Винсент Ван Гог
Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов

Перевод с нидерландского

Надежды Возненко (письма 1-394), Ирины Бассиной (письма 400–408);

перевод с французского

Владимира Петрова (французские фрагменты писем 120, 126, 145; письма 155, 158)

Подбор иллюстраций Екатерины Мишиной

© И. А. Бассина, перевод, 2021

© Н. В. Возненко, перевод, 2021

© В. А. Петров, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021 Издательство КоЛибри®

От редакции

В первый том нового перевода эпистолярного наследия Винсента Ван Гога вошли письма, написанные будущим художником с 1872 по 1883 год.

Большинство писем этого периода – на нидерландском языке, но, поскольку Ван Гог с детства владел также французским и английским и с ранних лет много читал на этих языках, тексты пестрят иностранными цитатами. В переводе мы постарались максимально наглядно отразить эту своеобразную деталь присущего автору эпистолярного стиля.

Кроме того, в нашем переводе мы хотели подчеркнуть еще одну характерную особенность этих текстов. Долгое время источником знаний о том, что представляют собой письма знаменитого голландского художника, служили их публикации, подготовленные его невесткой – супругой Тео Ван Гога Йоханной Ван Гог-Бонгер. Ей же принадлежат и первые переводы на английский язык: Йоханна, которая задалась целью продолжить дело супруга, скончавшегося через несколько месяцев после брата, и прославить творчество деверя, понимала, что экзотичность нидерландского языка значительно сужает круг потенциальных читателей. Именно переводы Йоханны затем легли в основу многих первых переводов писем на другие языки, а потому унаследовали и их особенности. Готовя письма к изданию, Йоханна Ван Гог-Бонгер, конечно же, избирательно подходила к текстам, публикуя лишь те письма или даже фрагменты писем, что не могли бы нанести ущерба доброму имени семьи или оскорбить живущих родственников, а также редактировала тексты, придавая им бо́льшую гладкость и «литературность». Тем внезапнее оказывается впечатление от текстов писем без фильтра этого промежуточного перевода и редактуры. В статье «О сложности перевода писем Ван Гога» И. Михайлова и А. Яковлева отмечают среди прочего «небрежный синтаксис и совершенно произвольное использование Ван Гогом подчинительных союзов», расплывчатые формулировки – вследствие тщетных попыток объяснить новаторский характер своей живописи, «множество реалий, в том числе быта нидерландских крестьян конца XIX в., а также искусствоведческих терминов конца XIX в., не имеющих русских эквивалентов».

В нашей антологии все публикуемые письма приводятся полностью, композиция текста повторяет оригинальную.

Настоящая двухтомная антология включает в себя новые переводы примерно третьей части сохранившихся писем Ван Гога – всего до наших дней дошли 903 письма. Источником текстов писем послужило наиболее полное и авторитетное на данный момент научное интернет-издание www.vangoghletters.org, подготовленное ведущими мировыми специалистами в рамках «Van Gogh Letters Project» (1994–2009; на сайте можно ознакомиться с полным корпусом писем Ван Гога в факсимильном варианте, в виде текста на языке оригинала, а также в комментированном переводе на английский язык).

Номера, с которых в нашем издании начинается заголовок каждого письма, приводятся в соответствии именно с изданием «Van Gogh Letters Project».

В качестве источника дополнительных сведений о жизни и творчестве Винсента Ван Гога, о взаимоотношениях в его семье, о его художественных и литературных пристрастиях мы обращаем внимание читателя на фундаментальную биографию Стивена Найфи и Грегори Уайт-Смита «Ван Гог. Жизнь» – наиболее полную из существующих на данный момент, авторы которой привлекают обширный исторический материал, детально анализируя эпистолярное наследие художника на фоне широчайшего исторического и культурного контекста. Книга переведена на русский язык.

Гаага. Лондон. Париж
«Детство и юность – суета»

Гаага
29 сентября 1872 – 17 марта 1873

В 1869 году шестнадцатилетний Винсент Ван Гог[1], прожив год в родительском доме после преждевременного возвращения из школы в Тилбурге, поступил на службу в гаагский филиал международной компании «Гупиль и Ко», специализировавшейся на торговле произведениями искусства и изготовлении гравированных репродукций. Протекцию племяннику составил дядя Винсент Ван Гог – один из партнеров в компании. В переписке этого периода упоминаются многочисленные друзья и родственники семьи Ван Гог, а также его коллеги и новые знакомые – в частности, его непосредственный начальник Херманус Терстех и его семья, а также семья Роос, у которой юный Ван Гог квартировал на Ланге Бестенмаркт. Именно с этого адреса было отправлено первое из сохранившихся писем Ван Гога, адресованное младшему брату Тео. В 1872 году Тео также вступил в ряды сотрудников фирмы «Гупиль и Ко», но, в отличие от брата, присоединился к ее филиалу в Брюсселе.

001 (1). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 29 сентября 1872

[Гаага, 29 сентября 187]2

[Дорогой] Тео,

благодарю тебя за письмо, я был рад узнать, что ты хорошо добрался. В первые дни мне тебя не хватало, и когда я днем возвращался домой, было непривычно, что тебя там нет.

Мы приятно провели несколько дней вместе и даже прогулялись, пока капал [дождь], и что-то повидали.

Какая ужасная погода, тебе наверняка было жутковато, когда ты ходил в Ойс[тер]вейк. Вчера по случаю выставки прошли рысистые бега, но иллюминацию и фейерверк перенесли из-за непогоды – хорошо, что ты не остался ради них.

Хаанебеки и Роосы передают тебе привет. Всегда

любящий тебя Винсент

002 (2). Тео Ван Гогу. Гаага, пятница, 13 декабря 1872

Гаага, 13 декабря 1872

Дорогой Тео,

из письма папы узнал отличную новость. От всей души желаю тебе удачи.

Не сомневаюсь, тебе там очень понравится, это просто прекрасное дело.

Тебя ожидают большие перемены.

Я ужасно рад, что отныне мы заняты одним и тем же делом и работаем в одной фирме; нам нужно почаще друг другу писать.

Очень надеюсь повидаться с тобой, пока ты не уехал, нам нужно еще многое обсудить.

Брюссель – очень приятный город, но поначалу он покажется тебе чужим.

Все равно напиши мне как можно [ск]орее.

[А] теперь прощай, это лишь пара [ст]рок, набросанных на бегу, но я все же должен был [тебе] сообщить, насколько я обрадовался.

Будь здоров и всегда верь мне.

Твой любящий брат Винсент

Мне жаль, что тебе каждый день нужно в Ойстервейк в такую непогоду. Привет от Роосов.

003 (3). Тео Ван Гогу. Гаага, середина января 1873

Гаага, январь 1873

Дорогой Тео,

из дому дошли вести, что ты благополучно добрался до Брюсселя и что твои первые впечатления от него благоприятны.

Я прекрасно представляю, насколько непривычно тебе будет поначалу, но сохраняй бодрость духа, все получится. Напиши как можно быстрее о том, как идут дела и понравился ли тебе пансион.

Я надеюсь, что он будет хорошим. Папа написал мне, что ты подружился со Шмидтом, это здорово: он отличный малый и быстро введет тебя в курс дела.

Как же чудесно мы провели рождественские дни, я часто о них вспоминаю; ты тоже будешь их долго помнить, ведь это были твои последние дни дома. Непременно напиши, какие картины ты уже увидел и что тебе понравилось.

Сейчас, в начале года, у меня много дел. Новый год начался для меня хорошо, я получил 10 гульденов прибавки к жалованью, так что теперь я зарабатываю 50 гульденов в месяц, и, кроме того, я получил 50 гульденов премии. Разве это не замечательно? Надеюсь, что теперь я смогу полностью себя обеспечивать.

Я очень рад, что ты работаешь в той же фирме, что и я. Это такое прекрасное место: чем дольше здесь находишься, тем интереснее становится.

Возможно, начинать здесь сложнее, чем где-нибудь еще, но не опускай рук, и ты добьешься своего.

Спроси Шмидта, сколько стоит «Album Corot. Lithographies par Emile Vernier»[2]. У нас в магазине о нем спрашивали, а я знаю, что в Брюсселе он есть.

В следующий раз пошлю тебе вместе с письмом свой портрет, я заказал его в прошлое воскресенье.

Ты уже побывал в Пале-Дюкаль?[3] Непременно это сделай, если тебе представится случай.

Как дела у дяди Хейна? Я очень ему сочувствую и надеюсь, что он поправится. Передавай сердечный привет ему и тете.

Приезжал ли дядя Сент в Брюссель?

Ну, приятель, будь здоров, все здешние знакомые передают тебе привет и желают тебе успеха. Передавай от меня привет Шмидту и Эдуарду и поскорее пошли мне весточку.

Прощай.

Твой любящий брат Винсент

Мой адрес тебе известен: Ланге Бестенмаркт, 32, или фирма «Maison Goupil & Co».

005 (5). Тео Ван Гогу. Гаага, понедельник, 17 марта 1873

Гаага, 17 марта 1873

Дорогой Тео,

вот и настало время вновь получить от меня весточку, и мне не терпится узнать, как у тебя дела и как дела у дяди Хейна, и я надеюсь, что если ты найдешь время, то напишешь мне.

Тебе уже наверняка известно, что я отправляюсь в Лондон, и, вероятно, очень скоро. Я очень надеюсь повидаться с тобой до этого.

Если получится, поеду на Пасху в Хелворт, но это будет зависеть от новинок, которые повезет Итерсон. До его возвращения я уехать не смогу.

В Л[ондоне] у меня будет совершенно иная жизнь: вероятно, я буду снимать комнату в одиночку, поэтому придется позаботиться о многих вещах, о которых сейчас я не задумываюсь.

Как ты догадываешься, мне не терпится увидеть Л., но все-таки жаль уезжать отсюда. Только теперь, когда мой отъезд стал делом решенным, я заметил, насколько я привязался к Гааге. Ну да ладно, ничего уже не изменишь, и я не собираюсь принимать это слишком близко к сердцу. Мне нравится английский язык, я довольно сносно его понимаю, но говорю еще не так хорошо, как бы мне того хотелось.

От Анны я узнал, что ты снялся для портрета, и, если у тебя будет лишний, имей меня в виду.

Как дела у дяди Хейна – наверное, не лучше – и как поживает тетя? Может ли он еще заниматься делами и испытывает ли сильные боли? Передай им горячий привет, я очень часто думаю о них.

Как дела в фирме, наверняка очень много хлопот? У нас тоже. Должно быть, ты уже вошел в курс дела.

Как жизнь в пансионе? Он все еще тебе нравится? Это самое важное. Главное – пиши мне обо всем, что видишь. Две недели назад, в воскресенье, я побывал в Амстердаме на выставке картин, которые отправятся оттуда в Вену. Это было очень интересно, и мне любопытно, какое впечатление произведут голландцы в Вене.

Мне очень нравятся английские художники, они весьма редко нам попадаются, потому что почти все [их картины] остаются в Англии.

В Лондоне у Гупиля нет магазина, они только доставляют [предметы искусства] для продажи.

Дядя Сент приедет сюда в конце месяца, мне не терпится услышать его рассказы.

У Хаанебеков и тетушки Фи постоянно спрашивают о тебе и передают тебе привет.

Здесь стоит прекрасная погода, я пользуюсь этим, насколько возможно: в минувшее воскресенье мы с Виллемом катались на весельной лодке. Мне так хотелось бы провести это лето здесь, но мы должны довольствоваться тем, что имеем. А теперь прощай, будь здоров и пиши мне. Пожелай от моего имени всего хорошего дяде и тете, Шмидту и Эдуарду. Я с нетерпением жду Пасхи. Как всегда,

твой любящий брат Винсент

Господин и госпожа Роос и Виллем передают тебе привет.

Только что получил твое письмо, спасибо. Мне пришелся по душе портрет, он довольно удачен. Как только я узнаю больше о своей поездке в Хелворт, тотчас тебе напишу, будет здорово, если мы с тобой приедем в один день. Прощай.

Тео, все же еще раз советую начать курить трубку: это помогает, когда падаешь духом – как в последнее время иногда случается со мной.

008 (8). Тео Ван Гогу. Гаага, пятница, 9 мая 1873

Гаага, 9 мая 1873

Дорогой Тео,

в понедельник утром я отправляюсь из Хелворта в Париж и буду проезжать Брюссель в 2 часа 7 минут. Если сможешь, приходи на вокзал, я буду очень рад.

Пока не забыл: вчера я показал г-же Терстех твой портрет, и ей очень хотелось бы иметь такой же. Не будет ли у тебя возможности раздобыть еще один и послать мне?

Если сейчас невозможно, то подумай об этом в будущем.

Тео, ты не представляешь, как здесь все добры ко мне; вообрази, как мне жаль расставаться со столькими друзьями.

Прощай, старина, передавай от меня сердечный привет дяде и тете. До свидания.

Винсент

Уточни, на каком вокзале тебе нужно быть: Северном или Южном.

Лондон
13 июня 1873 – 8 мая 1875

В мае 1873 года Винсента переводят в лондонский филиал фирмы «Гупиль и Ко». Тео к концу 1873 года переезжает в Гаагу, чтобы занять должность в том филиале, где прежде работал старший брат. На праздники вся семья собирается в Хелворте, где в то время живет семейство Ван Гог (преподобного Теодоруса Ван Гога, отца Винсента и Тео, часто переводят по службе). После краткого визита в центральный филиал «Гупиль и Ко» в Париже Винсент вновь возвращается в Лондон, где некоторое время работает в галерее «Холлоуэй и сыновья», сотрудничающей с компанией Гупиля. Винсент совершает долгие пешие прогулки по Лондону и его окрестностям, посещает службы в церквях и выступления проповедников. Братья много читают, их литературные вкусы вполне отражают модные тенденции своего времени: в числе любимого романтическая поэзия Генриха Гейне и Альфонса де Ламартина и викторианские романы Джордж Элиот.

009 (9). Тео Ван Гогу. Лондон, пятница, 13 июня 1873

Лондон, 13 июня 1873

Дорогой Тео,

тебе наверняка не терпится получить от меня письмо, и я больше не хочу заставлять тебя ждать.

Из дому мне сообщили, что ты сейчас живешь у господина Шмидта и что тебя навестил папа. Я искренне надеюсь, что тебе понравится там больше, чем в предыдущем пансионе, даже не сомневаюсь в этом. Напиши мне поскорее, я очень этого жду, и расскажи, как проходит нынче твой день и т. д. Обязательно напиши и о том, какие картины ты видел в последнее время, не вышло ли новых гравюр и литографий. Держи меня в курсе, ведь такое мне тут встречается не часто, так как здесь у фирмы есть только склад.

Мои дела, если учесть обстоятельства, идут очень хорошо.

Я живу в пансионе, который мне пока нравится. Кроме меня, в доме еще три немца, которые очень любят музыку и сами играют на фортепиано и поют, что делает вечера весьма приятными. Я не так сильно занят, как в Гааге, потому что на работе нужно быть с утра и лишь до 6 часов вечера, а в субботу я освобождаюсь уже в 4 часа. Живу я в предместье Лондона, здесь относительно спокойно, и это место чем-то напоминает Тилбург или подобный ему город.

Я очень приятно провел время в Париже и, как ты можешь догадаться, получил огромное удовольствие от всей той красоты, которую увидел на выставке, а также в Лувре и в Люксембурге. Магазин в Париже великолепен и гораздо больше, чем я себе представлял. Особенно на площади Оперы.

Жизнь здесь очень дорога, на пансион я трачу 18 шиллингов в неделю, не считая стирки, и к тому же приходится питаться в городе.

В прошлое воскресенье я вместе с мистером Обахом, моим начальником, ездил за город, в Бокс-Хилл: это большой холм (примерно в 6 часах от Л.), частично известняковые склоны которого покрыты самшитом, на одной из его сторон – роща с высокими дубами. Здесь потрясающе красивая природа, очень непохожая на голландскую или бельгийскую. Повсюду великолепные парки с высокими деревьями и кустарником. Там можно гулять. На Троицу я совершил чудесную вылазку с теми немцами, но эти господа тратят очень много денег, и я больше не буду с ними ездить.

Я был рад узнать от папы, что дядя Х. чувствует себя сносно. Передавай ему и тете сердечный привет от меня и расскажи им что-нибудь обо мне. Поприветствуй от моего имени господина Шмидта и Эдуарда и поскорее напиши мне. Прощай, будь здоров.

Винсент

мой адрес:

Care of Messrs Goupil & Co

17 Southampton Street

Strand

London[4].

011 (10). Тео Ван Гогу. Лондон, воскресенье, 20 июля 1873

Лондон, 20 июля 1873

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо, которое доставило мне массу удовольствия. Я рад, что твои дела идут хорошо и что тебе по-прежнему нравится жить у господина Шмидта. Мистер Обах остался доволен знакомством с тобой. Надеюсь, в будущем мы будем часто сотрудничать с вами. Картина Линдера великолепна.

Что касается гелиогравюр, то я приблизительно знаю, как они изготавливаются, но сам этого не видел и не настолько в этом разбираюсь, чтобы объяснить.

Поначалу английское искусство не слишком меня привлекало, к нему нужно привыкнуть. Однако здесь есть талантливые художники, в частности Миллес, который написал «Гугенота», «Офелию» и др. [полотна], гравюры с которых тебе, должно быть, уже встречались, они очень хороши. Затем Боутон, чью картину «Пуритане, идущие в церковь» ты знаешь по нашей «Galerie Photographique», у него я видел очень красивые вещи. Далее – представители старой школы: Констебль – это пейзажист, умерший лет тридцать назад, он великолепен: в его работах есть что-то от Диаза и Добиньи, Рейнольдса и Гейнсборо, которые в основном писали прекрасные женские портреты; и еще Тёрнер, гравюры с картин которого ты наверняка видел.

Здесь живут несколько хороших французских художников, в том числе Тиссо, репродукции картин которого есть в нашей фотоколлекции, а также Отто Вебер и Хейльбут. Последний сейчас создает ослепительные работы в духе Линдера.

Напиши, если сможешь, существуют ли [другие] фотографии картин Вотерса, помимо «Гуго ван дер Гуса» и «Марии Бургундской», и известны ли тебе репродукции картин Лажи и де Бракелера? Я имею в виду не старшего де Бракелера, а, кажется, одного из его сыновей, который на последней выставке в Брюсселе представил три великолепные картины, названные «Антверпен», «Школа» и «Атлас».

Мои дела идут хорошо, я много гуляю, живу в спокойном, уютном и чистом районе, мне воистину повезло. Правда, порой я с тоской вспоминаю те чудесные воскресные дни в Схевенингене и тому подобное, но это не беда.

Ты наверняка слышал, что Анна дома и что ей нездоровится, и это плохое начало ее отпуска, но мы будем надеяться, что сейчас ей уже лучше.

Спасибо тебе за то, что ты написал мне о картинах. Если когда-нибудь ты увидишь какие-либо работы Лажи, де Бракелера, Вотерса, Мариса, Тиссо, Георга Сааля, Юндта, Зиема, Мауве, непременно напиши мне: я очень люблю этих художников, и их полотна тебе наверняка встретятся.

Прилагаю копию стихотворения, где говорится об одном художнике, который «пришел в трактир „Зваан“, найдя там приют»: ты точно должен его помнить. Это настоящий Брабант, мне оно так нравится, Лис переписала его для меня в последний вечер, перед моим отъездом из дома. Как же мне хочется, чтобы ты побывал здесь! Что за чудесные дни мы с тобой провели в Гааге – я очень часто вспоминаю ту прогулку по дороге Рейсвейксенвег, то, как после дождя мы пили молоко на мельнице. Если присланные вами картины будут отправлены назад, то я пошлю тебе [с ними] изображение той мельницы кисти Вейсенбруха. Ты, должно быть, помнишь, что у него было прозвище «веселый мотив»: «Это прррекрасно, скажу я вам». С дорогой Рейсвейксенвег у меня, пожалуй, связаны самые приятные воспоминания. Когда нам доведется встретиться, мы, возможно, поговорим об этом.

А теперь, дружище, будь здоров, время от времени думай обо мне и напиши поскорее, я так радуюсь, когда получаю письма.

Винсент

Передавай привет господину Шмидту и Эдуарду. Как дела у дяди Хейна и тети? Напиши что-нибудь о них. Часто ли ты к ним заходишь? Передавай им горячий привет.

Вечерний час

Медленно разносился звук благовеста над полями,
Купавшимися в золоте предзакатного солнца.
Торжественный, трогательный час! Когда в деревне каждая мать внезапно
Останавливает стрекочущее колесо, осеняя себя крестным знамением.

Тогда же крестьянин в поле, останавливая своих пышущих паром коней,
Что тянут плуг, обнажает голову, бормоча «Аве».
Торжественный, трогательный час! Когда колокол возвещает о конце дня
Везде и повсюду, принуждая могучие, покрытые испариной головы
Склоняться перед Ним – тем, кто заставляет течь пот.

И для художника, который на тенистом склоне холма
С самой зари увлеченно пишет картину,
Призыв к вечерней молитве прозвучал как знак к возвращенью; неторопливо он вытер
Кисть и палитру и сложил их вместе с холстом в свой этюдник,
Убрал складной стул и начал, зевая, свой спуск по тропинке,
Которая, мягко петляя, вела через цветочные поля к деревне.
Но, как уже часто бывало, не дойдя до подножья холма,
Замер он в восхищении, чтобы еще раз вобрать в свою душу
Ту полную жизни картину, которая открылась его взору.

Перед ним простиралась деревня с холмами на севере и юге,
Между гребней которых на запад уходило алое солнце,
Изливая на мир богатство своих красок и лучезарную славу.
Колокол на серой, обвитой черно-зеленым плющом колокольне
Теперь замолк. Без движенья застыли в вышине коричневые
Лопасти мельниц; листва была неподвижна, и клубы синего дыма от торфа
Поднимались из труб над хижинами, такие прямые,
Что казалось, будто они зависли в мерцающем небе.

Как будто и деревня, и поля, и холмы – все вокруг, —
Закутавшись в плед из вечерней росы, отходили ко сну,
С прощальным поцелуем солнца, молчаливые и благодарные,
Вспоминая изобилие и покой, которым они могли каждый день наслаждаться.

Но вскоре эту тишину все же осторожно нарушили
Упоительные звуки вечера. Вдали, из лощины доносился
Затяжной звук рожка, призывавшего скот,
И в ответ на призыв пастуха на песчаную тропинку в овраге
Тотчас вышло разноцветное стадо коров,
С треском и щелканьем хлыст паренька гнал их вперед,
Пока они, поочередно вытягивая шеи и дружелюбно мыча,
Уже издалека приветствовали коровник, где их каждый вечер
Поджидала доярка, чтобы облегчить тугое вымя.
Деревня была осью, от которой расходились дороги,
Где бурлили движение и жизнь.
А еще крестьянин, сидя боком на своей гнедой лошади и насвистывая мелодию,
Вез на телеге домой борону или плуг с поля.

А вот румяная девушка с пучком душистого клевера в руках
И с ромашками и маками в волосах издалека поприветствовала кого-то,
Весело и игриво выкрикнув: «Доброго вечера!»
Дальше… Но на дорожке, по которой шел художник,
Вдруг послышался радостный смех:
Покачиваясь из стороны в сторону, к нему с грохотом приближалась
Телега, до самых краев наполненная собранной гречихой.
На ней сидели дети с венками на светлых головках оттенка соломы,
Радостно размахивая ольховыми ветками
Или низвергая на землю потоки цветов и зелени,
Пока вокруг повозки парни и девчонки
Прыгали и смеялись, будоража задремавшую округу.

С тихой улыбкой наблюдал художник из-за кустов,
Как компания медленно петляла по изрезанной колеями дороге.
«Да, – бормотал он, – да, Господу на небесах, должно быть,
Понравились радостные возгласы, которыми эти сердца
С такой простотой выражали свою благодарность, собирая последние
Плоды, ежегодно созревающие благодаря их трудам.
Да, потому что самая прекрасная молитва – это простая и невинная радость!»

Вот так, размышляя о покое и радости, которыми душа
Наслаждается в поле, или, вернее, еще раз с восторгом прокручивая в голове недавнюю прекрасную сцену
И оценивая ее с точки зрения художника,
Он, сам того не заметив, добрался до деревни.

Пурпур и желтизна на западе сменились серой мглой,
А с востока, позади церкви, поднялся полный
Медный диск луны, окутанный туманом,
Когда он пришел в трактир «Зваан», найдя там приют.

Ян ван Беерс «Бедняк»

017 (13) Тео Ван Гогу. Лондон, начало января 1874

Лондон, январь 1874

Дорогой Тео,

благодарю тебя за письмо.

От всего сердца желаю тебе счастливого Нового года. Знаю, что твои дела в фирме идут хорошо – мне рассказал об этом господин Терстех. Из твоего письма я понял, что у тебя лежит душа к искусству, и это славно, старина. Я рад, что ты любишь Милле, Жака, Шрейера, Ламбине, Франса Хальса и т. д., потому что, как говорит Мауве, «это то самое». Да, картина Милле «Анжелюс» – «это то самое».

Это изобилие, это поэзия. Как же мне хочется вновь побеседовать с тобой об искусстве, но сейчас мы можем лишь регулярно друг другу писать; желаю тебе найти как можно больше прекрасного, большинству людей редко это удается.

Далее я приведу имена некоторых художников, которых люблю особенно сильно: Шеффер, Деларош, Гебер, Гамон.

Лейс, Тиссо, Лажи, Боутон, Миллес, Маттейс Марис, де Гру, де Бракелер-младший.

Милле, Жюль Бретон, Фейен-Перрен, Эжен Фейен, Брион, Юндт, Георг Сааль. Израэльс, Анкер, Кнаус, Вотье, Журдан, Жалабер, Антинья, Конт-Кали, Рохюссен, Мейсонье, Замакоис, Мадраццо, Зием, Буден, Жером, Фромантен, де Турнемин, Пасини.

Декан, Боннингтон, Диаз, Т. Руссо, Труайон, Дюпре, Поль Гюэ, Коро, Шрейер, Жак, Отто Вебер, Добиньи, Уолберг, Бернье, Эмиль Бретон, Шеню, Сезар де Кок, мадемуазель Коллар. Бодмер, Куккук, Схелфхоут, Вейсенбрух и последние по счету, но не по значимости – Марис и Мауве.

Я бы мог перечислять имена бесконечно долго, а кроме того, следует также упомянуть всех их предшественников, и я уверен, что пропустил кое-кого из лучших современных художников.

Продолжай много гулять и всем сердцем люби природу, потому что это самый надежный способ научиться разбираться в искусстве. Художники понимают природу и любят ее и учат нас видеть.

И потом, бывают художники, которые не создают ничего, кроме прекрасного, которые не могут создать ничего дурного – так же, как бывают обычные люди, у которых все выходит удачно.

Мои дела идут хорошо, у меня уютное жилье, мне доставляет большое удовольствие исследовать Лондон и наблюдать за англичанами и их образом жизни, и еще у меня есть природа, искусство и поэзия. А если и этого недостаточно, чего же будет достаточно? И все же я не забываю Голландию, особенно Гаагу и Брабант.

На службе у каждого из нас много дел, мы составляем опись, которая, впрочем, будет готова через 5 дней, так что нам будет чуть легче, чем вам в Гааге.

Надеюсь, что ты, как и я, хорошо провел Рождество.

Ну, дружище, будь здоров и напиши мне как можно скорее, сейчас я написал то, что пришло в голову, надеюсь, что ты сможешь во всем этом разобраться. Прощай, передавай привет коллегам и тем, кто будет обо мне спрашивать, в особенности всем домашним тетушки Фи и Хаанебеков.

Винсент

Прилагаю пару слов для господина Рооса.

022 (16). Тео Ван Гогу. Лондон, четверг, 30 апреля 1874

Лондон, 30 апреля 1874

Дорогой Тео,

от всего сердца поздравляю тебя с днем рождения, будь благонадежен и не озирайся назад, тогда все получится.

Меня обрадовало твое последнее письмо. Несколько дней назад я послал тебе репродукцию Жаке «Девушка с мечом», так как подумал, что тебе хотелось бы ее иметь.

Картина ван Горкома не очень грязная. (Между нами, я ее не видел, но сообщи ему, что я написал: она не очень грязная.)

Как поживают Мауве и Йет Карбентус? Напиши мне что-нибудь о них.

Это хорошо, что ты бываешь у Хаанебека.

Если я приеду в Голландию, то, возможно, на день-другой заеду в Гаагу, потому что Гаага для меня – как второй дом. (Я остановлюсь у тебя.)

Я бы хотел также прогуляться в Де Винк. Я гуляю здесь так часто, как могу, но у меня очень много дел. Здесь потрясающе красиво (хоть это и город). Во всех садах цветет сирень и боярышник, бобовник и т. д., каштаны великолепны.

Если по-настоящему любить природу, везде увидишь красоту. Но иногда я все же ужасно тоскую по Голландии, и в особенности по Хелворту.

Я вовсю садовничаю и засадил весь наш садик душистым горошком, маком и резедой, остается ждать и смотреть, что из этого вырастет.

Я наслаждаюсь прогулками от дома до фирмы, а вечером из фирмы до дома, это примерно три четверти часа пешком.

Чудесно, что здесь так рано заканчивают, мы закрываемся в 6 часов, но, несмотря на это, работаем не меньше.

Поприветствуй всех знакомых у Терстехов, Хаанебеков и Карбентусов, в особенности Рооса, также домашних дяди Помпе, потому что они уезжают в Кампен, и господина Бакхейзена и т. д.

Желаю тебе всего наилучшего,

Винсент

Здесь отцвели яблони и проч., и это было красиво; мне кажется, что все здесь происходит раньше, чем в Голландии.

Как только узнаю что-то более определенное по поводу моей поездки домой, я тотчас тебе напишу. Однако я опасаюсь, что это может случиться недели через четыре, не раньше. Напиши как можно скорее.

033 (26). Тео Ван Гогу. Лондон, суббота, 8 мая 1875

Лондон, 8 мая 1875

Дорогой Тео,

спасибо за твое последнее письмо. Как дела у больной?[5] Папа уже сообщил мне о ее болезни, но я не знал, что это настолько серьезно, как ты описываешь.

Напиши об этом поскорее, если захочешь. Да, старина, «что скажем мы»?

К. М. и господин Терстех приезжали сюда и в прошлую субботу опять уехали. Они, по моему мнению, провели слишком много времени в Хрустальном дворце и в других местах, куда им и ходить-то не стоило. Полагаю, они могли бы также посмотреть, где я живу.

Ты спрашиваешь меня об Анне, но об этом мы поговорим позже.

Я надеюсь и верю, что не являюсь тем, кем меня многие считают сейчас, поглядим, должно пройти время; возможно, через пару лет то же самое будут говорить о тебе, по крайней мере, если ты останешься тем, кто ты есть, мой брат, – в двойном смысле этого слова.

Кланяюсь, и передавай привет больной. Жму руку.

Винсент

Чтобы действовать внутри мира, следует умереть для себя. Народ, сделавшийся провозвестником религиозной идеи, отныне имеет лишь одно отечество – эту идею. Человек существует в этом мире не только для того, чтобы быть счастливым, даже не для того, чтобы просто быть честным. Он существует для того, чтобы воплотить великие замыслы через общество, чтобы прийти к благородству и преодолеть вульгарность, в которой влачит свои дни почти каждый.

Ренан[6]

Париж
6 июля 1875 – 28 марта 1876

В середине мая 1875 года Винсент возвращается в Париж, где поступает на службу в центральный филиал фирмы «Гупиль и Ко». В Париже он посещает музеи, в письмах направляя Тео подробные отчеты о виденном на Салоне, в Лувре и Люксембургском музее, рассказывает о своей коллекции гравюр. Но, помимо увлечения искусством, все явственней становится интерес к религии, пробудившийся еще в Лондоне. Последнему способствует, в частности, дружба с Гарри Гледуэлом – молодым человеком, с которым Винсент снимает комнату на Монмартре и которому ночь за ночью читает вслух Библию. Отзвуки этой увлеченности хорошо заметны и в письмах Винсента к брату и домашним, которые полнятся явными или скрытыми цитатами из евангельских и других библейских текстов, отрывками религиозных гимнов и пр.

Судя по всему, духовные искания молодого человека стали последней каплей, переполнившей чашу терпения «господ Гупиль и Ко», – в отличие от брата Тео, Винсент и прежде не мог похвастаться успехами на службе.

После возвращения из Эттена, где с октября 1875 года жила семья Ван Гог и где семья собиралась вместе на Рождество, Винсент узнаёт о намерении работодателей уволить его из фирмы.

037 (30). Тео Ван Гогу. Париж, вторник, 6 июля 1875

Париж, 6 июля [187]5

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо, да, мой мальчик, я так и думал[7]. Ты должен мне написать, как у тебя обстоят дела с английским языком. Ты что-нибудь предпринял по этому поводу? Если нет, это не такая уж большая беда.

Я снял комнатку на Монмартре, которая понравилась бы тебе: маленькая, но выходит на садик, поросший плющом и девичьим виноградом.

Хочу рассказать тебе о гравюрах у меня на стене.

Рёйсдаль – «Куст»

Тот же – «Беление холстов»

Рембрандт – «Чтение Библии» (большая комната в старом голландском доме (вечер, свеча на столе), молодая мать сидит у детской колыбели и читает Библию; пожилая женщина сидит и слушает, это заставляет задуматься: истинно говорю вам, «ибо где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»; это старинная гравюра на меди, такая же большая, как и «Куст», она великолепна.)

Ф. де Шампень – «Портрет дамы»

Коро – «Вечер»

Он же – То же название

Бодмер – «Фонтенбло»

Боннингтон – «Дорога»

Труайон – «Утро»

Жюль Дюпре – «Вечер» (привал)

Марис – «Прачка»

Он же – «Крещение».

Милле – «Часы дня» (гравюра на дереве, четыре листа)

Ван дер Маатен – «Похороны в хлебах»

Добиньи – «Заря» (поющий петух)

Шарле – «Гостеприимство» (ферма, окруженная соснами, зима, снег, крестьянин и солдат у дверей)

Эд. Фрер – «Швеи»

Он же – «Бочар».

А теперь, мальчик мой, будь здоров, ты знаешь, как важны долготерпение и кротость. Давай оставаться добрыми друзьями.

Прощай.

Винсент

038 (31). Тео Ван Гогу. Париж, четверг, 15 июля 1875

Париж, 15 июля [187]5

Дорогой Тео,

сюда вновь приезжал дядя Вт.[8], я провел немало времени с ним, и мы многое обсудили. Я спросил его, не считает ли он возможным отправить тебя сюда, в парижскую контору. Поначалу он и слышать об этом не желал и сказал, что будет намного лучше, если ты останешься в Гааге; однако я настаивал, и теперь ты можешь рассчитывать на то, что он об этом не забудет.

Вероятно, по возвращении в Гаагу он побеседует с тобой об этом; если так, сохраняй спокойствие, и пусть он говорит что хочет; тебе не будет от этого вреда, к тому же, возможно, он будет полезен тебе позднее. Не упоминай меня, если это окажется некстати.

Он довольно остроумен. Когда я прошлой зимой был здесь, он среди прочего сказал мне: «Может, я не смыслю в сверхъестественном, но о естественном знаю все», – я точно не помню его слов, но смысл сводился именно к этому.

Я также хочу тебе сообщить, что его любимая картина – «Утраченные иллюзии» Глейра. Сент-Бёв говорил: «Il est dans la pluspart des hommes un poëte mort jeune, à qui l’homme survit»[9]. А Мюссе – так: «Sachez qu’en nous il existe souvent, un poëte endormi, toujours jeune & vivant»[10]. Я полагаю, что первое относится к дяде Винсенту. Теперь ты знаешь, с кем будешь иметь дело, так что будь готов.

Попроси его без обиняков устроить так, чтобы ты приехал сюда или в Лондон.

Благодарю тебя за письмо, которое я получил сегодня утром, и за стихотворение Рюккерта. У тебя есть другие его стихи? Мне бы хотелось почитать и их тоже. Если представится возможность, я пошлю тебе французскую Библию и «О подражании Христу». Возможно, это была любимая книга той женщины, которую написал Ф. де Шампень; в Лувре есть портрет ее дочери, монашки, также кисти Ф. де Ш., на стул рядом с собой она положила «О подражании Христу».

Папа однажды написал мне: «Как ты знаешь, те уста, что произнесли „будьте просты, как голуби“, тут же добавили: „и мудры, как змеи“». Ты тоже помни об этом и продолжай мне верить.

Твой любящий брат Винсент

У тебя в магазине есть репродукции картин Мейсонье? Рассматривай их почаще, он писал мужчин. Возможно, ты знаешь «Курильщика у окна» и «Молодого человека за обедом».

046 (36a). Тео Ван Гогу. Париж, четверг, 9 сентября 1875, или около этой даты

Дорогой Тео,

ты не ожидал получить свое же письмо, не правда ли?

Нет, мой мальчик, это не тот путь, по которому следует идти.

Смерть Вехюйзена, конечно, печальное событие, но печально оно по другой причине, а не по той, о которой ты говоришь. Держи глаза открытыми и старайся стать сильным и решительным. Та книга Мишле предназначалась ему?

Тео, я бы хотел сделать предложение, которое тебя, возможно, удивит. Больше не читай Мишле и никаких других книг (кроме Библии) до тех пор, пока мы вновь не увидимся на Рождество, и делай так, как я тебе говорю, – чаще проводи вечера у ван Стокума, Борхерса и др. Полагаю, что ты не пожалеешь, ты почувствуешь себя гораздо более свободным, когда начнешь придерживаться этого распорядка.

Будь осторожен с теми словами[11], которые я подчеркнул в твоем письме.

Да, конечно, тихая грусть существует, слава богу, но я не знаю, дозволено ли нам уже ее испытывать, – ты видишь, я пишу «нам»: у меня прав не больше, чем у тебя.

Папа написал мне в последнем письме: «Грусть не причиняет боли, но заставляет нас смотреть на вещи более святым взглядом». Это настоящая «тихая грусть», чистое золото, но мы к этому еще не готовы и долго не будем готовы. Давай сохранять надежду и молиться о том, чтобы этого достичь, и продолжай мне верить.

Твой любящий брат Винсент

Я прошел чуть более долгий путь, чем ты, и уже сейчас понимаю, что, к сожалению, слова «la jeunesse & l’adolescence ne sont que vanité»[12] почти полностью справедливы. Так что будь молодцом, старина, крепко жму тебе руку.

049 (38). Тео Ван Гогу. Париж, пятница, 17 сентября 1875

Париж, 17 сент. 1875

Дорогой Тео,

восприимчивость, даже утонченная восприимчивость к красоте природы – не то же самое, что религиозное чувство, хотя я полагаю, что они тесно связаны друг с другом. То же самое относится и к восприятию искусства. Не слишком втягивайся в него.

Важнее всего сохранять любовь к делу и к своей работе и уважительное отношение к господину Терстеху – позднее ты поймешь, почему он этого заслуживает. Однако не стоит слишком усердствовать и в этом.

Почти все восприимчивы к природе, кто-то меньше, кто-то больше, но лишь немногие чувствуют, что Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине. Папа – один из этих немногих, а также мама, и я полагаю, что дядя Винсент тоже.

Ты знаешь, что написано: «И мир проходит, и величие его»[13], а с другой стороны, сказано также, что «часть, которая не отнимется», «сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную». Давай также молиться о том, чтобы мы в Бога богатели. Однако не размышляй слишком долго на эти темы – они со временем сами прояснятся для тебя – и делай то, что я тебе посоветовал. Давай помолимся, чтобы на нашу долю выпало стать нищими духом, чье есть Царство Небесное, рабами Божьими. Ибо мы еще не являемся ими, ведь зачастую у нас в глазу есть бревна, о которых мы не подозреваем; давай помолимся, чтобы наше око стало чисто, тогда и мы будем совершенно чисты.

Кланяйся от меня Роосам и тем, кто будет спрашивать обо мне, и продолжай мне верить.

Твой любящий брат Винсент

055 (42). Тео Ван Гогу. Париж, понедельник, 11 октября 1875

Goupil & Cie

Editeurs Imprimeurs

Estampes Françaises & Étrangères

Tableaux Modernes

Rue Chaptal, 9, PARIS.

Succursales à la Haye, Londres, Berlin, New-York[14]

Париж, 11 октября [187]5

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо, которое я получил сегодня утром. В этот раз я хочу тебе написать так, как делаю не часто, а именно хочу обстоятельнее рассказать о своей жизни тут.

Как ты уже знаешь, я обитаю на Монмартре. Здесь же живет молодой восемнадцатилетний англичанин, служащий фирмы, его отец – лондонский торговец предметами искусства, и, вероятно, впоследствии юноша перейдет в фирму своего родителя. Он еще никогда не жил вне своего дома и в первые недели пребывания здесь был ужасным недотепой: например, он ел утром, днем и вечером хлеб за 4–6 су (заметь, хлеб здесь дешев), дополняя это несколькими фунтами яблок и груш и т. д. Несмотря на это, он худой как щепка, с рядом крепких зубов, большими алыми губами, блестящими глазами, большими оттопыренными ушами, обычно красными, очень коротко стриженными черными волосами и т. д. и т. д.

Уверяю тебя, совершенно иное существо по сравнению с «Дамой» Филиппа де Шампеня. Поначалу над этим молодым человеком все потешались, даже я. Но постепенно он мне полюбился, и теперь, поверь, мне очень приятно проводить вечера в его обществе. У него совершенно наивное и неиспорченное сердце, и он очень хорошо работает в фирме. Каждый вечер мы вместе идем домой, перекусываем чем-нибудь в моей комнате, и оставшуюся часть вечера я читаю вслух, в основном Библию – мы собираемся прочесть ее целиком. Утром, между 5 и 6 утра, он приходит меня будить; мы завтракаем в моей комнате и около 8 часов отправляемся на работу. В последнее время он пытается быть более умеренным в еде и начал собирать гравюры, с чем я ему помогаю.

Вчера мы с ним побывали в Люксембурге[15], и я ему показал картины, которые меня больше всего привлекают. Воистину «Ты утаил это от мудрых и разумных и открыл то младенцам!»:

Ж. Бретон: «Одна», «Освящение пшеницы», «Возвращение сборщиков пшеницы»;

Брион: «Ной», «Паломники на гору Сент-Одиль»;

Бернье: «Поля зимой»;

Каба: «Пруд» и «Осенний вечер»;

Эмиль Бретон: «Зимний вечер»; Бодмер: «Фонтенбло»;

Дюверже: «Труженик и его дети»;

Милле: «Церковь в Гревиле»;

Добиньи: «Весна» и «Осень»;

Франсе: «Конец зимы» и «Кладбище»;

Глейр: «Утраченные иллюзии» и Гебер: «Христос в оливковой роще» и «Малярия», а также Роза Бонёр: «Пахота» и т. д.

Еще картина одного художника (я не могу вспомнить его имени): монастырь, где монахи принимают чужестранца и вдруг замечают, что это Иисус. На стене монастыря написано: «L’homme s’agite & Dieu le mène. – Qui vous reçoit, me recoit & qui Me reçoit, reçoit celui qui m’a envoyé»[16].

На службе я берусь за все, что может рука делать, такова наша работа на всю жизнь, мой мальчик, лишь бы я мог ее выполнять, прилагая все силы!

Сделал ли ты то, что я тебе советовал: убрал ли подальше книги Мишле, Ренана и т. д.? Я уверен, что таким образом ты быстрее обретешь покой. Не стоит забывать пассаж Мишле о женском портрете Ф. де Шампеня, помни также и Ренана, но все же отложи их. «Нашел ты мед – ешь, сколько тебе потребно, чтобы не пресытиться им и не изблевать его» – так или примерно так написано в Притчах. Известен ли тебе Эркман Шатриан: «Новобранец», «Ватерлоо», «Тереза» и, главное, «Друг Фриц»? Прочитай их еще раз, если сумеешь достать. Жизнь хороша разнообразием (при условии, что мы все же по большей части заботимся лишь о простой пище; не просто так сказано: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день»), и тетива лука не может быть натянута вечно. Не обижайся на меня за то, что я разъясняю то одно, то другое. Я знаю, что и ты разумен. Не считай все положительным и научись сам видеть разницу между относительно хорошим и дурным; и пусть это чувство укажет тебе правильный путь в соответствии с высшим Провидением, потому что, мой мальчик, нам так нужно, «чтобы Бог вел нас». Напиши мне вновь как можно скорее и подробнее, кланяйся от меня знакомым, в особенности господину Терстеху и его родным, и пусть у тебя все складывается наилучшим образом, прощай, продолжай мне верить.

Твой любящий брат Винсент

061 (48). Тео Ван Гогу. Париж, пятница, 10 декабря 1875

Goupil & Cie

Editeurs Imprimeurs

Estampes Françaises & Étrangères

Tableaux Modernes

Rue Chaptal, 9, PARIS.

Succursales à la Haye, Londres, Berlin, New-York.

Париж, 10 дек. [187]5

Дорогой Тео,

посылаю тебе то, что обещал. Ты наверняка оценишь книгу Жюля Бретона. Одно его стихотворение меня особенно тронуло, оно называется «Иллюзии». Да будет счастлив тот, чье сердце настроено таким образом.

«Любящим Бога все содействует ко благу», – красиво сказано. Так и с тобой будет, и у тебя останется хорошее впечатление от этих непростых дней.

Но напиши же поскорее, как идут твои дела и если ты до сих пор нездоров, то когда, по мнению доктора, поправишься?

Надеюсь приехать в Эттен через 14 дней, можешь представить, как я об этом мечтаю!

Я уже тебе писал, что опять пристрастился к трубке и т. д.? В своей трубке я вновь нашел старого верного друга, и теперь, думаю, мы больше не расстанемся.

Я слышал, что дядя Винсент тоже курит.

Кланяйся от меня всем Роосам, мы оба пережили много хорошего в этом доме и обрели там сильную и надежную поддержку.

Сейчас у нас здесь находится [картина] «Воскресное зимнее утро». Она тебе знакома, не так ли? На ней изображена сельская улица с крестьянскими домами и амбарами, а в конце ее – церковь, окруженная тополями. Все покрыто снегом, на фоне которого – идущие в церковь черные фигуры. Это говорит нам о том, что зима холодна, но людские сердца горячи.

Пусть твои дела идут как можно лучше, и продолжай мне верить.

Твой любящий брат Винсент

Упаковки шоколада, помеченные крестом, предназначены для тебя, две другие – для госпожи Роос. Выкури сигареты вместе с домочадцами. Прощай.

065 (50). Тео Ван Гогу. Париж, понедельник, 10 января 1876

Goupil & Cie

Editeurs Imprimeurs

Estampes Françaises & Étrangères

Tableaux Modernes

Rue Chaptal, 9, PARIS.

Succursales à la Haye, Londres, Berlin, New-York.

Париж, 10 января [187]5

Дорогой Тео,

я не писал тебе со времени нашей последней встречи; за это время произошло то, что не стало для меня полной неожиданностью.

Вновь встретив господина Буссо, я спросил его, не будет ли Его Благородие против, если я и в этом году продолжу работать в фирме, и нет ли у него серьезных нареканий в мой адрес.

Однако оказалось, что нарекания были, и Его Благородие, словно поймав меня на слове, [сообщил мне] чтобы 1 апреля я, поблагодарив хозяев за все то, чему я научился в их фирме, оставил ее.

Когда яблоко созрело, даже самый легкий ветерок может сбить его с ветки, так и здесь; я действительно делал такие вещи, которые в определенном смысле были весьма неправильными, и поэтому мало что мог возразить.

Мне до сих пор не очень ясно, мой мальчик, что я буду делать теперь, но мы должны сохранять надежду и присутствие духа.

Будь так добр, покажи эту записку господину Терстеху, пусть Его Благородие знает, но будет лучше, полагаю, если ты пока не будешь это обсуждать ни с кем другим и сделаешь вид, будто бы ничего не случилось.

Напиши мне поскорее вновь и продолжай мне верить.

Твой любящий брат Винсент

072 (57). Тео Ван Гогу. Париж, четверг, 23 марта 1876

Goupil & Cie

Editeurs Imprimeurs

Estampes Françaises & Étrangères

Tableaux Modernes

Rue Chaptal, 9, PARIS.

Succursales à la Haye, Londres, Berlin, New-York.

Париж, 23 марта [187]6

Дорогой Тео,

прилагаю к этому письму книгу Лонгфелло, он наверняка станет твоим другом.

Сегодня я вновь написал по двум объявлениям: я продолжаю это делать, хотя большинство моих писем остается без ответа.

Мое время здесь подходит к концу.

За время своего путешествия ты наверняка увидишь много всего красивого; хотя любовь к природе – не «то самое», но все же прекрасно, когда она есть, и пусть она останется с нами навсегда.

И сейчас ты «во многих трактирах найдешь приют», порой в этом тоже есть некая прелесть. Тебе известно, что однажды я отправился пешком в Брайтон: я всегда вспоминаю об этом с удовольствием. Меблированные комнаты в Англии зачастую такие симпатичные, Лонгфелло описывает это в «Рассказах придорожной гостиницы».

Мою должность в галерее займет Гледуэл, и он уже здесь, чтобы ко времени моего ухода быть в курсе всех дел. Я успел увидеть картины, предназначенные для Салона, в том числе два больших прекрасных полотна Габриэля: утро на лугу, сквозь росу виден вдали город, а другую мы бы назвали «тусклым солнцем».

А также два больших [полотна] Ксавье де Кока: на одном изображен вечер в начале лета, луг в обрамлении тополей, вдалеке – ферма и поля и девушка, которая гонит коров домой. На переднем плане – заболоченный пруд, близ которого лежат в траве три коровы: белая, черная и рыжая; солнце уже село, а небо стало нежно-желтым, на его фоне – темные деревья.

Я пишу в большой спешке, как ты можешь заметить по моему почерку. Счастливого пути и все еще

твой любящий брат Винсент

Рамсгейт. Дордрехт. Амстердам. Боринаж и Брюссель
«Твой брат впервые проповедовал в доме Господнем…»

Рамсгейт, Уэлвин и Айлворт
17 апреля – 25 ноября 1876

После увольнения из «Гупиль и Ко» Винсент отправляется в Рамсгейт, близ Лондона, чтобы занять должность помощника учителя в школе-интернате для мальчиков под руководством Уильяма Стокса. После месяца на испытательном сроке ему позволяют остаться, однако без жалованья. Вскоре школа переезжает в Айлворт. В июле Винсент переходит на службу в другую школу в Айлворте, которой руководит методистский священник Томас Слейд-Джонс. Письма брату, относящиеся к этому периоду, становятся значительно длиннее и полны явных и скрытых отсылок к библейским текстам, помимо которых Винсент увлеченно читает и цитирует литературу, подходящую его нынешнему настроению: романы «Сцены из жизни духовенства» и «Феликс Холт» писательницы Джордж Элиот, «Путь паломника» Джона Беньяна и трактат Фомы Кемпийского «О подражании Христу».

Винсент вдохновлен представившейся ему возможностью подготовить и прочесть проповедь; затем на общественных началах Винсент некоторое время проповедует в церкви Тернем-Грин и преподает в воскресной школе при ней. На семейном совете во время рождественских каникул решено, что, поскольку перспективы, открывающиеся перед ним в Англии, незавидны, Винсенту будет лучше вернуться в Нидерланды.

075 (—). Теодорусу Ван Гогу и Анне Ван Гог-Карбентус. Рамсгейт, понедельник, 17 апреля 1876

Хорошо добрался. Интернат, 24 мальчика. Полагаю, это славно. Всем поклон.

В. В. Г.

076 (60). Теодорусу Ван Гогу и Анне Ван Гог-Карбентус. Рамсгейт, понедельник, 17 апреля 1876

Рамсгейт, 17 апреля [1876]

Дорогие папа и мама,

вы уже, должно быть, получили телеграмму, но наверняка хотели бы услышать подробности. В вагоне я написал кое-что и посылаю это вам, чтобы вы знали, как я провел время в поездке.

Пятница

Сегодня мы хотим быть вместе. Что важнее: радость от новой встречи или грусть прощания?

Мы уже не раз прощались друг с другом; в этот раз грусти было больше, чем раньше, с обеих сторон, но и бесстрашия тоже благодаря более твердой вере, более сильной потребности в благословении. И разве не сопереживала нам природа? Пару часов назад было очень пасмурно и довольно промозгло.

Теперь я смотрю на бескрайние луга: там все замерло, солнце садится за серыми облаками, покрывая золотым маревом землю. В эти первые часы после прощания – которые вы проведете в церкви, а я на вокзале и в поезде – мы так скучаем друг по другу и так много думаем об остальных: о Тео и Анне и о прочих сестрах и братьях.

Мы только что проехали Зевенберген, и я вспомнил тот день, когда вы привезли меня туда, и как я, стоя на крыльце господина Провили, смотрел вслед вашей повозке, уезжавшей по мокрой дороге. А потом тот вечер, когда мой отец впервые приехал меня навестить. И тот первый приезд домой на Рождество.

Суббота и воскресенье

На корабле я очень много думал об Анне, все напоминало мне о нашем с ней совместном путешествии.

Погода была ясная, и Маас был невероятно красив и еще вид дюн с моря – белых, сверкавших на солнце. Последним, что я увидел в Голландии, стала маленькая серая колокольня.

Время до заката я провел на палубе, но потом стало немного холодно и промозгло.

На следующее утро, в поезде, что шел из Хариджа в Лондон, я любовался черными пашнями в предрассветных сумерках и зелеными лугами с овцами и ягнятами; там и сям виднелись живые колючие изгороди, было и несколько больших дубов с темными ветками и покрытыми серым мхом стволами. На тускло-голубом небе оставалось несколько звезд, над горизонтом тянулась полоса серых облаков. Еще до того, как взошло солнце, я услышал пение жаворонка.

Когда мы прибыли на последнюю перед Лондоном станцию, взошло солнце. Полоса серых облаков исчезла, и появилось солнце, такое простое и невероятно большое – настоящее пасхальное светило. Трава блестела от росы и ночных заморозков.

Но все же мне больше по сердцу тот серый час, когда мы прощались друг с другом.

В субботу днем я оставался на палубе, пока солнце не зашло. Всюду, куда бы ни падал взгляд, вода была темно-синей, а волны – довольно высокими, с белыми барашками. Берег уже пропал из виду. Небо было голубым, чистым и без единого облачка.

Заходящее солнце отбрасывало полоску блестящего света на воду.

Это было грандиозное и величественное зрелище, но все же более простые, тихие вещи поражают гораздо глубже: сейчас я невольно вздрогнул, вспомнив ночь в душной каюте, с курящими и поющими пассажирами.

Поезд из Лондона в Рамсгейт отправлялся через 2 часа после моего прибытия. Дорога заняла еще примерно 4¹/₂ часа. Это был живописный путь, кроме того, часть его проходила по холмистой местности. Внизу холмы покрыты редкой травой, а наверху – дубовыми лесами. Очень напоминает наши дюны. Между холмами расположилась деревня с серой церковью, которая поросла плющом, как и большинство домов. Фруктовые сады были в цвету, небо было голубым, с серыми и белыми облаками.

Мы также проезжали мимо Кентербери, города, где осталось много средневековых зданий, особенно великолепна там церковь в окружении вязов. Раньше мне попадались картины с видами этого города.

Как вы можете представить, задолго до прибытия я уже сидел у окна, высматривая Рамсгейт.

Около часа я прибыл к мистеру Стоксу. Его не было на месте, но он вернется сегодня вечером. Пока он отсутствует, его заменяет сын (ему 23 года, я полагаю), школьный учитель из Лондона. Миссис Стокс я встретил днем за обедом. Здесь 24 мальчика от десяти до четырнадцати лет. (Было приятно смотреть, как эти 24 мальчика едят.)

Итак, школа невелика. Окно выходит на море.

После еды мы пошли прогуляться по берегу, там очень красиво. Дома на море в основном построены из желтого камня, в простом готическом стиле, их сады полны кедров и темных вечнозеленых кустарников.

Там есть порт, в нем полно кораблей, и он окружен каменными набережными, по которым можно гулять. А если пройти дальше, видно море в его естественном состоянии, и это красиво.

Вчера все было окрашено в серый цвет.

Вечером мы с мальчиками пошли в церковь. На стене церкви надпись: «Я с вами во все дни до скончания века».

Мальчики ложатся спать в 8 часов и встают в 6.

Еще здесь есть младший учитель, ему 17 лет. Он, 4 мальчика и я спим в доме неподалеку: там мне отвели маленькую комнатку, на стены которой не помешает повесить пару гравюр.

На сегодня достаточно, какие славные дни мы с вами провели, благодарю, благодарю за все. Передавайте большой привет Лис, Албертине и братьям, и я мысленно жму [вам] руку.

Любящий вас Винсент

Спасибо за ваши письма, которые я только что получил. Я напишу вскоре опять – после того, как проведу здесь несколько дней и увижусь с мистером Стоксом.

079 (63). Тео Ван Гогу. Рамсгейт, пятница, 28 апреля 1876

Рамсгейт, 28 апреля 1876

Дорогой Тео,

многие лета; мои самые сердечные поздравления с этим днем, пусть наша любовь друг к другу будет только крепнуть с возрастом.

Я так рад, что у нас с тобой так много общего: не только воспоминания о прошлом, но и то, что ты работаешь в той же фирме, в которой я трудился до недавнего времени, а значит, ты знаешь такое же количество людей и мест, что и я; кроме того, ты, как и я, очень любишь природу и искусство.

Ты, должно быть, уже получил письмо с объявлением Анны [о поиске работы]. Еще одно объявление размещено в «Daily News», и нам остается только надеяться на успех.

Мистер Стокс рассказал мне, что после каникул он планирует переехать – разумеется, вместе со всей школой – в деревню на берегу Темзы, часах в трех езды от Лондона. Там он обустроит школу иначе и, возможно, расширит.

А сейчас расскажу о прогулке, которую мы вчера совершили. Мы отправились в морскую бухту, дорога проходила через поля молодой пшеницы, вдоль живых изгородей боярышника и т. п. Придя туда, мы увидели слева высокую отвесную стену из песка и камней, высотой с трехэтажный дом. Наверху росли старые корявые кусты боярышника – их стволы и ветви, черные и серые от коркового лишайника, из-за [постоянного] ветра склонились в одну сторону, – а также несколько кустов бузины.

Мы шли по берегу, покрытому большими серыми камнями, известняком и ракушками.

Справа от нас было море – очень спокойное, будто тихий пруд, – и в нем отражался свет чистого серого неба, где заходило солнце. Было время отлива, и вода стояла очень низко.

Спасибо за твое вчерашнее письмо, я очень рад, что Виллем Валкис начнет работать в фирме. Кланяйся ему от меня. Я бы хотел когда-нибудь опять прогуляться с вами обоими по роще Босьес к Схевенингену.

Хорошего тебе дня сегодня, и поприветствуй от моего имени всех, кто будет обо мне спрашивать, и верь мне.

Твой любящий брат Винсент

Хорошего тебе дня сегодня, мой мальчик, и счастливого и благословенного года. Это важный возраст, которого мы оба уже достигли и от которого теперь многое зависит. Пусть все сложится удачно.

Я буду рад, если Анна что-нибудь найдет, но такие места, какого она хочет, все еще довольно редки. Здешняя больная дама, которой требовался уход, получила 300 писем в ответ на свое объявление.

Крепко жму тебе руку в мыслях. Прощай!

083 (67). Тео Ван Гогу. Рамсгейт, среда, 31 мая 1876

Рамсгейт, 31 мая 1876

Дорогой Тео,

молодец, что съездил 21 мая в Эттен, это счастье, что четыре из шести [наших] были дома. Папа в подробностях написал мне, как прошел тот день. Благодарю также за твое последнее письмо.

Писал ли я тебе о шторме, свидетелем которого недавно стал? Море было желтоватым, в особенности на уровне пляжа; на горизонте одна-единственная полоска света, и над ней – невероятно огромные темно-серые облака, и можно было увидеть, как из них косыми линиями льется дождь. Ветер сдувал белую пыль с тропинки на камни в море и сгибал росшие на скалах цветущие кусты боярышника и желтофиоли.

Рисунок из письма 083

Справа были поля молодой зеленой пшеницы, а вдалеке – город с башнями, мельницами, шиферными крышами, домами в готическом стиле и портом внизу, между двух вдающихся в море дамб; он напоминал города с гравюр Альбрехта Дюрера. В прошлое воскресенье я тоже наблюдал за морем, все было темно-серым, но на горизонте уже брезжил рассвет. Было еще очень рано, но уже пел жаворонок. И соловьи в садах у моря. Вдалеке – свет маяка, сторожевой корабль и т. д.

Той же ночью я смотрел из окна своей комнаты на видневшиеся вдалеке крыши домов и на верхушки вязов, темных на фоне ночного неба. Над крышами блестела одна-единственная, но красивая, большая и дружелюбная звезда. И я думал обо всех нас, о годах моей жизни, что уже прошли, и о нашем доме, и мне вспомнились эти слова и это чувство: «Не дай мне быть беспутным сыном, дай мне еще свое благословение, не потому, что его достоин, но ради воли моей матери. Ты есть Любовь, все покрывающая. Без Твоего непреходящего благословения мы бессильны».

Прилагаю рисунок с видом из окна школы, откуда мальчики смотрят вслед своим родителям, возвращающимся на станцию после визита к ним. Многие [из них] никогда не забудут вид из этого окна. Жаль, ты не мог этого видеть на той неделе, когда у нас были дождливые дни, особенно в сумерках, когда зажигаются фонари и их свет отражается в мокрой мостовой.

В те дни мистер Стокс бывал не в духе, и если мальчики, по его мнению, слишком сильно шумели, вечерами они оставались без хлеба и чая. Ты бы видел, как они стояли и смотрели из того окна, в этом было что-то меланхоличное; еда и питье – то малое, на что они могут надеяться и что помогает им пережить каждый день.

Мне бы хотелось, чтобы ты увидел, как они идут по темной лестнице и затем через коридор к столу. И все это освещает дружелюбное солнце.

Еще одно особенное место – комната с прогнившим полом и шестью тазами, где они моются стоя и где на умывальный столик через разбитое оконное стекло падает лишь бледный луч света, – действительно, картина довольно тоскливая. Я бы с удовольствием провел с ними зиму, просто чтобы узнать, на что это похоже.

Ребята поставили масляное пятно на твоем рисунке, прости их за это.

Прилагаю несколько строк для дяди Яна.

А теперь хорошего вечера, и если кто-нибудь будет спрашивать обо мне, пожелай им от меня хорошего дня. Навести как-нибудь Борхерса. Если увидишь его, кланяйся ему от меня, а также Виллему Валкису и всем у Роосов. Мысленно жму руку.

Твой любящий брат Винсент

084 (69). Тео Ван Гогу. Уэлвин, суббота, 17 июня 1876

Уэлвин, 17 июня 1876

Дорогой Тео,

в прошлый понедельник я отправился из Рамсгейта в Лондон. Мне предстоял долгий путь, и, когда я уходил, стояла страшная жара – она продержалась до самого вечера, когда я уже достиг Кентербери. В тот же вечер я двинулся дальше, пока не дошел до нескольких больших буков и вязов у большого пруда, где немного отдохнул. В половине четвертого утра птицы уже начали петь при виде зари, и я продолжил путь. Идти было приятно. Днем я пришел в Чатем: за частично затопленными низкими лугами, на которых кое-где растут вязы, вдали видна полная кораблей Темза. Я полагаю, что там всегда пасмурно. Мне попалась телега, на которой я проехал милю или чуть больше, но затем извозчик свернул к трактиру, и я, подумав, что он пробудет там довольно долго, продолжил свой путь пешком, к вечеру добрался до хорошо знакомых предместий Лондона и пошел к центру города по длинным-длинным «roads»[17]. В Лондоне я пробыл два дня, бегая рысцой из одного конца города в другой, чтобы повидаться с разными людьми, в том числе с пастором, которому я писал ранее. Посылаю тебе перевод письма, чтобы ты знал, что я начинаю [свои поиски] с чувством «Отче, я недостоин!» и «Отче, будь милостив ко мне!». Если я найду работу, это, скорее всего, будет чем-то средним между священником и проповедником в предместьях Лондона, среди рабочего люда. Не рассказывай об этом пока никому, Тео. Мое жалованье у мистера Стокса будет очень низким. Скорее всего, [мне предоставят] только питание, жилье и немного свободного времени, чтобы давать частные уроки, а если свободного времени не будет совсем, мне заплатят не больше 20 фунтов за год.

А пока продолжаю: в первую ночь я остановился у мистера Рейда, а во вторую – у мистера Гледуэла, и они были очень-очень добры ко мне. Мистер Гледуэл поцеловал меня вечером, пожелав спокойной ночи, и это меня подбодрило, я надеюсь, что в будущем мне представится возможность еще больше сдружиться с его сыном. Вечером я хотел отправиться в Уэлвин, но из-за ливня они буквально силой оставили меня у себя. Однако в 4 часа утра, когда дождь слегка поутих, я двинулся туда. Сперва была долгая прогулка из одного конца города в другой, примерно 10 миль (по 20 минут на каждую). В 5 часов дня я уже был у сестры и очень обрадовался, увидев ее. Она хорошо выглядит, и тебе, как и мне, понравилась бы ее комната со «Страстной пятницей», «Христом в Гефсиманском саду», «Mater Dolorosa» и т. д., обвитыми плющом вместо рам. Мой мальчик, возможно, читая мое письмо тому пастору, ты подумаешь: «Не такой уж он[18] и дурной человек». Однако он именно таков. Все же время от времени представляй его таким, какой он есть. Мысленно жму руку.

Ваше Высокопреподобие,

сын пастора, у которого нет средств и времени, чтобы посещать занятия в Королевском колледже, так как ему приходится зарабатывать на хлеб, и, кроме того, он на пару лет старше тех, кто туда обычно поступает, и даже сейчас он все еще не начал подготовительные занятия по латыни и греческому языку, очень желал бы, несмотря на все это, найти место, связанное с церковью, пусть даже место пастора, получившего образование в колледже, ему недоступно.

Мой отец – пастор в одной голландской деревне. Когда мне исполнилось 11, я пошел в школу и учился там до 16 лет. Когда пришло время выбирать профессию, я не знал, чему отдать предпочтение. Однако благодаря посредничеству моего дяди, компаньона в фирме «Гупиль и Ко», занимающейся продажей произведений искусства и изданием гравюр, я получил должность в ее гаагском отделении. Я проработал там три года. Затем я отправился в Лондон, чтобы изучать английский язык, а оттуда через два года – в Париж. Под давлением различных обстоятельств я покинул фирму господ Гупиль и вот уже два месяца работаю учителем в школе мистера Стокса в Рамсгейте. Но так как моя цель – это должность, связанная с церковью, я продолжаю свои поиски.

Хоть я и не получил церковного образования, но, возможно, моя прошлая жизнь, проведенная в путешествиях и в различных странах, общение с разными людьми, богатыми и бедными, религиозными и нерелигиозными, разнообразная деятельность, дни физического труда, сменявшиеся днями канцелярской работы и т. д., а также знание нескольких языков могут частично возместить отсутствие соответствующего образования. Но еще более веская причина порекомендовать Вам себя – врожденная привязанность к церкви и ко всему церковному, той церкви, которая время от времени погружалась в спячку, но тем не менее всякий раз просыпалась, а также – если мне будет позволено это сказать, несмотря на [испытываемое мной] чувство серьезной неполноценности и [осознание] своего несовершенства, – Любовь к Богу и к людям. И, кроме того, когда я думаю о прошлом и о доме моего отца в нидерландской деревне, ко мне приходит мысль: «Отче, я согрешил против Неба и перед Тобою и уже недостоин называться сыном твоим, прими меня в число наемников твоих. Будь милостив ко мне, грешнику». Когда я жил в Лондоне, я посещал Вашу церковь и не забыл Вас. Теперь я прошу Вас дать мне рекомендацию, что помогло бы мне при поисках места, и по-отечески присматривать за мной, если мне удастся его найти. Я очень часто бывал предоставлен самому себе и верю, что Ваш отеческий взгляд может благотворно повлиять на мою судьбу.

Ранняя роса утра
Пропала в полдень.

Заранее благодарю Вас за все, что Вы сочтете нужным сделать для меня.

088 (73). Тео Ван Гогу. Айлворт, пятница, 18 августа 1876

Айлворт, 18 авг. 1876

Дорогой Тео,

вчера я побывал у Гледуэла, который на несколько дней приехал домой. У них в семье произошел очень печальный случай: его сестра, девушка, полная жизни, брюнетка с карими глазами, 17 лет от роду, упала с лошади в Блэкхите, она была без сознания, когда ее нашли, и 5 часов спустя, не приходя в себя, скончалась.

Как только я узнал о том, что произошло, и о том, что Гледуэл дома, я отправился к нему. Вчера утром я вышел из дому в 11 часов и отправился пешком в Льюишем, путь был длинный и пролегал из одного конца Лондона в другой, в 5 часов я пришел к дому Гледуэлов. Я также сходил в их магазин, но тот был закрыт.

Все только вернулись с кладбища, это был поистине дом скорби, и хорошо, что я там побывал. Я испытывал смущение и чувство стыда при виде такого глубокого, вызывающего почтение горя, ибо эти люди достойны уважения.

Блаженны плачущие, блаженны те, кого «огорчают, но они всегда радуются»[19], блаженны простые сердцем, потому что Бог утешает скромных. Блаженны те, кто встречает Любовь на своем пути, кто тесно связан друг с другом, потому что им все содействует ко благу. Я долго, до самого вечера, беседовал с Гарри обо всем – о Царствии Господа и о Его Библии. Мы прогуливались по станции и разговаривали и наверняка никогда не забудем те минуты, которые предшествовали нашему прощанию.

Мы хорошо знаем друг друга: его работа была моей работой, он знает там тех же людей, которых знаю я, его жизнь была когда-то моей жизнью, и я полагаю, что мне было позволено так глубоко заглянуть в жизнь этой семьи потому, что я люблю их, потому, что чувствую настроение и атмосферу их бытия и жизни, а не только потому, что мне известны подробности этой жизни.

Мы прогуливались по станции, окруженные будничным миром, но нас переполняли чувства, которые не были будничными.

Они, эти минуты, длились недолго, и нам вскоре пришлось попрощаться друг с другом. Из поезда открывался прекрасный вид на Лондон, который вырисовывался в темноте, на [собор] Святого Павла и другие церкви вдалеке. Я доехал до Ричмонда и пошел вдоль Темзы в Айлворт, это была прекрасная прогулка: слева – парки с большими тополями, дубами и вязами, справа – река, в которой отражались большие деревья. Это был прекрасный, почти торжественный вечер; в четверть одиннадцатого я добрался домой.

Благодарю за твое последнее письмо. Ты еще не сообщал мне, что госпожа Винсент умерла. Как же часто я провожал ее вечерами домой! Ты еще иногда заходишь в гости к Борхерсу? С каким бы удовольствием я отправился с тобой пешком в Хувен! Я часто занимаюсь библейской историей с мальчиками и прошлым воскресеньем я читал с ними Священное Писание. Утром и вечером мы все читаем Библию, поем и молимся, и это славно. В Рамсгейте мы тоже делали это, и когда 21 сын лондонских рынков и улиц молился: «Отче наш, сущий на небесах, хлеб наш насущный дай нам на сей день», то порой это напоминало мне клич молодых воронов, который слышит Господь, и мне было приятно молиться с ними, и, вероятно, я даже опускал голову ниже, чем они, произнося слова: «Do not lead us into temptation but deliver us from evil»[20].

Я все еще переполнен впечатлениями от вчерашнего дня; должно быть, славно быть братом того человека, который вчера так горевал, я имею в виду, «блаженны плачущие» в мужской скорби, и мне так хотелось утешить его отца, но я стеснительно стоял [в стороне] до тех пор, пока не смог поговорить с сыном. В том доме вчера происходило нечто священное.

Ты уже читал «A life for a life», то есть по-голландски «Жизнь за жизнь», той писательницы, которая написала «Джона Галифакса»? Тебе бы очень понравилось. Как у тебя обстоят дела с английским?

Было очень приятно вновь совершить долгую прогулку: здесь, в школе, очень мало гуляют. Когда я думаю о своей полной борьбы жизни в Париже в прошлом году и о том, как я живу здесь, где порой целый день не могу выйти из дому или, по крайней мере, за пределы сада, то порой спрашиваю себя: когда я вновь вернусь в тот мир? Если я все же вернусь туда, то, скорее всего, это будет иная работа, чем в прошлом году. Но кажется, мне больше по душе заниматься библейской историей с мальчиками, чем гулять: первое представляется мне более или менее безопасным.

А пока кланяйся от меня Роосам и остальным, если вдруг кто-нибудь спросит обо мне. Как поживают семейства ван ден Берг и ван Стокум с улицы Бёйтенхоф, слышно ли что-нибудь о них? Мысленно жму руку и желаю тебе всего наилучшего.

Твой крепко любящий брат Винсент

Прилагаю письмо для Мауве. Ты можешь его прочитать; полагаю, не стоит забывать старых знакомых, поэтому время от времени я отправляю письма и тем, кто остался в Париже, Суку и остальным.

Если ты сможешь уговорить кого-нибудь прочитать Джорджа Элиота, «Сцены из жизни духовенства» и «Феликса Холта», то сделаешь доброе дело. Первая книга невероятно прекрасна. Порекомендуй как-нибудь первую книгу Каролине и Мауве и, если удастся, господину Терстеху.

Не мог бы ты в ответном письме написать, действительно ли нидерландский фунт масла стоит 80 центов и, если это другой фунт, какую часть от килограмма он составляет?

Передавай также от меня поклон госпоже и господину Терстех и Бетси.

Я пишу тебе между уроками, в спешке, как видишь.

096 (79). Тео Ван Гогу. Айлворт, пятница, 3 ноября 1876

Айлворт

Дорогой Тео,

уже давно нужно было послать тебе весточку.

Слава богу, дело идет на поправку, я с таким нетерпением жду Рождества – этот день, скорее всего, наступит настолько быстро, что мы и не заметим, хотя сейчас кажется, что до него еще очень далеко.

Тео, в прошлое воскресенье твой брат впервые проповедовал в доме Господнем, в месте, о котором сказано: «Пошлю мир на землю вашу». Сейчас я опишу, как это было. Пусть это станет первым опытом в череде многих.

Стоял ясный осенний день, я совершил отличную прогулку отсюда до Ричмонда – шел вдоль Темзы, в которой отражались большие каштановые деревья с копной желтых листьев и ясное синее небо, а между верхушками виднелась та часть Ричмонда, которая расположена на холме: дома с красными крышами и незанавешенными окнами, зеленые сады и серая колокольня, возвышающаяся над ними, а внизу – большой серый мост с высокими тополями по обеим сторонам, и было видно, как по нему ходят люди, маленькие черные фигурки. Когда я проповедовал с кафедры, я чувствовал, что вновь вышел из темного подземелья на приветливый дневной свет, и я испытываю радость, думая, что отныне, куда бы ни отправился, буду проповедовать там Евангелие, – тот, кто хочет делать это хорошо, в сердце должен носить Евангелие, да ниспошлет Он его нам. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. Вкусите, и увидите, как благ Господь! Блажен человек, который уповает на Него[21]. Верен Призывающий вас, Который и сотворит сие. Ты знаешь достаточно о мире, Тео, чтобы понимать: бедный проповедник одинок, но Он способен пробуждать в нас еще бо́льшую сознательность и твердую веру. «Но я не один, потому что Отец со Мною».

Известно мне, Кому себя вверяю,
Хоть день и ночь постоянно сменяют друг друга,
Мне знакома та скала, на которой я строю,
Не ошибается Тот, кто нас свято ждет.
Однажды на закате своей жизни
Вознесу я, уставший от забот и борьбы,
За каждый день, данный мне здесь,
Тебе высокую чистую хвалу.

Ликуйте, христиане, слева
И справа от вас – Бог —
Где силы мне не хватит,
Или несладко мне – там Бог —
Где дружеская длань
Помочь не в силах – там Бог —
И в смерти, и в смертных узах,
Да, повсюду Бог.

Но, мальчик мой, как же я жду Рождества и скучаю по всем вам, я будто сделался старше на несколько лет всего за пару месяцев.

Запыхавшаяся лань, спасшаяся от охоты,
Не так отчаянно стремится насладиться
Свежими потоками воды,
Как моя душа стремится к Богу.
Да, моя душа жаждет Господа,
Бога жизни, ах, когда же
Я предстану пред Твоими очами
В Твоем доме и восславлю имя Твое.

О моя душа, что гнетет тебя?
Почему тебе неспокойно?
Укрепи старую веру вновь,
Найди радость в прославлении Всевышнего.
Многократно Он твои горести
Обращал в удачу.
Надейся на Него, вознеси очи к небу,
Потому что я буду прославлять своего Бога.

Мой мальчик, если нас постигнут разочарования, болезни и невзгоды, давай поблагодарим Его за то, что Он привел нас в этот час, и давай не будем забывать о смирении, ибо сказано: «А вот на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего перед словом Моим». Вчера вечером я опять отправился в Ричмонд и гулял там по большому лугу, окруженному деревьями и домами, над которыми возвышалась колокольня. Смеркалось, трава была покрыта росой; с одной стороны небо полыхало от зашедшего за горизонт солнца, а с другой стороны уже всходила луна. Под деревьями прогуливалась пожилая дама (одетая в черное), у нее были красивые седые волосы. Посреди луга мальчики разожгли большой костер, его отблески можно было видеть издалека, и я думал вот о чем: «И на закате своей жизни, устав от бедствий и борьбы, спою во славу Твою песню за каждый день, что дал мне Ты». Прощай, мысленно жму руку.

Твой крепко любящий брат Винсент

Мой поклон господину и госпоже Терстех, Хаанебекам, ван Стокумам и всему семейству Роосов и ван Итерсону, а также всем, с кем я знаком, если тебе доведется их встретить.

Твой брат был довольно взволнован, когда стоял у подножия кафедры со склоненной головой и молился: «Авва Отче, пусть имя Твое станет нашим началом».

Я надеюсь, что через восемь дней я буду проповедовать в церкви господина Джонса [на тему] «Господь же ежедневно прилагал спасаемых к Церкви», об Иоанне и Феагене.

Псалом 119: 19: «Странник я на земле; не скрывай от меня заповедей Твоих»[22].

Это давнее и справедливое убеждение: наша жизнь – это путешествие пилигрима, мы – странники на земле, и да будет так, ведь мы не одиноки, ибо Отец наш с нами. Мы – пилигримы, наша жизнь – это длинный путь: путешествие с земли на небо.

Вот оно, начало этой жизни. Есть такие, кто больше не помнит Ее скорби и радостного томления от того, что на свет родился человек. Она – наша Мать. Наше путешествие закончится в доме Нашего Отца, где много обителей, куда Он отправился до нас, чтобы приготовить нам место. Эта жизнь закончится тем, что мы называем смертью, – в этот час ставшие свидетелем этого произносят такие слова, видят и ощущают такие вещи, которые спрятаны в тайных уголках их сердец; ведь у всех нас в сердце есть нечто подобное или предчувствие этого. Мгновение, когда человек приходит в этот мир, сопровождается скорбью, но также и радостью, глубокой и неописуемой, – такая великая благодарность, что она достигает самых высоких Небес. Да, Ангелы Господни улыбаются, они полны надежд и ликованья, когда человек приходит в этот мир. Печаль сопровождает час смерти, но и тогда присутствует невыразимая радость, если час смерти наступает для того, кто подвигом добрым подвизался. И был Тот, кто сказал: «Я есмь воскресение и жизнь, верующий в Меня, если и умрет, оживет». Один апостол услышал глас с неба: «Блаженны мертвые, умирающие в Господе… они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними». Радость сопровождает приход человека в этот мир, но еще бо́льшая радость настает, когда Душа прошла через великие страдания, когда Ангел рождается на Небесах. Сетование лучше радости – ведь даже при смехе болит сердце, – лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира, потому что при печали лица сердце делается лучше. В нашей природе заложена скорбь, но для тех, кто умеет и учится смотреть на Иисуса Христа, всегда есть причина возрадоваться. Истину сказал святой Петр: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся». Для тех, кто верует в Иисуса Христа, нет смерти и нет скорби, которая не была бы смешана с надеждой, нет отчаяния – только постоянное возрождение, постоянный исход от тьмы к свету. Они не скорбят так, как те, у кого нет надежды, – христианская вера делает жизнь неувядаемой.

Мы – странники и пришельцы на Земле: мы приходим издалека и уходим далеко. Наш жизненный путь начинается у ласковой груди нашей Матери на земле и завершается в объятиях нашего Отца на небесах. Все на земле меняется, у нас нет здесь постоянного града, все через это проходят: по Божьей воле мы должны расстаться с тем, чем более всего дорожим на земле, – мы сами во многом меняемся, мы не такие, какими были раньше, и не останемся такими, каковы мы сейчас. Из младенцев мы вырастаем в мальчиков и девочек, в юношей и девушек и, если Господь будет милосерден, в мужей и жен, Отцов и Матерей, в свой черед, и потом медленно, но верно лицо, когда-то бывшее «ранней утренней росой», приобретает морщины, глаза, которые излучали молодость и радость, говорят об искренней, глубокой и нешуточной грусти, хоть они и могут сохранить огонь Веры, Надежды и Милосердия, хоть они и могут лучиться духом Господа. Наши волосы седеют или выпадают – ах, – действительно, мы лишь проходим по земле, мы лишь проходим по жизни, мы – странники и пришельцы на Земле. Мир проходит и великолепие. Пусть дни нашей старости будут ближе к Тебе и потому лучше нынешних.

И все же мы не должны жить как попало – нет, нас ждет борьба и битва. Что же нам делать: мы должны любить Господа всеми силами, всей мощью, всем сердцем, всей душой, мы должны возлюбить своего ближнего, как самого себя. Мы должны соблюдать эти две заповеди, и, если будем им следовать, если будем беззаветно преданы им, мы не будем одиноки, ибо наш Отец Небесный будет с нами, будет помогать и направлять нас, давать нам силы день за днем, час за часом, и мы всё сможем с Иисусом Христом, укрепляющим нас. Мы – странники на Земле, не скрывай от нас заповедей Твоих. Открой очи наши, чтобы мы увидели чудеса закона Твоего. Научи нас исполнять волю Твою и убеди наши сердца, что любовь Христова объемлет нас и что мы вынуждены делать то, что должно, чтобы спастись.

Мы в пути с Земли на Небо,
Глаз Твоих с нас не спускай.
Мы слабы, но Ты всесилен?
Длань Свою к нам протяни.

Наша жизнь: мы можем сравнить ее с путешествием, мы идем от места, где родились, к далеким небесам. Наши ранние годы можно сравнить с хождением под парусом по реке, но вскоре волны становятся выше, ветер усиливается, мы оказываемся в море, едва осознав это, и тогда от сердца к Господу возносится молитва: «Защити меня, о Господи, ибо мой челн так мал, а Твое море так велико». Сердце человека очень похоже на море, в нем случаются бури, приливы и отливы, и в его глубинах точно так же скрываются жемчужины. Сердце, ищущее Господа и благочестивой жизни, переживает больше бурь, чем любое другое. Давайте посмотрим, как Псалмопевец описывает шторм на море, Он наверняка испытал шторм в своем сердце, раз сумел так его описать. Мы читаем в 107-м псалме[23]: «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах видят дела Господа и чудеса Его в пучине. Он речет, – и восстанет бурный ветер и высоко поднимает волны его: восходят до небес, нисходят до бездны; душа их истаевает в бедствии; они кружатся и шатаются, как пьяные, и вся мудрость их исчезает. Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он вывел их из бедствия их. Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают. И веселятся, что они утихли, и Он приводит их к желаемой пристани».

Разве мы не испытываем этого тогда, когда плывем по морю нашей жизни? Не чувствует ли каждый из вас вместе со мной бурь жизни, или их предзнаменований, или воспоминаний о них?

Давайте прочтем в Новом Завете описание иного морского шторма, того, что мы найдем в Евангелии от Иоанна, в шестой части в стихах с 17-го по 21-й: «И ученики, войдя в лодку, отправились на ту сторону моря, в Капернаум. Дул сильный ветер, и море волновалось. Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий, они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке, и испугались. Они хотели принять Его в лодку; и тотчас лодка пристала к берегу, куда плыли». Вы, кто испытывал великие бури жизни, вы, кто пережил волны и шторма Господа, разве вы не слышали, когда ваше сердце замирало от страха, любимый, хорошо знакомый голос – в его тоне было то, что напоминало вам голоса, которые очаровывали вас в детстве, – голос Его, чье имя Спаситель и Князь мира, который говорил, будто обращаясь к вам лично, будто это предназначалось лично вам: «Это Я, не бойтесь». Не бойтесь. Да не смутится сердце ваше. Наши жизни были спокойными до настоящего времени, спокойными в сравнении с тем, что испытывали другие, – давайте же не будем бояться штормов жизни, среди высоких волн моря и под серыми тучами в небе мы увидим, как приближается Он – тот, по кому мы так скучали и искали, тот, кто нам так нужен, и мы услышим Его голос: «Это Я, не бойтесь». И если после часа или целых месяцев тесноты или скорби, или великих препятствий, или боли, или сожалений мы слышим, как Он нас спрашивает: «Любишь ли меня?», то давайте скажем: «Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя». И пусть наши сердца будут полны любовью Христовой, и пусть отсюда начнется жизнь, которую любовь Христова объемлет. Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя; когда мы оглядываемся на наше прошлое, мы порой чувствуем, будто мы любили Тебя; как бы мы ни любили, мы любили во имя Твое. Разве не ощущали мы себя часто вдовами или сиротами – и в радости и благоденствии и даже большую скорбь – из-за мысли о Тебе?

Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи – утра. К Тебе возводим очи наши, Живущий на небесах! В наши дни тоже может встречаться такая вещь, как поиски Господа.

Что мы просим у Господа? Великую ли вещь? Да, великую: мир в основании нашего сердца, покоя для нашей души, дай нам эту единственную вещь, и больше нам тогда ничего не потребуется, тогда мы сможем обойтись без многих вещей, тогда мы сможем перенести великие страдания во имя Твое. Мы хотим знать, что мы Твои и что Ты наш, мы хотим принадлежать Тебе – быть христианами. Мы нуждаемся в Отце, в Отеческой любви и Отеческом одобрении. Да сделает жизненный опыт наше око чистым и сосредоточит его на Тебе. Пусть станем мы лучше по ходу нашей жизни.

Мы говорили о штормах на жизненном пути, но теперь давайте обсудим покой и радости христианской жизни. И все же, мои дорогие друзья, будем помнить о днях трудностей и работы и сожалений, ибо даже покой может быть обманчив.

В сердцах есть свой шторм и дни плача, но также и дни безмятежности и ликования. Есть время, когда мы вздыхаем и молимся, но также есть время, когда наши молитвы становятся услышанными. Вечером водворяется плач, а наутро радость.

И слабое сердце
Способно излиться,
Познавшие это
Дивятся, не ведая,
Что Господа воля
Поток наполняет.

«Мир Мой я оставляю вам»: мы видели, что мир есть даже посреди шторма. Возблагодарите Господа, который позволил нам родиться и жить в христианской стране. Разве хоть один из нас забыл золотое время нашего детства, наш дом, даже когда мы покинули этот дом – ибо многие из нас вынуждены были покинуть его и зарабатывать на жизнь, прокладывая свой путь в мире. Разве Он не привел нас сюда, разве нам чего-то недоставало? Веруем, Господи! Помоги нашему неверию. Я все еще испытываю восторг, помню то радостное возбуждение, когда впервые внимательно присмотрелся к жизни моих родителей, когда я инстинктивно почувствовал, насколько они христиане. И я все еще испытываю это чувство вечной молодости и воодушевления, с которым я пришел к Господу, говоря: «Я тоже буду христианином». Являемся ли мы теми, кем мечтали быть? Нет, но все же жизненные страдания, многообразие вещей повседневной жизни и повседневных обязанностей, куда более многочисленных, чем мы ожидали, броски из стороны в сторону в мире возместили это – не умерло это, но спит.

Стародавняя вечная вера и любовь к Христу, может, и спит в нас, но она не умерла, и Бог может оживить ее в нас. Но даже чтобы возродиться для вечной жизни, к жизни в Вере, Надежде и Любви – к неувядаемой жизни, – к жизни христианина и христианского труженика, быть подарком Господним, творением Господа – и одного лишь Господа, – давайте все же возложим наши руки на плуг в поле нашего сердца, закинем наш невод еще раз, – давайте попытаемся еще раз, – Господу известен умысел духа, Господь знает нас лучше, чем мы знаем себя, ибо Он сотворил нас, а не мы сами. Он знает, в чем вы имеете нужду, Он знает, что́ хорошо для нас. Да благословит Он семя слова Его, которое было посеяно в наших сердцах.

С Божьей помощью мы проживем жизнь. С каждым искушением Он даст нам и облегчение.

Отче, мы молим Тебя не о том, чтобы Ты взял нас из мира, мы молим Тебя, чтобы ты сохранил нас от зла. Нищеты и богатства не давай нам, питай нас насущным хлебом. И пусть Твои песни будут нашей усладой в домах нашего паломничества. Бог отцов наших будет нашим Богом: пусть их народ будет нашим народом, их вера – нашей верой. Странники мы на Земле, не скрывай от нас заповедей своих, но пусть любовь Христова объемлет нас. Молим, чтобы не покинули мы Тебя или не отказались следовать за Тобой. Твой народ будет нашим народом, Ты будешь нашим Богом.

Наша жизнь – это путь пилигрима. Однажды я видел прекрасную картину: это был вечерний пейзаж. Вдалеке справа виднелась череда холмов, казавшаяся синей в вечернем тумане. Над холмами – великолепие заката, серые тучи в серебряных, золотых и пурпурных штрихах. Местность представляла собой равнину или степь, покрытую травой и вереском, там и сям виднелись белые стволы берез с желтыми листьями, осень уже наступила. Дорога вела к далекой, далекой горе, на вершине которой стоял город, – заходящее солнце отбрасывало на него лучи своего великолепия. По дороге шел путник с посохом в руке. Он уже проделал долгий путь и очень устал. На его пути стояла облаченная в черное женщина, фигура которой вызывала в памяти слова святого Петра: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся». Этот Божий Ангел был помещен туда, чтобы воодушевить паломников и ответить на их вопросы:

И паломник спросил ее: «Идет дорога в гору?»
И ответила она: «До самого конца».
И спросил он снова: «И путь мой будет долог?»
И ее ответ был: «С утра до ночи, да».

И паломник продолжил шагать, огорченный, но всегда радостный: огорченный, потому что ему предстояло пройти еще очень много, путь был таким долгим. Его переполняла надежда, когда он смотрел вверх, на вечный город, сиявший вдалеке в вечерней заре, и думал о двух старых изречениях, которые он слышал давным-давно. Вот одно из них:

Так много битв нас ожидает,
Так много горя мы узнаем,
И будем часто мы молиться,
И встретим в мире наш конец.

А вот другое:

Вода уже у самых губ,
Но выше не дошла.

И он сказал: «Я буду все больше уставать, но также приближаться к Тебе». Разве не ведет человек постоянную борьбу на земле? Но в этой жизни есть утешение, данное Богом. Ангел Божий, утешающий людей, – это Ангел Милосердия. Давайте не забывать о Нем. И когда все мы вернемся к повседневным делам и обязанностям, давайте не забывать, что вещи не такие, какими кажутся, что через повседневное Бог учит нас высокому, что наша жизнь – это путь пилигрима, и что мы странники на Земле, но у нас есть Бог и Отец, который хранит пришельцев, и что мы все – братья. Аминь.

А теперь да пребудет благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святаго Духа со всеми нами. Аминь.

(Священное Писание, псалом XCI)

Гонимый суровыми ветрами, я терял сознание от страха,
Сквозь бурю мягкие и ясные,
Такие нежные тихие звуки касаются моего слуха:
«Это Я, не бойся».

Это Я, кто отмыл твою душу добела;
Это Я, кто заставил твои слепые глаза прозреть,
Это Я, твой Господь, твоя жизнь, твой свет,
Это Я, не бойся.

Эти бушующие ветры, это бурлящее море
Потратили свою смертоносную силу на Меня,
Они не принесут ни капли вреда тебе,
Это Я, не бойся.

Эта горькая чаша, я испил ее первым,
Для тебя глоток из нее не несет проклятья,
Руку, которую протягивает ее тебе, пронзили.
«Это Я, не бойся».

Когда ступит твоя нога на другую сторону,
Отдохни, тысяча радушных возгласов встретит тебя;
Один знакомый голос поприветствует твое сердце:
«Это Я, не бойся».

Мои глаза смотрят на твою постель,
Мои руки под твоей головой,
Мое благословение разлито вокруг тебя,
«Это Я, не бойся».

Еще раз мысленно жму руку. Вчера вечером я побывал в Тернем-Грин, я должен был провести там службу за мистера Джонса, который приболел. Я шел туда пешком вместе с его старшим сыном, ему 17 лет, но он уже так же высок, как я, и у него растет борода. Когда-нибудь он посвятит себя семейному делу – его отец владеет большим заводом, у юноши честное, доброе, восприимчивое сердце и огромная потребность в религии, его надежды и мечты направлены на то, чтобы правильно поступать с работниками в будущем, я порекомендовал ему «Феликса Холта» Элиот. В парке было красиво: старые вязы освещал лунный свет и трава была покрыта росой. Мне было очень приятно проповедовать в той церквушке, она деревянная. Пока, Тео, пока, мой мальчик, я надеюсь, что я написал все так, чтобы ты смог это прочесть. Держись и поскорей поправляйся.

099 (82). Тео Ван Гогу. Айлворт, суббота, 25 ноября 1876

Айлворт, 25 ноября 1876

Дорогой Тео,

благодарю за твое последнее письмо, которое я получил одновременно с тем, что было послано из Эттена. Значит, ты снова в строю: все, что может рука твоя делать, по силам делай, и твоя работа и молитвы не останутся без благословения. Как бы я хотел по первому снегу отправиться вместе с вами в Хейке и в Спрюндель. Но перед тем как продолжить [свое письмо], я перепишу несколько строф, которые наверняка тебе понравятся:

Жизненный путь[24]

Двое влюбленных у поросшего мхом ручья
Прижались щеками друг к другу,
Их темные и золотистые волосы перепутались,
А они слушали пение заигрывающих друг с другом дроздов.
О, пора цветения!
О, лучшее время любви!

Двое обвенчались перед алтарем,
Звучал радостный колокольный перезвон,
Дул мягкий ветерок, словно от трепещущих крыльев,
Пока лепестки покрывали их путь.
О, целомудренная невеста!
О, нежная гордость!

Две головы склонились над колыбелью,
Две руки переплелись над головкой,
Обняв друг друга, качая ее,
Пока двое смотрели на жизнь, ниспосланную любовью.
О, торжественный час!
О, таинственная сила!

Двое родителей у вечернего очага,
Красные отблески упали на их колени,
Коснулись головок, которые медленно подрастали,
Словно бутоны лилий на стебле.
О, терпеливая жизнь!
О, деликатная борьба!

Двое неподвижно сидели там же,
Красные отблески освещали их колени,
Но все головки, которые медленно подрастали,
Ушли и оставили в одиночестве эту пару.
О, быстротечное путешествие!
О, безвозвратное прошлое!

Красные отблески падали на пол
И увеличивали пространство между ними,
Они придвинули свои кресла поближе друг к другу,
Их бледные щеки соприкоснулись, и промолвили они: «Еще раз».

О, воспоминания!
О, прошлое!

Три стульчика

Они сидели одни у яркого очага,
Седовласая дама и господин в летах,
Грезя об ушедших днях;
Слеза упала на морщинистую щеку,
Их обоих посетили мысли, которые они не могли произнести вслух,
И сердце каждого из них печально вздохнуло.

Потому что их грустные и наполненные слезами глаза смотрели на
Три стульчика, стоявшие в ряд
У стены в гостиной;
Они стояли там – довольно старомодные,
С сиденьями из парусины и деревянным каркасом
И с такими прямыми и высокими спинками.

Затем господин покачал своей седой головой
И нежно промолвил дрожащим голосом:
«Мать, эти пустые стулья,
Они будят в нас такие печальные, печальные мысли сегодня вечером,
Мы навеки спрячем их от наших глаз
В маленькой темной комнатке наверху».
Но она ответила: «Отец, нет, пока нет;
Потому что я смотрю на них и забываю,
Что дети ушли,
Мальчики вернутся, и наша Мэри тоже,
В своем переднике в голубую клетку,
И будут сидеть здесь каждый день.

Джонни все еще будет строгать высокие мачты для кораблей,
А Уилли разбрасывать свинцовые пули,
Пока Мэри будет шить что-то из лоскутков;
По вечерам три детские молитвы
Будут возноситься к Богу с этих маленьких стульчиков,
Такие тихие, что никто о них не узнает.

Джонни вернется из бурлящей пучины,
Уилли воспрянет ото сна на поле брани,
Чтобы пожелать мне спокойной ночи,
Мэри больше не будет женой и матерью,
Но усталым ребенком, чье время игр подошло к концу,
И она придет отдохнуть у меня на коленях.

Так что оставь их там – даже если они и пусты сейчас,
И каждый раз, в одиночестве преклоняя головы
Перед троном Отца, чтобы помолиться,
Мы будем просить встретить детей на небесах,
В полном покоя и любви доме нашего Спасителя,
Где ни один ребенок не уходит».

В своем письме папа среди прочего написал: «Днем мне нужно было отправиться в Хувен, мама заказала экипаж, но он не смог выехать, так как лошадей еще не перековали на зиму. Поэтому я решил пойти пешком, но милый дядя Ян не хотел отпускать меня одного и поэтому решил меня проводить. Предстоял сложный путь, но дядя Ян сказал, что не так страшен черт, как его малюют. Мы целые и невредимые добрались туда и вернулись обратно, хотя разыгрался шторм и все покрылось инеем, так что дороги стали очень скользкими, и вечером было очень приятно сидеть в уютной теплой комнате, отдыхая после работы, и как же хорошо, что Тео тоже был с нами».

Давай еще раз посетим какую-нибудь церковь? Нас огорчают, а мы всегда радуемся вечной радостью в сердце, ибо мы есть нищие в Царстве Небесном, потому что во Христе мы нашли друга на всю жизнь, ближе брата, который привел нас к концу нашего путешествия, будто к двери отчего дома. Будь милостив к нам, Отче, – что Господь делает, то и хорошо.

В прошлое воскресенье вечером я побывал в Петершаме, деревне на берегу Темзы: утром я был в воскресной школе в Тернем-Грин, откуда после заката отправился в Ричмонд, а затем – в Петершам. Вскоре стемнело, и я плохо знал, куда идти, это была на удивление грязная дорога поверх дамбы или возвышенности на склоне, поросшем суковатыми вязами и кустами. В конце концов я увидел у подножия холма свет в домике и начал пробираться туда, и там мне подсказали дорогу. Мой мальчик, это была красивая деревянная церковь, озарявшая приветливым светом конец долгого пути, я читал там Деяния апостолов V: 14–16, XII: 5–17 (Петр в темнице) и XX: 7–37 (проповедь апостола Павла в Македонии), а потом рассказал еще раз историю про Иоанна и Феогена. В церкви играла фисгармония, за которой сидела молодая девушка из пансиона, воспитанники которого присутствовали на проповеди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В настоящем издании фамильную приставку «Ван» в фамилии Ван Гог мы пишем, согласно сложившейся традиции, с прописной буквы. – Примеч. ред. (Здесь и далее, если не указано иное.)

Вернуться

2

«Альбом Коро. Литографии, выполненные Эмилем Вернье» (фр.).

Вернуться

3

Дворец академий (Palais des Académies) на рю Дюкаль – также известный как Пале-Дюкаль, – где располагался Музей гипсовой скульптуры (Musée des Plâtres) и Музей современного искусства (Musée Moderne). – Примеч. перев.

Вернуться

4

До востребования гг. [господам] Гупилю и Ко на Саутгемптон-стрит, 17. Стрэнд, Лондон (англ.).

Вернуться

5

Речь идет об Аннет Корнелии Хаанебек (1851–1875), в которую был влюблен Тео и которая вскоре скончалась. – Примеч. ред.

Вернуться

6

В письме процитировано по-французски.

Вернуться

7

Вероятно, в прошлом письме Тео ответил на высказанное Винсентом предположение, что Тео рад был бы на время уехать из Гааги, где все напоминало ему о недавней смерти возлюбленной Аннет Хаанебек. – Примеч. ред.

Вернуться

8

Дядя Винсент (Сент).

Вернуться

9

«В большинстве людей есть поэт, который умер молодым, человек пережил его» (фр.).

Вернуться

10

«Знайте, что во всех нас спит поэт, всегда юный и живой» (фр.).

Вернуться

11

«Stille weemoed» – «тихая грусть» (нидерл.).

Вернуться

12

«Детство и юность – суета» (Еккл. 11: 10; фр.).

Вернуться

13

Дословно: «И мир проходит, и похоть его…» (1 Ин. 2: 17). Вместо слова «begeerlijkheid» («похоть») в письме использовано слово «heerlijkheid» («величие», «слава»).

Вернуться

14

Гупиль и Ко / Издатели и печатники / Французские и иностранные эстампы / Современные картины / рю Шапталь, 9, Париж. / Филиалы в Гааге, Лондоне, Берлине и Нью-Йорке.

Вернуться

15

Имеется в виду Люксембургский дворец в Париже. – Примеч. перев.

Вернуться

16

Человек действует, а Бог его направляет. – Кто принимает вас, принимает Меня, а кто принимает Меня, принимает пославшего Меня… (Мф. 10: 40; фр.)

Вернуться

17

Улицам (англ.).

Вернуться

18

Под «он» Ван Гог подразумевает себя. – Примеч. перев.

Вернуться

19

2 Кор. 6: 10.

Вернуться

20

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого (Мф. 6: 13; англ.).

Вернуться

21

Синодальный перевод. Оригинал дословно переводится как: «Он говорит, и оно появляется. Он повелевает, и оно устанавливается и стоит прочно». – Примеч. перев.

Вернуться

22

Проповедь Ван Гог написал по-английски. – Примеч. перев.

Вернуться

23

106-й псалом согласно нумерации православной Псалтири.

Вернуться

24

Стихотворение Джордж Элиот «Жизненный путь» и куплеты популярной песни «Три стульчика» приводятся в письме по-английски. – Примеч. перев.

Вернуться