# Зеркало за горизонтом

Денис Александрович Игумнов

Устав от своего несовершенства, ища выход из кризиса среднего возраста, главный герой книги – Илья Смирнов – сбегает от бытовых проблем и по совету явившегося к нему во сне внутреннего наставника-диктатора отправляется в путешествие на мистическом поезде-призраке на станцию «Прошедшее Лето». На маршруте следования к катарсису перерождения его ждут станции – «Детские Обиды», «Несчастная Любовь», «Депрессия», «Суицид», «Смерть» и другие. Он должен будет пройти все испытания: побывать на гражданской войне, пережить заново боль, любовь, вернуть себя, посмотреть в зеркало бога, найти выход и, изменившись сам, изменить целый мир. Содержит нецензурную брань.

## Глава 1

Человек, когда ему исполняется тридцать лет, подходит к некой границе, переступая которую он попадает либо в райский сад определения себя, как цельной личности, что способствует реализации, заложенной в нём богом искры гениальности, либо, что бывает гораздо чаще, катится вверх (да-да, именно вверх), теряя по пути мечты и фантазии, а значит и самого себя.

Три месяца назад я, Семёнов Илья Эдуардович, как раз и переступил роковую черту тридцатилетия. За окном моего сельского дома начало сентября – бабье лето, моё любимое время года наряду с августом. Но красоты природы и ласки погоды меня больше не радуют, как прежде.

Если смотреть с обывательской точки зрения, я много достиг в жизни – высокооплачиваемая работа заведующим коммерческим отделом производственной фирмы по изготовлению полимерных материалов, квартира в центре города, машина бизнес-класса, дача, красавица жена, двое детей, пухлый счёт в банке. Здоровьем меня природа не обидела: в тридцать лет я себя чувствовал лучше, чем в двадцать. Меня расстраивало и мне надоедало не внешнее проявление успеха, а внутреннее состояние растерянности и, по большому счёту, ненужности мне всего окружающего меня. Я так и не сумел избавиться, как я теперь понимаю, к счастью для себя, от чувства детскости, пронизывающего душу нитями спонтанных порывов и желаний чуда здесь и сейчас.

Мужское начало во мне, хотя и бросалось всем в глаза, отнюдь не было таким очевидным для меня самого. Напускная брутальность, заработанная в фитнесс клубах? Я хотел большего. Быть на вершине мира. Любой ценой стать самым крупным хищником в социальных джунглях современного общества. А в той сытой и размеренной жизни, в которой я барахтался вот уже почти десять лет, моих способностей хватит разве что на открытие собственного дела – лет так через пять. И это всё? Конец? Круглое пузо и такой же круглый счёт в банке. Нет, я совсем не против достатка и обыкновенных ежедневных человеческих радостей. Но разве это в жизни главное? Во всяком случае, для меня точно нет. Подвиг и корона, пускай и возложенная на пробитую голову героя.

Я всегда верил в мистику. В детстве и юности уходил при помощи мистической психоделии музыки, фильмов и книг от жестокой реальности наших учебных заведений и улицы, а потом, повзрослев и, как ни странно, поумнев, увидел в особом отношении к жизни, как к тайне, которой обладаю только я, оригинальный способ достижения своих целей не традиционным путём. Но дальше теорий, эмоциональных переживаний (хотя и очень ярких) дело не шло.

Лето пролетело, как всегда, в хлопотах. Каждые выходные мы с женой и детьми ездили на свою дачу или на дачу к родственникам жены. В отличие от меня, у неё близких родственников хватало. У меня же на этом свете осталась одна мама, живущая на другом конце города, с которой я виделся стабильно раз в месяц. Мало? Такова жизнь.

Моя жена Люба работала в банке, а всё своё свободное время посвящала саду-огороду. Её страсть я не разделял, поэтому торчать на даче по выходным меня заставляла только любовь к моим детям – Серёже и Наташе. Им для крепкого здоровья нужен кислород, живые витамины в виде овощей прямо с грядки, фрукты прямо с дерева и место, где можно побегать, попрыгать, повалять дурака, набраться энергии на весь следующий год. Серёже в школу через два года, а Наташе через год. Поэтому я терпел. Забыться с помощью бутылки, как это делали другие мужики в подобной ситуации, я не мог, да и не хотел. Моему организму алкоголь не приносил радости. А если представить, что на следующее утро после его употребления наступала неминуемая расплата – головная боль, слабость, расстройства желудка, то желание выпить и вовсе скукоживалось до состояния потерявшейся в холодильнике изюминки трёхмесячной давности.

Секс с женой меня больше не радовал, а точнее, не мог радовать, так как наблюдалось полное присутствие его отсутствия как такового. По правде говоря, заниматься любовью с Любой всегда для меня было лишь выполнением тяжёлой половой повинности – сестры супружеского долга. Реализовывать мои желания с ней, женщиной во всех других отношениях положительной, привлекательной, можно сказать идеальной женой, я не хотел, а её и так всё устраивало. Меня же такое состояние постельных дел не только не устраивало, а, скорее, раздражало, бесило, но я ничего с этим не мог поделать. Проституток я презирал, а завести любовницу не решался. Ну и что мне оставалось? Перечитывать в сотый раз одни и те же книги, смотреть одни и те же фильмы, забыть свои мечты, превратиться в серого грызуна, вечного добытчика, нудного соплежуя. Стареть, пухнуть от жира и самодовольства.

Особенно остро мысли о моей никчёмности и пустоте стали тревожить меня после моего 30-го дня рождения. Наверное, подкрадывалась старость. В будние дни меня от разных таких въедливых мыслей-червей спасала работа, а вот ночами и в субботу с воскресеньем приходилось совсем туго. Под кожей зудело беспокойство потраченных впустую дней. Желание трансформации настолько возросло, что ко мне по ночам принялись приходить гости. Так подсознание отреагировало на сигналы беспокойства, идущие из моего настроенного на волну перманентной мистики первобытного отдела мозга (гипоталамуса).

Ко мне во сны всё чаще заглядывал внутренний наставник – отражение моей обратной стороны, знающий все пути и изучивший все решения задолго до того, как передо мной вообще встала возможность их выбора. До этого наставник последний раз ко мне приходил в разгар моего полового созревания, когда в огне подростковых комплексов и страхов я экспериментировал с разными духовными практиками, незаконно рожденным дитём, одной из которых, и стал наставник. Я сам удивился его появлению, а лишь потом испугался, тем более что его внешность никак не располагала к общению. Внутренний наставник носил военную форму комдива тридцатых годов (мне, во всяком случае, такое сравнение сразу пришло на ум), весь перетянутый кожаными ремнями, в отлично начищенных хромовых сапогах, а лицо своё скрывал под хоккейной маской, вросшей ему прямо в мясо. Несуразность его вида сразу настораживала и одновременно притягивала, дарила надежду. В нём чувствовалась нездешняя сила. Его голос гудел нотами низких басов, почти музыкальные темы, а не слова, служили ему мостом общения между нами.

После первого своего визита, когда я вёл себя в состояние транса, наставник стал самовольно, уже без вызова, влезать в мои сны. В конце концов, он дал мне несколько полезных советов, пришедшихся очень кстати: они помогли мне пережить то страшное время, когда я чувствовал себя мышью, угодившую в лапы дикого кота. Наставник растворился в моих фантазиях, как кладбищенский морок – так же неожиданно, как и появился. Я думал, что навсегда, а оказалось, затаился до момента душевного перелома из состояния пассивного кувыркания во времени в возможное состояние перехода на уровень восприятия себя как абсолютно новой, независимой личности.

Сейчас, когда наставник вернулся, он несколько изменился: военная форма превратила его в комбрига – (Наставника разжаловали? Или, наоборот, там, на оборотной стороне подсознания такая перемена отражала зазеркальный элемент карьерного роста? И тогда наивысший титул – это рядовой?). А вот маска, по-прежнему скрывая лицо, вылезла из его плоти, оставляя незаживающие по её краям обводы, сочащиеся прозрачными каплями, по своей консистенции напоминающие смолу хвойных деревьев.

Пришёл внутренний наставник ко мне после пятнадцати лет отсутствия на следующую ночь после того, как я доведённый до крайности положением шахматиста неудачника, пытающегося, неизвестно почему, стать балериной, послав всё к чёрту, взял на работе внеочередной отпуск на неделю, наврал жене про командировку и, собрав вещи, укатил в деревню, в дом своей давно умершей бабушки. Сто шестьдесят километров от Москвы до Калуги показались мне достаточным расстоянием до точки осмысления дальнейшего течения моей жизни.

В доме бабушки я не был, по крайней мере, лет шесть. Старый деревянный дом покосился, но, что не могло не радовать, не развалился, и даже все стёкла оказались целы. Деревня «Благолепное» находилась всего в километре от железнодорожной станции. В ней всего-то было домов тридцать, но почти во всех ещё жили люди, что было бы удивительно, если бы не действующий совхоз, чудом переживший нападение разрухи криминальных 90-х годов. Совхоз специализировался на выращивании овощей в теплицах, но и не брезговал молочным производством: молочная ферма на пятьдесят коров давала хороший доход. Жили здесь не богато, но и не бедствовали.

Дом бабушки стоял на краю посёлка, справа соседствуя с домом Ореховых, а слева, через метров сто, уже начинался спуск к реке. Приехав, я первым делом зашёл к соседям. Во дворе соседнего дома я встретил бабу Галю. Сразу её узнал: со дня моего последнего приезда она ничуть не изменилась. Ровесница моей бабушки, крепкая старуха, кормила кур. Я отрыл калитку, но заходить во двор не стал, а вначале поздоровался:

– Здравствуйте, баба Галя.

Бабка разогнулась и посмотрела на меня. Минуту всматривалась, не понимая, кто её окликнул. Потом пришло узнавание, озарившее её морщинистое, но румяное лицо улыбкой. И она ответила:

– Илья, здравствуй. Давно не приезжал. Да ты не стой на пороге, заходи.

– Спасибо, я на минутку, поздороваться. Как вы здесь?

Она подошла поближе, я тоже двинулся к ней навстречу.

– Ты знаешь, ничего. Только радикулит мучает проклятый.

– Как дочка ваша? Навещает?

– Приезжает на выходные с внуком, не забывает. Благо ей ехать всего ничего, от Калуги-то двадцать минут и она уже здесь. Ты-то как? С семьёй приехал?

– Да нет, один. Решил отдохнуть недельку, детство вспомнить. Смотрю, дом ещё стоит.

– А что ему будет-то? Сруб. Тогда строили на совесть. Периодически я его протапливаю – и всё хорошо.

– Спасибо вам. Вот держите, вам за труды, – я вытащил из кармана бумажник и достал две бумажки по пять тысяч.

– Да что ты, Илюша! Не надо мне.

– Берите, берите. Не обижайте, я от чистого сердца, а то кто бы дом сохранил? – Баба Галя смущенно взяла деньги и спрятала их в карман фартука.

– Пойдём, я тебя чаем угощу с мятой. Только заварила.

– Спасибо, но я хотел бы дотемна дом протопить. Уборку там сделать, вещи разобрать. Завтра зайду к вам. Вы мне ключ дайте, а то свой я так и не нашёл.

– Конечно, Илья. Я сейчас…

Баба Галя, немного хромая, пересекла двор и исчезла в доме. Через пять минут вернулась и отдала мне ключ. Я попрощался и пошёл к себе. Бабушкин дом состоял из террасы, первой комнаты, в которой размещался и кухня, коридора и второй большой комнаты – спальни. На дворе, в сарае, я нашёл дрова. Немного, но дня на три вполне хватит. Разжёг в печи огонь. В доме было сыровато и довольно холодно. Тепло от русской печи скоро сделало своё дело – воздух стал тёплым, а жилище уютным.

С собой в деревню я привёз недельный запас продуктов. Электричество работало, и я решил не заморачиваться с готовкой пищи в печи: сварганил себе нехитрый ужин из тушенки и макарон на электрической плитке. Поев, постелил себе постель (чистое бельё я тоже прихватил с собой) в спальне и в девять часов вечера лёг спать. Этой ночью ко мне и пришёл (вернулся) мой внутренний наставник.

Я сидел в пустом актовом зале школы на крайнем к проходу кресле первого ряда. На высокой сцене стоял прямоугольный стол, покрытый зелёным атласным сукном. Ни на сцене, ни в зале никого, кроме меня, не присутствовало. Я сидел и ждал, зная, что именно так должен поступить. Сюда уже шли. За кулисами сцены гулко заухали шаги и на сцену выкатился наставник. Уверенным быстрым шагом, с правой рукой, плотно прижатой к ноге, он прошёл к столу и занял место председателя, усевшись прямо по центру. Тёмные провалы глазниц его маски упёрлись в меня гипнотическим взглядом дыр полных тьмы. Меня как будто бы схватил паралич, я застыл в ожидании и услышал голос:

– Ищешь не там, где надо и не то, что нужно. Тебе нужен Поезд Несчастий. Номер поезда 06061990, – наставник отчеканил номер как автомат. – Он проезжает станцию в большой перерыв. Сесть на него сможешь только ты, остальные его не увидят. Тебе нужна твоя станция. Для этого ты проедешь на нём необходимый путь, но найти свою станцию без помощи других пассажиров ты не сможешь.

Я хотел спросить: «А что там на моей станции меня ждёт?» – но не смог открыть рта. Наставнику не нужны были мои слова, прочитав мои мысли, он продолжил говорить:

– На этой станции ты найдёшь живое сердце пропавшего бога. Увидев его, ты поймёшь, что тебе надо с ним сделать и, когда ты всё осознаешь, его сила станет твоей. Да, и не забудь купить билет. Без него тебя контролёры ссадят. Тогда никогда домой не доберешься. Прощай.

Я ещё хотел спросить что-то важное, но не успел даже понять, что именно, а наставник, простучав каблуками, уже встал и ушёл.

Проснулся я в два часа ночи, как подсказали мне цифры на экране моего мобильного. В окно заглядывала ущербная золотая луна, в доме установилась потрясающая тишина, какая бывает только в деревне. Я чувствовал себя весьма перевозбуждённым, таким, как будто выпил не менее пяти чашек наикрепчайшего кофе. Спать я больше не хотел. Всё внутри меня пело: "Вот оно! Теперь я буду удовлетворён! Свершилось! Путь мне ясен!" – Абсурдность происходящего до меня не доходила, к тому же я не хотел, чтобы до меня что-нибудь доходило, кроме волн эйфории от осознания близкого исхода.

До назначенного мне наставником времени оставалось десять часов, и всё это время я не находил себе места. Включив во всех комнатах дома свет, я ходил по ним туда-сюда и с каждой минутой ожидание становилось всё более тягостным, невыносимым.

Наступило утро, солнце медленно стало двигаться к точке своего зенита. В одиннадцать утра, энергичный, как накачавшийся экстази профессиональный танцор ночного клуба, несмотря на бессонную ночь, я отправился на станцию.

## Глава 2

Зайдя на платформу станции «Благолепное», я направился к кассам. Других пассажиров нигде не было видно. Пустовала платформа. И вот, увидев эту пустоту, только сейчас я начал переживать: а вдруг на меня посмотрят как на идиота, и скажут, что сейчас перерыв и никаких поездов не ходит? А тем более нет и не предвидится поездов, имеющих собственное название, похожее на выдумку шизофреника – «Поезд Несчастий», да ещё с нелепым номером 06061990. Но в кассе, к моему удивлению, когда я назвал номер поезда, кассирша спросила меня:

– До какой станции? – Её голос показался мне до противного гнусавым и нетерпеливым, таким, как у человека привыкшего каждый день общаться только с непроходимыми дебилами.

А я и вправду растерялся. До какой станции брать билет-то? Ведь наставник так и не сказал, как она называется. И тут, уже начиная гореть от непроизвольного стыда, мне в голову шурупом, откуда-то изнутри, извне моей памяти, вкрутилось искомое название моей конечной-начальной станции. Я ответил:

– Прошедшее Лето!

Застрекотал кассовый аппарат и снова прозвучал гнусавый голос:

– Двести пятьдесят рублей.

Я заплатил, получил на вид нечем не отличающийся от обычных билет на проезд и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Через минуту вдалеке прозвучал протяжный гудок электровоза и из-за поворота показался мой поезд. Поезд как поезд, только, мелькая мимо меня, его вагоны показались мне какими-то уж очень старыми. Такие уже и не встретишь. Внутри них стояли деревянные сиденья и форточки на окнах мог открыть разве только чемпионы по силовому троеборью.

Поезд остановился, с характерным пшиком и лязгающим стуком разошлись двери, и передо мной открылся заплёванный тамбур, выдохнувший на меня вонючий, спёртый воздух. Сердце подпрыгнуло к горлу, мне стало страшно, я никак не мог решиться зайти внутрь. В животе противно заныло. Словно почувствовав мои сомнения, поезд немного дёрнулся и зашипел. Меня с испугу и бросило вперёд. Стоило мне оказаться в поезде, и двери захлопнулись, поезд тронулся с места, поехал.

У меня всё ещё дрожали руки, когда я сдвинул одну половину двери, ведущей в вагон, в сторону. В вагоне ехало человек десять (ну, хоть здесь есть народ), свободных мест оставалась уйма, но я выбрал место с правой стороны, через проход от которого сидела компания юных панков. Давно я не видел настоящих панков. Последний раз я удостоился лицезреть такого настоящего антисоциального бунтаря году этак в 2001 – панк с причёской в виде торчащих из бугристого черепа огромных игл, сплетённых из волос дикого красно-жёлтого цвета, в джинсовой рваной куртке, испещренной самопальными надписями названий его групп кумиров, и леопардовых джинсах. И уже тогда он был реликтом, осколком когда-то могучего движения сопротивления государству паразитов, расплодившихся на теле трудового социалистического общества.

Сейчас видеть целую компанию его братьев не просто не типично, а скорее удивительно. Я присмотрелся к ним внимательнее. От того давнишнего игольчатого ёжика-панка они отличались довольно сильно, прежде всего своей серостью, стёртостью. Не было у них безумных ирокезов и весёлых надписей на штанах и куртках – «хой» и тому подобных. Мне на ум пришло определение, по-моему, довольно точно их описывающее – военные панки или панки военного времени социальных катастроф. Молоденькие, все не старше двадцати трёх лет. Сидели они довольно тихо, не балагурили, а смуро переговаривались. На коленях у каждого военного панка лежали пачки виниловых пластинок.

Заставило меня с ними вступит в разговор чувство духовной общности, замком соединившее, как вагоны товарного поезда на сцепке, меня и их. Облегчило мне сделать первый шаг то чувство лихорадочного возбуждения, в которое я окунулся прошлой ночью. Встав с места, подошёл к ним и сказал:

– Привет, ребят!

Они повернулись ко мне и двое из четверых ответили мне:

– Здрасьте.

В их глазах читалось недружелюбное: "И чего это тебе, дядя, надо?".

– Смотрю, у вас пластинки. Сейчас такие не найдёшь. У меня в детстве таких много было, а сейчас ни одной не осталось. Можно? – Я присел с краю, рядом с одним из панков, худым парнем с лошадиным лицом, и протянул руку. – Ого! Гражданская оборона. – С белоснежной обложки на меня через чёрные круглые очки смотрел лидер группы, её создатель, творец и поэт Егор Летов. Одна сторона его головы была обрита, на второй половине росли по-женски длинные волосы цвета мышиной шерсти. Егор томился за колючей проволокой, и я сразу вспомнил слова его песни: "Я всегда буду против!".

– Что, знаешь их творчество? – спросил меня хриплым голосом панк со злыми глазками затравленной крысы.

– Ещё бы! Моя любимая группа в институте была. Но зачем вам столько? У вас их здесь, – я присмотрелся, прикинул и навскидку назвал число, – штук сто.

– Едем фабрику грампластинок спасать, – ответил обритый на лысо парень в замызганной старой косухе.

– Это как? – искренне удивился я.

– Понимаешь, долбаные бюрократы хотят закрыть единственную ещё функционирующую фабрику, производящую винил в нашей области. А мы не хотим. Вот приедем туда, устроим пикет. Будем пластинки бесплатно народу раздавать.

– Здорово. Далеко ехать?

– Нет, на следующей сходим, – ответил бритый.

Времени на размышления у меня не оставалось, и я представился:

– Меня зовут Илья, – я, стараясь быть как можно более дружелюбным, протянул им для рукопожатия свою ладонь.

Лошадиную морду звали Костей, бритого – Андреем, хрипатого – Антоном, а не принявшего участия в разговоре панка, длинноволосого брюнета с волосами по плечи – Денис. После знакомства я продолжил подбивать клинья:

– Интересным вы делом занялись. Нужным. Мне это нравится. Можно мне с вами.

Парни переглянулись и, взяв инициативу на себя, бритый ответил:

– Давай. Раз хочешь. Только ты это… не мент?

Я сделал правдиво-удивлённое лицо и сказал:

– Я мент? Да ты что. Я в НИИ лаборантом работаю, – решил соврать я. Учёные вызывают больше доверия, чем торговцы.

– Да ты и не похож. Это я так спрашиваю, для проформы.

Поезд остановился, станцию не объявили. Мои новые знакомые собрались и пошли к выходу, я – за ними. И у меня ничего не ёкнуло. Зачем, для чего я покидаю поезд? Так долго искал выход и теперь удаляюсь от него? Но нет. Всё правильно, так и надо. Не знаю, почему, но так и должно было быть.

Выйдя на платформу, мы очутились в слякотном сером марте. Попутчики, не выказав даже малейшего удивления по поводу временного скачка из сентября в март, бодро зашагали дальше. Я с внутренним трепетом прочитал название станции: "Несчастная любовь". Мои ожидания не оправдались, название им не соответствовало. Но я и не думал, что всё будет так легко и просто.

Проходя мимо остеклённого закутка, укрывающего ожидающих своего поезда пассажиров от дождя и ветра, я увидел своё отражение. Мне снова был двадцать один год. Молодец, одетый в зелёную натовскую куртку и военные штаны. Худой, волосы густые, шапкой, расчёсанные по центру головы на прямой пробор, спадали двумя волнистыми шторками до уголков глаз. Я на мгновение остановился и всмотрелся в своё давно потерянное «я». Оно из меня выдавило мою нынешнюю сформировавшуюся взрослую личность, и я опустился на ледяное дно полного поражения.

Очнувшись, я побежал догонять моих случайных товарищей. Сегодня нам с ними предстояло организовать несанкционированный пикет около завода грампластинок. Так решило руководство московского отделения партии. Буржуи хотели скупить по дешёвке всё ещё крепкие корпуса и, прежде всего, землю завода. Поэтому капиталисты-клопы совместно с местными чиновниками-упырями запустили механизм банкротства предприятия. Мы этого допустить не могли. Конечно, сейчас пластинки уже не пользовались былой популярностью, но всё же в большой стране любителей послушать качественный винил нашлось бы ещё предостаточно. И главное – это работники фабрики, которых хотят выбросить, как ненужный хлам, на улицу. А их дети? Они отдали производству лучшие годы своей жизни и заслужили только пинок под зад? Несправедливо.

Жизнь вообще несправедлива, я убедился на собственном опыте. Меня в канун дня всех влюблённых бросила девушка. Мне было плохо, очень плохо. За первую неделю страданий я потерял пять килограммов. Спать я не мог, меня трясло, я потел, и моя постель к утру превращалась в гнусное болото, будто я обоссался. Все свои переживания я старался держать при себе. Мучался молча. Она училась со мной в одном институте, на одном курсе, только в параллельной группе. Каждую перемену я подвергался пытке, видя её около аудитории, наблюдая как она, улыбаясь, о чём-то весело щебетала со своими сучками подружками. Она, словно нарочно, выходила на каждой перемене из учебной аудитории и мелькала недоступной мечтой передо мной – растерянным и униженным. У неё появились новые вещи. Длинная бархатная юбка, которая ей очень шла, новая дутая куртка, сапожки. Иногда она звонила по телефону и долго с кем-то увлечённо общалась. Ещё она стала, не таясь, курить. Если раньше я запрещал ей это делать, то теперь не стесняясь, возможно, мне на зло, она пускала дым, хотя и не умела этого, как следует, делать. Мстила она мне, что ли? Мои запреты или моя грубость стали тому причиной, я не гадал, с женской логикой трудно иметь дело, бесперспективно.

Ясно, она мне изменила, и её новый парень вероятно не бедствовал. Мне казалось, что именно его подарки она теперь носила с таким несносным вызовом, направленным, очевидно, в первую очередь мне. Я горел, меня выворачивало наизнанку – и это притом, что формального объяснения между нами так и не состоялось. Просто в один прекрасный момент мы поругались по телефону, она бросила трубку, и я не стал перезванивать. Я никогда в таких случаях не перезванивал, это всегда делала первой она. В этот же раз ссора выглядела довольно надуманной. Но осознание этого простого факта ко мне пришло потом.

На день влюблённых в её квартире планировалась вечеринка с участием наших общих друзей. Мы все уже сдали деньги в общий котёл лично хозяйке. И я надеялся, что она позвонит и, как всегда сердито, начнёт отчитывать, а окончательное наше примирение произойдёт в постели. Не тут-то было! День вечеринки «дня всех влюблённых» прошёл (в этом году он выпал на пятницу), прошли выходные, а она так и не позвонила. Тут до меня, наконец, дошла вся натужность последней ссоры с ней. Я ясно понял, она специально заговорила на тему неприятную мне и, несмотря на мою довольно нейтральную реакцию, раздула ситуацию до небес, сыграла оскорблённую невинность и, типа обидевшись, прервала разговор. Зачем ей это было надо? Всё очень просто: от моих услужливых завистливых глумливых приятелей, всё же побывавших из чувства жадности на той вечеринке, я узнал – она там веселилась с другим. Больше с того памятного раза мы с ней не разговаривали. Я страдал – она веселилась, всё замечательно, жизнь прекрасна и удивительна.

Догнав своих партийных друзей, я пошёл рядом с ними. Сегодня среда, прошло ровно два месяца с того момента, как начались мои муки. Не очень прислушиваясь к разговору парней, полностью погружённый в свои мысли, месил своими военными ботинками весеннюю грязь, когда меня из состояния отрешённости вырвал знакомый голос:

– Илья! Смотри под ноги, пластинки растеряешь, – произнёс Денис. – Чего ты такой смурной? Перепил?

– Да, похмелюга. Не спал вчера всю ночь.

– Понятно. Тут не далеко, сейчас по дороге пройдём до поворота, там налево и выйдем на площадь перед фабрикой.

– Ты что, тут был?

– На разведку посылали.

– А-а.

На этом наш разговор заглох. Вскоре мы подошли к двухэтажному зданию проходной завода, по совместительству являющемуся и административным зданием. За невысоким бетонным забором стояли три заводских корпуса. Фабрика выглядела чудно малюсенькой. Двери проходной и ворота закрыты. В окнах административного корпуса не горел свет, а на территории отсутствовало всякое движение. Фабрика казалась мёртвой. Мы походили вокруг, подёргали двери. Тишина, никого дома нет.

Андрей Врагель, наш предводитель на сегодня, предложил подождать. Реакция Антона по прозвищу Гремлин на предложения Врагеля оказалась негативной. Он не понимал, зачем здесь торчать, если пикетировать нечего. Лично мне было всё равно, а Гремлин всегда отличался особым зудом активной разнонаправленной деятельности, ему всегда хотелось бежать куда-то – и сразу во все стороны, поэтому он предложил:

– Чего ждать мы здесь будем? Информация не подтвердилась. Всё, капут, пора сваливать. Может, на презентацию нового рок-журнала ещё успеем, – прохрипел он.

Гремлин вообще любил халяву, а особенно нравилось ему пролезть на какое-нибудь событие – презентацию книги, клуба или, как сегодня, журнала, – и нажраться там на халяву до состояния поросячьего визга. Он мне никогда не нравился. В партии он тусовался только потому, что пойти некуда было, а бомжевать не в кайф. И все разговоры у него крутились вокруг тряпок, бухла и тусовок.

– Подождём. Может закрытие фабрики отложили, – проговорил, впрочем, довольно неуверенно Врагель.

– Ты думаешь, сейчас из-за угла выскочит делегация рабочих с транспарантами? Ах, не трогайте нашу фабрику. Да всех давно уже уволили, и они, как бараны, разбрелись по своим стойлам. Мы одни, как дурачки, припёрлись, да ещё через весь город эти пластинки тащили. Б*ять.

– Слушай, Врагель, точно… пошли обратно, – поддержал своего закадычного приятеля Костя.

Немного подумав, Врагель произнёс:

– Ладно, уходим.

– И пластинки здесь оставляем. Нечего с ними таскаться. В штабе их и так хватает, – окончательно перехватил инициативу Гремлин.

Врагелю ничего другого не оставалось как согласиться. Ребята всё же, от глупой жадности, оставили себе по паре пластинок, а остальные, словно цветы к памятнику, положили на ступени лестницы, ведущей к двери проходной.

Обратно возвращались уже в приподнятом настроении. Всё-таки, когда ехали устраивать несанкционированный пикет, мы рисковали. В любой момент мы могли оказаться в ментовке, а этого никому не хотелось. Теперь этот груз с плеч парней спал, и они стали чувствовать себя гораздо свободнее. Так, можно сказать вприпрыжку, дошли до платформы.

Через четверть часа подошла электричка, мы загрузились и поехали обратно в Москву. Пока мои спутники обсуждали достоинства родных «Гриндерсов», я сидел, уткнувшись в окно, наблюдая безрадостный пейзаж, слепленный из голых, одиноко стоящих деревьев, грязного снега и низкого серого неба. Меня знобило, мои мысли крутились только вокруг единственного по-настоящему интересующего меня последние два месяца предмета.

Ребята решили ехать до вокзала, мне с ними было не по пути. Ближе всего от моего дома располагалась Москва пассажирская – Киевская. На остановке я решил выйти. Пожав всем руки, я уже собирался двигаться к выходу, когда мне в спину прозвучали слова, произнесённые хриплым скрипом несмазанных палёной водкой связок:

– Уже покидаешь нас, студентик сладкий. Чего, поехал тёлок трахать или, может, наоборот?

Парни заржали. Гремлин выбрал не то время для своих тупых шуточек, если раньше я его просто бы послал на хер, то теперь меня прямо-таки подкинуло от резкого прихода злобы. Ярость энцефалитным клещом впилась мне в извилины воспалённого любовными страданиями мозга. Развернувшись на каблуках, я бросился на него. Он сидел с краю около прохода и явно не ожидал от меня такой прыти. Я нанёс ему три прямых удара, повалил на пол и вцепился пальцами в его крысиную морду. Мои ногти порезали кожу, а я, давя всё более сильно, бил его головой об пол. Его дружок Костя попытался вступиться. Схватил меня за плечо, не оборачиваясь я оттолкнул его так, что он загремел на соседнее сиденье. Больше мне никто избивать Гремлина не препятствовал, и я довёл свою расправу до логического конца. Вложив всю свою ненависть, всё своё напряжение последних недель, я выбил из него всё дерьмо. Гремлин остался плавать в луже собственной крови, пуская слюнявым ртом пузыри, выключенный, словно чайник, раздавленный, словно насекомое. Закончив, и отвесив ошарашенным моим внезапным приступом агрессии партийцам издевательский поклон, я ушёл. Поезд как раз подъехал к станции, вся драка заняла не больше минуты.

Идя по площади к метро, меня снова накрыло. Тучи на небе разбежались в стороны, открыв высокое в своей фантастической глубине, по-настоящему синее небо. И на этом фоне, всей своей жизнеутверждающей красотой призывающим к жизни, мне стало на душе совсем скверно… Жить без неё не могу. Мне так тоскливо, безнадёжно. Больше нет сил терпеть.

Рядом с неработающими сейчас фонтанами я вижу здание общественного туалета. Иду к нему, плачу последние свои деньги, запираюсь в кабинку. Сегодня туалет ещё не успели загадить, и здесь царит утренний бодрящий запах хлорки. Встаю над унитазом, спускаю штаны до колен, мну свой конец, возбуждаюсь и начинаю мастурбировать. Представляю свою девушку, как она занимается сексом с тремя накаченными неграми. Те её крутят наподобие вертолётного пропеллера. Туда-сюда, и так, и этак. На вершине этих извращённых манипуляций ко мне приходит оргазм. Он настолько силён, что струя моего семени выплеснулась на бежевую стену сортира белой кляксой взрыва и застыла желеобразным плевком в окружении брызг размером поменьше.

Меня отпускает, я больше не чувствую боли, меня не беспокоит её измена. Мне по хрену, по хрену, по хрену – так я себя пытаюсь уговаривать. К сожалению, это только временное облегчение. Я это знаю, знаю, что отпускает меня ненадолго, но всё равно обманываю себя.

На улице, чтобы взбодрить себя и продлить ложное чувство спокойствия, подхожу к одиноко стоящей около лавочки миловидной девушке.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – отвечает она.

– Разрешите задать вам один вопрос.

– Задавайте.

– Я надеюсь, вы за общение?

– Ну, в общем, да. Смотря с кем, – говорит она, немного кокетничая.

– Меня зовут Илья.

– Марина.

– Хотите скажу, что означает ваше имя по-старославянски.

– Ну-ка, интересно.

– Едущая верхом на бесконечности, – вру беззастенчиво я.

– Да, прямо в точку, это на меня похоже. Мне нравятся романтические приключения. Путешествия, встречи с людьми. Интересные знакомства. Вы знаете, я так люблю неожиданные повороты судьбы. Мчаться далеко-далеко и не оглядываться. А вы?

Девушка очень разговорчива. Примерно на середине её нехитрого монолога меня снова догоняет обречённость смертельно раненного зверя – и после этого я Марину уже не слушаю. По смене интонации её голоса, поняв, что мне задали вопрос, я смотрю ей прямо в глаза, поворачиваюсь и, ни слова ни говоря, ухожу прочь. Спиной чувствую её растерянность: от такой выходки она должно быть просто обалдела, но мне всё равно.

Терпеть такие муки и ради чего? И разве так страшно мне ей позвонить? В этом бурлящем котле ненормальных, обжигающих чувств разбитого сердца я нашёл смысл жизни – это любовь! Без неё ты умираешь. И если ты даже переживёшь период потери, перетерпишь поражение и смиришься с тем, что ты больше не нужен той, для которой ты готов на всё, то всё равно умрёшь. Дальше будет жить уже совершенно другой ты. Враньё – что всё рано или поздно кончается, ничего подобного. Вместо любви всегда приходит смерть. Я решаюсь ей позвонить.

Сотового у меня при себе нет. Да и если бы был – денег на моём телефоне лежало ровно ноль. Приходится пользоваться таксоматом. Эти алюминиевые полу-будки ещё сохранились кое-где в городе. Одна из них приютилась около первого дома, стоящего сразу через дорогу, возле площади перед поклонной горой. К ней-то я и спешу.

Сейчас моя единственная уже должна быть дома, сегодня по расписанию у неё всего два семинара, а от института до дома ей идти от силы минут пять. Набираю номер её домашнего телефона. Раздаётся первый гудок, затем, через показавшуюся мне бесконечной паузу, трубит второй. Время тянется неимоверно медленно, я сильно, до хруста в суставах стискиваю пальцами трубку. На пятом гудке она поднимает трубку, слышу её сонный голос:

– Алё.

– Привет, Олесь.

Она меня сразу узнаёт, я это чувствую по короткой напряжённой паузе, которую она берёт перед следующей своей репликой.

– Надо же нашёл, когда позвонить. Я только отдохнуть легла, – последние слова она произносит, чуть повышая свой голос.

– Олесь…

– Ну, чего ты пристал? Олесь-Олесь. Чего тебе от меня надо?

– Я тоскую по тебе.

– Прекрасно, а я нет.

– Олесь?

– Хватит! Ты мне спать не даёшь! – прокричала она и бросила трубку.

В моём ухе коротко запикало: "Пи пи пи пи пи пи". – Дальше я слушать не стал, повесив трубку, направился в метро.

Я стоял на открытой платформе станции метрополитена Кутузовская, мои волосы шевелил промозглый мартовский ветер. Было и холодно, и сыро. Подъехал поезд, я зашёл в него. И, как только переступил его порог, реальность перевернулась, деформировалась, изменив меня и время. Я вновь оказался в темном тамбуре Поезда Несчастий.

## Глава 3

Сердце саднило перегорелым предохранителем. Я уже и забыл, как мне тогда было тошно. Но на зло всем эмоциональная болезнь души проложила для меня дорожки, ведущие из той несчастливой сказки, повествующей об извечном одиночестве, в будущую бессвязную тошнотворность перепутья запутанных дорог жизни. Открыло новые возможности, придало смелости для достижения новых, в дальнейшем оказавшихся совсем не нужными мне целей.

Сидя около окна, смотрю на проносящиеся мимо пейзажи – жёлтые поля, зелёные леса, синие реки. За окном буянило лето. Может я уже близко от своей цели. В вагон входят двое мужчин, они садятся напротив меня и начинают разговаривать. Они мне смутно знакомы. Как через туман вижу их лица, скрывающиеся в давным-давно забытом сне. Я их точно где-то видел, только они тогда были не совсем те. Не такие, другие. Точно! Во всём виноват возраст! Когда мы последний раз встречались, им обоим было лет по десять. Передо мной уселись гости из моего детства. Только они, что мне показалось почти волшебным превращением, выросли.

Да, прошли годы и, конечно же, все мальчишки, с которыми я сталкивался в детстве, кроме тех, которые умерли (были и такие), выросли. Логически понимая это головой, принять душой мне факт их взросления трудно. Звали их, насколько я мог верить своей услужливой памяти, подсовывающей мне имена и лица, Лёша Полипов и Костя Иницкий. Полипов со своим рабочим комбинезоном выглядел слесарем, едущим домой с работы на металлообрабатывающем заводе. Его ранее белёсые волосы немного потемнели, но всё также расчёсывались им на ровный пробор. Лицо блином, оттопыренные уши. Он и раньше отличался широкой костью, а теперь стал довольно крупным мужчиной. Костя всё такой же кудрявый, но уже начинающий лысеть, одет был вполне стандартно – джинсы, голубая рубашка. Его весёлые глаза погрустнели, а острый нос заострился ещё больше. Костя и Лёша здесь появились явно неслучайно.

– Извините, – обратился я к ним. – Мужчина, вы же Полипов? – уже обратился я лично к Лёше. – А вы Иницкий? – задал я вопрос и Косте.

– Да. Мы знакомы? – начав внимательно меня изучать, спросил Полипов.

– Меня зовут Семёнов.

И тут до этого молчавший Костя воскликнул:

– Илья! Мы с тобой в одной деревне летом в детстве отдыхали. Карапузы совсем. И ты на два года младше нас был.

– Точно.

Тут и Полипов вспомнил.

– Ага, вместе в песочнице играли, – широко улыбаясь, проговорил он. Хлопнув меня по колену, он продолжил: – Вот так встреча! Изменился ты, вырос, – сказал он, будто открытие сделал. Впрочем, в каком-то смысле, так оно и было.

– А вы всё так же вместе? – поинтересовался я, ведь в детстве они дружили.

– Да нет. На сайте «Одноклассники» списались, встретились. Оказалось, у нас много общего. Едем по одному делу, – признался Костя.

Как и раньше они играли в секретики. Ну и бог с ними. Мне обязательно надо попробовать их уговорить поехать вместе со мной.

– А что, ребята, давайте отметим встречу. Я тут знаю одно отличное место, ехать недалеко, я туда как раз еду.

– Какая станция у тебя? Может, нам не по пути.

– Прошедшее Лето.

– Ум-м, туда тебе не добраться обычной дорогой. Ведь лето-то прошло, – выразил свои сомнения Полипов.

– Плохая идея. Не доедешь, – поддержал Лёшу Костя.

После их слов, сказанных с искренней убеждённостью, во мне с новой силой зашевелился червяк неуверенности. Но надо показать им, что эти их слова меня ничуть не смутили.

– Ладно, не пугайте. А вы когда сходите?

– Уже подъезжаем. Если, действительно, хочешь отметить встречу, пошли с нами, – неожиданно для меня и, судя по недовольно сморщенному лицу Полипова, для него, предложил Костя.

За окном поезда буйствовало горячее лето, и я решил рискнуть. Может быть станция, на которую они ехали, для меня превратится именно в ту, искомую, мою.

Стоило нам выйти из поезда, как меня закрутил цветной, я бы сказал, мультяшный водоворот. В последний момент передо мной мелькнуло название станции "Детские обиды". И вот я маленький, шестилетний, в коротких шортиках, гольфиках и белых сандалиях лечу по деревенскому переулку. Начало июля, бабушка накормила меня вкусным завтраком, и я побежал гулять. Меня каждое лето родители отправляли к бабушке. Мне у неё нравилось – свобода, не то, что в городе, и друзей у меня здесь больше.

Ко мне стремительно приближалась большая куча песка, на ней, оседлав её верхом, копошились два мальчика. Я их знал, это были Костя и Лёша Полипов, старше меня, но иногда они брали меня играть. Подлетев к ним, я громко поздоровался:

– Привет, ребят!

Ребята, всецело увлечённые своим делом, ответной радости не проявили. Пробурчали себе под нос что-то и снова вернулись к своим машинкам. Лёша игрался с обычным дешёвым самосвалом, а вот Косте повезло гораздо больше, он имел счастье владеть настоящей гоночной иностранной машинкой. Она сверкала в лучах утреннего солнца своими полированными боками, маня своими стремительными заграничными формами мой не созревший, но уже бурно фонтанирующий фантазиями детский разум. Я, присев на краю этой импровизированной песочницы, принялся ковырять песок веткой. Между тем Леша, обращаясь к Косте, проговорил:

– Давай, ты гараж строй, а я тебе песок буду подвозить.

– Надоело.

– Ребза, а может, пошли на речку сходим? – попытался влезть в их разговор я.

Они продолжили общаться так, будто меня там, рядом с ними, не было вовсе.

– Тогда давай машинками поменяемся – ты подвози, а я буду строить, – проявил смекалку Лёша. По его загоравшемуся детской алчностью взору, который падал на заграничную игрушку, становилось ясно – ему очень хотелось поиграть с ней, а лучше единолично обладать таким сокровищем.

– У-у, какой хитрый. Я сам с ней ещё не наигрался, – разгадал его замыслы Костя.

Лёша немного подумал, потом подошёл к нему и начал что-то нашёптывать на ухо. Костя кивнул и они, прихватив свои игрушки, с деловым видом направились к гаражам.

– Вы куда? Можно я с вами? – Мне очень хотелось пойти с большими мальчиками, наверняка Лёша придумал что-нибудь интересное.

– Нет. Вали к маме, малёк. У нас дело серьёзное, – обернувшись, сказал мне Полипов.

– Возьмите меня с собой, я никому не скажу, – про себя я решил быть настойчивым и во что бы то не стало добиться своего.

Лёша сделал шаг ко мне навстречу и сильно толкнул. Он был старше меня, поэтому я отлетел метра на два. Приложив немалое усилие, мне удалось устоять на ногах.

– Нет. Только попробуй за нами пойти. Получишь! – и Лёша показал свой пухлый кулак.

Мне стало обидно, нет, не из-за толчка, а из-за того, что меня так несправедливо отшили, не взяли с собой в игру. Это всё потому, что я маленький. Ладно, я всё равно узнаю, чем они собираются заниматься.

Дождавшись, пока они отошли метров на двадцать, я побежал по переулку в обход. Они явно направлялись за гаражи, а я зайду с другой стороны и всё узнаю. Миновав деревянный забор и заросли малины, я выскочил к сараю, непосредственно примыкающему к гаражам. Здесь я остановился и, стараясь не шуметь, начал подкрадываться на цыпочках. В одном месте чуть не наступил на кучку какашек. Они лежали в траве толстые и короткие. Точно такие я уже видел пару раз рядом с известным мне домом. Догадываюсь, они принадлежат Полипову, его размерчик. Иду дальше, протискиваюсь между стеной сарая и забором, отделяющим его от гаражей, нахожу щель нужной ширины и замираю. Ребята уже на месте, сидят около небольшого песочного глиняного холмика и, отложив в сторону свои игрушки, тихо разговаривают. Прислушиваюсь. Полипов уговаривает Костю.

– Чего ты боишься? Я уже играл в больницу, ничего страшного. Ну хочешь, ты первый будешь доктором?

– Наверное, можно, только я не знаю как. – В голосе Кости слышится неуверенность и страх.

– Всё просто: я снимаю – ты лечишь.

И с этими словами он поворачивается к нему спиной, опирается руками о холмик и стягивает с себя штаны вместе с трусами. Обнажается пухлая белая попа и между её булочек мелькает большое коричневое пятно. Меня охватывает непонятное беспокойство, и лицо густо заливает краской стыда.

– Что мне делать? – тоже изрядно смущённый таким поворотом событий говорит Костя.

– Бери песочек и сыпь. Только не очень много, – отвечает Полипов.

Костя, набрав в ладошку горсть песка, подносит её близко к попе и сыпет песок тонкой струйкой прямо на промежуток. Отдельные песчинки отскакивают и солнечным салютом разлетаются по сторонам. Кожа ягодиц покрывается мелкими пупырышками. Тут моя нога соскальзывает с деревянного полена, на которое до этого она опиралась, и стремительно бьёт консервную банку. Раздаётся жестяной звон: он не такой уж громкий, но мне кажется звук оглушает и его можно услышать даже на другом конце посёлка. Костя и Лёша вздрагивают и поворачиваются в мою сторону. Видеть они меня не могут, и всё-таки я пугаюсь так, как ни раньше, ни позже не пугался. Я отскакиваю от моей смотровой щели и в ужасе убегаю. Не оборачиваясь, несусь прочь. Мелькают не струганные доски заборов, дома, переулок, поворот, оказываюсь в проулке. Над переулком с двух сторон нависают кроны деревьев, сквозь их листву проникает золотистый свет. Бегу быстро-быстро, свет то гаснет закрываемый тенями, то вспыхивает разноцветными лучиками.

Постепенно окружающие меня предметы уходят на второй план и вокруг меня начинают вырастать зелёные железные стены поезда. Задыхаясь, я вваливаюсь в вагон. Опираюсь о ручку сиденья и в моём мозгу, страдающем от дефицита кислорода, рождается вихрь мыслей. Было ли это на самом деле в моём детстве? Или это комбинация событий и чувств, испытываемых мной в столь юном возрасте? Всё смутно, неопределённо. Точно я понял одно – почему я постоянно чувствовал вину после занятий анальным сексом со своими девушками, вечно был недоволен собой, будто занимался чем-то грязным и более извращенным, чем это на первый взгляд казалось. И почему, несмотря на такие негативные ощущения, мне, раз за разом, хотелось повторить попытку, подсознательно желая исправить всё, изменить. Теперь понятно и моё отвращение к партнёршам после секса. Получалось так, что для меня девушки переставали быть собой, превращаясь в мои детские страхи. И отсюда же мои неудачи, связанные с подспудным желанием унижений. Вот откуда, оттолкнувшись от них, во мне зародился, окреп и вырос комплекс бога.