Андрей Полецкий
Толкинхэд или похождения Стеньки Разного

Что ты?А нет…Не про то…

Стенька выдохнул. Дым плыл. И вереницы журавлей касаясь крыльями крыш и веток стремились туда, где не кончают сухо и есть чем дышать. Туда, где круги касаются корней сухих осин и лодка, рассекая волну повинуется веслу, где из озера вскипает река, где не едят гусей потроха, где мха. Где олень. Настал день, Стенька вышел во двор. Солнце.

– Где папаха?

И она, доярка из соседнего села, вопросилась.

– Ну як же? Вчерась тут… Сегодня… Сссе… Удои удвоились. Папиросы. Хватит!

Дым плыл. Стенька накинул папаху и двинул в сельский клуб, где намечался сход мужиков. Стенька был роста выше среднего, на голове имел чуп и был лишён одного глаза, носил чёрную повязку. Стеня шёл всё более ускоряя шаг. В планах было обсудить завтрашний день, точнее ночь. Дочь председателя выходила замуж. Обосновавшийся в деревне чухонец верил в традиции своих краёв и праздновать свадьбу намеревался несомнительно в ночь. Дочь давече ветром в грудь бившая о невозможности сего действа, сегодня была готова к веселью. Дым плыл, ветер трепал кудри, Стенька планировал речь, ускоряя шаг. Заборы, околицы пролетали весёлым парадом и, пройдя улицу, спустившись к реке и перейдя мост, он вошёл в клуб.

– Папиросу? – раздался голос Прохор Митрича на входе.

– Сразу к делу.

– Ну…

– Плыви – не плыви, а делать надо. Это не дело – ночь неспокойная близится, это не наше и не про нас. Завтра будет ночной шум, пятница, воскресенье, гульки, пляски и чухонцы в сенях. Что с ней стало? Почему чухонь… или чухонь…? Кто отдал клуб под свадьбу?

– Не я…

Доярка внесла молоко. Стенька, доставая из-за уха папиросу и суя стакан, промолвил:

– Где Зоя встретила чухонца, ответь.

На стене улыбнулся портрет. Свет. Совет встрепенулся. Элла растерянно:

– Эээй… Молоко… Не пролей… – и, уже энергичнее, заплела, – Шли мы значит полем с фермы, воздух плыл, волк выл, конь ржал. Он спал. Она к нему…Ты молоко пей… Ну и вскакивает он, налетел, яки дракон… Кто он? Что он? Не рассказал даже… и сразу про свадьбу, гульки, урожаи… Про венец и мёд, про род. Вот… И скачет… Лось… Як не гость. Я глаза вытаращила, смотрю… А он и танцует, и поёт. Плетёт. Перекрестилась аж… Народ мой, Бог мой, помилуйте

Взгляд девушки нашёл портрет.

– Продолжай

– А она хохочет, глазки строит. Да, говорит… Гульки, урожаи… Да, говорит, танцы… А у самой зрак томный, одурманенный, голос пропал. Да, говорит, свадьба. Тут Брюня наша, секретутка председателя подлетает, папиросу ему суёт. А он по англицки ей… Смоук, говорит. Куба, мол, бери. И сигару из чехла расчехляет. Ууаауу! Брюня жадно… Руками хвать! И в рот. Мой Бог, мой народ… Я стою оцепеневшая. Не курила ж Брюнька… Не баловалась, а тут тянет, всасывает, дыма струи глотает. А он и ей про урожаи. Зоя в дурмане, Брюня в дыму, он конём скачет, ржёт… Солнце меркнет, кажется, как будто. Страхи. Страхи. Страхи. Гоп! Поп! Откуда? С леса видимо… И кадилом ему… Тресь! Ты по что, говорит, мышей пугаешь? Мыши, говорит, они ведь серые. Серые! Понимаешь? Чухонец опешил, побледнел. Какие мыши, говорит… Где я говорит и где мыши… Я стою, ничего понять не вразумею… Думаю, уходить надо. Тут поп ему… Тресь! Уходи говорит, мышь! Я пошла до деревни, в мыслях вся… Что это? Как это? Вразумить не могу… А вечером узнаю от Прохора, что свадьба… Допил молоко? Плоховато мне, пойду я… Крест, крест…

Во дворе дети пускали змея. На земле, в траве нежился Тотошка – пёс. Элла оставила бидон и устремилась в небо.

– Тётенька, держи веревочку!

– Ишь… Мышь! Нет.

– Суда нет

– Элла, вернись! – голос Стеньки одёрнул Эллу. Она поспешила, оставив бидон.

Стенька:

– Нужно! Нужно. Ты всё знаешь.

– Да

Элла двинулась в направлении фермы. Гудела дойка, автолавка ждала молока на приём. Волосы. Они шевелят солнце. Ветер. Да, это ветер. Шапка! Только шапка! Ветер – бедняга! Я Тики-Тави, победивший Нага. Я шляпа! Я гвоздь! Гость? Он незванный. Он вовсе не нужен. Он хуже татарина, он лезет в душу. Хотя татарчата не так и плохи – кадилом им. Тресь! И простились грехи. Кавказские горы, приволжская степь… Лететь! Иго Любви подогнуло монголов, оно же османов схватило за повод. А вот и тропа. Пересекнув лог и поднявшись наверх она вышла к ферме. Солнце! Одуванчики цвели, пчёлы весело жужжа вкушали нектар. Волосы щекотали нос. Мёд! Он ждёт. Ветер! Шапка не спасёт… Чет-нечет, снова грот… Ну вот… Всегда! Резвятся небеса. Где есть пчела там есть оса. Где Дуремар, там автолавка и денег нет и нет подарка. Роса! Приятно босиком. Элла сняла башмаки и двинула по прямой. Гудела дойка. Дым. Увидев её он зажёг фары. Интересно зачем? Интересно… Без молока… Ну ладно. Как вкусно. Здесь. Промолвил он: “Куплю я суточный удой, порозовеешь! Ты! А я! Буду тебя! Тебя! Тебя! А ты доярка, ты дои и мы продлим свои миры. Ты засияешь, так как я. Как я!” Пиала с мёдом на прилавке зацепила мечтательный взгляд Эллы, жар, ботинки на ноги и в путь, тут мака запах, тут уснуть. Тут молока приём за сутки. За децл сил большие мутки. Он удивителен… Но… Я… Ещё вчера, позавчера, еще сегодня шла босой и восхищалась я росой. Тут логотип Ижа заклеен, а за рулем тот самый гений, который в шок поверг меня. Элла осмотрелась. Гудела дойка. Лавки нет. Видать обед. Она направилась к ферме. Хлопья одуванчиков, подгоняемые ветром, летали, щекотали нос. Плыл дым. Гудела дойка.

Стенька отправил детей, дабы те привели Зою для вопрошений, сам же направился в клуб. Дым плыл в просторах клуба облаком, Прохор дымил, совет горел, новость о том, что чухонец скупил аренду магазина и автолавки вынудила совет искрить молнией. Мысли неслись нескончаемым потоком. Никто не знает его, откуда он? И тут он тянется к ресурсам… Будет ли провизия… он обладает монополией и диктует котировки, он может дуть пузырь и мылить цены… Что делать? Откуда он? С того берега. Там, за холмами – река, круты берега, там юдо-чудо рыба-кит, пьет кровь москит, нелепа жизнь и нечиста. Пуста. Чухонец нюхает цветы. В низах и с самой высоты, слова милы, но правды нет. Обед. Всегда обед. Нет бед, нет радости, нет снов. Всех в ров!

Стенька очнулся. Нужно Зое пояснить где жизнь. Что автолавочку её искать придётся, где темно. Что свадьбе нет.

– Как звать его! – взревел Стенька на вошедшую в двери Зою

– Дуремар. Фамилии не знаю…

– Фамилии не знаешь? Замуж? Свадьба? Твоя как фамилия?

– Ну… Как же… Ты же… Что же…

– Нет!

Совет прислушался:

– Совет! Собрать пожитки, термосок… В лесок.

На том сей сказ нашёл конец.

Живи. Юнец!

Ах, да!

Ам сорри, подзабыл, нет сил…

Но всё же напишу.

– Грущу

– И грусть не так плоха, – ответил Стенька ей тогда, когда она покинув грот, по радуге скатившись вниз, вдруг обуздала свой каприз, – ты здесь, сейчас.

Карусель-карусель! Прокатись на нашей Карусель!

Оло, Чиполлино, Трубодур, Мойдодыр, Винни-Пух, Колобок и Репка. Это герои нашей карусели! Погнали!

Закрутилось! Добрый волшебник забил, притромбовал и зажёг трубку со сладким табаком.

– А запах!

– Я лечу!

– Я скачу!

– Урррааа!

– Ванятка, тля! Ты ж, Ванятка? Фигачь сюда. Коняхи не хватило? Сиди на лавке.

– А бибизяны где? В прошлый раз были бибизяны, и бибики были… Бибизяны, они как говоят?

– Бананда, бананда, бананда

– Да? Ни фа… А это?… ну… ладно…

– Лады-лады! Смотри лавку не протри

– Коняшки!

И на поляну вышел табун. Остановились кони. Смотрят. Ванятка очарован:

– Я скааачууу!

– Как звонко!

Ванятка обернулся на волшебника, но заметил несомненно более привлекательные перспективы и устремился на притормаживающую карусель. Оседлал Колобка и был таков.

Куришь?

Клацание клавиатуры стихло. Монитор брызгнул последним всплеском электронного шума и в темноте воцарился одинокий индикатор Standby. Нумнулл, профессор, в очках и в лысине, двинулся к порогу.

– В дорогу? – улыбаясь поинтересовался Дуримар, – не забудь… Ты должен…

– Да, да.

– И попроси Глашку, там, на выходе… Зою позови…

– Просто нажми Enter на часах

– Ну всё… Пшёл вон!

Зоя была бархатной чёрной юбкой из “среднеатлантического плюша”. Так Дуремар представил свой подарок, чёрная жаба в образе броши висела на груди, прибранные волосы, опять же чёрным, опять же бархатным, гребешком. Подарки кружили. Взгляд пылал. Невообразимый подъём! Мрачный стиль одеяния вливался в затуманенные сумерки вечерней залы, что делало её эффектной, высокой, коварной и интеллигентной

– Монсир, Дури…

– Так и зови меня – Дури! Дури-Дори, Дори-Дури, мы сегодня спим в ауле, мы сегодня юбки – ветер. Мы…

– Тише, Ду… Приветик..

– Что ты будешь пить? – пустив кольцо дыма, промычал Дур

– Абсент, текила… Милый, Ду, признаюсь, право, в этом я не волоку… Ох, sorry, это не французский, не понимаю, но учуся. Я знаю сахаром богат абсент, текила солью. Я хочу!… Молчу…Хи-хи… Кричу! Налей! И, право, буду я смелей

– Кури! Сигара там, в коробке. Коробка на столе. Не утони только в сукне. Ко мне! Я вижу ты пьяна речами. Посидим, покурим. Вечер добрый.

– Добрый вечер.

– Кольцо ты видела?

– О, да! Ох, да. Ну чтож… Ну всёж.. А спички?

– Гореть тебе дыханием глазниц, что в тёмном поле, в скошенной траве, блестят и манят. Это я! Тебя там жду! Я братец Ву, китайский воин, я монах, звезда футбола, олигарх. Я сумка, я огонь, я сердце! Ты кто?

– Я…

– Я

– Не знаю…

– Знаешь всё!

Клацнул кремень, огонь вскипел и дым заструился, потолком давя глаза красавицы.

– Тяни.

– Тааак… Горько! – Зоя расхохоталась.

– Нумнулл починил клавесин… Вчера сломался клавесин… Я дам тебе… Микрофон

– Тааак! – Зоя расхохоталась

– Ты петь не будешь, лишь держать. Петь я. Курить то… Ты кури… И клавиши, дурёха…

– Ты…

– Кто я?

Рыба

Спички зажгли. Пылала церковь деревянная. Село. Пруд обратился речкой. Чёрной. Но воды те прозрачны, в мути той, и в муке рождаются икринок звуки. Царь-щука разгоняет ряску. Карась костлявый гонит чебака… И окунувшись окунем рожает день. Пескарь! Как пекарь выпекает песню плывя в седые руки рыбака. Спасибо, царь! И побежали воды, и воцарилась жизнь. Икра!

По реке плывёт кирпич, деревянный, как стекло. Ну и пусть себе плывёт. Нам не нужен пенопласт

Чудо есть. В переливах, в перезвуках вод стонал апрель. Капель стучала по набережной, вырываясь из течения и взрываясь отчаянным цоканьем. То ли осень под копытами разлетается в стороны опавшими тополями и грустью, то ли лето великой радостью косматит гриву табуна. В лужах – облака и кони. Брызги. Солнца и комет. С заката в рассвет. На рейд выходят корабли. Каракули и звёзды. Ручей. Он миновал ливнёвку, родившись в бензиновой радуге он проложил путь мимо мостовой и обрёл берега. Журчит, течёт, несётся фрегат по водам вод, вперёд, к океану. К Москва-реке.

Там музыка и праздный люд, на катере экскурсовод глаголит сэмплы. Веселье невер слип. Течёт ручей, несёт фрегат. Мальчишка сладко спит и видит: кони, облака и лужи.

Accident of Birth

Профессор протёр очки, забил пароль, щелкнул Интером и устремился к чёрным пробиркам.

– Вот оно! – хохотал он, – дымит! Газует! Оно моё! Моё! Ди-тя!

Тут распахнулось окно в зале. Второе, третье… Распахнулась дверь, яркий свет, тьма и снова свет. Чёрная пыль, подхваченная сквозняками закружилась, понеслась!

– Вот оно! Газует!

В земле, на глубине в восемь километров шли изменения. Бурлила магма и приливала к коре. Литосфера чрезвычайно уплотнялась, на Камчатке рванул вулкан. Там ураган.

Обдуваемый сквозящим ветром Стенька стоял в проёме распахнувшейся двери и вытряхивал трубку, энергично стуча ею по косяку.

– Ты…? – Нумнулл снял очки, чтобы лучше видеть сквозь задымление и пыль, царящую в кабинете, в лаборатории.

– Я видел дым! И пепел. – Стенька сунул трубку в правый карман.

– И про уголь знаешь? – истерично и испуганно заверещал Нумнулл – Дигидойл! Дигидойл!

Толи вбегает, толи входит тип в тёмных, противосолнечных очках, в Шерлоко-кеппи, в шерстяном, туго перевязанном вокруг горла шарфе, с острым носом, гладко выбритый и с бродавкой под нижней губой. Серьёзно-прагматичный и… несомненно, дурной тип. И пах он голландским сыром. Знаете? Такой… с большими дырками… Не обращая внимания на Стеньку и профессора переместился и уставился на стену.

– Я!

На подоконнике раскрытого окна появился пернатый Капессвет и пропел:

– Я!

– Что, ты? Дигидойл!

– С как доллар! Решётка! Собака! Семь, семь, четырнадцать, пятнадцать! – быстро и громко протараторил Дигидойл.

– Чтооооо? – забегал кругами Нумнулл

– А что? – с неподдельным интересом и ехидством вопросил пернатый.

В чёрной угольной пыли профессор не видел ничего, он не видел пернатого, Дигидойла… Лишь строб. Словно сварщик на стройке.

Стенька взял стул, донес его до угла комнаты, уселся и зажёг трубку.

На стену налипала чёрная масса, хаотично, неравномерно, но плотно. И шевелилась… И набирала объём быстро, как шаг Дигидойла. Стенька выдул порцию дыма и масса отделилась от стены, облако обрело форму головы, засветилось зелёным, послышался хрип и Нумнулл увидел глаза. И чётко услышал низкий тембр, голос, громкий шёпот: “Жми!”

Пальцы застучали по подсветке клавиатуры: С как доллар, семь, семь, решётка.... Чтооооо? С как доллар… С как доллар…

– С как доллар! Решётка! Собака! Семь, семь, четырнадцать, пятнадцать! С как доллар! Семь, семь… – тараторил Дигидойл, в очках которого отражались зелёные огоньки глаз. Ярких и больших.

Профессор рухнул под стол: “Да что это? Таратора… Тара-Тора! Семь! Решётка! С как доллар!”

– С как доллар – тонко и мягко вторил подоконник.

Сквозь свист создаваемый ветром возник голос. Шёпот. Чёткий и понятный.

– Внимание! Говорит и показывает Москва! Работают все центральные каналы радио и телевидения. Тыр-тыр-неты… Брикикинг ньюс! Нумнулл под столом!

– Вас понял! – крякнул Капессвет

– Уууух! Дух бесплотный! – прошипел голос

– Куда ты смотришь? Дигидойл! – неслось из под стола

– Я развиваю третий глаз, – завёлся монотонный таратор – Я смотрю сквозь зелёное облако

– Смотри сюды! – окрикнул его забытый вами с нами Стенька. Он встал со стула и, в зелёном дыму, с развеваемыми ветром кудрями положил на стул грецкий орех и шарахнул трубкой по плоду. Скорлупа свалилась на пол и на стуле лежало лишь ядро, так внешне похожее на человеческий мозг, – Я буду звать тебя Толкинхэд – промолвил он и протянул руку в облако…,– А тебя я звать не буду, Дигидойл!

На полной мощности летящий… Летящий в даль ангел

Мотора гул, асфальт и ветер в волосах. В сумке шлем. Люблю свой шлем. Но не ношу. На газ! На солнце курс, на юг, на море… Ну… На моря. Azov и Black. Как Дэниэлс… Но когда пьёшь, то не видно туман над росой, потому это лишь лирика. Там, давным-давно, в древности, ростом с зайца люди ставили каменные метки в прибрежных горах. Там пахнет солью, несёт тот запах с моря бриз, я спешился, а конь мой верный стоит в предгорье у воды, колёса солью умывая. О, Дорогая! В горах шепчу я. Скучно мне! И молнии вдруг заиграли там, в небе, соло для меня. Моя! Родная! Древняя, юная, мудрая дорога. Неси! Ухабами и грязью, прямыми и серпантинами… Лететь! Туда! Где… Моя древняя, юная, мудрая… Туда… Где… И молнии, и ветер. Дети! Поют! Звенят колокола! Моя!… Страна. Мосты и реки. И… там… впереди… степь, горы, море. И памятник разбившимся в пути. Я не сверну. Я Байкер Бен.

– Уав, ував, гав-тяф!

– Ааа! Шарик! Я, как и ты, был на цепи… Я… Лизал хозяйские харчи… Давно… Неправда

На обочине, у таверны, прямо на тропинке, ведущей в лес, пёсик попал задней ногой в капкан и что-то шептал, что-то тяфкал… Бен отпустил его: “Дыши!” и щеночек со всех ног и со всей своей радостью устремился по тропе.

– Ты съел мою добычу! Ты! Съел! Мне нужны деньги и твой мотоцикл.

– Ооо, да это ж великий, вери популар и мэджор… Газетный стар… Мсье Дуремар! Приветствую! Вы как на фото, ничуть не изменились…

– Если бы ты писал роман, то в конце этой фразы ты бы поставил многоточие…

– Если бы я писал, то я бы написал, что мотоцикл не отдам. Многоточие…

– Ты хамло! Быдло! Бескультурщина!

– Не шарю, ну… Ты слышишь рокот? Это автозапуск. Технолоджи!

– По кружке, друже, и поедешь. Таверна май, тебя согреет… Чай – нечай и кофиё. Бараночки, конфетки, пастилки и для зубов в конце резинки.

– Что-то сушит, ну… Попьём конечно… Нахаляву…

– Бесплатно всё! И официантки! Белы скатерти! И носик чайника…

– Идём, идём.

Вошли. Стоял чарующий и стойкий запах лайма. В углу, не сняв своих расшитых сапог, спал Роди, после ночной смены, местный фламенко гуру. Мастер, надо сказать… Официантка в расшитом белом фартуке напевала песенку, улыбалась и резала мясо. На столике, в тарелке, лежал слегка недожаренный стейк

– Сочный! Настоящий!

– Пятнадцать долларов и пару центов? – ну… Это Бен

– Нуууу… – замялась было девушка, не снимая при этом с себя улыбку

– Бесплатно всё! – воодушевленно вмешался Дуремар – Хозяин я!

– Мне чёрный. Сахар… Впрочем… Лей воды. Холодной

– Воды попить ты можешь где угодно! А здесь же…

– Здесь же.

– Я не пойму! Ты меня грабишь?

– Я не пойму чего так душно… И окон нет, часы всё врут… Там мясо режут, постою

– Тут запах свеж! И фартуки расшиты, котлетки, стейки, каблуки… И музыка! Поднимем Роди! Да ты садись, в ногах же, знаешь, правды нет…

– В руках есть правда! – и байкер приземлил лицо хозяина в стейк. Девушка поцарапала нос и щёку, не успев убрать нож… Капли густого томатного кетчупа стекали на пол.

Жареное солнце

В такси. В аэропорт. Огоньки! Шашки льют зелёным. Взмах руки:

– Два счётчика! В аэропорт.

– Чеего? Какие счётчики, какой эропорт? Нет порта тут. Деревня мы.

– Дааа… и таам… нет… Вокзал, вагоны, поезда… Да и не спеши, в принципе…

– Ща прогреем и поедем, – засмеялся шофёр, свернул с шоссе и, переулками, закоулками и дворами помчал к заданной локации.

10 минут езды прошли продуктивно. Казак думал обо всём. О зелёном винограде, об орехе в облаке, про аэропорт и про таксиста, про ночную свадьбу. За окном мелькали подсвеченные билборды, деревья, под колёса прыгали праздные гуляки. В мысли лезли макаки… Но! Тише!… В деревне ночь, гуляет люд и набекрень мозги, пудрит, дурит Дуремар, повсюду вижу я пожар. Впереди Зелёный город. Я точно знаю, что он молод.

– Сквозь рощу и дома! – подвёл итог таксист

Вокзал спал. Но на перроне стояла, освещённая лунным светом электричка. Открыты двери. Стенька пошёл к расписанию на столбе, посмотрел на локомотив, понял номер и, ведя пальцем по буквам, по строкам списка, нашёл рейс.

– Час…

Прошёл в первый вагон и завалился спать.

З-з-з… z-z… Колёса стучали. И музыка в голове… Та… С Театра… Звучит фальшиво. Он открыл глаза. В вагоне людно. У тамбура ряженые монахи с гитарами и аккумулятором что-то поют в шуме вагона, и аплодисменты, и храп… Сморкнулся кто-то… Стучат колёса. Эхом гонга… Ну… Звукорежиссеры знают это, как эффект реверберации… Радиоприемник, влитый в стену над закрытым душным окном, хрипит и голосит о свободе выбора, о выборах в Думу Выборга… Сзади нервы сдали. Там, в конце вагона, какая-то возня… То-ли за торт, то-ли за рыбу. Крики. Монахи несут руки вверх и аллилуйю… Выдох-вдох, вдох-выдох… Стенька поднялся и забаррикадировал себе место у окна.

– Добре утречко! – ржаво-весёлый голос напротив что-то сказал. Стенька смотрел в поле, сквозь забор вдоль дороги, туда… В горизонт. На линии горизонта оно статично, постоянно и константа, у забора мелькает бешено, и, по мере бега глаз плывет, как ночь Ван Гога

– Турбощётки для дома, электровентиляторы! Аккумуляторные батарейки! – это открылся тамбур и кто-то вошёл

– А Гамбург? Извините, а Гамбург это… где Мюнхен?

Стеньке всё же пришлось повернуть голову и посмотреть на ржавый голос.

– Сосиски там и пиво! Гамбург! Косы, груди, кружки, блонды…

На что Стенька подумал о чём-то непонятном и в голове у него заиграла та самая, та самая его мелодия. И он затянул походную песню, естественно, не открывая рта. Горизонт.

– Горизонт! – вдруг совершенно неожиданно для себя самого и, для окружающих и, довольно громко, произнес он.

– Что? Гори… – со следующего ряда сидений раздался дрожащий, но быстрый и бодрый голос. Такой… Как старик с бородой седой, танцующий брейкданс

– ЗОНТ! – рявкнул Стенька, с большим трудом боря большое желание прорваться мимо баптистов, открыть двери, тамбур… Дальше что?....“Не прислоняться”, окна грязные, закупорены форточки… “Тепло ли тебе, Девица? Тепло ли, Красная?…” И улыбка скрасила мгновение…

Пекло и жарило. Спёртый, запашистый, томный и жгучий воздух. Смрадит Людовик, Франции король. Жжешь! Жесть! Жи есть… Хочешь есть? Окорок? Отрок. Оброк. Ибн Хоттаб. Ты-ты-ты… В сердце моём! Ты-ты-ты… Под кроватью гном. Ты золото, бриллиантик, прелесть, Велес, волос, воск, свеча. Вссё! Фемида.

“Я всё так и не пойму… Это был сон или не сон? Херсон!” – и улыбка снова одарила Стеньку глотком воздуха. – “Я нюхал кровь, жевал свинец, я рвал цветы в полях и на полянах, и подорожник лечил рану на коленке, прополис, мёд, малина, молоко. Я буду петь!”

Паспортный контроль, шинели, погоны. Громкая связь. Карманник-вор скинул кошелёк, зазвенела мелочь. У Стеньки затекла нога и он дёрнул ей, меняя позу на жёстком сиденье, задев непроизвольно пустую консервную банку из-под сгущённого молока. Словно скрежет рации разнесся по вагону и, даже как будто бы ревером отразился в громкоговорителях над спёртыми окнами. Карманника-вора, элиту – ужас охватил, он напугал хозяйку кошелька. А солнце жарило полуднем.

– Электросковородки! Вай Фай! Аккумулятор встроен!

– А право на торговлю в пригородном транспорте? И личность. И билет.

– Би.. Билета нет…

– Пройдёмте. Станция.

Спать невозможно и нечем дышать. Аккумулятор, комбик, струны, провода… Тааак… Электричка…

И мысль понеслась нескончаемым потоком, нет возможности фиксировать и ставить отметки. Ядро и космос, небо и земля, и ветер, воздух, струны и эфир… Таак… Башня! Молот бронзовый и серп. Труба! Нет дыма без огня. Струны, ветер, ДНК, константа гибкая, берёзы ствол, корней система, сок весной, серёжки летом…

– Ну здравствуй, это я! Не сон то был… Гулял ты по земле, а небеса давили плечи. Ты вспомни. – этот голос был до боли знаком, – Я буду звать тебя Разным. Ты – Разный!

Стенька поднял глаза и там, где недавно пели и искали свой билет баптисты, подле стены, на фоне пожарного щита висело облако с зелёными глазами

– Толки! – и неподдельная детская радость. Радость!

– Семёныча, Маринку помнишь? Как яблоки он воровал… Как бегал ты и как играл с волною… Вспомни

Приют

Она. Грация и стати нежность. Она. Шагает травами. Уже не так робко, как вчера. Сегодня. Сегодня она уверена в выборе, тропа ведёт её ветром запахов, сквозь камыши и корни ив, туда, чрез поле-пашню… В ту принца башню. Инстинкт трепещет. Встаёт солнце. Тимоша. Кошечка. Пушиста. Совсем не Тимофей… А девочка… Да даже мама! Что греха таить! Свершилось чудо! Accident of Birth. Внутри пантеры зародилась жизнь и к дому потянуло. Стать кошкой… Мудрой, но все равно игриво ласкать хозяина и маленьких котят. Пушистеньких конечно. Комочков. Ласкать усами. Я же кошка. И Юпа имя моё и буду матерью я для своих котят.

Марфуша бежала из лесу к дому держа перед собой на вытянутых руках жёлтую, железную, солдатскую… Ну…как солдатская только жёлтая. О чем я? Я из лесу вышел! Был сильный мороз! В общем, земляника там в кружке у Марфуши этой. Лето греет. Тут… Херыкс! Толь кочка, толь кошка.

Марфуша: «Тюль вдруг вспомнилась красивая такая… Повесить бы её скорей под шторы… У мамы в комнате…» Херыкс короче землянике. Ну и плачет.

– Марфуша! Ну ты Марфа! С 8 Марта! С Новым годом! Не ной! Не ною я хоть ты запнулась об меня, а у меня котятки в животе. Потрогать хочешь? Вот. Урчит!

Так встретились подруги давние на входе у деревни. У дерева. И деревянные глаза их смотрели и смеялись! Берёзы капала слеза, серёжки вились. Благодать! Глаза. Не деревянные. Они же голубые… Не цветом… Запахом небесной чистоты… УЗБ достал трубку, к дереву прильнул и замолчал, спалил систему и двинул к ним

– А почему вдруг перестали ныть? Не по девчачи это! Зааавывай!

"Все нафик! Спать!" подумал УЗБ.

Кина не будет

– Ты?

– Я вижу.

И она засияла чернотой ночи. Ни луны, ни звёзд, ни сверчков, ни шума ветра. Словно старая ведьма, потерявшая хворост, зубы и зонт. А посередине кольчатой системы плана застройки – красная звезда. И пёс. И площадь и звезда.

– Ты хде? Жу-жу? Жи жи. Жиди

– Жажада! Вира! Ми.

Это общаются две цапли в небе над башней.

– А вот и хворост. Жги!

Дед прыгнул, подпрыгнул и пошатнулся. – Уааааа!

– Ужасно! Потрясно! Весело! Уааа!!, неслось из толпы

– Это ты? Ты? Ты-ты… Хде? Ты… – ревел дед.

И ветер рванул пеплом дым машин. И свет ударил первородным природным огнём

– Еп-е-е!

Стенька продирал стены толпы размеренными шагами. Толпа бесновалась, хаотично подпрыгивая, тянула руки к луне-тарелке, рвала волосы! Слэм. Это тонец. Ой… Танец! С выбитыми зубами, мордобойное плясево. Ой… Вой… Вах-вах… Валханах!

– Так нада! Так была нада! Вах-тибидах! Прррр! – неслось из колонок.

Шаг за шагом к поставленной цели. Стенька шагал. Хотелось курить.

– Тааак наааааада! Левиафан.

Грянул гром. Молнии прожекторов понесли град. Свет!

Вииииии! Экран круглой тарелкой засветился облаком газа

– Это Москва, – думал Стенька, уже стоя в первых рядах перед сценой, смотря на галоп беснующихся танцоров вокруг. – Это Москва.

– Ты-ыыы.... Так любишь жизни.... Тыы....

Он закурил. Стенька сжал трубку в кармане штанов. Тёплая. Дым плыл. Горела ночь.

– Я дышал синевой… И надорвался… С ветки я прыгаю вниз. Держись! Карниз. Пар… Пар… Шарувар!

– Когда настанет ночь, мы нальем себе чай… Сизый здесь! Я с вами! Туда-сюда! Сюда-туда! Туды-сюды-читай труды! И перелистывай икону… Мой Псалтырь – пластырь, нюхай дым… Табак так вкусен, нюхай дым…

– Я горю и тает Пурга! – подпел Стенька, и продолжил шёпотом тихим шепча – Я, Она… Мы… Вместе… Мы. В том самом месте, где огонь, полёты, сны… Где бабочки дают тепло, там вместе Мы ветрам назло. Я – ветер!

– Дочь. – начал интро Сизый тихим шёпотом и касаясь сухими, шершавыми, обветренными губами микрофона, – Сын…

Музыка замедлилась… Сизый затянул финалочку: "Горько!"

– Дарю! – Джиггиту казацкие показались тёплыми, с блеском правды. Увидел он добро и протянул свою черную, уже дышащую пламенем, Zippo,– Делай, делай хорошо!

Глаза… В глазах окружающих заискрили мокрые слезинки от проникающего в них дыма казачьей трубки. Дым табака. Дым плыл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.