и растущая с каждым годом мощь русского православного государства. В другие времена государь бы вызвал к себе в кремлевский дворец того же Зосиму, стукнул кулаком по столу – иди на митрополичье и баста! – а здесь тайно, подальше от глаз людских, приезжает, упрашивает. Видать, чувствует, что в «последних временах» после смерти сына заговоры боярские назревают, смута церковная близится, враги Руси на её границах головы подымают, в желании снова неволить её земли и народы, – одним словом, запашок смуты чует. И галки кричат во всё горло, тоску и печаль навевая своими криками. И вот государь вновь в Симоновой обители.

Когда после короткого приветствия прошли в покои игумена, Зосима вдруг понял, что, оказав такую неслыханную ему честь, государь нечто иное из тайн своей души выкладывает в своё вторичное появление в монастыре после скоропостижной «случайной» смерти митрополита Геронтия. Зосима ведь был наслышан о нескольких конфликтах государя с Геронтием, когда, заглаживая свою вину, государь отправлялся в монастырь на поклон опальному митрополиту, чтобы возвратить его на пустующий митрополичий престол. И вот он снова в монастыре, с такими же хлопотами о пустующем престоле. Попробуй такому отказать в просьбе… К игуменам просто так государи не ездят. Нет на них времени в государевых делах… А вот для проявления княжьей воли здесь, в Симоновом монастыре, время нашлось. Зосима просил на размышления щепотку времени, – и вот эта щепотка просыпалась…

– Божья воля на всё… – нарушил молчание государь. – Одного ныне, как преподобного Геронтия, отзовёт к себе Господь, другого вослед – после… Все мы временные гости в сём вечном мире…

– Да, государь, всего лишь временные гости… – кротко промолвил Зосима. – …Конечно, горе сие велико… Но мир вечен, право…

Государь поднял на игумена глаза и промолвил с еле скрываемой усмешкой:

– Значит, в конец света через несколько месяцев, в последних временах, на исходе семи тысяч лет не веришь?.. Так, Зосима?..

– Так, государь…

– А епископ Геннадий и иже с ним верят, настаивают… – глянул пристально и испытующе в глаза игумена. – Что же ты, Зосима, с еретиками заодно?.. Те тоже не верят в конец света… Но то ведь еретики… Неужто ты с ними заодно, Зосима?…

Зосима даже прикрыл глаза веками, не в силах больше выдерживать взгляд государя, в раздумьях – чтобы бы это значило? Странные речи его о конце света, о еретиках и их неуемном преследователе Геннадии.

– Не с ними, государь… – выдохнул из себя Зосима. – …Но и с Геннадием не согласен… Лют больно епископ… Крови жаждет, казни святейшей инквизиции латинян не дают ему покоя…

– Ну, а ты?..

– Геннадий всех без разбору вольнодумцев, в том числе и тех, кто не верит в конец света, обвинил в принадлежности к секте тайных иудеев, в «ереси жидовской», требуя для них смертной казни…

– Ты против этого?..

Зосима только на один миг задержался с ответом, но твёрдо сказал:

– Против…

Государь положил ему руку на плечо и сказал негромко с подчеркнутым значением:

– Вот потому я и хочу поставить тебя, Зосима, на митрополичий престол. Поставь я Геннадия, он такого бы наломал в своём усердии угнаться за «шпанским королём» и латинскими инквизиторами в поисках ереси… – усмехнулся, вспомнив старые церковные дела давно минувших дней. – …На последних временах четверть века тому назад ещё покойный митрополит Феодосий свихнулся. Правда, надо отдать ему должное, инакомыслящих не преследовал, скорее журил, зато корыстолюбцев гнал из церкви взашей… – Снова пытливо поглядел в глаза Зосиме. – Наверное, мучаешься вопросами, чего это к тебе государь зачастил… Правильно разумеешь, если решил, что государь хочет жить в ладу со своей совестью… Неспокойной она была, когда раздрай у меня с Геронтием вышел… Задумал я его убрать из митрополитов, раз он в монастырь решил от меня сбежать, чтобы досадить мне… Помнишь, было такое?..

– Помню… – тихо ответил Зосима, пытаясь разобраться хоть как-то, в какое русло сворачивает беседа.

– Слышал, небось, перед тем, как я решился низложить Геронтия, снесся я со старцем Паисием Ярославовым их Кирилло-Белозерского монастыря. Попросил этого великого книжника принять сан митрополита. А кирилловский старец взял и отказался от такой чести. Почему – не объяснил, но в своей обители, как мне передали такую горькую фразу государю в укор бросил: «Не гоже на несчастье других своё счастье делать». Мол, живой и несчастный Геронтий, согнанный с престола, не принесёт счастья старцу-книжнику Паисию, возведенному на митрополичье. И после этого преподанного Паисием урока поехал я на поклон к Геронтию просить того возвращаться на престол. Нет уже и Геронтия, и Паисия. И сына Ивана тоже нет. А я здесь у тебя в Симоновом снова. Вот так.

Про умершего сына и про свой второй визит в Симонов после отцовской трагедии государь сказал с такой болью в душе и голосе, что у самого Зосимы в глазах помутилось. Наверное, тяжело дались государю поездки «на поклон» и к Геронтию, и к Паисию, и к нему, чернецу безвестному Зосиме в Симонов монастырь на окраине столицы. Почувствовал кожей Зосима, что неспроста государь поставил на него. Может, хорошо наслышан государь о нем Зосиме, своем единомышленнике, от протоирея Алексия, который до конца своей жизни пользовался великой доверенностью государевой…

И ещё подумал Зосима, что недаром государь дотошно спрашивал его об отношении к концу света. Сам-то государь, конечно, знал, как побороть страхи ожидания через несколько месяцев 7000 года от сотворения мира и связанного с этим годом конца света. Государь приказал составить новые Пасхалии, поскольку старые пасхальные таблицы были доведены лишь до 7000 года. Незадолго до смерти Ивана Младого им и Софьей в Москву был приглашен ученый медик из Любека Никола Булев, который, став придворным лекарем, должен был помочь московским священникам в составлении новых Пасхалий.

После таинственной смерти своего единомышленника протоирея Алексия-Авраама, игумен Зосима был хорошо информирован от московских священников, что латинянин Булев открыто отстаивал идею униатства и выступал рьяным противником «жидовской» ереси. Попав на службу к Геннадию, доктор по заказу последнего начал переводить с латинского языка сочинение Самуила Евреина против иудаизма и ереси тайных иудеев. Из всего этого Зосима мог сделать вывод, что спор Геннадия с тайными иудеями во главе с Алексием с плоскости конца света в 7000 году плавно переместился в плоскость противопоставления ученого латинства древней иудейской мудрости. На подходе были вопрос о терпимом или нетерпимом отношении к симонии (продаже и покупке церковных должностей и духовных санов), а также жесткий спор церковного стяжательства с нестяжательством…

Зосима понял, что, государю в силу разных причин нужен был баланс интересов ортодоксов во главе с Геннадием, скрытых и явных латинян, оказывающих сильнейшее влияние на новгородского епископа и его присных, и «еретиков» с вольнодумцами, только что лишившихся своего наставника Алексия. При постановке на митрополичье Геннадия или его приспешников, баланс нарушался, и это грозило государю неизвестными последствиями в церковной и государственной жизни Руси. И так врагов у Москвы не счесть, один король Казимир Литовский чего стоит. А тут ещё своя династическая замятня: государь не вечен, двор и бояре раскололись, одна половина за старую великую княгиню-римлянку Софью с 12-летни сыном-наследником Василием, другая – за великую княгиню Елену, потворствующую еретикам, с 7-летним Дмитрием-внуком.

Государь испытующе глядел на игумена. Зосима не стал испытывать терпения государя.

– Раз государь хочет меня видеть владыкой на престоле, пусть будет на то его княжья воля и выбор епископов…

– Ну, и слава Богу… – с излишней строгостью и серьёзностью промолвил государь… – Держись и не крушись… Знай, что доброе мнение отца Алексия многого стоило… Перед смертью он за тебя ратовал, именно тебя хотел видеть на престоле. Ты понимаешь, что мнением и подмогой Алексия я всегда дорожил. Без него бы Новгород так быстро не присоединили, Казимира бы не напугали заговорами русской и иудейской партий в Литве, союз с Менгли-Гиреем не укрепили бы… Но к тебе, Зосима, я и сам давно приглядывался, не важно – кто-то за тебя, а кто-то против… А для меня важно скорее то, что тебе хочется не власть владыки над людьми иметь, не превыше других стать, а войти в их положение, в том числе и государево положение, потерявшего только что своего любимого сына, победителя татар…

Зосима снова глядел на согбенную спину государя и почему-то подумал о том, что безвестный симоновский монах понадобился в последних временах русскому государю на митрополичьем престоле. О том, что государь в своём горе отцы, безвременно потерявшего сына назвал своего любимца сына, соправителя «победителем тата», так же, как когда-то называли Дмитрия Донского. Никогда государь не называл себя «победителем татар», как именовали прадеда, а вот сына так назвал. Значит, гордился им и горевал безмерно, что престол неизвестно кому передавать, Дмитрию-внуку или Василию. «Как такому государю в окруженье латинян и еретиков не помочь на митрополичьем престоле, выбрать то, что Руси святой надобно?.. Чтобы пропасть смуты и тоски с отчаянием внутрь себя и в кромешную глубь не засосала…» – подумал грешный старец, ставший вдруг неожиданно для всех и для себя тоже по странной, но неукоснительной княжьей воле митрополитом русской православной церкви


Уже 26 сентября 1490 года игумен Симоновского монастыря Зосима на церковном соборе был возведен в сан митрополита. Через два дня, рано утром, дряхлый, неряшливый по-стариковски, Зосима утром помолился, машинально оделся, кое-как поел. Он предавался своим мыслям с неприятным осознанием того, что он взошел на митрополичий престол, к чему никогда не стремился, просто поддался воле государя, чтобы вывести того из печали и подыграть его неведомым интересам. В раздумьях о странной великокняжеской воле Зосима не переезжал в митрополичий монастырь, оставаясь в родной Симоновой обители.

Зосиме сообщили, что к нему прибыл старый знакомец епископ Вассиан Тверской. Тот отозвал его в сторонку и заговорщицким тоном прохрипел в ухо:

– Давай пошепчемся, владыка.

Поскольку Зосима отозвался как-то вяло и неуверенно, епископ осклабился в нехорошей улыбке.

– Неужто митрополит уже нос стал задирать?.. Вроде рановато, Зосима. Или позабыл, как в Симоновом угощал меня медами стоялыми в пост филипповский и даже великий? – Видя насупившееся лицо Зосимы добавил быстро свистящим шепотом. – Да ладно тебе, друже, не проболтаюсь, раз сам такой же грешник отменный, как новый митрополит…

– О чем шептаться надумал? – всё так же неприязненно спросил Зосима и с внутренней ухмылкой подумал: «Надо же чем решил укорить меня – пьянством… Так ведь об этом каждая церковная собака знает. Так ведь почище этой пагубы грехи в церкви имеются…»

Епископ Вассиан прервал его мысли, заговорив вдруг шепотом, нечленораздельно и бессвязно:

– Здесь, брат, такую бодягу Геннадий затеял… Ещё при владыке больном Геронтии сразу после смерти Ивана Младого стал подбивать владыку собор устроить в Москве против ереси… Ещё до сороковин стал владыку терзать… А после сороковин великого князя, когда Леону Жидовину, лекарю Ивана Младого, башку отрубили, во все епархии епископам стал писать свои грамоты… Призывать бороться с жидовской ересью… Его казнь Жидовина как вдохновила крестовым походом выйти против тайных иудеев… Он, видишь ли открыл ересь у себя в Новгороде, собрал все об ней известия и доказательства, прислал дело на суд государю и митрополиту… А государь его тормознул… А митрополит Геронтий то ли был болен, то ли зуб имел на Геннадия… Тоже, одним словом, тормознул… А Геннадий – ни в какую… Мол, требую собора против ереси в православной церкви… Знаешь, ради чего он это затеял?..

– Чего ради?.. – встрепенулся, как ото сна, Зосима и поёжился от пробравшего его холода аж до печенок.

Вассиан покровительственно хохотнул и, взяв за плечи Зосиму, легонько встряхнул того.

– Знамо дело, если бы Геннадий устроил собор сразу после смерти Ивана Младого и даже после смерти Геронтия, – труба бы было дело… На государя после смерти сына как затмение какое нашло – никого видеть не хотел и слышать тоже… В печали государевой, устрой Геннадий собор против еретиков, мы, епископы, враз бы избрали шустрого новгородского владыку митрополитом… Ещё бы, это ж надо так радеть за греческую веру?.. Спит и видит только – как еретиков прищучить и казнить… Он ведь смерти требует для еретиков, тайных иудеев и прочих, по примеру латинян, короля шпанского… Он остальных епископов за горло схватил, руки выламывал – собором вдарим по ереси…

– Ну и избрали бы Геннадия… – тихо огрызнулся Зосима. – Раз выломал он вам руки. Чего же вы обломанными руками меня на престол митрополичий подсадили?..

Епископ подмигнул лукаво Зосиме левым глазом, мол, знай наших, чующих государевы веяния и настроения.

– Так ведь недаром государь тормозил с собором ретивого Геннадия. Государь выразил милость простому архимандриту ведь тоже недаром… – Тверской епископ кивнул вызывающе в сторону Зосимы. – …С дальним прицелом…

– С каким таким прицелом?.. – спросил негромким, но уже разъяренным голосом Зосима. – Что ты всё говоришь загадками… Вокруг да около ходишь, как кобель вокруг жрачки во рту монаха…

Епископ мотнул удовлетворенно головой и промолвил с яростным напором:

– Вот теперь узнаю старого Зосиму. Я думал, что ты догадываешься, о чём речь, что стоит за требованием Геннадия созвать собор и расправиться с еретиками… За Геннадием ведь не только многие православные епископы, но и скрытые латиняне за ним в хвост пристроились…

– Ну и что? Говори понятней.

– Куда уж там понятней… Если Геннадием сама великая княгиня римлянка Софья умно и тонко правит, вертит им, как хочет, лишь бы досадить своей сопернице Елене Волошанке, ослабить позиции её сына Дмитрия, но поближе к престолу пододвинуть Василия-Гавриила…

– Ты-то сам за кого?

– Знамо дело, за нашу тверскую ветвь династии, что идёт от Марии Тверской и Ивана Младого… Что-то ты, Зосима, какой-то непонятливый стал, как в митрополиты вышел… Неужто не догадываешься, что государь тебя на престол двинул, чтобы Геннадию малость укорот дать… Абы нужда была бы в Геннадии, за него бы похлопотал… А он тебя, монаха бессчастного, митрополичьем пожаловал… А теперь слушай главное…

Зосима снова зябко передернул плечами и сказал как можно спокойнее и достойнее:

– Ну, слушает тебя инок бессчастный, возведенный на митрополичье… Давай, не томи душу…

Епископ не заставил себя ждать.

– Так ведь среди виновных еретиков Геннадий грозил судом не только новгородским диаконам, он поименовал и единомышленников Алексия-Авраама…

Во время значительной паузы Зосима еле проглотил слюну, настолько в его горле всё высохло и воспалилось.

– Знаешь, кого Геннадий назвал в ряду главных единомышленников покойного Алексия?.. Причем московских единомышленников… – посмотрел торжествующе сверху вниз на Зосиму. – Не только Дионисия, Ивана Максимова, Гавриила, дьяка Федора Курицына, его брата Волка, прочих, включая игумена Зосиму,… Чуешь, куда я клоню?..

– Не очень…

– А сам подумай. Геннадий Новгородский суда над тобой требует… А государь своим епископам рекомендовал тебя поставить на митрополичье… Что, он не знает сути требований Геннадия?.. Вот то-то и оно, что знает… Знает и то, что в завуалированной форме Геннадий требует расправы и над Еленой Волошанкой, покрывающей еретиков, и обожавшей Алексия-Авраама и своего нового духовника Ивана Максимова.

– Н-да… – хмуро изрек Зосима, поняв, что государю позарез перед собором против ереси нужен был на митрополичье человек Алексия.

– Собор всё равно состоится по настоянию Геннадия… Так ты уж теперь не оплошай, митрополит Зосима… – с улыбочкой промолвил епископ, обнажив желтые стертые клыки. – Держись… И помни – отцы церкви разделились, одни горой стоят за Геннадия, считай, что за Софью, однако не меньшая часть будет против Геннадия-корыстолюбца, погрязшего в симонии… будет за Елену Волошанку и Дмитрия-внука… И я среди последних, хотя против жидовской ереси… Всё теперь учитывай, митрополит… Балансируй на острие ножа, недаром тебя государь из многих выбрал, раз ты в друзьях Алексия-Авраама ходил, раз ты терпимо к тайным иудеям и прочим еретикам относишься…


Сразу после посвящения Зосимы в сан митрополита, под давлением архиепископа Геннадия и ряда других консервативно настроенных священников в Москве был созван церковный собор для обсуждения мер по прекращению дальнейшего распространения ереси. Государь, вовремя поставивший во главе русской церкви Зосиму, призвал архиепископов Нифонта Суздальского, Тихона Ростовского, Симеона Рязанского, Вассиана Тверского, Прохора Сарского, Филофея Пермского, а также многих архимандритов, игуменов и священников. И повелел всем русским собором сначала исследовать ересь, а потом уже принять меры против её дальнейшего распространения.

Сам же государь уклонился от участия в заседаниях собора, но внимательно следил за его работой, послав представлять туда великокняжескую власть делегацию из трёх бояр и одного дьяка во главе с опытным главой боярской думы Иваном Патрикеевым. Естественно, на соборе, как и положено, председательствовал новоиспеченный митрополит Зосима.

К удивлению многих отцов церкви Зосима снял вопрос о суде над посольским дьяком Федором Курицыным, его братом Иваном Волком, Иваном Максимовым, духовником Елены Волошанки, и многими другими еретиками из тайных иудеев и вольнодумцами из московской знати.

По иронии судьбы главным обвиняемым на московском соборе стал игумен Захар, имевший только косвенное отношение к тайным иудеям. А ведь Геннадий грозился устроить показательное судилище над сектой тайных иудеев, свившей своё крамольное гнездо в самой православной церкви. Почему-то с лёгкой руки митрополита всё на соборе сосредоточилось на козле отпущения – игумене Захаре. А потом уже вызывали новгородского протопопа Гавриила, священника Архангельского храма Дионисия, некоторых других. Они после зачитанной Геннадиевой грамоты и предъявленных обвинений во всём отпирались…

С ужасом превеликим слушал собор обвинения Геннадия, даже митрополит Зосима казался изумленным – сидел тише воды, ниже травы. А архиепископ новгородский доносил до собора свои страшные обвинения:

– …Сии отступники церкви злословят Христа и Богоматерь, плюют на кресты, называют иконы «болванами», даже «грызут оные зубами», повергают в места нечистые, не верят ни Царству небесному, ни Воскресению мертвых… Безмолвствуя при усердных христианах, дерзостно и богохульно развращают слабых духом, нестойких в вере православной…

А за Геннадием вставали его сподвижники и били наотмашь отступников и отпирающихся святотатцев…

– …Не видала подобного соблазна благочестивая земля Русская от века Святой Ольги и Владимира святого…

– …Уверяют презренные еретики, что закон Моисеев есть единственный Божественный… Предпочитают Ветхий Завет перед Новым заветом

– …Святотатцы додумались даже до того, что вся история спасителя нашего Иисуса Христа выдумана книжниками от начала и до конца… И вообще, настоящий Христос ещё не родился… И ждать нужно не второго пришествия, а ещё первого… Вот какие кощунственные речи вели еретики-богохульники…

– …Разве не позор, что в недрах православной церкви завелась ересь, отказывающая в истинной святости Богородице Пречистой, нашей Царице Небесной… Отвергают Святую Троицу…

– …Разве не ересь и богохульство, когда еретики и вольнодумцы доказывают, что не должно поклоняться святым иконам, что надо презирать таинства и обряды христианские?..

– …Ополчились еретики против монастырей и архимандритов со священниками, пекущимися о чистоте греческой веры…

Да обвиняемые Захар, Дионисий, Гавриил, другие отпирались, как могли, но предоставленные сторонниками архиепископа Геннадия были весомыми и рассеивали многие сомнения насчет неправедного осуждения. Многие из консерваторов открыто требовали для обвиняемых пыток и даже казней еретиков…

В течение нескольких дней и митрополит, и собор ждали указаний от государя… А тот не торопился, внимательно слушая князя, первого боярина Ивана Патрикеева и мотая на ус…

Когда Иван Патрикеев приходил снова на заседания собора, то на него устремлялись десятки горящих глаз священников с вопросом: «Как там государь? На что решился – казнить, наказать или миловать?»

А Патрикеев знай себе подшучивать над святыми отцами:

– У вас тут на соборе повеселей, чем у нас в боярской думе… Речи митрополита духовенства в краску вгоняют…

Митрополит ждал вызова к государю или слова государева через посредничество князя Патрикеева, но ничего уже который день так и не дождался. Патрикеев подшучивал над Геннадием и его единомышленниками из консерваторов:

– Ну, что приуныли, отцы кровожадные… Ничем порадовать вас не могу, государь против пыток, казней, крови… Видите, какой у нас государь; он у нас беспощаден только к истинным врагам Руси святой… А с заблуждающимися по его разумению нельзя, говорит, кровожадничать… Сегодня еретиков жидовствующих можно истребить под корень, завтра латинян скрытых, а послезавтра и до единоверцев православных можно добраться только на том основании, что кто шибко силён в греческой вере, того можно миловать, а кто не шибко – тому секир башка… Пусть хоть толком разберутся, исследуют корни ереси, а потом уж пытками и казнями стращают… Только ведь, судя по всему, никто толком не хочет разбираться в ереси жидовствующих, в каббале, астрологии, нумерологии, чернокнижных учениях… Сразу ересь и баста… Башку отрубить – особого ума не надо, ты с этой башкой поспорь… Видать, после Алексия нет у еретиков истинных учителей и вождей… При нём-то вы ведь боялись выходить на открытый спор богословский на соборе… Говорят, и епископ Геннадий сбежал, когда в споре ученом коленки дрогнули… Вот то-то и оно, что боялись, ждали удобного случая. чтобы кусать мертвого матерого волка – только ведь нет больше Алексия…

«Напрасно так хлопотал молиться о нынешнем дне, о судьбе собора… – тревожно думал Зосима.– …Напрасно не спал всю ночь в молитвах и тревогах – лишь бы положить всему конец благочестивый… Хорошо хоть на соборе не поминают моего друга близкого Алексия-Авраама, а то от стыда совсем деваться было бы некуда… Пошли бы честить Алексия, от митрополита новоиспеченного одни рожки да ножки остались… Значит, кто-то кроме меня Геннадию рога обломал не трогать память Алексия, себя принесшего вместе с Мамоном в жертву ради процветания Руси – второго Израиля – и укрепления династической тверской ветви с маленьким Дмитрием-внуком, в жилах которого течет иудейская кровь по матери Елене Волошанке, приобщенной к каббале…»

Уже под занавес собора они остались втроём: митрополит Зосима, епископ Геннадий и князь Патрикеев, чтобы выговориться и подойти к решению собора, к которому склонял его государь: уличенных и изобличенных не пытать и не казнить, а всего лиши осудить на заточение безумных еретиков…

– Ах, право, чего же ты хочешь, епископ, чтобы кровью залить церковь православную?.. – сурово вымолвил князь Патрикеев, пронизывая пытливым взглядом Геннадия. – Ты ведь так и не сказал о корнях ереси… Как она проникла к вам Новгород. оттуда в Москву… Всё вокруг да около… Говорят ты в богословских спорах с протоиреем Успенского собора был откровеннее… А здесь как в рот воды набрал… Не гоже так…

Геннадий набычился и позволил себе неслыханную дерзость, сродни наглости, в отношении главы боярской думы в присутствие новоиспеченного митрополита:

– Ты ведь, ты, князь, вместе с боярской старомосковской партией в твоей Думе за Дмитрия-внука стоять будете?.. Не так ли?..

Иван Юрьевич Патрикеев в карман за словом не полез, и ответствовал с тонкой иезуитской улыбкой, чтобы похлеще уязвить скрытого латинянина-епископа:

– За кого боярская дума, это не твоего ума, Геннадий, дело… А вот за кого новгородский епископ, это и ежу понятно без лишних слов, даже без твоей зачитанной обвинительной грамоты: за римлянку Софью ты и за сынка её Василия… А по старинному праву государь себе сам преемника назначил великого князя Ивана Младого… Случись что с государем, кто бы стал государством править?.. Ясное дело, Иван Младой, а у него уже сын есть преемник, Дмитрий-внук… Так?..

– Так-то так, да всё не так… – взорвался Геннадий. – Ничего не случилось с государем… А с Иваном Младым случилось… Где это видано, чтобы внук отца-государя имел преимущество перед законным наследником сыном… Рожденным к тому же от византийской царевны…

Князь Патрикеев жестко осадил епископа:

– Хорошо… С этим мы быстро разобрались… Ты за римлянку и за латинян… Иди и целуйся с Василием-Гавриилом, кто тебе мешает… А вот насчет престола святого государева сыну римлянки – здесь, брат, шалишь… Что, думаешь, не видно, что собор ты кликнул, чтобы не с еретиками разделаться, а великой княгине Елене на радость другой великой княгине Софье досадить…

– Но ведь не секрет, князь, что Елена Волошанка потворствовала всем еретикам, начиная от духовных Алексия, Ивана Максимова и прочих, и кончая дьяком Федором Курицыным, его братом Иваном Волком… – захлебнулся слюной Геннадий. – …Кое-чего знаем о иудейских корнях Елены, ее еретическом окружении, даже и о жертвоприношениях в честь её и сына Дмитрия…

Митрополит Зосима сделал протестующий жест рукой.

– Хватит… Воротитесь к сути спора… Так вас занесёт Бог знает куда – откуда ногами вперёд выносят…

Но предостережения митрополита не подействовали на епископа и князя. Оба закусили удила.

– Слово не воробей, вылетело не воротишь… Только я твоё словцо, епископ подхватил… А ну-ка давай выкладывай об иудейских корнях великой княгини Елены и жертвоприношениях… – грозно сказал Патрикеев и насупил густые черные брови на перекошенном яростью лице.

– Так ведь уши завянут… Великой княгине Елене побежишь ябедничать, государя будешь смущать… – усмехнулся Геннадий.

– Может, хватит… – продолжал нудеть митрополит, понимая что попался он зернышком в жерновах сторонников двух соперничающих великих княгинь Софьи и Елены.

– Не хватит… – отрезал Патрикеев. – Пусть речет епископ то, что убоялся на соборе сказать…

Геннадий набрал побольше воздуха в легкие и словно шагнул в холодную дымящуюся бездну.

– Иудейские корни Моисеевой веры идут от пророков Авраама и Моисея… Господь с ними, пророками, и с тем, что эти имена вновь почему-то оказались на слуху Москвы совсем недавно, оказались связанными с выздоровлением Дмитрием-внука и смертью Ивана Младого… Вот пусть с этим первый московский боярин и разберется…

– Считай, что разобрались… – сквозь зубы презрительно цыкнул князь Патрикеев… – Давай, по сути дела…

– А теперь по сути… – Геннадий обвел немигающим взглядом по очереди митрополита и князя. – …Обретал в Киеве такой ученый иудей Захария, толкователь каббалы, астролог и чернокнижник… Пристроился он к киевским князьям Олельковичам… С ним еще пять тайных ученых иудеев-чернокнижников, Моисей Хануш, Иосиф Шмойло, другие… Опутали Алексия с Дионисием, из окружения епископа Феофила. И вдруг те в Москве в Успенском и Архангельском соборе оказались – с чего бы это?.. Да вот злые языки утверждают, уж больно все кстати вышло: настало время Ивану Младого невесту искать. И нашли Елену Волошанку, с иудейской кровью в жилах… А у иудеев по крови матери передаются иудейские корни ребёнка, значит, и сын Ивана Младого и Елены Волошанки, Дмитрий-внук тоже иудей… Но то по крови, а есть ещё и иудейский дух и вера иудейская; к ним можно тоже, оказывается, приобщиться… Так вот о приобщению духовному Елены Волошанки к секте тайных иудеев… Учителем тайных иудеев в Киеве был именно Захария, умом проницательный и хитрый, языком острый, взглядом проницательный. Двадцать лет тому назад в свите того же князя Михаила Олельковича попал он в Новгород и быстро обольстил двух священников из Святой Софии, Алексия и Дионисия… Алексий назвал себя в честь пророка Авраама и превратился в Алексия-Авраама, жену свою стал именовать Саррой… На пару с Дионисием развратили они в Новгороде множество духовных и мирян, среди коих находился и протоирей Софийского собора Гавриил, сын знатного новгородского боярина Григорий Тучин… Вот так в Новгороде завелась жидовская ересь. Была ли нужна такая ересь Москве и государю?.. Нужно ли государю, что его невестка стоит во главе еретической партии, а внук Дмитрий, окажись на престоле, по праву может называться иудейским царем. Вот какой я вопрос задам первому московскому боярину…

Патрикеев нахмурился и покачал головой.

– Не знаю…

– А я знаю, нужна была такая иудейская партия в Новгороде, потому что она противостояла литовской боярской партии Борецких, а сам Алексий, как мне лично рассказал наш опальный владыка Феофил, был тайным агентом государя и содействовал безмерно низвержению и Борецких, и самого Феофила… Недаром Алексий и Дионисий снискали особое расположение и милость государя, раз он одного за помощь в покорении Новгорода сделал протоиреем Успенского собора, а другого протоиреем Архангельского… Не так ли, митрополит?.. Ты же оказался первым другом и учеником Алексия…

Зосима что-то недовольно пробурчал себе под нос, но сделал вид, что это его мало касается: мало ли какие существуют на свете домыслы пакостные…

– А через Алексия-Авраама, его присных иудея Моисея, боярина Мамона… – Геннадий криво усмехнулся и спросил Патрикеева. – Помнишь такого знатного боярина и купца, князь?..

– Помню, помню… – кивнул головой князь. – Не отвлекайся от сути главной, епископ.

– А я вроде и не отвлекаюсь… Прямым ходом иду к ней… Алексий, Мамон, дьяк Курицын и тайный советник Менгли-Гирея иудей Моисей устроили брак Елены Волошанки и Ивана Младого. А дальше – дело нехитрое соблазнили иудейской верой Елену Волошанку, через её духовников в Москве, сначала Алексия, потом Ивана Максимова, и, в конце концов, вовлекли в секту тайных иудеев. Каково?.. Елена и по крови материнской была уже иудейкой, так её и через секту сделали тайной иудейкой по духу.

– Как это тайной иудейкой? – поморщился, как от зубной боли, князь Патрикеев.

– А вот так… Захария и Алексий-Авраам легко и быстро размножали число своих учеников новгородских и московских только по одной причине… Знаете, какой?..

Митрополит Зосима и князь Патрикеев напряженно молчали и недоброжелательно поглядывали на разговорившегося велеречивого епископа Геннадия.

– …Мудрость и хитрость учителей тайных иудеев в Новгороде и Москве заключалась в том, что в превосходстве иудейства над христианством им служили не Талмуд и Тора иудаизма, а каббала астрологов, нумерологов и чернокнижников… А каббала есть весьма пленительная наука для невежд воинственных и любопытствующих безумно, тем более что тайные иудеи с помощью каббалы и её составляющих, астрологии, нумерологии и прочих умствований хотели разрешить все загадки и жгучие тайны ума человеческого… Ещё бы, тот же Алексий в споре со мной уверял, что в основе «Зохара» учителя тайных иудеев Моше де Леона сведены древние предания о Древе Жизни, дошедшие до нас от пророка Моисея, говорившего с Господом… А я ему в богословском споре отвечал, откуда я знаю с кем говорил Моисей, может, с духом, может, с сатаной… Алексий уверял, что служители каббалы имели книги, полученные Адамом от Бога. А я возражал, что в книгу вместо Адама вписал свои каракули какой-нибудь жид-меняла или купец, работая под Адама, Моисея, Авраама или Соломона… Алексий уверял меня в том, что «Зохар» вобрал всю мудрость Соломонову, что, познав её, можно изъяснять с помощью Древа Жизни в каждом человеке как Вселенной сны, угадывать будущее, повелевать духами… А я ему в ответ: вот ты мне рассказываешь, как с помощью тайных знаний Моисей восторжествовал над египетскими фараонами и волхвами, как Илия повелевал огнем небесным, молниями и громами, как Даниил смыкал легко челюсти свирепым львам… А ты скажи, раз такой мудрый, что будет в «последних временах» с государем, великими княгинями Софьей, Еленой, Иваном Младым, Дмитрием-внуком, с самим тобой, Алексий?..

– Сказал?.. – мрачно спросил Патрикеев.

– Какой там… – покачал сокрушительно головой Геннадий. – Если бы угадал хоть в нескольких случаях, я бы сам в его веру перешел… Ан, нет… Уходил от ответа, отшучивался… Хотя в одном он меня напугал, говоря о себе, что принесёт себя в жертву ради воцарения Дмитрия-внука… Сказал, что он принесёт себя – вместе с великим грешником Мамоном, между прочим – в жертву, поэтому Дмитрия-внука торжественно коронуют… Это меня напугало и расстроило… Я, действительно, буду всегда против Елены и её сына, всегда до упора буду идти за Софьей с Василием… А потом я подумал так. Если даже коронуют Дмитрия, – ну и что?.. Что наш спор богословский закончен? Что Русь превратится во второй Израиль? Это, возможно, когда Дмитрий-внук станет государем, когда… Ну, ясно, что тогда будет с Софьей с Василием, да и со мной тоже… А пока спор наш с Алексием не завершен… Что мне с того, что Алексий доказывал мне: весь Ветхий Завет исполнен тайных хитрых иносказаний, там уже всё сказано… А я ему: всё, да не всё… Он перед смертью уверял меня, что может сотворить чудо посредством некоторых слов Библии и Зохара… Я ему сказал сотвори хоть одно. Он усмехнулся и сказал мне так: «Йхвх! Я ЕСЬМ Свет, сияющий Свет, Лучистый Свет, усиленный Свет, Бог поглощает мою тьму, превращая её в Свет. В сей день Я ЕСЬМ фокус Эйн Соф, сквозь меня течет кристальная река, живой фонтан Света, который никогда не может быть окрашен человеческой мыслью и чувством… Я ЕСЬМ Свет, я живу в Свете. Я ЕСЬМ Света измерение полнейшее, Я ЕСЬМ Света намерение чистейшее, Я ЕСЬМ Свет, заливающий мир повсюду, куда прихожу, благословляя, укрепляя и передавая Замысле Древа Жизни и Царства Небесного». Больше я Алексия не видел, он, как и обещал, принес себя в жертву Дмитрию-внуку ради его коронования, ради Царства Небесного и Израильского царства на Руси… Это был сильный соперник… недаром его ценил и уважал государь…

Патрикеев, видя, что Геннадий задумался в благоговейном отрешении, не сразу решился прервать размышления Геннадия о жертвенном Алексии-Аврааме и о таком же жертвенном грешнике-богатее Мамоне, но потом всё же пробасил:

– А что тебе стоит, епископ, принести себя в жертву, по примеру Алексия, княжичу Василию-Гавриилу – как, не слабо?

Епископ вспыхнул румянцем и вспылил:

– Смеётся тот, кто смеётся последним! Посмотрим, кто из нас последним посмеётся друг над другом…

Митрополит Зосима, слушавший Геннадия с неподдельным интересом, заметил нравоучительно:

– Господь не оставляет своею милостью праведников и лишает милости неправедников… Не в том смысл, кто из вас посмеётся друг над другом, а в том смысл, что когда-нибудь никто не будет смеяться, оценив земные дела – смеха ради! – из горней выси как суета сует…

– Устами бы твоими мёд пить, святой отец… – обрадовался мудрости митрополита князь-боярин Патрикеев.

– Уж что-что, а меда распивать святой отец Зосима всегда горазд был. – сострил без тени улыбки Геннадий перед холодным расставанием.


Перед последним заседанием собора многие из духовных думали, что изобличенные еретики будут сурово наказаны. Зосима на соборе не дерзнул покровительствовать еретикам, соблюдая наружную пристойность в сочувствии своим тайным друзьям. Собор действуя согласно с княжьей волей властителя Ивана Великого еретиков осудил только на заточение, отказавшись от казней. Такое решение было достаточно человеколюбивым. Всех обвиняемых признали виновными, а священников лишили сана. Первое судилище соборное над тайными иудеями завершилось тем, что всех новгородских еретиков отправили в Новгород и выдали Геннадию.

Тот был преисполнен рвения в наказании. Геннадий велел посадить еретиков на коней, лицом к хвосту, в вывороченной наизнанку одежде, в шлемах шутовских из бересты, какие обычно изображаются на бесах и чертях, с мочальными кистями, с венцом соломенным и с унизительными надписями: «Се есть воинство Сатаны». Несчастных еретиков и вольнодумцев на их позор возили по новгородским улицам. Возбужденный народ плевал им в глаза и терзал их плоть с восклицаниями: «Се враги Христовы». Под конец добровольные палачи с радостью зажгли на головах осужденных бересту. Сожгли шлемы берестяные, еретиков всё же не сожгли, боясь государева гнева. Иван Великий запретил сжигать живьём людей, пусть и еретиков!..

Многие из московских еретиков были замучены втихую в темницах. Многие, зная о судьбе еретиков в Новгороде и Москве, хвалили Геннадия за радение христианское, некоторые даже осуждали государя за излишнее, по их мнению, милосердие государя, за нежелание его употребить огонь для истребления ереси на Руси.

Князь Патрикеев был не из тех, кто осуждал государя, наоборот, он точил зуб на прыткого епископа Геннадия, решившего поживиться и порезвиться на мучениях еретиков. Кому-кому, как не ему, стоявшему во главе боярской думы, большинству московских бояр, поддерживавших старые порядки, законную тверскую династическую ветвь были противны и Геннадий с консерваторами, и римлянка Софья с её скрытыми и явными латинянами.

Патрикеев встретился со своим старым другом князем Ряполовским сразу после известий из Новгорода, как люто поиздевался над осужденными собором новгородскими еретиками.

– Резвится Геннадий Новгородский… Укорот ему требуется… – сказал хмуро-хмуро Патрикеев.

– Найдём укорот, если нам его быстрее не найдут… – ответил также мрачно Ряполовский.

– Хоть Федора Курицына с Иваном Максимовым спасли от судилища и приговора собора…

– Государь спас Курицына не потому, что разделял его взгляды вольнодумца. Суд над ближним дьяком государя мог бы скомпрометировать весь двор государев…

– Это точно… Ниточки потянулись бы к Елене Волошанке от Курицына с Максимовым… Не отвертелась бы Елена, и тень на государя самого упала… И всё лихом бы обернулось…

Ряполовский глубоко задумался и с тревогой в голосе сказал:

– Прошло золотое время, когда князьям и боярам надобно было государю одному преданность высказывать и показывать её на деле. Сейчас в объединении враждующих партий вокруг Софьи с Василием и Елены с Дмитрием победят и уцелеют те, кто первым удар нанесёт, кто преуспеет в интригах…

– Да кто ж сравнится с Софьей в её природном византийском коварстве записной интриганки… Или попробуем порубиться с латинянами?.. – спросил, блеснув очами Патрикеев.

– Поживём – увидим… – как любил шутить в добром нраве великий князь Василий Тёмный… Так мне батюшка с дядюшкой сказывали, которые приняли сторону Василия Тёмного в его борьбе с Шемякой и скрывали у себя будущего государя Ивана Великого… – хохотнул Ряполовский и пояснил подзабывшему другу. – Еещё мальчонкой… ещё до обручения его, семилетнего, с такой же невестой Марией, дочкой Бориса Тверского…

Патрикеев перекрестился.

– Чудны дела, тобой творимые, Господи, что тогда, что сейчас… сейчас более чудные… Жди заговоров и новых государевых заточений с казнями…

– Жду с содроганием души…

## 2. Конец Андрея Большого

Государь не хотел худа своей Отчизне, содрогающейся в мятежах и смутах. Старался, но не мог простить в душе своих младших братьев Андрея Большого и Бориса, поднявших перед самым «стояньем на Угре» свои мятежные полки против Москвы и брата-государя. Воспользовавшись затруднительным положением государя, Андрей Большой принудил брата поделиться вымороченным уделом умершего князя Юрия – Можайском и Угличем. Государь знал безмерную любовь своей матери, инокини Марии к Андрею Большому; перед смертью она ему завещала множество своих волостей великой княгини. Но смертью княгини-матери разрывался крепкий узел родства, скрепленный материнской любовью, оставляя недоверчивость, подозрительность братьев.

Государь узнал о сношении брата Андрея Большого с Михаилом Тверским, перед самым изгнанием того из Твери в Литву. Потому и взял в 1486 году клятвенную грамоту с брата не сноситься ни с королем Казимиром, ни с изгнанным тверским князем, ни с Новгородом, ни с Псковом. Государь сильно опасался тайной связи своих братьев Андрея Большого и Бориса с Михаилом Тверским – это было опасно для престола. Андрей Большой догадывался, что могло пугать и терзать государя в установлении такой связи. Прежде всего компрометация великой княгини Софьи с её неприглядной ролью в выдаче тверского приданого сестры Михаила, Марии Борисовны, за свой собственный подарок – византийское приданое – племяннице Марии Палеолог с Василием Удалым.

Как велики были недоверчивость и подозрительность между братьями, лучше всего доказывает одно печальное происшествие, случившееся за полтора года до трагической смерти Ивана Младого. Тогда в 1488 году Андрею Большому его боярин Образец неожиданно объявил, что государь хочет схватить его, возможно, прослышав про его тайные сношения с Михаилом Тверским. Андрей Большой тотчас же собрался бежать в Литву к королю Казимиру, но одумался и связался с главой боярской думы Иваном Юрьевичем Патрикеевым, умолял спросить у государя: «Чем он заслужил гнев его?». Патрикеев не дерзнул вмешаться в дело столь деликатное, сколь и опасное, в хрупких братских взаимоотношениях, подпорченных многими взаимными подозрениями и упреками.

Тогда Андрей Большой набрался смелости и сам явился к брату, желая лично от него знать его вину. Кроткий и растерянный вид потрясенного младшего брата поразил государя. Как писали о том происшествии летописцы, «государь поклялся Небом и Землёю и богосильным Творцом всей твари, что у него и в мысли того не было». Поразило младшего брата, как внимательно старший брат вглядывался в его глаза, словно выпытывая, – знает ли он что-то тайное и нелицеприятное про великую княгиню от литовских изгнанников Михаила Тверского, Василия Удалого, Марии Палеолог?.. Облегченно удостоверившись в неведении Андрея Большого, государь лично велел доискиваться, откуда разнесся такой слух, требовал найти клеветника.

Андрей Большой вынужден был указать на своего боярина Образца. Когда стали допытывать Образца, тот указал на сына великокняжеского боярина Татищева. Последний под страхом казни признался, что, желая подшутить над Образцом, да и подозрительным Андреем Большим, сболтнул, не думая о таких последствиях. Государь, успокоив брата, на этом не успокоился: велел отрезать Татищеву язык, чтобы тот так зло не шутил больше. Однако за шутника стал печалиться митрополит, ходатайство митрополита спасло несчастного; ему не стали вырывать язык, просто высекли кнутом в назидание потомкам: «Нечего зло шутковать и трепать языком, как грязным помелом».

В 1491 году, узнав, что на союзника Менгли-Гирея идут татары с востока, государь выслал свои московские полки к нему на помощь, веля и братьям своим, Андрею Большому и Борису отправить своих воевод с войсками, как было ранее предусмотрено по договорным грамотам. Борис послал свои полки и участвовал в великокняжеском походе в помощь союзнику Москвы. Однако Андрей Большой преднамеренно стал тянуть с отправлением своего войска в помощь полководцам Ивановым, князьям Оболенским и Репне, а также крымскому царевичу Салтанану, сыну Нордоулата. Собственно, поход закончился ничем, татары осколков Золотой Орды уклонились от боя с московским войском и рассеялись в степях. Зато стратегический союзник Москвы хан Менгли-Гирей ещё раз получил зримые доказательства верности союзническому долгу от государя

Однако своим поступком Андрей Большой вновь возбудил подозрение и недоверчивость государя, не терпевшего от своих подданных, тем более от родных братьев подобного злонамеренного ослушания. Поначалу государь некоторое время скрывал досаду. Но в один прекрасный момент решился поговорить с младшим братом по душам и расставить всё по местам в их братских напряженных отношениях.


Приехав в Москву из Углича 19 сентября 1491 года, Андрей Большой был вызван к государю. Целый вечер братья были у всего двора на глазах, дружески беседовали, лучась добротой и искренностью. На прощанье государь с улыбкой, но со значением сказал брату:

– Надо поговорить с тобой, брат, подальше от чужих глаз… Выговориться, наконец… Чтобы никогда больше промеж нас черная кошка не пробегала…

– Воля твоя, государь… – промолвил Андрей Большой. – Как скажешь… Когда?..

– Я тебя завтра извещу, брат… Жди…

– Буду ждать, государь…

На другой день утром Иван Васильевич послал к Андрею Большому своего дворецкого, князя Петра Шастунова, и позвал брата к себе во дворец на обед. Тот кликнул своих углических бояр и тотчас отправился во дворец. Там Андрея Большого предупредили: государь ждет его одного в столовой палате. Оставив своих бояр, он с тревожно бьющимся сердцем шагнул в палату.

С братом государь поздоровался тепло и искренне, как будто между ними никогда и не пробегала черная кошка.

– После щей начнём разговаривать… Без медов, на трезвую голову… – с улыбкой предупредил брата государь.

– После щей, так после щей… – глухо пробормотал с упавшим в пятки сердцем Андрей Большой.

Неожиданно внутренняя дрожь к стыду Андрея передалась рукам. Что- то внутри трясло и колотило его с первого мгновения, как он только вошел в столовую палату. Но об этом государь мог только догадываться, как и о сердце брата, упавшем в пятку… Но дрожащие руки могли выдать его тревожное состояние… И это одно мучило Андрея Большого больше всего… Он почему-то боялся поднять глаза на брата, отводил их.

– Ну, чего же ты… – сказал государь со смешком в голосе. – Так, брат, и щи остынут… А щи-то не простые… С большим намёком по особому сварены, для размышления…

Наконец-то Андрей Большой взял серебряную, тяжелую ложку, – рука предательски дрожала, когда нёс ко рту капающие на краюху черного душистого хлеба щи. Всё-таки донёс до рта первую ложку, и тут же удивился царапнувшей мозг мыслишки куцей – «щи-то постные и несолёные… к чему бы это».

Давясь, кое-как машинально поднёс ко рту несколько ложек капающих уже на стол постных щец. С дрожащими руками есть было невмоготу, и он отставил тарелку. Государь к удивлению Андрея навернул полную тарелку и со смеющимися глазами обратился к нему:

– Не думай, что у меня были другие щи… Такие же постные и несолёные, как и у тебя…

Андрей Большой неопределенно пожал плечами, мол, постные так постные. Государь полюбопытствовал:

– Чего руки-то дрожат?..

– А кто его знает…

– Испытанье тебе и мне Господом послано – дружбу братскую сохранить, устоять против соблазнов измены…

– О чём ты, государь? – неожиданно тоненьким голоском спросил Андрей Большой и стыдливо отвёл глаза.

– Не боишься греха измены, брат? – государь пронзил Андрея тяжелым испепеляющим взглядом.

– Грех тебе, государь, напраслину на родного брата возводить… – с помутившимся взором вывел ангельским, тихим и певучим голоском Андрей Большой.

– Коли греха и укоров совести не бояться, тогда жить легко и просто. А мы, вестимо, православные христиане обязаны греха бояться, и неловко нам живётся с нечистой совестью… Нутро может задрожать, рукам дрожащим тяжело будет ложку ко рту двигать…

– Вон ты куда, государь, повернул, руками дрожащими брата устыдил, усовестил… – Криво усмехнулся и дерзко с бесовскими огоньками поглядел на спокойного брата, печально скрестившего руки на груди. – Может, чтобы меня со свету сжить, заставил припасть к горяченькому…

Хотел Андрей Большой добавить «к горяченькому пойлу, ядом сдобренному», с открытым вызовом насчёт отравления супруги Марии Тверской, да вовремя прикусил свой поганый язычок. На его веку за подобную лихую шуточку Татищеву чуть язык не укоротили…

– Это ты зря, брат, никто тебя не собирается сживать со свету… Чего удумал… Скажи-ка, как тебе щи государевы?..

Почувствовав, что руки уже его не дрожат, нутро его успокоилось, Андрей Большой подумал: «Раз ты требовал, брат, откровенного разговора, что ж, ты его получишь!». Вовремя вспомнил подвернувшиеся под руку народные поговорки и присказки, и прохрипел:

– Государь, твои постные щи из Царьграда пеши шли… А пришли к столу постные щи, хоть порты полощи…

Не обиделся на брата государь Иван Васильевич, спокойно улыбнулся и, глядя прямо в глаза брату, сказал:

– Слава Богу, что ты, брат, успокоился, шутить изволил мне на радость. Не гневайся понапрасну на брата за постные щи, скоро подадут тебе разносолы отменные – натешишься. – но тут же подобрался и серьёзно сказал. – На Руси воины испокон веков говорили: «Постны щи да каша – жизнь такая наша». Иль воином государевым давно не был, постных щей не вкушал? Вот тебе и напомнил о твоём воинском долге перед государем.

– Вон ты куда повернул с постными щами… Укорил, что сам не пошел на татар и войско не дал… Так ведь без толку прогулялись полки московские под началом Оболенских и царевича Салтагана…

– Почему без толку?.. Хан крымский ещё раз получил убедительные свидетельства надежности Москвы в старом военном союзе…

– Всё равно Крым когда-нибудь изменит Москве… Вот посмотришь, государь… Не надежные союзники все эти ханы… – срывающимся голосом пробормотал Андрей Большой.

– На моём веку не будет Москве более верного и надежного союзника, чем хан крымский Менгли-Гирей.

– Что верно, то верно… – Андрей дерзко сверкнул очами. – Только сам знаешь, если Дмитрия-внука венчаешь на царство на радость Елене, останется Менгли-Гирей с Москвой, потому что со Стефаном Молдавским давно дружит, как и с тобой… А коронуешь Василия на радость Софьи, скорехонько отвернётся хан и останется Москва без своего стратегического союзника наедине с королём литовским…

Недовольно покачал головой государь, ненадолго предавшись каким-то своим мыслям. Снова поднял государь глаза на брата и ещё раз посмотрел твёрдо и прямо – в упор.

– Вот мы и до короля дошли, до наших запутанных литовских дел… Теперь поясню, почему тебе поданы были несоленые щи… Чтобы напомнили тебе, что не должно быть в русском братстве слёз после ослушания государю, переманки к себе государевых людей, измен и предательств, и как следствие всего этого наказаний тяжких и пролитых слёз. А с тобой, брат Андрей, связано и ослушание, и переманка на свою сторону моих людей, к сожалению, слабых и неверных, что только возбуждает нашу обоюдную недоверчивость и подозрительность. – Иван поднял на брата свои грустные глаза, в которых застыл испытующий вопрошающий взгляд. – Так вот, брат, не отводя глаз, скажи честно: сколько раз сносился с тобой изгнанник Михаил Тверской, мой враг и твой друг?

Андрей Большой не отвёл глаз, и государь понял, на этот раз он врать и запираться не будет.

– Я человек маленький… Грех такого обижать… А обидишь, всё снесу, государь, не привыкать мне стать… – Защебетал Андрей, почему-то размашисто перекрестился, словно клянясь, призывая брата верить своим словам, и выдохнул. – Было такое дело всего пару раз… Как на духу скажу… Один раз до того, как меня боярин Образец напугал тем, что ты намереваешься взять меня под стражу… Так пустяки – списались… Ни о чём серьёзном, Боже упаси, против государя… А второй раз после наушничества Образцова… Когда я чуть было в Литву к королю не побежал спасаться от брата-государя, оковать меня вздумавшего, по словам дурака-боярина, поверившего шутнику Татищеву… – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла какая-то жалкая, тухлая. – …От шуточки шута этого скабрёзного… Мунта Татищева… которому чуть язык за то в задницу не засунули… я лыжи в Литву навострил… Но одумался, к тебе для выяснения обстоятельств явился, головой рискуя… Помнишь?

Государь снова сокрушенно покачал головой и перепросил всё тем же спокойным голосом:

– Помню, брат, помню… Как такое не помнить…А больше с Михаилом Тверским не сносился?..

И вдруг Андрей Большой сознался самому себе, что он чуть ли не поклялся брату-государю, нет, уже поклялся, – что таких сношений было два. С ужасом и страшным сердцебиением внутри и сотрясением всех своих поджилок признался прежде всего самому себе – а ведь на самом деле сношений было гораздо больше с тех пор, когда Михаил Тверской приезжал к нему в Можайск и говорил с ним о скрепления их тайного союза против государя. Неспроста укорил брата государь вопросом… Укорил, как ударил, почуяв фальшь в словах брата…Как после таких слов можно верить, вообще. разговаривать дальше, когда всё было: и переманка государевых людей на свою сторону, и сеяние подозрений к государю, и близость к кругу людей, плетущих заговоры против государя… Но ведь пока не было ничего существенного, опасного для брата, так всё – дым, туман, пустое…

И так вдруг захотелось Андрею Большому хоть чем-то тоже укорить государя. Открыв ему глаза на недостойное поведение его супруги, надутой от собственного величия царевны греческой Софьи в деле с тверским приданым князя Бориса Александровича Тверского, подаренном первой супруге государя Марии, впоследствии с его, Ивана, ведома отравленной. Так захотелось устыдить и усовестить братом и его неправым деянием, и корыстолюбием великой княгини Софьи, опустившейся до презренного подлога с тверским узорочьем отравленной соперницы на своём династическом пути…

«Черт возьми, Иван сейчас заставит меня оправдываться, запутает меня и выведет на чистую воду, докажет, что не дважды, а многажды я сносился с Михаилом Тверским и королем Казимиром, то востря лыжи в Литву, а то готовясь выступить с ними в союзе и заговоре изнутри земель русских… И хитрый старший брат, пользуясь своим положением более сильного, заставит меня ловчить или каяться в содеянном, загнав меня в ловушку злокозненного грешника, которого он когда-то простил… А я на его прощение ответил новой изменой тайной – переманкой людей, сношением с его врагами, плетением заговоров, пусть пока эфемерных, туманных… Только пусть теперь он передо мной оправдывается, передо мной, грешником, которого он сгноить хотел… А сейчас прямо за этим столом он заставит меня каяться в отступничестве, как заставил меня каяться на Угре и после Угры, чтобы кинуть шубейку с государева плеча в виде двух скромных уделов, Можайска и Углича… И он снова хочет моего унижения, жалкого лепета объяснения, моих покаянных слов… И снова милостиво простит, и снова будет держать меня на крючке, и я, как рыба, на воздухе на государевом крючке, буду задыхаться, раздувая жабры, в словах мольбы о прощении и слезах покаяния…. Хорошо, братец, тебе тоже придётся пройти через испытание для души… Приготовься держать мой удар… Мне ведь так давно хотелось увидеть глаза потрясенного Ивана, пусть будет то, чему суждено быть…

– Помнишь, брат Иван… – начал он с закрытыми глазами. – Ты нам с Борисом и Андреем Меньшим признался, что никогда не будешь способен убить своих братьев, вообще, даже за дело, не говоря уже о том, чтобы без дела, тем более исподтишка, ударом в спину…

– Помню… – сказал тихим ровным голосом государь. – Но ты, брат уклонился от ответа…

– Мой ответ, по сути, ничего не решает… – ответил также тихим и ровным голосом Андрей Большой, по-прежнему не открывая глаз. – …Есть вещи поважнее моих сношений с несчастным Михаилом Тверским, братом твоей первой загубленной супруги Марии… Так или иначе о ней, о её тверском приданом скоро пойдёт речь… – Он поднял глаза на брата и увидел, как тот вдруг заметно побелел. – …Я всегда гордился тобой, старший брат, за то, что нам, своим младшим братьям, ты признался от всей души, что категорически против братоубийства… Из уст старшего брата-государя это много стоит… Это сильней иной вынужденной клятвы на кресте…

– На вопрос ты так и не хочешь отвечать… – печально выговорил изменившимся голосом государь с усталым бледным лицом.

– Хорошо, скажу, были… Были, были сношения с Михаилом Тверским кроме тех двух раз, о которых я уже говорил. Мы меньше всего в наших сношениях говорили о тебе, тем более враждебных действиях против тебя… Мы сносились по поводу только тверского приданого Марии и византийском подлоге твоей второй супруги, римлянки Софьи, ненавидящей нас с Михаилом Тверским и Борисом…

Андрей Большой поглядел в глаза брату и понял, что в его душе творится смятение только от одной мысли, что его младший брат Андрей Большой и враг-изгнанник Михаил Тверской, всё зная о подлоге Софьи, все эти годы, тайно от государя сносились друг с другом, словно щадя щепетильность и гордыню государеву, непререкаемую уверенность в жене – византийской царевне…

Бледность на лице Ивана стала просто смертельной… Действительно, когда-то он, старший брат взывал к совести младшего. А теперь младший брат взывает к совести старшего… И тут в голосе Андрея Большого зазвучали металлические нотки:

– Речь пойдет о родовом драгоценном саженье из приданого твоей первой супруги… Из-за него ты изгнал своего лучшего воина Василия Удалого вместе с Марией Палеолог – не жалко?..

Государь ответил странно и без полагающегося в подобных случаях напора и уверенности в себе:

– Тебя, брат, жалко…

Андрей Большой отрезал:

– Нечего меня жалеть… Нечистый с левого плечика плюнул в сторону корыстной римлянки… – Андрей понял, что он переходит последнюю грань, за которой неизвестно что будет, может, смерть, может, заточение и медленное или быстрое умерщвление… и он перешел эту грань. – …И твоя вторая супружница Софья, покушаясь на память твоей отравленной первой супруги Марии Тверской, вдруг, в тайне от супруга-государя, выдаёт тверское приданое Марии за своё византийское приданое… Не понимая, что позорит, унижает супруга перед его близкими, потомками… Выдавая «тверское» приданое Марии за своё – «византийское» – для своей племянницы и несчастного, ничего не подозревающего Василия Удалого…. Слава Богу, что твой покойный сын Иван при жизни не узнал, как жадная царевна осмелилась выдавать ожерелье тверской законной династии, его отравленной матери, за своё – византийское приданое племяннице Марии. Узнай он об этом сейчас, после моих слов брату-государю, он в гробу бы перевернулся…

Государь, из груди которого словно воздух выкачали, опустошенно молчал, не глядя на брата. На него жалко было смотреть, и Андрей Большой отвернулся…

Но государь всё же взял себя в руки, меньше всего думая о судьбе брата, а больше о судьбе престола. Сердце его клокотало от ненависти к Софье. Больше всего убивало государя, что о Софьином подлоге знал брат его жены Марии, враг его Михаил Тверской. Знал, пошел в изгнание, но не ударил словом изгнавшего его государя – пощадил. И пощада тверского князя, и пощада младшего брата Андрея унижала Ивана Великого. Ударяла прямо в незащищенное сердце, убивала такая очень унизительная пощада…

Неожиданно для Андрей Большой государь встал, сказал, что его ждут дела, и что сейчас ему принесут закуски и горячее и, не прощаясь, вышел в другую комнату…

Князь Андрей Большой подумал: «Вот и всё… Радушие исчерпано… Обед завершен… Высокая честь оказана…»

Андрей Большой уже догадывался, что его углических бояр, пришедших с ним во дворец, взяли под стражу. Подумал: «Когда же меня возьмут?», видя, как к нему приближается князь Семён Ряполовский с несколькими вельможами.

Действительно, к Андрею Большому как-то неуверенно подошел хорошо знавший его Ряполовский с несколькими боярами и весь в слезах в сердцах сказал, как своему лучшему другу:

– Государь, князь Андрей Васильевич! Пойман ты Богом, да государем Великим князем Иваном Васильевичем всея Руси, братом твоим старшим.

Усмехнулся про себя Андрей: «Хоть на такое дело брат послал не какого-нибудь замухрышку. Радуйся, князь Можайский и Углический, твой арест осуществил один из самых видных на Руси приближенных государя, глава думы, получивший одним из первых, если не первым на Руси, титул «князь-слуга» Семен Ряполовский».

Андрей Большой старался держаться мужественно, не стал суетно звать брата-государя и объясняться, только горько вымолвил:

– Волен Бог, да государь брат мой старший; а Всевышний рассудит нас в том, что лишаюсь свободы безвинно…

Андрея Большого свели на Казенный двор, оковали цепями и приставили к нему многочисленную стражу из князей и бояр. Вскоре были брошены в переяславскую тюрьму и сыновья Андрея Большого, Иван и Дмитрий, правда, дочерей не тронули. Удел их несчастного родителя перешел к великому княжению. Андрей Большой будет уморен в тюрьме через два года, сыновей, правда, по смерти отца государь выпустит в 1494 году.


В одной старинной русской летописи сохранены слова государя митрополиту Зосиме, когда тот по просьбе боярской думы стал печалиться о заключении князя Андрея Большого и его невинных сыновей. Иван Великий сказал то, что у него давно наболело на душе: «Жаль мне очень брата, но освободить я его не могу, потому что не раз замышлял он на меня зло, потом каялся, а потом опять начал зло замышлять и людей моих к себе притягивать. Это бы еще ничего, но когда я умру, то он будет искать Великого княжения подо внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю губить, жечь и пленять и дань опять наложат и кровь христианская будет литься, как прежде, и весь мой труд останется напрасным, и все будут рабами татар».

Горьки слова «и весь мой труд останется напрасным» 51-летнего государя, познавшего фунт лиха во время ослепления своего отца, Василия Темного, во время собственного пленения в малолетстве со своим братом Юрием, претендентом на престол Шемякой, освобождения благодаря трудам епископа Рязанского Ионы, помолвки в семь лет с Марией под давлением её отца Бориса Тверского, супруга княгини Анастасии Можайской.

Горьки слова – «когда я умру, то он будет искать Великого княжения подо внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих» – старого государя, познавшего в своей длинной нелёгкой жизни череду измен и предательств близких ему людей. Очевидно, что сразу после времени ареста брата Андрея Большого 8-летний Дмитрий-внук стоит у Ивана Великого на первом месте в династической иерархии. Его государь мыслил сделать своим соправителем и великим князем, как когда-то сына Ивана Младого после того, как брат открыл ему глаза на корыстную супругу Софью, пошедшую на низкий подлог с тверским узорочьем и мечтавшую возвести на трон византийскую династию в лице своего отпрыска Василия.

После государева унижения откровениями Андрея Большого для Ивана Великого уже в первой половине 1490-х годов важнейший династический вопрос: «Кому наследовать престол – внуку Дмитрию или сыну Василию?» однозначно решался в пользу Дмитрия внука на радость Елены Волошанки и на горе Софьи Палеолог…

Но, если бы Иван Великий захотел бы сосредоточить государево внимание на старинных русских лествичных обычаях, если бы он справился с киевскими, владимирскими и московскими летописями, то практически везде нашел одно и то же. Что всегда внук должен быть отстранен от старшинства, потому что отец его умер прежде своего отца, потому что внук не являлся уже старшим в княжеском роде. Следовательно, после смерти своего сына-соправителя Ивана Младого, его сын Дмитрий уже не был братом своему дяде Василию, но только племянником, или «сыном», несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте.

Но, государь, негодуя на жену «корыстную римлянку» Софью, после откровений брошенного в темницу брата Андрея Большого пытался найти и другие логические объяснения своего предпочтительного выбора в пользу возведения на престол Дмитрия-внука в обход Василия Софьиного. Прежде всего, с одной стороны таким выбором сохранялись прежние политические выгоды военного союза против короля Казимира вместе с дедом Дмитрия-внука, господарем Стефаном, а также с ханом Менгли-Гиреем. С другой стороны, обожаемый государем отец Дмитрия-внука, Иван Младой был при жизни отца уже великим князем, соправителем, равным государю, следовательно, старшим в роде. Потому даже по прежним лествичным правилам скоропостижная смерть обожаемого в Москве Ивана Младого, по разумению старого государя, не лишала его сына Дмитрия права на старшинство в великокняжеском роде.

К тому же государю, когда ему открыл глаза родной брат, такой же претендент на престол, на недостойное поведение супруги Софье, представлявшей всю византийскую династическую ветвь, не было нужды дотошно следовать старым родовым счетам. И при этом отдавать должный пиетет коварным византийским традициям, цепляться за большую знатность Палеологов по сравнению со знатностью господаря Стефана Молдавского. Со времён московских предков, многие великие князья шли наперекор изжившей себя лествице старинной, отдавая преимущество племяннику над дядей. Вот и Иван великий, верный новым московским преданиям и традициям в начале 1490-х годов готов был отдать, нет, просто и прямо отдавал преимущество племянника Дмитрия над дядей Василием, своим сыном от Софьи, нечистоплотностью которой он был уязвлен…

Но в 1491 году, за считанные месяца до «конца света» в последних временах, когда Дмитрию-внуку не было ещё и восьми лет, а Василию-Гавриилу было всего тринадцать лет, больше всего следовало опасаться непутевых родных братьев, Андрея Большого и Бориса, особенно первого. Государь, действительно, при малолетних Дмитрии и Василии, больше всего боялся «неисправления» и измены претендента на престол брата Андрея Большого в 1491 году, как раньше удельного князя Ивана Можайского. Он боялся замыслов Андреевых после своей смерти, проницательно предвидя, что тот сам может взойти на престол. Что с его заговорами и переманкой государевых людей с его ведома могут случиться страшные разрушительные усобицы между Дмитрием-внуком и сыном Василием, когда Андрей Большой сможет играть на чувствах тщеславных матерей-царевен Софьи и Елены, используя ту же историю с «тверским приданым» – узорочьем покойной Марии Тверской – в своих корыстных интересах…

«…и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю губить, жечь и пленять и дань опять наложат и кровь христианская будет литься, как прежде…» Не хотел государь, чтобы было, как прежде… Потому и брата бросил умирать в темнице, чтобы после гибели его остаток жизни каяться…

## 3. Интриги и сношения

Случай с Андреем Большим, даже под угрозой заточения и исчезновения дерзнувшим открыть глаза старшему брату на корыстную супругу, естественно, возбудил в государе мгновенную бурную, яростную ненависть к Софье. В пылу гнева государь, при резком объяснении на грани окончательного разрыва, даже бросил в лицо страшное обвинение супруге Софье:

– Раз ты оказалась способной пойти на подлог с тверским приданым Марии, выдав его за своё византийское приданое… то, глядишь, ты и к гибели сына Марии могла быть причастна… Ненавижу…

Софья вся собралась в яростный комок ответной ненависти к супругу, в силу ряда причин отринувшего законную византийскую династическую ветвь и сделавшего ставку на тверскую династию убитого Ивана Молодого. Она была близка к апоплексическому удару, когда прошипела:

– Ненавидь… ненависть схлынет… А на престоле должен сидеть твой и мой первенец Василий-Гавриил, зачатый по воле святителя Сергия Радонежского… – Она хотела что-то добавить, но нахлынувшие спазмы рыданий не позволили произнести ей ни слова. Государь, видя, что та в состоянии аффекта близка к глубокому обмороку, только раздраженно махнул рукой, и вышел, вызвав Софьиных служанок.

Но эта мгновенная государева ненависть не могла быть безответной. Как камень, сорвавшийся с вершины горы, способен вызвать камнепад и губительную лавину, так и презрительные негодующие слова, обращенные к царевне-римлянке, вызвали стремительную ответную лавину византийских интриг, возбудив с тех пор в Софье Палеолог ненависть к официальному государеву престолонаследнику Дмитрию-внуку и к своей династической сопернице Елене Волошанке.

Пока был жив отец маленького Дмитрия, великий князь Иван Младой, обожаемый государем Дмитрий-внук не представлял никакой непосредственной угрозы для «римлянки» Софьи. Однако после смерти Ивана Младого, заточения Андрея Большого, выборе официального преемника государя и признании в ненависти Ивана Васильевича к супруге, Дмитрий-внук превратился в серьёзное препятствие на пути Софьи и её сына Василия-Гавриила к московскому престолу после смерти государя.

После государева выбора себе в преемники семилетнего Дмитрия-внука любовь его к милому добродушному ребёнку сделалась столь велика, что Софья даже стала открыто досадовать, что государь перестал обращать внимание на двенадцатилетнего сына-первенца Василия и других их детей. Софья имела и другую причину досадовать на Дмитрия-внука, поскольку считала, что Василий происходит от более родовитого царского корня, ему, а уж никак не Дмитрию-внуку, по праву принадлежал герб Византии, Восточной Римской империи, и Софья чуть ли не каждый миг внушала послушному ей сыну Василию самое высокое мнение о своём происхождении, своих царских правах на трон.

До Софьи доходили дворцовые слухи, что, тем не менее, находились многие другие знатные московские вельможи, и их было явное большинство, считающие, что по праву справедливости, престол должен принадлежать Дмитрию-внуку, сыну всеми любимого великого князя Ивана Младого из старинной тверской и можайской великокняжеской династии. Доходил и другой боярский отзыв о новом порядке вещей, принесённом Софьей из Константинополя и Рима:

«Как пришла в Москву римлянка, а с ней греки и венецианцы и прочие латиняне и униаты, вся Русская земля замешалась, а дотоле что Русская земля, что её новая столица Москва жили в тишине и миру. С римлянкой в замешение пришли перемены великие и странные для Руси Святой, обычаи новые, как при царях византийских, и разброд из-за латинян и униатов; недаром жидовская ересь в противовес им объявилась и прыщом на теле русского православия выскочила. Жалко Русь Святую уходящую в небытие в нестроении… Которая земля перестанавливает и изменяет свои обычаи, та земля не долго стоит, переменам противясь, а с переменой обычаев и устоев жизни одна суета сует и разор грядущий… Лучше старых обычаев и традиций держаться, а их можно соблюсти лишь при воцарении старинной тверской и можайской династии Дмитрия-внука, но никак уж при византийском династическом смущении русских земель и народов… Лучше Дмитрия-внука со старинными обычаями держаться, чем Василия в грядущих новых замещениях и смущениях… После византийских перестановок обычаев и традиций, глядишь, при Василии из византийского и римского корня устранится и влияние родовитых бояр на дела государевы, так и без боярской думы и, вообще, без бояр обойтись можно… А потом можно будет в византийском смущении и родичей губить, и уделами овладевать, и боярам и дворянам некуда уже будет со своей русской земли отъехать…»


Честолюбивые великие княгини Софья Палеолог и Елена Волошанка скрыто ненавидели друг друга, но на людях при дворе не подавали вида, скрывали чувства за маской показушного радушия и бьющей через край приветливости и улыбчивости. Маленькие княжичи двух матерей, непримиримых соперниц, окруженные каждый своим кругом, росли сами по себе, не таясь высказывая свою нелюбовь друг к другу.

Великие княгини только раз предприняли попытку силой заставить своих сыновей, Дмитрия и Василия поиграть вместе в их высочайшем присутствии. Только что из этого получилось, когда великие княгини мило и ни о чем пикировались между собой?..

В детской игре на интерес Василий, который был старше на пять лет Дмитрия, попытался тут же подчинить того:

– …Ах ты, мерзкий плут-племянник, решил своего дядю объегорить… Я же твой дядя, и меня нельзя побеждать, потому что племянник всегда обязан поддаваться…

– Ну и что – что дядя… – невозмутимо парировал смышленый Дмитрий-внук. – Правила в игре для всех одни писаны…

– Ах, так… – с невыразимым отвращением к сопернику вознесся Василий. – Даже в игре, не говоря уж о престоле, дядя всегда должен быть выше племянника… – Правда. матушка?.. – Обратился он к сидящей в углу великой княгине Софье.

Та попыталась замять искорку конфликта и ответил как можно сдержаннее:

– Пусть сама великая княгиня Елена скажет, кто сейчас старше в Русском государстве в соперничестве за престол: дядюшка над племянником или племянник над дядюшкой?.. Всё здесь давно перепуталось… То один выше, то другой… никакого порядка…

Елена посмотрела внимательно на играющих детей и не пожелала вдаваться в тонкости русского права династических противостояния, хотя и догадывалась, что такое право всегда на стороне самого сильного. Сказала со смешинкой в голосе, обращаясь к оторвавшимся от игры детям:

– Даже в игре надо соблюдать установленные правила… Без правил, что в детской игре, что на престоле – одна смута и слёзы с кровью…

Маленький Дмитрий недолго размышлял над словами матери, обращенными, как он предполагал, к нему. Надулся, набычился, хотел было смолчать и смириться с откровенным жульничеством старшего по возрасту, но не по иерархическому положению династического соперника Василия. Но потом, словно подбодренный испытующим взглядом матери, громко и с вызовом сказал:

– Играть надобно честно и по правилам… И проигрывать надобно честно и достойно… А коли ты, Василий, решил выигрывать бесчестно, то играй один или со своей бесчестной матушкой дуйся до посинения…

Толстая Софья при этих словах страшно покраснела и выскочила за дверь, громко и вызывающе хлопнув дверью. Елена взяла сыну за руку и, не торопясь, с достоинством вывела его из детской. С Василием холодно попрощалась кивком головы… Это было ещё до ареста Андрея Большого и вспышки ненависти государя к римлянке Софье…

С тех пор Василий и Дмитрий при встрече друг с другом почти не разговаривали. Матери же их при дворцовых встречах – однако! – по-прежнему радушно и приветливо улыбались друг другу, тайно и безнадежно мечтая о выборе государя в пользу их детей, втихую ненавидя друг друга…

Препятствие на пути Софьи с Василием в виде государевой ненависти к супруге и малолетнего Дмитрия-внука римлянке можно было устранить только отчаянными мерами, а именно, постоянными интригами и даже боярским заговором с целью убийства одновременно государя и внука, а можно и по отдельности. Можно для начала было использовать втёмную Казимирову ненависть к Москве и государю…


В своих интригах за собственное первенство Софья использовала свои связи и влияние на западе, в Священной Римской империи, тем самым как бы помогая мужу в международной дипломатии, в установлении выгодных Москве союзов. Ведь Иван Великий, ведя пограничные «малые войны» в Смоленской земле с королём Казимиром в конце 1480 – начале 1490-х годов, параллельно создавал дипломатическую осаду Литве на тот случай, если эта малая война быстро перейдет в большую и кровопролитную.