Эдит Несбит
Освальд Бэстейбл и другие

Эдит Несбит

* * *

Моей дорогой племяннице Антонии Несбит

Ценный предмет искусства

Это случилось вскоре после того, как мы покинули наш скромный дом в Луишеме и поселились в Блэкхите, в доме нашего дяди, который вернулся из Индии. В его доме было полно всевозможных современных удобств, а рядом имелся большой сад и множество теплиц.

Нам преподнесли много потрясающих рождественских подарков. Например, наш папа подарил Дикки печатный станок. Не из тех дешевых, за восемнадцать пенсов, которые никогда не работают, а первоклассный – на таком можно было бы напечатать целую газету, если бы у нас хватило ума выдумать все то, что пишут в газетах. Уж не знаю, как люди умудряются издавать газеты. Это к делу не относится, но все же…

Но автор с сожалением понимает, что не рассказывает так, как его учили – по порядку. Печатный станок еще не скоро появится в моей истории, поэтому нет никакого смысла задаваться вопросом, что именно мы на нем печатали. Во всяком случае не газету и не стихи моего младшего брата, хотя он и сестры писали массу стихов. Нет, мы напечатали кое-что гораздо перспективнее, как вы сами поймете, если подождете.

В те каникулы мы не катались на коньках, потому что стояла, как говорится, «мягкая погода». Это значит, что было сыро и тепло, и взрослые отпускали нас играть на улице, не волнуясь, в пальто мы или нет, и не заставляя позориться на улице в вязаных шарфах… Конечно, если не считать маленького поэта Ноэля, который мог заболеть бронхитом, стоило ему взглянуть на пару мокрых сапог. Но девочки много времени проводили дома, пытаясь смастерить что-нибудь для распродажи. Соседи старшей сестры нашей экономки устраивали в деревне благотворительный базар в пользу бедной церкви, переживающей трудные времена. Ноэль и Эйч-Оу помогали сестрам складывать в пакеты сладости для базарной лотереи, поэтому мы с Дикки остались одни. Мы не сердились на остальных за то, что они ведут такую скучную жизнь, вот только трудно придумать, чем заняться вдвоем, разве что поиграть в «файвз»[1]… А у человека, заказавшего виноградные и ананасовые теплицы, буфетные и тому подобное, не хватило ума велеть строителям построить у дома корт для игры в «файвз». Некоторые не думают о самых простых вещах.

Итак, мы играли мячом Дикки, и Освальд – то есть я – сказал:

– Спорю, ты не сможешь перебросить мячик через дом.

– На что споришь? – спросил Дикки.

– Да на что угодно, – ответил Освальд. – Ты все равно этого не сделаешь.

– Мисс Блейк говорит, что заключать пари – плохо, – сказал Дикки, – но я считаю, что ничего плохого в этом нет, если только не спорить на деньги.

Освальд напомнил, как в рассказе мисс Эджворт[2] даже несчастная маленькая Розамунда, которой никогда не позволялось делать то, что она хочет, заключает с братом пари, а никто из взрослых и бровью не ведет.

– Но я не хочу заключать пари, – сказал он. – Я знаю, что у тебя ничего не выйдет.

– Держу пари на свой мячик, что выйдет, – возразил Дикки.

– Лады! Ставлю трехпенсовый моток бечевки и воск, которые тебе вчера приглянулись.

И Дикки тоже сказал:

– Лады!

А потом он принес теннисную ракетку – а Освальд-то думал, что брат будет кидать руками – ударил ракеткой по мячику, и мяч перелетел через крышу дома и исчез. Но когда мы пошли его искать, то нигде не смогли найти. Поэтому Дикки сказал, что мяч перелетел через дом, и он выиграл. А Освальд решил, что мяч остался лежать на крыше, и Дикки проиграл. И они никак не могли прийти к согласию, хотя ни о чем другом не говорили до самого чая.

Спустя несколько дней большая теплица начала протекать, и за завтраком взрослые спросили, не бросал ли кто-нибудь из нас камни. Но мы этого не делали. Только после завтрака Освальд спросил у Дикки:

– Как думаешь, что грозит тому, кто разбивает теплицы мячами для игры в «файвз»?

– Ага! Значит, ты признаешь, что мяч перелетел через дом, и я выиграл. Сдавайся! – сказал Дикки.

Но Освальд ничего не признавал, он только предположил, что теплицу разбил мяч.

Вы, наверное, заметили, что я говорю то «Освальд», то «я». Дело в том, что я не очень люблю все время повторять «я», «я», «я», потому что я ужасно скромный. Теперь вы будете знать, что когда я говорю «Освальд», я имею в виду себя.

После разговора за столом два или три дня шел дождь, и теплица протекала гораздо сильнее, чем могла бы протекать из-за жалкого мячика для игры в «файвз». Взрослые сказали, что человек, который делал теплицу, схалтурил, и послали за ним, чтобы он все починил.

И вот в назначенный срок явились люди с лестницами, замазкой, стеклом и штуковиной, которая режет стекло настоящим бриллиантом. Нам позволили посмотреть, как они работают. То был прекрасный день, мы с Дикки и Эйч-Оу почти весь его провели на улице, болтая с рабочими. С рабочими очень интересно разговаривать: они как будто знают намного больше о действительно важных вещах, чем джентльмены. Когда я вырасту, я постараюсь быть таким же и не стану вечно толковать о политике или о собаках на службе британской армии.

Рабочие были очень веселыми, и мы поднялись по лестнице, чтобы посмотреть на крышу теплицы – конечно, Эйч-Оу не позволили лезть, потому что он слишком маленький и носит сандалии. Когда рабочие отправились обедать, Эйч-Оу пошел посмотреть, не испеклись ли пироги, которые он сделал из кусочка замазки, полученной от рабочего. Он поставил пироги в духовку, как только кухарка отвернулась. Наверное, с Эйч-Оу что-то случилось, потому что назад он так и не вернулся. Итак, мы с Дикки остались вдвоем.

– Если бы я смог дотащить лестницу до крыши пекарни, я, наверное, нашел бы свой мячик в водосточном желобе, – сказал Дикки. – Я точно знаю, что мяч тогда перелетел через дом.

Что ж, Освальд, всегда готовый услужить, помог брату перетащить лестницу к черепичной крыше пекарни, и Дикки заглянул в водосток. Но даже он не смог притвориться, что видит мячик в желобе, а я не сомневался, что мяч не перелетал через дом.

Когда Дикки спустился, Освальд сказал:

– Опять облажался!

А Дикки сказал:

– Сам облажался! Ты тоже думал, что он там.

И это вместо благодарности Освальду за любезную помощь в перетаскивании лестницы? Несправедливо! Освальд отвернулся, небрежно бросив через плечо:

– Думаю, у тебя хватит порядочности поставить лестницу туда, где она была.

С этими словами он пошел прочь. Но у него было великодушное сердце – так однажды сказал дворник, получив от него полпенни – и, когда Дикки окликнул:

– Брось, Освальд, не будь паршивцем! – Он доказал, что вовсе не паршивец, вернулся и помог с лестницей.

Но он сторонился Дикки, пока вся история не забылась благодаря крысе, которую пинчер поймал в огуречном парнике.

Потом звон колокольчика велел всем умыться перед обедом, и нам бы следовало сразу отправиться за стол, но как раз в это время рабочие вернулись со своего обеда, и мы остались, ведь один из них обещал Освальду петли для хорьковой клетки, которую тот собирался мастерить. Пока Освальд разговаривал с этим рабочим, другой поднялся по лестнице. И тут случилось самое захватывающее и ужасное событие, какое я когда-либо видел. В мгновение ока ножки лестницы скользнули по гладким плиткам у теплицы, и наступили долгие, похожие на сон, минуты, когда Освальд осознал, что должно произойти. На самом деле прошла секунда, не больше, ведь никто не успел ничего предпринять, как верх лестницы соскользнул с теплицы, словно срезанное масло, и человек рухнул вместе с лестницей.

Еще никогда в жизни я не чувствовал себя так кошмарно. Рабочий лежал, не шевелясь, вокруг него столпились люди. Нам с Дикки было плохо видно из-за чужих спин, но мастер – тот, что дал Освальду петли – сказал:

– Лучше позвать врача.

До рабочих часто не сразу доходит, что от них требуется, и, прежде чем другие сообразили, что делать, Освальд крикнул:

– Я позову! – и полетел, как стрела, выпущенная из лука, а с ним и Дикки.

Доктор был дома и немедленно явился на зов. Освальду и Дикки велели уйти, но они не смогли заставить себя послушаться, хоть и знали, что колокольчик, должно быть, уже много раз напрасно звал их к обеду и теперь звенел от ярости. Они прятались за углом теплицы, пока доктор не сказал, что у рабочего сломана рука, а в остальном он в порядке. Когда беднягу отправили домой в кэбе, Освальд и Дикки уговорили своего друга-кэбмена позволить им поехать на козлах. Таким образом они выяснили, где живет пострадавший, и увидели, как его приветствует бедная жена.

– Боже милостивый, Густ, теперь-то что стряслось? – только и сказала она. – Вечно ты влипаешь в разные истории!

Но мы видели, что ее любящее сердце полно сострадания.

Когда она впустила мужа и закрыла дверь, мы ушли. Несчастному страдальцу (его звали Огастес Виктор Планкетт), повезло жить в комнате над конюшней.

Впоследствии Ноэль написал такую поэму:

– Пусть муза поэзии расскажет, а ты послушай
О человеке, который любит конюшни.
Только такое скромное жилище ему по средствам,
А кэбмен, что его подвез, живет по соседству.
Когда беднягу привезли домой,
Жена его в слезах сказала: «Бог мой!»

И так далее, и так далее. Поэма растянулась на двести двадцать четыре строчки, и напечатать ее не удалось, потому что печатному станку не хватило шрифта.

По пути от конюшен домой мы увидели козла. Я дал ему немного кокосового мороженого, которое ему ужасно понравилось. Козел – черно-белый, с рогами и бородой – был привязан к кольцу в стене; заметив, как мы рассматриваем животное, хозяин предложил задешево его купить. Мы спросили, сколько он хочет за своего козла – спросили из вежливости, а не потому, что у нас были деньги, если не считать двух с половиной пенсов Дикки.

– Семь и шестипенсовик, – ответил этот человек. – Дешевле не бывает, так что вы не прогадаете, юные джентльмены. И ей-же-ей, он стоит таких денег.

Освальд сделал мысленные подсчеты и понял, что за козла просят один фунт, два шиллинга и шесть пенсов. Осталось только уйти – с грустью, потому что мне очень хотелось иметь козла.

Мы еще никогда так сильно не опаздывали к обеду, и мисс Блейк не оставила нам пудинга, но Освальда подбадривали мысли о козле. Вот только Дикки, казалось, не могли подбодрить никакие прекрасные мысли, и он был таким унылым, что Дора сказала:

– Надеюсь только, что у него не корь.

Мы отправились спать, и Дикки все перебирал запонки, старые пуговицы и прочее барахло в бархатной коробочке, пока Освальд не лег.

– Послушай, Освальд, – сказал тогда Дикки, – я чувствую себя чуть ли не убийцей. Я уверен: все случилось потому, что мы передвигали лестницу. А теперь человек прикован к постели, а ведь у него жена и дети.

Освальд сел в постели.

– Ты прав, старина, – ласково откликнулся он. – Это ты двигал лестницу и, конечно, неправильно приставил ее обратно. Но ведь тот парень не погиб.

– Мы не должны были ее трогать, – убивался Дикки. – Или должны были сказать, что мы ее трогали. А вдруг у него начнется заражение крови, или воспаление, или еще что-нибудь ужасное? Я не смогу жить с таким грузом на совести.

Освальд еще никогда не видел Дикки таким расстроенным. Как правило, тот ко всему относился очень легко.

– Ну что толку теперь психовать, – сказал Освальд. – Лучше раздевайся и ложись. Утром мы к нему заглянем и оставим открытки с любезными расспросами о самочувствии.

Этим шутливым замечанием Освальд хотел лишь отвлечь своего грешного брата от угрызений совести, отравляющих его молодую жизнь – угрызений, которые, скорее всего, помешали бы Дикки заснуть и заставили ерзать не меньше часа, не давая уснуть и Освальду.

Но Дикки повел себя вовсе не так, как ожидалось. Он сказал:

– Заткнись, Освальд, скотина! – лег на кровать и зарыдал.

Освальд ответил:

– Сам скотина! – Потому что так полагалось отвечать.

Но он не рассердился, а только пожалел, что глупый Дикки неправильно его понял.

Освальд встал с постели, тихонько зашел в комнату девочек, которая находилась рядом с нашей, и сказал:

– Послушайте, загляните к нам на минутку. Дикки воет так, что вот-вот рухнет дом. Думаю, ему лучше всего поможет совет старейшин.

– Что случилось? – спросила Дора, надевая халат.

– Ничего, просто он – убийца. Заходите, только без шума. Не споткнитесь о коврик и о наши ботинки у двери.

Когда сестры пришли, Освальд сказал:

– Эй, Дикки, старина, здесь девочки, и мы сейчас все обсудим.

Девочки хотели поцеловать Дикки, но он не давался, только молча дергал плечами. Но, когда Элис взяла его за руку, приглушенным голосом сказал:

– Расскажи им, Освальд.

Вы, наверное, заметили, что когда Освальд и Дикки были наедине, справедливый старший брат обвинял такого достойного человека, как Дикки, в том, что тот поднимался на крышу пекарни за своим противным мячом, на который Освальду было наплевать. Кроме того, Освальд прекрасно знал, что мяча там нет. Но теперь, перед другими, Освальд, конечно, сказал:

– Видите ли, мы передвинули лестницу рабочих, пока они обедали. И вы знаете, что с лестницы упал человек. Мы ездили с ним в кэбе, а там был козел… Ну, Дикки только о том и думает, и мы виноваты, что парень упал, потому что не смогли поставить лестницу обратно так, как она стояла раньше. И Дикки считает, что если у рабочего начнется заражение крови, мы будем все равно что убийцы.

Дикки выпрямился, сел, шмыгнул носом, высморкался и сказал:

– Это я придумал передвинуть лестницу, а Освальд только помог.

– Разве мы не можем попросить дядю позаботиться о том, чтобы дорогой потерпевший ни в чем не нуждался, пока выздоравливает? – спросила Дора.

– Можем, конечно, – ответил Освальд. – Но тогда все дело выплывет наружу. И насчет мяча для игры в «файвз» тоже. А мы ведь не знаем наверняка, что теплица протекла из-за мяча, потому что он точно не перелетел через дом.

– Нет, перелетел, – заявил Дикки, в последний раз громко высморкавшись.

Освальд, снисходительный к побежденному, продолжал, как будто тот ничего не сказал:

– И насчет лестницы: может, она поскользнулась бы на плитках, даже если бы мы ее не переставляли. Но я думаю, Дикки почувствовал бы себя лучше, если бы мы что-нибудь сделали для того человека. Я бы точно почувствовал себя лучше.

Освальд говорил довольно сбивчиво, но он и сам был взволнован и сказал так, как уж получилось.

– Надо придумать, где раздобыть денег, – предложила Элис. – Как мы раздобыли, когда искали сокровища.

Вскоре девочки ушли, и мы услышали, как они разговаривают в своей комнате. Освальд уже засыпал, когда дверь отворилась, в комнату вошел некто в белом, склонился над ним и сказал:

– Мы кое-что придумали. Устроим распродажу, такую же, какую устраивают для бедной церкви соседи старшей сестры мисс Блейк.

И некто скользнул прочь.

По дыханию Дикки Освальд понял, что тот уже спит, поэтому повернулся на другой бок и тоже заснул. Ему снились козлы величиной с железнодорожный паровоз, которые все время звонили в церковные колокола. Они трезвонили, пока Освальд не проснулся, только разбудил его вовсе не козел, а колокольчик, в который, как обычно, звонила Сара.

Мысль о благотворительном базаре понравилась всем.

– Мы попросим всех знакомых в нем поучаствовать, – сказала Элис.

– И наденем лучшие платья, и будем продавать вещи в ларьках, – подхватила Дора.

Дикки сказал, что теперь, когда из большой теплицы вынесли все растения, можно устроить распродажу в ней.

– Я напишу для пострадавшего стихотворения и прочитаю на благотворительном базаре, – пообещал Ноэль. – Я знаю, на базарах читают стихи. На том, на который водила меня тетя Кэрри, читали стихотворение о ковбое.

Эйч-Оу сказал, что надо подготовить много сладостей, тогда все будут их покупать.

Освальд вспомнил, что сперва надо спросить разрешения у отца, и вызвался сделать это сам, если остальные не возражают. Такой поступок подсказал ему внутренний голос, который, по его опыту, мог заговорить в любой момент.

Итак, Освальд попросил разрешения и получил его. А потом дядя дал племяннику целый фунт на покупку вещей для распродажи, а отец вручил десять шиллингов для того же полезного и великодушного дела, и сказал, что ему радостно видеть, как мы стараемся делать другим добро.

Когда Освальд услышал эти слова, его внутренний голос, которого он иногда очень боялся, снова дал о себе знать, и Освальд рассказал о том, как они с Дикки передвигали лестницу, и о проклятом мяче для игры в «файвз», и обо всем остальном. Отец отнесся к рассказу с таким пониманием, что я был рад своей откровенности.

Девочки в тот же день разослали приглашения всем нашим друзьям. Мы, мальчики, пошли в лавки посмотреть, что можно прикупить для благотворительного базара. Еще мы заглянули спросить, как чувствует себя мистер Огастес Виктор Планкетт, а заодно посмотреть на козла.

Остальным козел полюбился почти так же, как Освальду, и даже Дикки согласился, что наш прямой долг – купить козла ради бедного мистера Планкетта. Потому что, как сказал Освальд, если козел стоит один фунт два шиллинга и шесть пенсов, мы легко сможем его перепродать и выручить пятнадцать шиллингов в пользу пострадавшего.

Итак, мы купили козла, разменяв для этого десять шиллингов. Его хозяин отвязал веревку и передал конец Освальду, который сказал, что надеется – мы не ограбили беднягу, приобретя козла так дешево.

– Ничуть, юные джентльмены, – ответил тот. – Даже не думайте. В любое время рад услужить другу.

И мы повели козла домой. Но через пол-улицы он вдруг остановился и отказался идти дальше. Вокруг собралось множество мальчишек и взрослых, которые глазели так, будто видели козла впервые в жизни. Мы уже начали чувствовать себя неуютно, когда Освальд вспомнил, что козел любит кокосовое мороженое. Ноэль зашел в магазин, купил мороженого на три пенни, и тогда дешевое животное согласилось пойти с нами домой. Мальчишки тоже потащились за нами. Кокосовое мороженое обошлось дороже, чем обычно, но оказалось не очень вкусным.

Наш отец не обрадовался, увидев козла, но Элис сказала, что это для распродажи, и папа со смехом разрешил нам оставить козла во дворе у конюшни.

Козел проснулся рано утром, вошел прямиком в дом и боднул кухарку в задней кухне. Сам Освальд не решился бы на такой поступок, и мы поняли, что козел – храбрец.

Конюху не понравился козел, потому что тот прокусил мешок с зерном, а потом взобрался на мешок, как на холм. Весь овес высыпался и забился между камнями двора – вот был скандал! Но мы объяснили, что козел пробудет тут недолго, ведь распродажа состоится через три дня.

Мы спешили все к ней приготовить.

Каждый из нас должен был торговать в своем ларьке: Дора взяла на себя ларек с закусками и освежающими напитками, и дядя попросил мисс Блейк их приготовить. Элис достался ларек с игольниками, расческами, сумочками и другими бесполезными безделушками, которые девочки мастерят из лент и всякой всячины. Ноэлю поручили поэтический ларек, где можно будет за два пенса получить стишок и завернутые в него сладости. Из сладостей мы выбрали сахарный миндаль, потому что он не такой липкий. В ларьке Эйч-Оу тоже будут продаваться сладости, если он даст честное слово Бэстейбла съесть всего по одной конфете каждого вида.

Дикки сперва хотел торговать в ларьке с механическими игрушками и деталями часов. У него накопилось очень много таких деталей, но из механических игрушек остался всего один заводной паровоз, давным-давно сломанный… В общем, он махнул рукой на это дело, а поскольку ничего больше не придумал, решил помогать Освальду и присматривать за Эйч-Оу.

Освальд решил торговать по-настоящему полезными вещами, но в конце концов в его деревянной будке оказались только штуки, которые никому больше не пригодились. Но он не расстроился, потому что остальные согласились доверить ему продажу козла, и Освальд напрягал свои юные мозги, пытаясь придумать, как бы получше все организовать, чтобы было интересно и необычно. Наконец он понял – как.

– Мы устроим лотерею, – сказал он. – Продадим билеты, а потом вытянем счастливый номер из шляпы, и тот, у кого окажется билет с таким номером, получит козла. Жаль, это буду не я.

– Но сперва надо дать рекламу, – подсказал Дикки. – Напечатать листовки и послать людей с рекламными досками на груди и спине.

Освальд навел справки в типографии в Гринвиче, и там за листовки запросили кошмарную цену, а уж люди с рекламными досками стоили столько, что такая роскошь далеко превосходила наши финансовые возможности. Когда Освальд грустно вернулся домой, Элис вдруг вспомнила о печатном станке.

Мы вытащили станок, почистили те места, которые были испачканы чернилами, починили, как смогли, сломанные части, и раздобыли еще типографской краски. Потом составили объявление и напечатали. Вот что в нем говорилось:

СЕКРЕТНАЯ ЛОТЕРЕЯ

Исключительный, редкий шанс

Ценный…

– Надо написать, что он предмет искусства, – сказал Дикки. – Я видел такое в магазине, который торгует старыми железяками, фарфором и картинами. Там продавался вырезанный из слоновой кости корабль, и на нем была этикетка: «Редкий предмет искусства».

– Козел, может, и предмет, – с сомнением проговорила Элис. – А вот что касается искусства, я не уверена.

Но Освальд решил, что это звучит здорово. К тому же предмет искусства – совсем не то же самое, что просто ценный предмет, а козел не только ценный, но и красивый, не хуже любого корабля из слоновой кости.

Поэтому мы так и написали:

СЕКРЕТНАЯ ЛОТЕРЕЯ

Исключительный, редкий шанс.

Ценный предмет искусства будет разыгран в лотерею в следующую субботу, в четыре часа. Билеты по одному и по два шиллинга каждый, в зависимости от того, сколько штук покупаете. Выигрыш будет держаться в тайне до конца лотереи, но он, честно, стоит крупную сумму – втрое дороже билета. Если вы его выиграете, вы все равно что выиграете деньги. Обращаться в Морден-Хаус, Блэкхит, в 3 часа в следующую субботу. Берите билеты пораньше, чтобы избежать разочарования.

Мы напечатали это, и, хотя строчки выглядели немного странно, у нас не было времени их переделывать, поэтому мы вышли перед наступлением сумерек и бросили объявления в почтовые ящики.

На следующий день Освальд, который всегда старался сделать все на отлично, принес из кухни два противня, просверлил в них буравом отверстия, наклеил на противни бумагу и кисточкой написал чернилами вот что:

СЕКРЕТНАЯ ЛОТЕРЕЯ

Ценный предмет искусства!

Билеты по 1–2 шиллинга!

Если вы выиграете, это будет то же самое, что выиграть деньги.

Лотерея в Морден-Хаус, Блэкхит, в субботу. Приходите к трем часам.

Он повесил противни себе на шею, завязал рот одним из вязаных шарфов, которые в других случаях так презирал, натянул на дерзкие уши отцовскую шапку и заставил Дикки выпустить его через боковую дверь. Потом храбрец отправился прямиком через пустошь и три раза прошелся туда-сюда по деревне, пока на углу Уэмисс-роуд к нему не прицепились мальчишки, которые раньше провожали домой его и козла. Освальд вступил с ними в бой, используя противни как щиты, но в конце концов ему пришлось бросить противни и бежать под натиском превосходящих сил противника, в чем нет никакого позора.

Суббота выдалась чудесной. Мы украсили теплицу вечнозелеными растениями и бумажными розами, которые смотрелись среди зелени почти как настоящие, а мисс Блейк позволила нам взять несколько занавесок, похожих на китайские, и задрапировать ими полки и подмостки. Садовник дал нам много азалий и всяких других цветков в горшках, поэтому все получилось очень зелено и разноцветно.

Самым нарядным оказался ларек Элис, потому что мисс Блейк отдала ей все ленты и вещи, оставшиеся после другого базара.

Ларек Эйч-Оу тоже был хорош – сласти лежали на серебряных чайных подносах, чтобы не прилипать больше необходимого.

Поэтический ларек украшало больше цветов, чем любой другой, чтобы компенсировать скучные с виду бумажки со стихами. Ведь сладости в пакете не разглядишь, пока его не откроешь. По-моему, красные азалии красивее стихов. Думаю, в тропических землях, описанных в книжке «Вперед, на запад!»[3] росли большие деревья именно с такими цветами.

Мы загнали козла в пекарню, потому что приз следовало держать в тайне до самого конца.

К половине третьего мы уже были готовы, умыты и принаряжены.

Накануне мы отбирали то, что, по нашему мнению, люди могли бы купить, и решали, без каких своих вещей сможем обойтись, а без каких – ни в коем случае. Большинство отобранных вещей лежали на столе Освальда; в числе прочего там было несколько коробок с играми, которые мы никогда не любили, несколько мешочков с мраморными шариками (в них теперь никто не играет), много старых книг, пара подтяжек (тетя когда-то вышила их для Освальда, а он их терпеть не мог), несколько мешочков с разрозненными пуговицами для тех, кто любит их пришивать, куча иностранных марок, садовые инструменты, сломанный паровоз Дикки и побитое молью чучело попугая.

Около трех часов начали приходить наши друзья: миссис Лесли, лорд Тоттенхэм, дядя Альберта и многие другие. То было грандиозное мероприятие, и все очень восхищались базаром и покупали вещи. Миссис Лесли купила паровозик за десять шиллингов, хотя мы честно сказали, что он никогда больше не поедет, а дядя Альберта купил чучело попугая и не сказал, зачем оно ему понадобилось. Деньги складывали на синее блюдо, чтобы все могли видеть, как они прибывают, и мы радовались всем сердцем при виде того, сколько серебряных монет лежит среди пенсов, а есть даже два или три золотых. Теперь я знаю, что чувствует человек, который держит поднос для пожертвований у дверей церкви.

Поэтический ларек Ноэля приносил куда больше прибыли, чем я думал. По-моему, никто на самом деле не любит стихи, но все притворяются, будто любят – то ли не хотят обидеть Ноэля, то ли считают, что хорошо воспитанным людям положено любить поэзию, даже такую, как стишки Ноэля. Само собой, Маколей и Киплинг – другое дело, против их стихов я и сам не возражаю.

Ноэль написал много новых стишат для базара. Он писал их непрерывно, и все равно ему не хватило бумажек, чтобы завернуть весь засахаренный миндаль. Поэтому он пустил в дело старые стихи, которые написал раньше. Дядя Альберта получил один из новых стишков и сказал, что гордится этим. Вот о чем там говорилось:

– Добрей и щедрей на свете вас нету,
Раз вы пришли на базар А. Планкетта.
Прошу, покупайте все и везде,
Ведь потерпевший в ужасной нужде.
Я знаю, жалеете вы его,
Нет благороднее вас никого.

Миссис Лесли достался такой стишок:

– Розы красны, у фиалок голубые цветы,
А лилии бледные, прямо как ты.
О, если б ты видела, как он упал
С лестницы высокой, на которой стоял!
Покупай же столько, сколько под силу,
За доброту тебя господь спаси и помилуй.

Лорду Тоттенхэму, однако, достался один из старых стишков – про крушение «Малабара». Раньше лорд Тоттенхэм был адмиралом, и все равно стих ему понравился. Он очень милый старый джентльмен, хоть его и называют «эксцентричным».

Отец получил такое стихотворение:

– Раскрой глаза пошире, друг,
И оглянись скорей вокруг.
На нашей распродаже не до скуки,
Засунь в карманы глубже руки,
Потрать все то, что в них найдешь,
Пока отсюда ты уйдешь.

Но когда миссис Моррисон, мать Альберта, получила стихотворение об отравленном черном таракане, она не очень обрадовалась и сказала, что это ужас, у нее от такого мурашки бегут по коже. Вы же знаете этот стих:

– О, таракан, оплачу я тебя!
Лежишь ты, бедный, на спине.
Гляжу я на тебя, скорбя,
О длинноногий, как печально мне!
Я так хочу, чтоб снова ползал ты по свету,
Хоть все твердят, что в этом смысла нету.

Как мы его ни отговаривали, Ноэль решил сам прочитать стихи. Он встал на стул, и все в приступе слепой щедрости заплатили по шесть пенсов, чтобы его послушать. Он декламировал свою длинную поэму о герцоге Веллингтоне, которая начиналась так:

– Привет тебе, о предводитель доблестных полков,
Заставил ты Наполеона уяснить,
Что он не будет главным до скончания веков,
При Ватерлоо ты сумел его разбить.

Я много раз слышал эту поэму, но теперь Ноэль так разволновался и оробел, что никто ничего не мог разобрать до самого конца, до строчек:

– Восславим же героев тех сражений!
Их Велингтона вел великий гений.

Все громко аплодировали, но Ноэль до того расстроился, что чуть не плакал, и миссис Лесли сказала:

– Ноэль, я чувствую, что снова бледнею, как лилия! Проводи меня в сад, чтобы я могла прийти в себя.

Вообще-то она была не бледной, а розовой, как обычно, но ее просьба спасла Ноэля от позора выставить себя юным ослом. И мы получили семнадцать шиллингов и шесть пенсов за его декламацию, так что все закончилось нормально.

С тем же успехом мы могли бы не раздавать рекламки, потому что приходили только те люди, которым мы написали сами. Конечно, не считая пятерых мальчишек, подравшихся с Освальдом, когда тот носил по деревне противни. Мальчишки явились, стали шляться повсюду и рассматривать вещи, но у них не было денег, чтобы что-нибудь купить: они пришли только для того, чтобы поиздеваться и посмеяться. Поэтому дядя Альберта спросил, не соскучились ли по ним их семьи, и мы с ним проводили мальчишек до ворот. Потом они стояли на улице и улюлюкали.

Тут появился какой-то незнакомый человек, и Освальд было подумал, что реклама начинает приносить свои плоды. Но незнакомец спросил, дома ли хозяин, и его провели к отцу.

Освальд как раз тряс свою шляпу с номерками для козлиной лотереи, а Элис и Дора продавали билеты по полкроны каждому гостю и рассказывали про ужасные страдания бедняги, из-за которого мы затеяли такие хлопоты. Все было очень здорово, и тут пришла Сара и сказала, что мастер Освальд должен немедленно идти в кабинет хозяина. По дороге Освальд все гадал, в чем же он провинился, но не смог вспомнить ничего конкретного. Когда же отец сказал:

– Освальд, этот джентльмен – детектив из Скотланд-Ярда, – Освальд обрадовался, что уже рассказал о мяче и лестнице, потому что знал: теперь отец его поддержит.

И все-таки Освальд невольно задумался, могут ли отправить в тюрьму того, кто оставил лестницу на скользком месте, и сколько лет дают за такое преступление.

Отец протянул ему одну из роковых рекламок и спросил:

– Полагаю, это твоя работа? Мистер Биггс обязан проводить расследование, когда люди нарушают законы страны. А денежные лотереи запрещены законом и за них могут наказать.

Освальд, мрачно гадая, что именно может сотворить с ним закон, ответил:

– Мы не знали, папа.

– Лучше тебе рассказать этому джентльмену все по порядку.

И Освальд начал:

– Огастес Виктор Планкетт упал с лестницы и сломал руку. Может быть, он упал из-за нас, потому что мы переставляли лестницу. Поэтому мы решили чем-то ему помочь, и отец сказал, что мы можем устроить распродажу. Как раз сейчас мы этим и занимаемся, и наша выручка составляла три фунта два шиллинга и семь пенсов, когда я в последний раз пересчитывал.

– А как насчет денежных призов? – спросил мистер Биггс, который, судя по всему, не собирался сажать Освальда в тюрьму, как того опасался наш юный герой. На самом деле у детектива был довольно веселый вид. – В вашей лотерее разыгрываются деньги?

– Нет… О нет! Но приз такой ценный, что выиграть его – все равно что выиграть деньги.

– Тогда это всего лишь обычная лотерея, – сказал мистер Биггс. – Вот что это такое, просто лотерея. Так что там за приз?

– А нам разрешат его разыграть? – настороженно спросил Освальд.

– Почему бы и нет. Раз это не деньги, почему бы нет? Так что там за ценный предмет?

– Ну же, Освальд, – сказал отец, видя, что Освальд молчит. – Что там за предмет искусства?

– Мне бы не хотелось об этом говорить, – ответил Освальд, чувствуя себя очень неловко.

Мистер Биггс сказал что-то насчет того, что долг есть долг, а отец упрекнул:

– Ну же, Освальд, не будь юным болваном. Смею предположить, тут нечего стыдиться.

– Наверное, и вправду нечего, – согласился Освальд, с нежностью думая о красивом козле.

– Итак?

– Ну, сэр, – отчаянно заговорил Освальд, удивляясь отцовскому долготерпению и видя, что терпение это иссякает, – видите ли, самое главное, чтобы никто не знал, что мы разыгрываем ко… Я имею в виду, приз секретный. Никто не должен знать, что это такое. Только когда его выиграют, тайна будет раскрыта.

– Что ж, – сказал отец, – если мистер Биггс выпьет со мной бокал вина, мы спустимся в оранжерею, и он сам все увидит.

Мистер Биггс сказал что-то о том, что благодарен за предложение, но сейчас он при исполнении.

Вскоре они спустились в оранжерею. Отец не представил мистера Биггса – наверное, забыл, и Освальд сделал это сам, пока отец разговаривал с миссис Лесли. Мистер Биггс был очень любезен с дамами.

Потом состоялась лотерея. Все получили билеты, и Элис попросила мистера Биггса тоже купить один. Она продала ему билет за шиллинг, потому что билет был последним, и все мы надеялись, что гость выиграет козла. Теперь детектив не сомневался: Освальд не шутит и приз в самом деле не денежный. Вообще-то Освальд зашел так далеко, что сказал ему наедине, что приз слишком большой, чтобы поместиться в карман, а если его поделить, он испортится. Это справедливо для козлов, но не для денег.

Все смеялись, болтали и с тревогой гадали, что же окажется призом.

Освальд пронес шляпу по кругу, и каждый вытащил бумажку с номером. Выигрышным числом было шестьсот шестьдесят шесть, и дядя Альберта впоследствии назвал это любопытным совпадением. Не знаю, что он имел в виду, но миссис Лесли рассмеялась. Когда все взяли бумажки, Освальд позвонил в колокольчик, призывая к тишине, и наступило молчание, полное тревожного ожидания.

– Призовой номер – шестьсот шестьдесят шесть! – объявил Освальд. – У кого бумажка с таким числом?

Мистер Биггс сделал шаг вперед и протянул ему бумажку.

– Приз ваш! Поздравляю, – тепло сказал Освальд.

Потом он пошел в пекарню, поспешно водрузил на голову козла специально приготовленный Элис венок из бумажных роз, вывел животное, потихоньку показывая ему кусочек кокосового мороженого, и тем же манером доставил к ногам счастливого победителя.

– Вот ваш приз, – сказал Освальд с чувством великодушной гордости. – Я очень рад, что он у вас. Он послужит вам утешением и компенсирует все неприятности, которые у вас были из-за нашей лотереи… Не денежной, а обычной.

И он вложил свободный конец веревки в неподатливую руку удачливого сыщика.

Ни Освальд, ни остальные дети так и не поняли, почему все взрослые так смеялись. Но они хохотали. Люди сказали, что лотерея стала лучшим событием дня. А дамы без конца поздравляли мистера Биггса.

Наконец, люди начали расходиться, и детектив, на которого внезапно свалилось неслыханное богатство, сказал, что ему тоже надо идти. Он привязал козла к двери оранжереи и пошел прочь.

– Вы забыли вашего козла! – закричали мы хором.

– Нет, – очень серьезно ответил мистер Биггс. – Я никогда не забуду этого козла, до самой смерти. Но мне надо навестить мою тетю, живущую неподалеку, и я не могу взять его с собой.

– Почему не можете? – спросил Эйч-Оу. – Это очень милый козел.

– Тетушка боится козлов, – объяснил детектив. – Когда она была маленькой девочкой, ее боднул козел. Но если позволите, сэр, – и он подмигнул моему отцу, что было не очень вежливо, – если позволите, я заеду за козлом по дороге на станцию.

Мы выручили за лотерею и распродажу пять фунтов тринадцать шиллингов и пять пенсов. Еще десять шиллингов мы должны были получить от отца, но ему пришлось отдать эти деньги мистеру Биггсу, которого мы заставили проделать долгий путь из Скотланд-Ярда. Дело в том, что детектив решил, будто наши рекламки – дело рук матерого преступника, пожелавшего обмануть легковерных простаков.

На следующее утро мы отнесли выручку Огастесу Виктору Планкетту, и тот был просто счастлив.

Мы ждали чуть ли не до ночи, когда же сыщик вернется за своим роскошным призом, но он так и не пришел. Надеюсь, на него не напали и не зарезали в каком-нибудь темном переулке. Если мистер Биггс жив и не попал в тюрьму, не понимаю, почему он не вернулся. Я часто с тревогой думаю о нем, ведь у детективов наверняка много врагов среди преступников, которые только и мечтают о том, чтобы пырнуть человека ножом в спину. Пасть от руки убийцы в темном переулке – с детективами такое частенько случается.

Беглецы

Это случилось после того, как мы переболели корью, подхватив ее от Элис, которая подобрала пять зараженных шиллингов: какая-то бесстыдная семья завернула деньги в бумажку, чтобы заплатить доктору, а потом беспечно уронила на улице. Элис взволнованно сжимала пакетик в муфте, слушая благотворительный концерт. «Отсель и слезы», как писал Вергилий, и если вы когда-нибудь болели корью, то знаете, что про слезы я говорю не фигурально, ведь во время этой болезни глаза слезятся, как сумасшедшие.

Когда мы снова начали выходить из дома, нас послали в Лимчерч к некой мисс Сандал, чьим жизненным принципом было: «Простая жизнь и возвышенные мысли». Брат мисс Сандал придерживался тех же принципов – как раз на организованном им благотворительном концерте Элис и сжимала в муфте роковые шиллинги. Позже этот брат в порыве легкомысленного рвения попытался вручить свои душеспасительные брошюрки каменщику и упал со строительных лесов. Мисс Сандал пришлось ухаживать за братом, поэтому мы, все шестеро, остались в ее доме без взрослых. Мы вели простую жизнь и предавались возвышенным мыслям, а старая миссис Биль из деревни каждый день приходила и занималась работой по дому. Она была скромного происхождения, но истинной леди во всем, что касалось работы: в ее руках спорилось то, что очень многие дамы вообще не умеют делать. Летом, в каникулы, мы могли участвовать в любых приключениях, а только приключения имеют в жизни настоящую ценность. Все остальное – лишь «время в промежутке», как говорит дядя Альберта, писатель.

В доме мисс Сандал, очень простом и чистом, многое было выкрашено в белый цвет. В таком доме не поиграешь как следует, поэтому мы много времени проводили на улице.

Дом стоял на морском берегу, рядом, конечно, имелся пляж, а кроме того, топь – просторные зеленые поля, где повсюду паслись овцы и тянулись мокрые насыпи, поросшие осокой. Еще там было много тины, в которой водились угри. По топи извивались белые дороги – вроде бы одинаковые, но такие интересные, как будто могли привести нас ко всяческим неожиданностям. На самом деле они, конечно, вели к Эшфорду, Ромни и Айвичерчу и к обычным деревушкам вроде нашей, но по их виду такого не скажешь.

В тот день, когда случились события, о которых я собираюсь рассказать, мы стояли, прислонившись к каменной стене, и смотрели на свиней. Все мы очень дружили со свинопасом. С нами не было только моего самого младшего брата, Эйч-Оу. Вообще-то его зовут Гораций Октавиус, а если хотите знать, почему мы звали его Эйч-Оу, вам лучше прочитать «Искателей сокровищ», тогда сами поймете. Так вот, брат ушел пить чай с сыном школьного учителя – отвратительным мальчишкой.

– Разве ты не дерешься постоянно с этим мальчиком? – спросила Дора, когда Эйч-Оу сказал, куда идет.

– Дерусь, – ответил брат. – Но у него есть кролики.

Тут мы все поняли и отпустили его.

Так вот, все мы с любовью смотрели на свиней, когда мимо прошли два солдата. Мы спросили, куда они направляются, и нам велели не совать нос, куда не просят. Грубый ответ, даже если ты солдат и идешь по личному делу.

– Ну и ладно, – сказал Освальд, самый старший из братьев, и посоветовал солдатам приглядывать за своими волосами. Те немногие, что у них остались, были острижены очень коротко.

– Думаю, они разведчики или что-то в этом роде, – сказал Дикки. – Наверное, сегодня учения или маневры.

– Пойдемте за ними и посмотрим, – сказал Освальд, всегда быстро принимавший решения. Мы так и сделали.

Сперва нам пришлось пробежаться, чтобы не слишком отстать от солдат. Красные мундиры на фоне извилистой белой болотной дороги помогали не упускать цель из виду. Но мы их не догоняли: солдаты, казалось, шли все быстрее и быстрее. Поэтому время от времени мы снова пускались бегом. Так мы довольно долго их преследовали, но не встретили ни одного из офицеров или военных отрядов. Мы уже начали думать, что, возможно, тратим время впустую – так иногда бывало.

Примерно в двух милях от Лимчерча есть разрушенная церковь. Неподалеку от нее мы потеряли красные мундиры из виду, поэтому остановились на маленьком мосту, чтобы осмотреться.

Солдаты исчезли.

– Вот и весь сказ! – заметил Дикки.

– Пустая трата времени, – сказал Ноэль. – Я напишу об этом стихотворение и назову его «Исчезающие красномундирники, или солдаты, которых не было, когда мы добрались до цели».

– Заткнись! – велел Освальд, чей орлиный глаз уловил проблеск алого под разрушенной аркой.

Никто другой не заметил бы этого. Вы, может, решите, что я слишком мало говорю о зоркости Освальда, но не забывайте: я и есть Освальд, и я очень скромный. По крайней мере, стараюсь таким быть, поскольку знаю, что истинный джентльмен обязан быть скромным.

– Они в развалинах, – продолжал Освальд (то есть, я). – Наверное, решили сделать передышку и покурить там, где нет ветра.

– По-моему, они ведут себя очень загадочно, – сказал Ноэль. – Не удивлюсь, если они собрались искать закопанный клад. Подсмотрим!

– Нет, – возразил Освальд – скромный и благоразумный. – Если мы будем подсматривать, они перестанут копать… Или делать то, что они там делают. Когда уйдут, проверим, не разрыта ли земля.

Итак, мы задержались на мосту, но больше красномундирников не видели.

Вскоре к нам подъехал на велосипеде унылого вида человек в коричневом костюме, остановился и спросил Освальда:

– Ты не видел тут пару солдатиков, парнишка?

Освальд терпеть не может, когда его называют парнишкой, особенно такие унылые личности. Но он не хотел испортить смотр, или маневры, или учебный бой, или что там намечалось, поэтому ответил:

– Видел, они там, в развалинах.

– Да что ты! – воскликнул мужчина. – И оба в форме, я полагаю? Конечно, в форме, иначе как ты понял бы, что это солдаты. Вот тупицы!

И он покатил на велосипеде по неровной дороге, ведущей к старым развалинам.

– Дело явно не в кладе, – сказал Дикки.

– Мне плевать, клад там или нет, – ответил Освальд. – Пошли посмотрим, что произойдет. Вот бы испортить дельце этому человеку. Будет знать, как называть меня парнишкой!

Итак, мы последовали за велосипедистом. Когда мы добрались до церкви, велик стоял, прислоненный к воротам кладбища, а его хозяин шел к развалинам, и мы двинулись за ним.

Он не окликнул солдат, что показалось нам странным, но не заставило задуматься, как задумался бы любой, у кого есть хоть капля здравого смысла. Человек крался, заглядывая за стены и под арки, как будто играл в прятки. В центре развалин возвышался небольшой холм, на котором во времена средневековья нагромоздились камни и всякая всячина, а после заросли травой. Стоя на этом холме, мы наблюдали, как незнакомец рыщет вокруг, словно хорек.

В развалинах есть арка, за ней вниз тянется лестница в пять ступенек, а дальше все завалено упавшими камнями и землей. И вот незнакомец остановился у этой арки, подался вперед, упершись руками в колени, и посмотрел туда, куда уходили ступени.

– А ну, вылезайте оттуда! – с яростью сказал он.

И солдаты вылезли. Я бы на их месте не стал вылезать. Их было двое против одного, но они вышли, съежившись, как побитые собаки. Человек в коричневом что-то надел им на руки… А в следующую минуту оказалось, что оба солдата скованы друг с другом наручниками, и он гонит их перед собой, как овец.

– Назад вы пойдете тем же путем, каким сюда пришли, – сказал велосипедист.

Тут Освальд увидел лица солдат, и ему никогда не забыть, как они выглядели. Он спрыгнул с насыпи и побежал к ним.

– Что сделали эти люди? – спросил он у велосипедиста.

– Дезертировали, – ответил тот. – Благодаря тебе, мой мальчик, я сгрябчил их легче легкого.

Один солдат – не очень старый, ростом с пятиклассника – посмотрел на Освальда, и, перехватив его взгляд, Освальд сказал:

– Я не доносчик и ничего бы не сказал, если бы знал, в чем дело. Надо было открыться мне вместо того, чтобы советовать не лезть не в свое дело, тогда я бы вам помог.

Солдат промолчал, за него ответил велосипедист:

– И ты бы отправился в тюрягу, мой мальчик. Помогать грязному дезертиру? Тебе достаточно лет, чтобы понимать, что можно делать, а что нельзя. А ну, топайте, мерзавцы!

И все трое ушли.

Когда они скрылись из виду, Дикки сказал:

– Как странно. Я ненавижу трусов, а дезертиры – трусы. Не понимаю, почему я так скверно себя чувствую.

Элис, Дора и Ноэль были в слезах.

– Конечно, мы правильно сделали, что рассказали о них. Только когда солдат на меня посмотрел… – пробормотал Освальд.

– Да, – кивнул Дикки, – именно.

В глубоком унынии компания пошла обратно, и по дороге Дора сказала, шмыгая носом:

– Наверное, велосипедист выполнил свой долг.

– Конечно, – согласился Освальд, – но у нас-то не было такого долга. И мне ужасно хочется, чтобы мы ничего подобного не делали!

– А ведь такой прекрасный день, – сказал Ноэль, тоже шмыгая носом.

Денек и вправду стоял прекрасный. Сперва небо хмурилось, но теперь лучи солнца озаряли болота, и все вокруг как будто было покрыто лучшим листовым золотом – и болото, и деревья, и крыши, и трубы и все остальное.

Тем вечером Ноэль написал стихотворение о случившемся. Стих начинался так:

– Бедняги солдаты, как вы налажали,
Когда в ясный день почему-то сбежали!
Ведь если бы вы в непогоду ушли,
Наверное, вас бы ни в жизнь не нашли,
Ведь Освальд, боясь промочить свои ноги,
Не слал бы ловца к вашей тайной берлоге.

Освальд отколотил бы брата за эти строки, не будь Ноэль таким слабачком. К тому же в поэтах, даже самых юных, есть что-то такое, отчего кажется, что бить их – все равно что бить девчонок. Поэтому Освальд даже не разругал дурацкий стих, ведь Ноэль плачет по малейшему поводу.

– Сходим к нашему свинопасу, – только и сказал Освальд.

И мы пошли, но Ноэль отказался. Его ни за что не стронуть с места, если на него накатывает вдохновение. Элис осталась с ним, а Эйч-Оу уже лежал в постели.

Мы рассказали свинопасу о дезертирах и о нашем смиренном раскаянии, и он заявил, что понимает наши чувства.

– За несчастным парнем, рванувшим в бега, и так слишком многие охотятся, и незачем остальным к ним присоединяться, – сказал он. – Не то чтобы я одобрял дезертирство – я называю его подлым трюком. И все равно шансы слишком неравны. Один против тысячи: вся армия, флот, народ, парламент и король Англии против единственного недалекого малого. Держу пари, ты навел на них погоню не нарочно.

– В общем, да, – мрачно ответил Освальд. – Хотите мятную конфетку? Она ядреная.

Съев конфету, свинопас продолжал:

– Возьмите молодого парня, сбежавшего недавно из Дуврской тюрьмы. Я знаю, за что он вляпался: стащил четырехфунтовый кекс с прилавка кондитерской Дженнера, на Хай-стрит. Отчасти потому, что хотел есть, отчасти из озорства. Но даже если бы я не знал, за что его задержали, неужели я натравил бы на него полицейских? Да никогда. Дайте парню шанс – я так считаю. Но не грызи себя из-за тех солдатиков. Может, их в конце концов поймали бы и без тебя. Я тоже их видел – самые большие разгильдяи, которые когда-либо натягивали солдатские сапоги. Просто в следующий раз остановись и подумай, а после уж открывай рот, понятно?

Мы сказали, что понятно и в следующий раз мы так и сделаем, и отправились домой. По дороге Дора заметила:

– Ну а если на свободу вырвался жестокий убийца? Тогда о нем надо сообщить.

– Да, – согласился Дикки. – Только прежде чем сообщить, надо быть абсолютно уверенным, что он жестокий убийца, а не парень, который с голодухи стащил кекс. Откуда ты знаешь, что сделала бы сама, если б как следует проголодалась?

– Воровать бы я не стала, – сказала Дора.

– Не уверен, – ответил Дикки.

Они спорили об этом до самого дома.

Не успели мы войти, как начался проливной дождь.

Когда разговор заходит о еде, начинает казаться, будто ты очень давно не ел. Миссис Биль, конечно, ушла домой, но мы сами отправились в кладовую. Это гостеприимная кладовая, на ее двери нет замков, только большая деревянная щеколда, которую можно поднять, потянув за веревочку, как в сказке про Красную Шапочку. Кладовая выложена чистым влажным красным кирпичом, и, если положить на пол пакет с имбирным печеньем, оно размягчится. Мы нашли половину пирога с ревенем и мясные котлеты с картошкой. Миссис Биль – предусмотрительная особа. Я знаю много людей гораздо богаче ее, которые вовсе не так предусмотрительны.

Мы удобно устроились за кухонным столом и отлично угостились, хотя ели стоя, как лошади.

Потом нам пришлось позволить Ноэлю прочитать стихотворение о солдатах. Ноэль бы глаз не сомкнул, если бы его не прочитал. Стих был очень длинным, начало я уже процитировал, а заканчивался он так:

– Бедные солдаты, вот вам урок:
Убегать – неправильно, какой в том прок,
Служить королю вам теперь пора,
А еще – стране, ура-ура!

Ноэль признал, что «ура-ура» звучит слишком бодро для стихотворения о солдатах с такими лицами, какие были у беглецов.

– Но тут не столько про солдат, сколько про короля и страну. Подождите секундочку, я кое-что вставлю.

И вот что он вставил:

– Постскриптум: бедные солдаты,
Не обижайтесь на меня, ребята,
Я не вам, а королю до утра
Готов распевать: «Ура-ура!»

– «Ура-ура» петь нельзя, – сказал Дикки.

Поэтому Ноэль пошел спать, распевая «ура», и Элис сказала – пусть лучше поет, чем спорит, что это спеть нельзя. Но от его пения было еще больше шума, чем от споров.

Освальд и Дикки всегда обходили дом, проверяя, заперты ли двери и закрыты ли ставни. Так обычно делает глава семьи, а Освальд остается за главного, когда рядом нет отца. На верхнем этаже окна были без ставней, только с занавесками. «Белый Дом», как называется жилище мисс Сандал, находится не в деревне, а «в двух шагах» от нее, по словам миссис Биль. Тому, кто идет по дороге с болот, этот дом попадается первым.

Каждый вечер мы с Дикки заглядывали в шкаф и под кровати в поисках грабителей. Об этом просили девочки, хотя сами не хотели смотреть. Не знаю, кой толк с таких проверок. Если где-то и притаился грабитель, иногда безопаснее о нем не знать. Вот уж когда справедливы слова, что в незнании – благо. Глупо искать грабителя, тем более что он наверняка вооружен до зубов! Впрочем, взломщик мало чем может поживиться в домах, обитатели которых следуют девизу: «Простая жизнь и возвышенные мысли», и мы ни разу никого не находили ни в шкафах, ни под кроватями.

Осмотрев дом, мы очень осторожно потушили все свечи, чтобы не случилось пожара – все, кроме свечки Ноэля. Ему не нравится темнота, он говорит, что в ней обитают твари, которые исчезают, когда зажигаешь свечу. Сколько ни тверди ему о разуме и науке, все без толку.

Потом мы надели пижамы. Именно Освальд попросил отца купить нам пижамы вместо ночных рубашек: в пижамах так удобно играть в клоунов, или в вест-индских плантаторов, или в любых других персонажей в свободных нарядах. Переодевшись, мы легли в постели и заснули.

Мы спали, и нас не заботила причудливая судьба, стремительно надвигавшаяся на нас в эти безмолвные ночные часы. Дождь все шел и шел, ветер дул в болотах с яростью маньяка, превратившегося в кузнечные мехи. И сквозь ночь, ветер и дождь наша ужасная судьба неумолимо приближалась. Я хочу, чтобы мои слова навели вас на мысль, будто что-то должно произойти. Надеюсь, мне это удалось. Надеюсь, сердце читателя замрет от страха за нас, но не хочу, чтобы оно замерло навсегда, поэтому сразу скажу: нас не убьют в постелях и мы не скончаемся во сне мирно, с ангельскими улыбками на юных красивых лицах. Ничего подобного!

На самом деле случилось вот что. Спустя некоторое время после того, как мы закрыли глаза и безмятежно уснули, Освальд проснулся оттого, что Дикки сильно толкнул его в спину и с ужасом спросил… Дикки утверждает, что ничуть не ужасался, но Освальду видней. Итак, Дикки спросил:

– Что это?

Освальд приподнялся на локте и прислушался, но ничего не услышал, кроме тяжелого дыхания Дикки да плеска дождевой воды, льющейся из водостока под окном.

– В смысле – «что»? – спросил Освальд.

Он спросил это без ярости, хотя на его месте многие другие старшие братья разъярились бы, если бы их разбудили внезапным толчком.

– Вот! – сказал Дикки. – Вот опять!

На этот раз Освальд расслышал стук – как будто кто-то молотил кулаками по входной двери. У тех, кто живет простой, но возвышенной жизнью, не бывает дверных молотков.

Освальд обуздал свой страх (если вообще испугался, а я не буду уточнять, боялся он или нет), и чиркнул спичкой. Не успело пламя свечи замереть, как шум раздался снова.

У Освальда железные нервы, но кто угодно вздрогнул бы, увидев в дверях две белые фигуры. Оказалось, прибежали Элис и Дора в ночных рубашках, но нельзя винить человека в том, что он не сразу это понял.

– Там грабители? – спросила Дора, стуча зубами.

– Думаю, это миссис Биль, – предположила Элис. – Наверное, она забыла ключ.

Освальд вытащил из-под подушки часы.

– Уже половина второго, – сказал он.

Снова раздался стук. Тогда бесстрашный Освальд подошел к окну на лестничной площадке, которое находилось как раз над входной дверью; остальные пошли за ним. И вот он открыл окно, высунулся в него в пижаме и спросил:

– Кто там?

Внизу послышалось шарканье, как будто кто-то отступил от двери, и мужской голос крикнул:

– Это дорога на Эшфорд?

– До Эшфорда тринадцать миль, – ответил Освальд. – Идите по дороге на Дувр.

– Я не хочу идти по дуврской дороге, – отозвался голос. – Хватит с меня Дувра!

Как мы потом признались друг другу, наши сердца тревожно забились.

– И все-таки до Эшфорда всего тринадцать миль… – начал Дикки.

– В доме есть еще кто-нибудь, кроме тебя?

– Скажи, что у нас тут люди, собаки и ружья, – прошептала Дора.

– Нас шестеро, – заявил Освальд, – и все вооружены до зубов.

Незнакомец рассмеялся.

– Я не грабитель, я заблудился, вот и все. Я рассчитывал добраться до Эшфорда прежде, чем стемнеет, но ошибся дорогой. С тех пор я все брожу по этим болотам, под дождем. Наверное, меня уже ищут, но я смертельно устал и не могу идти дальше. Ты не впустишь меня? Я могу посидеть у кухонного очага.

Освальд убрался из окна, и на лестничной площадке состоялся торопливый совет.

– Да, – сказала Элис.

– Вы слышали, что он сказал о Дувре и о том, что его ищут?

– Послушайте, вы могли бы меня впустить, – сказал мужчина на улице. – Я не преступник, я порядочный человек. Клянусь честью!

– Лучше бы он этого не говорил, – прошептала Дора. – Какой ужас! А мы ведь даже не спрашивали, преступник ли он.

– Судя по голосу, он очень устал, – сказала Элис.

– И промок, – добавил Освальд. – Я слышал, как вода хлюпает в его сапогах.

– А что будет, если мы его не пустим? – спросил Дикки.

– Его поймают и отведут туда, откуда он сбежал, как тех солдат, – сказал Освальд. – Знаете, я рискну. А вы можете запереться в своих комнатах, если боитесь.

И Освальд высунул храбрую юную голову из окна (дождь тек на его смелую юную шею с крыши, словно поливая из лейки прекрасный цветок) и сказал:

– У боковой двери есть навес. Обогните дом и спрячьтесь там, а я спущусь через полсекунды.

В ранней юности Освальд принял решение: никогда не встречаться с полуночными визитерами без сапог, поэтому слегка задержался. Он и Дикки надели сапоги и куртки и велели девочкам идти спать.

И вот мы спустились и открыли входную дверь. Незнакомец услышал, как лязгнули засовы, и уже ждал снаружи.

Мы вежливо придержали дверь, и этот человек, войдя, сразу накапал на дверной коврик, а когда дверь закрылась, дико огляделся.

– Успокойтесь, вы в безопасности, – сказал Освальд.

– Спасибо, – ответил незнакомец. – Вижу, так и есть.

Наши сердца были полны жалости к изгнаннику, и его вид вправду мог потрясти великодушного человека. «Даже тюремщики, – подумал Освальд, – или тот, у кого он украл кекс, сжалились бы, если б увидели его сейчас».

Незнакомец был не в тюремной робе. Освальду очень хотелось бы посмотреть на робу, но он вспомнил, что беглецы для безопасности обычно избавляются от одежды заключенного. Итак, гость носил серый, сильно перепачканный костюм. Наверное, подкладка его шляпы была синей, и синяя краска стекала по лицу, как у джентльмена в рассказе мистера Киплинга. Никогда в жизни я не видел человека, который промок бы сильнее – не считая тех, кто купался в ванной или в море.

– Пойдемте на кухню, – сказал Освальд. – Там кирпичный пол и вы сможете преспокойно на него капать.

Незнакомец последовал за нами на кухню.

– Вы что, одни в доме, дети? – спросил он.

– Да, – ответил Освальд.

– Тогда, наверное, бесполезно спрашивать, есть ли у вас капелька бренди?

– Нету, – ответил Дикки.

– Виски тоже сойдет, или джин… Любая выпивка, – с надеждой сказал перемазанный незнакомец.

– Ни капли, – сказал Освальд. – Но я посмотрю в аптечке. И лучше снимите одежду и положите в раковину, а я принесу вам другую. Здесь есть кое-какие вещи мистера Сандала.

Мужчина колебался.

– Это будет лучшая маскировка, – тихим многозначительным шепотом сказал Освальд и тактично отвернулся, чтобы незнакомец не чувствовал себя неловко.

Дикки принес одежду, и незнакомец переоделся в задней кухне. Единственный крепкий напиток, который смог найти Освальд – это соляную кислоту (гость назвал ее ядом) и камфарный спирт. Освальд дал ему немного камфарного спирта на кусочке сахара, зная, что такое лекарство хорошо помогает от простуды. Незнакомцу средство очень не понравилось.

Он переоделся в задней кухне, а мы тем временем попытались разжечь огонь в камине, только ничего у нас не получалось, поэтому Дикки поднялся наверх, чтобы попросить у Элис спички. Он обнаружил, что девочки не легли спать, как велел им Освальд, а наоборот, оделись. Дикки позволил им спуститься, а раз уж они сошли вниз, почему бы им было не развести огонь? Они так и сделали.

Когда несчастный вышел из задней кухни, он выглядел вполне прилично, хотя на его лице все еще синели пятна краски, натекшие с подкладки шляпы. Дикки шепнул мне:

– Как сильно человека меняет одежда!

Незнакомец вежливо, хоть и отрывисто, поклонился девочкам, и Дора сказала:

– Как поживаете? Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете.

– Так хорошо, насколько возможно, – ответил ставший опрятным беглец, – учитывая, через что мне пришлось пройти.

– Чай или какао? – спросила Дора. – Предпочитаете сыр или холодный бекон?

– Оставляю это полностью на ваше усмотрение, – ответил незнакомец и тут же добавил: – Уверен, что могу вам доверять.

– Конечно, можете, – серьезно заверила Дора. – Вам нечего бояться. С нами вы в полной безопасности.

Услышав это, незнакомец широко распахнул глаза.

– Он не ожидал такой доброты, – прошептала Элис. – Бедняга! Сколько он пережил!

Мы подали гостю какао и бутерброды с сыром и беконом, и он отдал должное угощению, поставив ноги в утепленных сапогах мистера Сандала на кухонную решетку.

Девочки выжали воду из одежды беглеца и развесили по другую сторону очага.

– Я очень вам обязан, – сказал он. – Вот что называется настоящим милосердием. Никогда вам этого не забуду, честное слово. Мне следовало бы извиниться за то, что я так колотил в дверь, но я уже несколько часов бродил по проклятому болоту мокрый до нитки, с полудня у меня во рту не было ни крошки, и я впервые за последние пару часов увидел свет в окне.

– Очень рада, что вы постучались именно в нашу дверь, – заметила Элис.

– Я тоже рад, что к вам постучался, – ответил беглец. – Не в каждом доме получишь такой прием, я это прекрасно понимаю.

Он говорил гладко, не как рабочий, а как джентльмен, и, казалось, обрывал концы фраз, как будто хотел прибавить: «мисс» или «сэр».

Освальд думал о том, как ужасно, должно быть, бродить одному под дождем, в темноте, когда по твоим следам идет полиция и нет никого, кто радушно бы встретил тебя, если ты постучишься в дверь.

– У вас, должно быть, был ужасный день, – сказал Освальд.

– Уж поверьте, – ответил незнакомец, отрезая себе еще бекона. – Спасибо, мисс…

На этот раз он действительно сказал «мисс».

– …всего полчашечки, если не возражаете. Уж поверьте! Не хотел бы я еще когда-нибудь пережить подобный день. Утром я успел закончить кое-какие дела, но потом то ли настроение пропало, то ли еще что… Вы же знаете, как это иногда бывает.

– Могу себе представить, – сказала Элис.

– А потом все затянуло тучами. Как вы помните, на закате небо прояснилось, но тогда уже было слишком поздно. А после начался дождь. Еще какой, клянусь честью! И все пошло наперекосяк. Я угодил в канаву и уж думал, настал мой последний час. Вылез, буквально цепляясь зубами, оставил там все свои вещи. Бывает же, чтобы парню так не везло! Ей-богу, после такого закаешься заниматься своим делом.

– Надеюсь, вы и вправду никогда больше не будете им заниматься, – серьезно сказала Дора. – Вы же знаете, что прибыли от него немного.

– Честное слово, готов с вами согласиться, хотя не понимаю, откуда вам это известно.

И незнакомец принялся за сыр и соленые огурцы.

– Я бы хотела… – начала Дора, но Освальд, считая, что нечестно читать бедняге проповеди, перебил:

– Итак, вы оставили все свои вещи в канаве. А где же вы раздобыли эту одежду? – Он показал на серый костюм, исходящий па́ром у очага.

– Да где обычно, – ответил незнакомец.

Освальд был слишком хорошо воспитан, чтобы спросить, где обычно получают серый костюм взамен тюремного. Он боялся, что обычный способ раздобыть такой костюм – тот же, каким был раздобыт четырехфунтовый кекс.

Элис беспомощно посмотрела на меня. Я прекрасно ее понимал.

Когда укрываешь беглого преступника, чувствуешь себя так, будто под твоим жилетом (или, если ты в пижаме, под пояском) спрятан лед. Нам очень повезло, что у нас еще осталось несколько ядреных мятных леденцов. Мы съели по две штучки и почувствовали себя лучше.

Девочки перестелили простыни с кровати Освальда на кровать, в которой обычно спала мисс Сандал, когда не оставалась в Лондоне ухаживать за сломанными костями своего братца – распространителя брошюрок.

– Если вы сейчас ляжете спать, – сказал Освальд незнакомцу, – мы разбудим вас вовремя. И можете спать крепко, мы не дадим вам проспать.

– Вы могли бы разбудить меня около восьми, – ответил тот. – Мне пора возвращаться. Просто не знаю, как отблагодарить за такой прекрасный прием. Спокойной ночи вам всем.

– Спокойной ночи, – сказали мы.

А Дора добавила:

– Не беспокойтесь. Пока вы будете спать, мы придумаем выход из положения.

– Не хлопочите из-за меня, – попросил незнакомец и рассеянно взглянул на свою одежду. – Если уж я во все это влип, значит, мне и выпутываться.

Он взял свечу, и Дикки проводил его в комнату.

– «Мне пора возвращаться», – повторила Элис. – Не хочет же он пробраться в тюрьму и притвориться, что все время был там, просто его не заметили?

– И что же нам делать? – спросил Дикки, присоединившись к остальным. – Он сказал мне, что его темная каморка в Дувре была кошмарной. Вот бедняга!

– Надо придумать, как его замаскировать, – сказала Дора.

– Давайте выдадим его за нашу тетю и оденем, как в романе «Тяжелые деньги»[4], – предложила Элис.

Было уже три часа ночи, но нам не хотелось спать. Никто и не думал ложиться, пока мы не отнесли свечи на чердак, не порылись в сундуках мисс Сандал и не нашли полный наряд, идеально подходящий для тетушки. Там нашлось все: платье, плащ, шляпка, вуаль, перчатки, нижние юбки и даже сапожки, хотя в глубине души мы знали, что они будут малы. Только разложив это на диване в гостиной, мы почувствовали, как сейчас поздно – все зевали, у всех слипались глаза. Поэтому мы вернулись в постели.

Элис сказала, что умеет просыпаться в нужное время с точностью до минуты. Зная, что она уже делала это раньше, мы доверились ей и договорились, что она разбудит всех в шесть утра.

Увы! Элис переоценила себя, и разбудила нас вовсе не она. Нас вырвал из глубокого сна голос миссис Биль:

– Приветствую, юные джентльмены! Просыпайтесь, уже половина десятого, и ваш друг встал, оделся и ждет завтрака.

Мы вскочили.

– Миссис Биль, пожалуйста, никому не говорите, что у нас гость! – воскликнул Освальд, который даже во сне не терял присутствия духа.

Миссис Биль вышла, смеясь. Наверное, она решила, что мы играем в какие-то дурацкие игры с секретами. Как мало она знала о происходящем!

Когда мы спустились, незнакомец глядел в окно.

– Я бы на вашем месте отошла от окна, – тихо сказала Дора. – Это небезопасно. Вдруг вас кто-нибудь заметит?

– Ну и что же, что заметит? – спросил он.

– Вас могут забрать, – напомнила Дора. – В одно мгновение. Вчера мы видели, как забрали двух несчастных людей.

Ее голос задрожал при этом мрачном воспоминании.

– Пускай забирают, – махнул рукой человек, на котором была одежда живущего простой жизнью, возвышенно мыслящего мистера Сандала. – Я на все готов, только бы с моей камерой все было в порядке.

– Мы хотим вас спасти… – начала Дора, но Освальд, проницательный не по годам, почувствовал, как горячая краска заливает его юные уши и ползет по шее.

– Скажите, пожалуйста, что вы делали в Дувре? – спросил он. – И что вы делали вчера?

– Я был в Дувре по делам, – ответил мужчина. – А вчера я снял только Хайт-черч и Бурмарш-черч, и…

– Значит, не вы украли кекс и попали в Дуврскую тюрьму, а после оттуда сбежали? – спросил Дикки, хотя я пнул его в знак того, что лучше ему помолчать.

– Сбежал из тюрьмы? – переспросил наш новый друг. – Да ничего подобного!

– Тогда кто же вы? Если вы не тот несчастный беглый вор, тогда кто вы? – яростно спросила Дора, прежде чем Освальд успел ее остановить.

– Я фотограф, мисс, – ответил гость. – Путешествую и делаю снимки здесь и там.

Потом до него медленно дошло, что происходит… И я уж думал, он никогда не перестанет смеяться.

– Завтрак остывает, – напомнил Освальд.

– Верно, – сказал наш гость. – Господи, вот так история! Теперь мне много лет будет о чем рассказывать друзьям.

– Не надо, – порывисто попросила Элис. – Мы ведь думали, что вы сбежавший вор, и все равно хотели вам помочь.

Она показала на диван, где лежал полный наряд, приготовленный для лже-тетки.

– Честь обязывает вас никому ничего не рассказывать. Подумайте, – увещевала Элис, – подумайте о беконе и сыре, и о соленых огурцах, которые вы ели, и об очаге, и о какао, и о том, что мы не спали из-за вас всю ночь… И о сухих утепленных сапогах.

– Ни слова больше, мисс, – с благодарностью ответил фотограф (ибо он действительно был фотографом). – Ваша воля для меня закон, я буду нем, как рыба.

И он принялся за яичницу с ветчиной так, словно уже несколько недель не пробовал ни яиц, ни бекона.

Но позже мы узнали, что из нашего дома он отправился прямиком в трактир «Корабль» и разболтал эту историю каждому встречному-поперечному. Интересно, все ли фотографы такие бесчестные и неблагодарные? Освальд надеется, что не все, но не уверен.

Многие потом потешались над нами, но свинопас сказал, что мы – честные молодые британцы. Приятно, когда тебя так называет человек, которого ты по-настоящему уважаешь, и не так уж важно, как о тебе отзовутся те, чье мнение тебе безразлично.

Когда мы поделились случившимся с нашим индийским дядей, тот сказал:

– Что за бред! Никогда не надо пытаться защитить преступника.

Но мы совсем по-другому смотрели на это тогда, когда преступник был в нашем доме (верней, мы считали его преступником) – мокрый, затравленный и несчастный, и сказал, что его ищут. Он-то имел в виду друзей, которые так его и не дождались, но мы подумали – речь идет о полиции. Иногда очень трудно точно понять, как правильно поступить. Как решить, что делать, когда чувствуешь, что если поступишь правильно, это будет неправильно?

Нас утешило лишь то, что на следующий день солдаты все-таки сбежали от коричневой скотины с велосипедом. Наверное, они внезапно поняли, что их двое против одного, спихнули его в канаву и убежали. Их так и не поймали, чему я очень рад. Наверное, радоваться дезертирству тоже неправильно – я, знаете, часто поступаю неправильно – но я все равно рад их побегу.

Поджигатели: история преступления

Именно миссис Биль убедила нас, что мисс Сандал живет простой жизнью, потому что она бедна. Сами мы знали только, что она возвышенно мыслит. Как еще должен мыслить человек, который не ест мяса и вечно ходит в утепленных сапогах?

И мы попытались раздобыть для мисс Сандал деньги так же, как когда-то пытались раздобыть для себя. И раздобыли – тем способом, о котором написано в другой книжке, «Искатели сокровищ». Теперь, когда у нас было два фунта золотом, мы, конечно же, стали думать, что нам с ними делать.

– Давайте положим их в банк, – предложила Дора.

– Зачем, ведь тогда мы их не увидим? – спросила Элис.

Ноэль считал, что мы должны купить что-нибудь красивое, чтобы украсить голое жилище мисс Сандал. Эйч-Оу хотел потратить деньги на хорошие консервы из местной лавки: они пойдут на пользу простой жизни и возвышенным мыслям. Но Освальд знал, что, хотя приятно получать подарки от других, куда приятнее потратить деньги на то, что хочется купить тебе самому.

И тогда Дикки сказал:

– Я считаю – деньги не должны лежать без дела. Отец всегда говорит, что так бизнес не сделаешь.

– В банке ведь дают проценты по вкладам, верно? – спросила Дора.

– Да, два пенса в год или что-то в этом роде. Нет, уж лучше пустить два фунта в оборот и постараться заработать побольше. Вот что мы должны сделать.

– Но эти деньги принадлежат мисс Сандал, разве мы можем трогать их без спросу?

– Они ей не принадлежат, пока она их не получила, и все-таки мы не можем их потратить, раз они – ее. Думаю, мы… Как там говорится? – станем распорядителями двух фунтов, потому что любому ясно: бедная мисс Сандал не умеет сама распоряжаться своими деньгами. И будет гораздо лучше, если мы вручим ей десять фунтов, а не два.

Так рассуждал Дикки.

Мы держали совет, сидя на песчаном пляже, и Элис предложила:

– Может, купим сеть для ловли креветок и будем продавать креветки из окна, надев красные головные косынки и белые французские береты?

Но мы спросили, как ей понравится в любую погоду заходить по шею в воду, и она призналась, что не подумала об этом. Кроме того, креветки ужасно дешевые – дешевле, чем может съесть человек, купив их всего на два пенса.

Только Дикки интересовался этим разговором, ведь тогда мы не верили, что у нас что-нибудь получится. Но мы продолжали выдвигать идеи просто из вежливости, чтобы его не обидеть… И тут увидели нашего хорошего друга, человека из береговой охраны, который махал нам рукой с волнолома. Мы пошли к нему, и он сказал:

– Послушайтесь моего совета, бегите домой. Вам там кое-что прислали.

– Может, целую груду еды, чтобы заедать простую жизнь, как я и предлагал? – спросил Эйч-Оу.

Яркие видения корзин, полных самых превосходных закусок, окрыляли наши юные ноги, пока мы бежали домой.

Но дома нас ждала не плетеная корзина, а большая коробка, а в придачу – два ящика, адресованные мне и Дикки. Сквозь щели между досками мы увидели скрученную солому, и наши сердца радостно подпрыгнули, потому что мы поняли: там велосипеды. Так и оказалось! Наш индийский дядюшка, неизменно добродушный, щедрый и уважаемый, прислал нам в дар этот благородный транспорт.

Пока мы с Дикки извлекали славные велосипеды из их темниц, остальные разбирали коробку, на которой были написаны их имена. В коробке лежали пирожные и конфеты, Доре прислали обшитую красным атласом рабочую корзинку с серебряными наперстками, всевозможными шпильками, ножницами и ножичками с серебряными ручками. Элис получила чудесную коробку с красками, Ноэлю тоже прислали коробку красок, а Эйч-Оу – очень хорошую игру. Еще там было много книг – не таких, как в доме мисс Сандал, сухих, как опилки, а замечательных, от которых просто невозможно оторваться. Но сейчас мы едва взглянули на обложки. Разве человек, в ком есть искра мужественного духа, может думать о книгах, когда новые велосипеды сочатся маслом и рвутся в путь, как боевая лошадь в балладе?

Перед ужином мы с Дикки проехали три мили, но упали всего пять раз. Три раза падал Дикки, один – Освальд, а еще разок мы столкнулись. Велосипеды ничуть не пострадали.

Время шло, мы понемногу привыкли к своим новым машинам и, поняв, что нельзя колесить весь день напролет, начали рассматривать книги. Только одна из них имеет отношение к моему рассказу. Она называлась «Руководство для юных ученых и механиков» и, конечно, никто за нее не брался, пока мы не прочли все остальные. Вот тогда выяснилось, что книга не так уж плоха. В ней объяснялось, как мастерить разные вещи: гальванические батареи, воздушных змеев и мышеловки; как электризовать вещи; как резать по дереву и шить из кожи. Мы потратили все карманные деньги на поделки, описанные в «Руководстве», и некоторые получились удачно. Под конец мы смастерили огненный шар, потратив на него уйму времени, но он загорелся и вспыхнул, прежде чем мы сумели его запустить.

Тогда мы сделали еще один. Вот только Ноэль бросил его возле бочки с водой, где оказалась лужа, а поскольку шар был склеен из папиросной бумаги, он не выдержал такого обращения.

Тогда мы сделали еще один. Но клей оказался никудышным.

Тогда мы сделали еще один… И с ним, наконец-то, добились успеха.

Когда все было готово, Освальд взобрался на свинарник миссис Биль. Пока Освальд крепко держал шар, Дикки поджег ватный фитиль, пропитанный этиловым спиртом и свисающий вниз, где у больших аэростатов находится гондола. Второй конец фитиля тянулся к свечке внутри шара (благодаря свече шар и называется огненным). В книге утверждалось, что когда свеча загорается, «шар легко поднимается и уносится ветром, иногда на значительное расстояние».

Что ж, на этот раз все произошло именно так, как сказано в книге, что случается не всегда.

Стояла ясная, темная ночь, светили только яркие звезды. И, к нашему облегчению и приятному удивлению, шар поднялся и поплыл прочь, волоча за собой светящийся хвост, как самодельная комета.

Он плыл над болотами, становясь все меньше и меньше и в конце концов пропал из виду, превратившись в приятное воспоминание. Некоторые из нас считали, что шар не стоил такой возни, но Освальд был рад, что настоял на своем: он очень не любил неудачи. Тем не менее никто не предложил склеить еще один шар, поэтому мы пошли спать.

В таких случаях Дикки всегда мгновенно засыпает, но Освальд, серьезный не по годам, иногда вспоминает события дня. Должно быть, он почти заснул, потому что как раз наблюдал за слоном, который летел с лампой в животе, смахивая на огненный шар, как вдруг пришла Элис и разбудила брата.

– Лучше бы мы были поосторожней, – с трепетом сказала она.

– Ну, что еще там случилось? – не очень злобно спросил Освальд.

– Огненный шар! – ответила Элис.

– А что с ним? – проворчал Освальд, по-прежнему добрый и спокойный, хоть его и разбудили ни с того ни с сего.

– Я тут подумала… Ох, Освальд, когда шар упадет… Ведь в болотах полно ферм. Вдруг он что-нибудь подожжет, когда опустится на землю? Это преступление! Поджог или как там оно называется, за такое могут повесить!

– Не будь дурочкой, – добродушно ответил Освальд. – Если бы это было преступлением, в детской книжке не писали бы, как смастерить огненный шар. Возвращайся в постель, ради бога!

– Надеюсь, ты прав. Очень надеюсь, – вздохнула Элис.

Но она отправилась в постель, как ей велели. Освальд хорошо ее обучил.

На следующий день страхи Элис развеялись без следа, и мы начали мастерить ловушку для барсуков – на случай, если когда-нибудь их найдем.

И тут Дикки поднялся на крышу мельницы с полевым биноклем, который одолжил у мистера Кэррингтона, чтобы посмотреть на далекие корабли, и вскоре ворвался в оживленный круг изготовителей барсучьих капканов с криком:

– Эй, идите, посмотрите – на болоте пожар!

– Ну вот! – сказала Элис, роняя плоскогубцы на ногу доброго старшего брата. – Что я тебе говорила?

Мы рванули на крышу мельницы – и действительно, далеко за освещенными солнцем зелеными болотами поднималось маленькое облачко дыма, и оттуда время от времени вырывались синие и желтые языки пламени.

Мы все по очереди посмотрели в бинокль, а потом Освальд сказал:

– Сейчас не время таращиться в полевой бинокль, разинув рты. Надо спешить на помощь. Вызвать пожарные машины или еще что-нибудь предпринять. В седла, Дикки!

Спустя мгновение мы оказались в седлах и помчались по ровному болоту туда, где горело.

Сперва мы останавливались на каждом перекрестке дорог и высматривали в бинокль, куда ехать, но то ли из-за того, что цель становилась все ближе, то ли из-за того, что огонь разгорался все ярче, а может, благодаря тому и другому, пожар вскоре стало видно невооруженным глазом. Горело гораздо дальше, чем мы думали, но мы с Дикки неустрашимо ехали вперед, позабыв про усталость и давно пропущенный обед.

Наконец, мы добрались до пожара. Он полыхал на ферме «Корона Овендера». Нам пришлось перебросить велосипеды через изгородь, а после вести их через распаханные поля, потому что мы не знали, как туда попасть по дороге.

«Корона Овендера» – это маленький фермерский дом, напротив дома стоит амбар, а еще там есть большой двор со стогами. Горели два стога. Они ужасно дымили, ветер нес нам в глаза горячий дым, время от времени мы видели огромные языки пламени – прямо в десятки ярдов длиной. Они рвались из сена в сторону, как будто им не терпелось добраться до дома.

Оставив велосипеды в канаве за полем, мы принялись искать кого-нибудь, кто скажет, чем мы можем помочь, но на ферме не было ни души.

Мы просто не знали, что делать. Даже всегда находчивый Освальд чуть не почесал в затылке. Кажется, некоторым людям лучше думается, когда они чешут в затылке, хотя мне такое никогда не помогало, не говоря уж о том, насколько глупо это выглядит.

– Жаль, мы не рассказали о пожаре в деревне, – сказал Дикки.

Да, увы, мы никому о нем не рассказали – потому, что хотели попасть на ферму раньше всех. Очень эгоистично, и автор не раз об этом жалел.

Пламя пылало все яростнее, смола на стене сарая рядом с двором таяла и стекала вниз, как патока.

– Смотри, колодец! – вдруг сказал Дикки. – Наверное, неглубокий, и я вижу рядом два ведра.

Освальд все ухватил на лету.

Он набирал воду, а Дикки тащил к сараю полные ведра и выплескивал воду на просмоленную стену. Вода шипела, превращалась в пар, и все же какая-то польза от нее была. Мы по очереди крутили ворот колодца – тяжелая работа, и нам было ужасно жарко. Вдруг мы услышали кошмарный звук, какой-то задыхающийся вопль, и через забор перелезла женщина, вся красная и вспотевшая.

– Здравствуйте, – сказал Освальд.

– О! Значит, горит не дом! – задыхаясь, воскликнула женщина. – Слава богу, что горит не дом! Господи боже, я уж думала, что это дом!

– Нет, не дом, – сказал Освальд. – Но очень скоро огонь и до него доберется!

– О, моя бедная Лили! – вскричала женщина. – При таком ветре дом через минуту вспыхнет. А она лежит там в кровати, бедняжка! Где же Ханисет?

– Здесь нет никого, кроме нас. Дом заперт, – объяснили мы.

– Да, я знаю, его заперли из-за бродяг, а ключ у Ханисета. Я пришла, как только убрала со стола. Лили больная, лежит в постели и, держу пари, спит сладким сном, ведать не ведая, что вот-вот превратится в угольки!

– Мы должны ее вытащить, – сказал Освальд.

Но женщина, казалось, не знала, за что хвататься, и знай твердила:

– Где Ханисет, черт бы его побрал? Где же Ханисет?

Тут Освальд почувствовал, что пришло время стать генералом, каким он всегда и собирался стать при первой же возможности.

Со словами:

– Вперед! – он взял камень, разбил кухонное окно, просунул руку в ощетинившуюся осколками дыру, отодвинул задвижку и забрался в дом.

Задняя дверь оказалась заперта, ключа в скважине не было. Входную дверь удерживала только задвижка, но дверь недавно покрасили, закрыли до того, как краска высохла, и створка прочно прилипла к косяку.

Освальд не смог ее открыть. Тогда он подбежал к кухонному окну и воскликнул мужественным голосом, которому все должны повиноваться:

– Идите к другой двери и толкайте изо всех сил!

Его приказ выполнили, хотя Дикки потом сказал мне, что женщина ни за что на свете не стала бы толкать дверь изо всех сил. На самом деле она вообще не хотела толкать, пока он не сделал из нее нечто вроде тарана, вот тогда она словно очнулась ото сна, и они вместе открыли дверь.

Мы последовали за женщиной вверх по лестнице в спальню. Там, на кровати, сидела вторая женщина; она дрожала, то открывая, то закрывая рот.

– А, это ты, Элиза, – сказала она, откидываясь на подушки. – Я уж думала, в дом ворвались бродяги.

Мы с Дикки, несмотря на спешку, выложили бы больной печальные новости как можно мягче, но Элиза рубанула с плеча:

– Слава богу, что ты не сгорела заживо в своей постели, Лили! Дом полыхает!

Она завернула женщину в одеяло, взяла за плечи и велела нам подхватить ноги больной.

Но Освальд был слишком хладнокровен, чтобы действовать очертя голову.

– Куда вы собираетесь ее перенести? – спросил он.

– Куда угодно! – дико вскричала Элиза. – Где угодно будет лучше, чем здесь!

– У нас еще много времени, – сказал Освальд.

Он и Дикки бросились в другую комнату, взяли пуховую перину и постельное белье, снесли вниз по лестнице и устроили постель посреди поля, в хорошей сухой ложбинке. И только потом позволили отнести туда бедняжку.

К тому времени дом был уже полон дыма, хотя еще не горел, и мы чувствовали себя героическими пожарными, когда, спотыкаясь, спускались по кривым узким ступенькам, держа ноги больной женщины. Освальд так жалел, что у него нет пожарного шлема!

Когда мы отнесли слабую Лили в сухую ложбинку, та схватила Освальда за руку и прошептала:

– Спасите барахлишко!

– Какое барахлишко? – спросил Освальд, решив, что она бредит.

– Она имеет в виду мебель, – сказала Элиза. – Но, боюсь, мебель обречена.

– Вздор! – добродушно сказал Освальд, и мы побежали обратно, таща за собой Элизу.

Мебели и прочего добра в доме было не так уж много, но, когда мы принялись все вытаскивать, вещи тут же начали размножаться с невероятной быстротой. Сперва мы вынули всю одежду из ящиков комода и корзин и завернули в простыни. Помощи от Элизы было мало. Все, что она могла делать, – это пытаться найти гаечный ключ, чтобы развинтить железную кровать.

Зато Освальд и Дикки трудились не покладая рук. Они вынесли стулья, столы и коврики для камина. Когда Освальд ковылял, согнувшись под тяжестью виндзорского кресла, чайного подноса и гладильной доски, которую он зажал под мышкой, он столкнулся с каким-то мужчиной.

– Что случилось? – спросил тот.

– Пожар! – ответил Освальд.

– Это я вижу, – сказал мужчина.

Освальд пихнул ему кресло и другую кладь.

– Тогда помогайте выносить вещи.

Люди приходили и приходили, все усердно работали, но Освальд и Дикки трудились больше всех. Элиза так и не нашла, чем развинтить кровать, потому что, увидев, как люди бегут по полям, словно спешащие домой муравьи, выскочила и принялась толковать всем про ключ от дома и про Ханисета.

Потом появилась какая-то женщина, Элиза отвела ее в угол у лестницы и стала болтать. Я услышал краем уха:

– Бедная миссис Симпкинс – ее муж вместе с тремя другими людьми погнал скотину на Эшфордский рынок, а мы с мужем сказали, что Лиз поживет у меня, ведь она моя сестра, тогда Ханисет смог бы отправиться в Ромни продавать овец. Но сестра не захотела никуда ехать, хотя мы явились за ней на коляске. Поэтому мы решили, что Ханисету лучше пока повременить с делами, а уж завтра разобраться с овцами.

– Значит, дом остался бы совсем пустым, если бы Лиз захотела с вами поехать? – услышал Освальд вопрос второй женщины.

– Да, – ответила Элиза. – И, как видишь…

– Держи-ка язык за зубами, – яростно сказала другая женщина. – Ты сестра Лили, а ее муж Том – мой брат. Если ты не заткнешь свой глупый рот, у них будут неприятности. Дом ведь застрахован, не так ли?

– Не понимаю, – пробормотала Элиза.

– Ты никогда ничего не понимаешь. Просто не говори ни слова, пока не спросят, а тогда тверди одно: что пришла проведать сестру и увидела пожар.

– Но почему…

Вторая женщина вцепилась в Элизу и потащила прочь, что-то тихо шепча.

Все это время бушевал огонь, но теперь множество людей таскали воду из колодца, и дом и сарай не загорелись.

Когда мы вынесли всю мебель, несколько человек принялись работать в сарае, и, конечно, Освальд и Дикки, хоть и устали, тоже были там. Они помогли вытащить все тюки шерсти, но, когда дело дошло до мешков с семенами репы и прочей ерунды, решили, что с них хватит. Они отправились туда, где лежали продукты, вынесенные из кладовой, взяли кувшин молока, хлеб и сыр и отнесли все это женщине, которая лежала в сухой ложбинке на удобной постели, любезно приготовленной для нее. Больная выпила молока и попросила нас тоже поесть. Мы с радостью согласились, закусив хлебом и сыром (голландским).

Как только с едой было покончено, раздался вопль пожарной машины, которая катила через поле.

Мне нравятся пожарные машины. Они такие быстрые и энергичные, похожие на драконов, готовых сражаться с всепоглощающей стихией огня. Но машина ничего не смогла поделать, несмотря на красивые костюмы пожарных, потому что вода была только в колодце, да и там ее осталось немного.

Оказалось, что человек по имени Ханисет уехал на своем старом драндулете, чтобы поднять по тревоге пожарных. Он положил ключ там же, где и всегда, только у Элизы не хватило ума его поискать. Ханисет оставил ей письмо, накарябанное красным карандашом на обороте счета за косилку. Там было написано: «Стага гарят уехал за пажаркой».

Освальд до сих пор хранит это письмо как память о былых счастливых днях.

Когда Ханисет увидел вереницу людей, передающих друг другу ведра, чтобы выплеснуть воду на просмоленную стену, он сказал:

– На кой вы это делаете, а? Ветер уже час как дует в другую сторону.

Так и было. Пламя рвалось в другую сторону, и горели еще два стога. Но просмоленные стены стали прохладными и очень влажными, и люди, плескавшие воду, ужасно удивились, обнаружив, что стоят в большой луже.

Теперь, когда дому и сараю не грозила опасность, Освальд перевел дух и с отчаянием вспомнил, кто запустил над мирным болотом опустошительный огненный шар.

К тому времени уже смеркалось, но даже великолепие скирд, горящих на фоне темнеющего неба, было для Освальда как соль на рану, и вскоре он убедился, что Дикки чувствует то же самое.

– Меня тошнит от всего этого, – пробормотал Освальд. – Давай домой.

– Говорят, при таком ветре все одиннадцать стогов обречены на гибель, – сказал Дикки.

– Мы тоже обречены, – отозвался Освальд.

– А мы-то на что обречены? – спросил не такой вдумчивый Дикки.

– На тюремное заключение, – ответил его дальновидный брат, отворачиваясь и направляясь к велосипедам.

– Мы не знаем наверняка, что виноват наш шар, – возразил Дикки, следуя за ним.

– Об этом легко догадаться, – с горечью сказал Освальд.

– Но люди не узнают, кто виноват, если мы будем держать язык за зубами.

– Мы не умеем держать язык за зубами. А если мы промолчим, обвинят кого-нибудь другого. Ты не слышал, что та женщина говорила о страховых выплатах.

– Мы могли бы подождать и посмотреть, не попадет ли кто-нибудь в беду. Если попадет, тогда и признаемся, – предложил Дикки.

Освальд понимал, что в таком варианте что-то есть, но его сердце было полно отчаяния и раскаяния.

Когда мы дошагали до велосипедов, нам повстречался какой-то человек.

– Все сгорело, небось? – спросил, ткнув большим пальцем в сторону пылающего двора фермы.

– Не все, – ответил Дикки. – Мы спасли мебель, шерсть и прочее…

Человек уставился на нас и мрачно буркнул:

– Очень любезно с вашей стороны, но все было застраховано.

– Послушайте, – серьезно сказал Освальд, – лучше никому об этом не говорите.

– Что-что? – переспросил мужчина.

– Если вы расскажете, могут подумать, что вы сами все подожгли!

Тот человек вытаращил глаза, потом нахмурился, потом рассмеялся, и, сказав что-то об устах младенца и истине, пошел своей дорогой.

Мы тоже продолжили путь, и наши души были погружены во мрак, который сгущался все больше по мере того, как мы приближались к дому.

В тот вечер, когда малыши легли спать, мы устроили совет. Дора и Элис, похоже, проплакали весь день. Они почувствовали себя немного лучше, услышав, что никто не сгорел заживо. Элис сказала, что все время думала о больших семьях, сгоревших дотла. Но насчет того, рассказать или нет об огненном шаре, мы не смогли сойтись во мнении.

Элис и Освальд считали, что мы должны сознаться. Но Дикки говорил:

– Подождем.

Дора сказала, что нужно написать о случившемся отцу.

– Какая разница, уверены мы или нет, что ферму поджег наш шар, – заметила Элис. – Думаю, виноват он… И в любом случае мы должны признаться.

– Я тоже так считаю, – согласился Освальд, – но хотелось бы знать, какой за это полагается тюремный срок.

Мы легли спать, так ничего и не решив.

Освальд проснулся спозаранку, встал и посмотрел в окно: от обреченного двора все еще поднималось большое облако дыма. Тогда он разбудил Элис и сказал:

– Вдруг полиция заперла бедного фермера в отвратительной камере? А виноваты-то мы.

– Я думаю точно так же, – призналась Элис.

– Оденься, – велел Освальд.

Когда Элис оделась и вышла на дорогу, там уже твердой походкой расхаживал Освальд, бледный, но решительный.

– Знаешь, давай пойдем и во всем признаемся, – предложил он. – Скажем, что мы с тобой смастерили шар. Остальные, если захотят, смогут остаться в стороне.

– Если нас действительно посадят в тюрьму, они не останутся в стороне, – ответила Элис. – Но с нашей стороны будет благородно постараться не впутывать младших. Давай так и сделаем.

И тут мы поняли, что не знаем, кому сдаваться.

– Сообщить в полицию? Нет, это слишком роковой поступок, – сказала Элис. – Тогда пути назад уже не будет. Кроме того, полицейский здесь всего один – Джеймсон, а он ужасно глупый.

Уверяю, вы понятия не имеете, каково это: иметь на своей совести такое преступление, как поджог, потратить столько душевных сил, чтобы решить сознаться, а потом не знать, кому же именно признаваться.

Мы провели ужасный день. И все это время стога пылали. Все жители деревни приезжали на телегах и велосипедах посмотреть на пожар – как на ярмарку или в балаган. При других обстоятельствах мы поступили бы точно так же, но сейчас у нас не было на это сил.

Вечером Освальд отправился прогуляться в одиночестве и понял, что ноги несут его к скромному жилищу старого моряка, который однажды помог нам в приключении с контрабандой.

Автор стремится говорить правду, поэтому признает: возможно, Освальд надеялся, что старый моряк, так хорошо разбирающийся в контрабандистах и разбойниках с большой дороги, сумеет придумать, как спасти нас от тюрьмы, не отправив туда вместо нас невинного человека.

Когда Освальд нашел моряка, тот курил закопченную трубку у двери своего коттеджа. Моряк, как обычно, подмигнул Освальду.

– Я хочу спросить вашего совета, но дело секретное, – сказал Освальд. – Я знаю, вы умеете хранить тайны.

Старик согласился молчать, и Освальд с большим облегчением выложил ему все.

Моряк слушал очень внимательно, и, когда Освальд закончил, сказал:

– На этот раз ты ни при чем, приятель. Видел я, как взлетал ваш воздушный шар – да еще какой красивущий.

– Все мы видели, как он взлетел! – с отчаянием воскликнул Освальд. – Вопрос в том, где он упал?

– В Бурмарше, сынок, – последовал неожиданный и несказанно замечательный ответ. – Племянница мужа моей сестры показала мне сегодня утром шар, на котором красными чернилами были написаны ваши имена. Шар упал на их грушевое дерево и запутался в ветвях.

Освальд, задержавшись лишь для того, чтобы пожать руку своего спасителя, помчался домой как на крыльях, чтобы поведать обо всем остальным.

Не думаю, что мы когда-нибудь в жизни чему-нибудь так бурно радовались. Это ужасно угнетает – считать себя отъявленным поджигателем.

Как только мы слегка пришли в себя, мы начали бояться, что Тому Симкинсу, фермеру из «Короны Овендера», не поздоровится. Но он вышел из этой истории, как и мы, без единого пятнышка на своем честном имени, потому что и он, и его сестра, и его работник Ханисет поклялись, что в ночь перед пожаром фермер разрешил бродяге переночевать у них на сеновале, где потом нашли трубку и спички. Итак, Том получил страховку, но бродяга сбежал.

Когда мы рассказали обо всем отцу, он сказал, что на месте директора страховой компании поступил бы совсем по-другому.

Больше мы никогда не мастерили огненных шаров. Хотя в тот раз виноваты оказались не мы, но ведь могло бы случиться иначе, а теперь нам слишком хорошо известны треволнения жизни преступников.

Закладованный дом

Приключение, о котором я собираюсь поведать, случилось очень давно, и в случившемся никто не был виноват. Та его часть, которая больше всего походила на настоящее преступление, была делом рук Эйч-Оу, в то время еще недостаточно взрослого, чтобы вести себя осмотрительно (и в этом тоже нет его вины). Но мы уж позаботились о том, чтобы между открытием его деяний и тем, чтобы он стал достаточно взрослым и осмотрительным, прошло коротких полчаса.

Мы жили тогда в доме старой няни нашего отца, пока Дора занималась малоприятным делом: болела дома, чтобы не заразить остальных. Будь она с нами, скорее всего, ничего бы не случилось, потому что у нее почти безошибочный нюх на то, что такое хорошо и что такое плохо. Автор имеет в виду, что она никогда не делает того, что не понравится взрослым. Старая няня отца была к нам очень добра и не слишком ворчала, разве что по поводу промокших ног и опозданий к обеду, а еще несвежих рубашек. Но такова уж натура даже самых милых взрослых – беспокоиться о мелочах, и мы не должны слишком строго судить их за это, потому что человек не может противиться своей натуре.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Файвз» – игра, в которой надо перебрасываться маленьким кожаным мячом на специальном корте.

Вернуться

2

Мария Эджворт – ирландская писательница XIX века, автор нравоучительных рассказов для детей.

Вернуться

3

«Вперед, на запад!» – приключенческий роман Чарльза Кингсли.

Вернуться

4

«Тяжелые деньги» – роман Чарльза Рида о невыносимых условиях жизни в сумасшедших домах.

Вернуться