Пути России. Народничество и популизм. Том XXVI

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2020

Народничество

Михаил Гефтер[1]. Постановка проблемы

Пожалуй, ни одна проблема в истории русской общественной мысли не порождала в последние десятилетия столько споров и таких расхождений, как проблема генезиса народничества. При этом полемика вызывалась отнюдь не недостатком или неразработанностью фактической стороны дела. Если фактическая часть проблемы и не была в достаточной мере освоена в 30-50-х годах, то в настоящее время собран и обработан огромный эмпирический материал. И тем не менее удовлетворительного теоретического решения проблемы нет, это чувствуют все; даже самым лучшим исследованиям, выражаясь словами Герцена, «чего-то недостает, чего-то, не заменяемого обилием фактов; в истинах им раскрытых есть недомолвка»[2].

Мы стали сейчас ближе, особенно после дискуссий, прошедших в связи с выходом работы Б. П. Кузьмина «Народничество на буржуазно-демократическом этапе освободительного движения в России» (1957), к постижению этого таинственного ignotum, но путь еще полностью не пройден. Как это часто бывает в дискуссиях, итогом споров было не решение вопроса, а самоопределение сложившихся точек зрения, опробование «своей» аргументации, выяснение позиций оппонентов. Несмотря на такой, по-видимому, малоутешительный финал, дискуссии не прошли даром: они продемонстрировали, какие вопросы разделяют наших исследователей, с какими методологическими трудностями предстоит еще справиться нашим историкам и философам при изучении и оценке народничества. Вот почему мы считаем, что к научному решению проблемы генезиса народничества исследователи сейчас гораздо ближе, чем двадцать лет назад.

В одном из своих писем Маркс отмечал, что «самые замысловатые экономические проблемы выясняются просто и почти наглядно благодаря только тому, что они становятся на надлежащее место и в правильную связь…»[3]. Так дело обстоит и с изучением народничества: многие трудные вопросы проясняются или затемняются в зависимости от того или иного принципиального подхода к постановке проблемы. Нужно только добавить, что «надлежащее место» и «правильная связь» выявляются в ходе длительного и сложного развития теории.

Выработку научного подхода к народничеству значительно облегчает наличие богатого ленинского наследия по истории революционного движения в России, ленинская традиция изучения народничества. Освоение этого наследия не просто долг марксистов-историков русской общественной мысли – без глубокого проникновения в суть ленинского метода не может ныне существовать научная концепция народничества. С этим согласны все, однако, к сожалению, сплошь и рядом это поверхностное, непродуманное согласие. Оперируя ленинскими цитатами, некоторые исследователи не дают себе труда проследить связь тех или иных положений Ленина о народничестве с конкретными историческими условиями, породившими их, с определенным этапом русской революции, с борьбой против меньшевизма. Вырванные из исторического контекста принципы и схемы расчленения материала превращаются во всеобщие абстрактные максимы, которые используются затем в самых неопределенных теоретических и исторических границах. Так рождаются ложные «концепции», освободиться от которых бывает гораздо сложнее, чем сконструировать их.

Какая же связь при изучении народничества является, на наш взгляд, «надлежащей» и научно продуктивной? Абстрактного, годного на все случаи и ситуации ответа здесь существовать не может. Однако если принять во внимание нынешний этап изучения народничества, то последнее, по нашему мнению, должно быть рассмотрено под углом зрения закономерностей перехода от одной идеологии к другой: от утопического социализма к научному, от системы воззрений крестьянской демократии к идеологии пролетарской демократии. Другими словами, мы считаем насущным делом, наиболее плодотворным в научном отношении, рассмотреть внутреннюю эволюцию народничества до 1883 года как проблему предыстории научного социализма в России.

Анализ народничества под этим углом зрения связан с решением ряда трудных вопросов:

– Каким образом могла выделиться из общего потока народничества пролетарско-демократическая струя еще до возникновения массового рабочего движения в России?

– Почему русский марксизм как идейное течение возникает там, где, по-видимому, условия для него наименее благоприятны, – на траектории движения народнической мысли, траектории, удаленной, а главное, все более удалявшейся от действительности, где верность принципу, доктринерская слепота исключают саму мысль о повороте к чему-то иному, пусть даже правильному?

– Имел ли в виду Ленин, называя революционных народников 70-х годов предшественниками русской социал-демократии, только хронологическое повествование? Или предшествование означает нечто большее, чем хронологический факт?

– Наконец, каков механизм преодоления старой идеологии в общественном сознании, каким путем можно было «увидеть» общественные изменения, происшедшие в России после крестьянской реформы?

За два десятилетия (1860-1880-е) передовая русская мысль пробежала путь, равный смене эпох в развитии общественной теории. В начале этого пути стоит колоссальная фигура социалиста и революционного демократа Чернышевского, в конце – Плеханов и его товарищи по группе «Освобождение труда», первые в России поднявшие знамя революционного марксизма. Феномен Плеханова возник в русле революционного народнического движения как научный ответ на его вопросы и коллизии. После Плеханова движение развивается: одна его ветвь уходит к марксизму и рабочему движению, другая вырождается в пошлый мещанский оппортунизм. Таким образом, именно в русле народнического движения и мысли зарождается самоотрицание русского крестьянского социализма, поворот к действительности, более того, открытие теоретическим путем тенденций, еще не проработанных русской действительностью.

Двадцать лет – исторически срок ничтожный для того, чтобы исчерпало себя и пришло к краху какое-либо идеологическое построение. Тем более что историческая проверка народничества действиями классов и масс была еще далеко впереди.

Что же послужило причиной такого крутого поворота в теории? Знакомство с Марксом и марксизмом? Но, начиная еще с Шелгунова, русская революционная мысль развивается, испытывая воздействие со стороны европейского социалистического движения и марксизма; более того, к 1869-1870 годам «относятся попытки русских социалистов-народников перенести в Россию самую передовую и самую крупную особенность „европейского устройства“ – Интернационал»[4].

В 1872 году в России выходит 1-й том «Капитала», первый перевод бессмертного произведения Маркса за рубежом. И на защиту его от нападок либеральных критиков встает не кто иной, как Михайловский, теоретик народничества, один из авторов «субъективного метода в социологии». Конечно, революционная сторона марксизма оставалась для Михайловского «книгой за семью печатями». Главным в «Капитале» было для него обличение капиталистического рабства. «Прочтенный глазами народника, „Капитал“ становился еще одним и самым веским доказательством пагубности, неприемлемости для России западноевропейского буржуазного строя»[5]. Другими словами, марксизм преспокойно приспосабливали к народничеству, добросовестно (пока еще добросовестно!) доказывая «по Марксу» неприменимость Марксовой теории к русским условиям. Таким образом, одним фактом влияния марксизма на народников еще нельзя объяснить крах народнической доктрины и возникновение нового направления в русском социализме.

Развитие капитализма в России и появление рабочего класса? Конечно, однако социально-экономические изменения создают лишь возможность истолкования действительности в духе марксизма, научного социализма. Чтобы научиться понимать ход событий, надо было сначала революционизировать головы. На это указывал еще Плеханов в своей работе «Социализм и политическая борьба». Так или иначе, попытка объяснить переход Плеханова и его друзей от народничества к марксизму возвращает добросовестного исследователя вновь и вновь к необходимости понять логику движения общественной мысли, процесс развития противоречий народнической доктрины, ибо никакие идейные влияния и социально-экономические сдвиги сами по себе не способны породить новую теорию, если старая в ходе своего внутреннего развития не подошла к кризису, к некоей критической точке, делающей дальнейшее движение в старом русле невозможным.

С этой точки зрения мы рассматриваем движение народнической мысли как прогрессивный процесс, поскольку выявление иллюзий и их крушение – это положительное завоевание, притом, как показала дальнейшая история, наиболее важное[6]. Итог народнических исканий – крах всех надежд на крестьянскую социалистическую революцию, однако не только крах, простое перечеркивание прошлого, но и движение, поиск, изживание иллюзий, запрос научной теории, то есть все то, что подготовило восприятие марксизма. Без внутреннего самоотрицания народничества как социалистической доктрины был бы невозможен Плеханов, равно как и ход развития народнической мысли, его основные фазы и форма не могут быть правильно поняты, если абстрагируются от основного направления процесса – поиска правильной революционной теории и его итога.

Мы неслучайно берем «пробег» мысли от Чернышевского к Плеханову за единую скобку. Потеряв из виду картину целого, легко сбиться с дороги, потерять основную нить, запутаться в многоразличии фактов. Так, собственно, и случилось с исследованием трудного вопроса о снижении теоретического уровня народнической доктрины 70-х годов по сравнению с Чернышевским.

Начнем с установления бесспорного: с факта идейного расхождения между революционерами эпохи первой революционной ситуации и их преемниками по революционной борьбе, действовавшими в следующем десятилетии. Отличие народнической идеологии 70-х годов от предшествующей (эпохи 60-х годов) с формально-теоретической стороны шло по линии нарастания субъективистских тенденций в доктрине крестьянского социализма. Если Чернышевский стремился соединить призыв к социалистической революции с опорой на реальные отношения с идеей исторической необходимости, то революционерам 70-х годов эта идея кажется оправданием данного – начавшегося развития в направлении капитализма[7]. Их подход к общественному прогрессу с точки зрения «субъективного метода в социологии» страдал, как выражался Ленин, «узко интеллигентным самомнением». Надежда на революционную инициативу интеллигенции, от которой якобы зависит ход исторического развития страны, недоверие к «самостоятельным тенденциям отдельных общественных классов, творящих историю сообразно с их интересами»[8], невыгодно отличает философско-историческую теорию народников от социалистического реализма Чернышевского.

В концепцию некапиталистического пути не было внесено существенных изменений, однако, в отличие от 60-х годов, для народников-семидесятников социализм – это уже вопрос не перспективы, а сегодняшней революционной практики. Крестьянская социалистическая революция объявляется непосредственной целью движения, определяющей его тактику и организационные формы, в частности, воздержание от собственно политической борьбы[9]. Только в самом конце 70-х годов народничество приходит к осознанию задачи демократических преобразований как особой и первоочередной, однако и тогда политическая борьба мыслится как индивидуальный террор и захват власти группой революционеров.

И наконец, в философии большинство новых теоретиков перешли от материализма к позитивизму.

Различия между Чернышевским и его соратниками, с одной стороны, и идеологами народничества 70-х годов – с другой, бесспорно, существуют и являются достаточно серьезными. Однако чем и как объяснить эти различия, этот несомненный «срыв в субъективизм» людей, которые искренне считали себя последователями и продолжателями Чернышевского? В каких понятиях эти теоретические различия получают рациональное толкование?

Длительное время в нашей исторической литературе бытовала точка зрения, которая в этих идейных различиях усматривала отражение некоего общественно-политического сдвига в сторону от революционного демократизма к мелкобуржуазности (?!). Соответственно этому революционеры 60-х годов определялись как «революционные демократы», семидесятники же – как «народники». Как справедливо указал еще Б. П. Козьмин, противопоставлять, например, Чернышевского как революционного демократа народникам – значит давать неполное, одностороннее представление о Чернышевском, изображать его искаженно, замалчивая ту сторону его мировоззрения, которая позволяла ему поставить вопрос о капитализме и развернуть в своих работах жесткую критику капиталистического строя и буржуазной политической экономии[10], то есть игнорировать, по существу, Чернышевского – социалиста-утописта, ближе всех из социалистов до Маркса подошедшего к научной теории. Такое противопоставление («тоже» опиравшееся на Ленина) совершенно чуждо всему духу ленинских работ, не говоря уже о том, что понятия «революционный демократ», «революционная демократия» Ленин употреблял в совершенно ином значении, исключающем всякую мысль о противопоставлении революционных народников революционным демократам[11]. Но дело заключается не только и не столько в неправильном употреблении терминов. Корни этого противопоставления народников революционным демократам восходят к традиции 30-х годов нашего столетия, когда народничество рассматривалось нашими исследователями в одной-единственной проекции – как злейший враг марксизма, и только[12]. Соответственно, сумма проблем, относящихся к марксистскому анализу происхождения народничества, ограничивалась доказательством без дальнейших околичностей мелкобуржуазного характера народнических идеей и народнической тактики. С тех пор прошло немало времени. В связи с общим прогрессом советской исторической науки гигантски возросли наши требования к научному анализу. Метод историзма для нас уже не исчерпывается сведением той или иной идеологии к ее земному ядру, к жизненным условиям определенных классов. Мы ждем сейчас от исторического анализа большего – выведения из данных отношений общественной жизни соответствующих им идеологических форм, что сделать гораздо труднее, но зато и гораздо ценнее в научном отношении.

К сожалению, в области изучения народничества отдельные исследователи до сих пор не идут дальше бесспорного, правильного, но первичного, элементарного в научном отношении, подхода, когда в сведении идеологии народничества к мелкобуржуазности видят вершину теоретического анализа.

Сторонники этой точки зрения обосновывают свой подход к народничеству марксистским методологическим требованием сведения общественных идей к общественно-экономическим отношениям для раскрытия действительного содержания этих идей и анализа их развития[13]. Однако для марксиста этот принцип – начало работы. Отталкиваясь от него, он обязан исследовать, причем в деталях, общественно-экономические условия, конкретную обстановку данного исторического периода и лишь затем пытаться раскрыть действительное содержание идей, анализировать их генезис.

«…Наше понимание истории, – подчеркивал Энгельс, – есть главным образом руководство к изучению, а не рычаг для конструирования на манер гегельянства»[14]. Соответствует ли данному движению общественной мысли социально-экономический и политический сдвиг? Ответ на этот вопрос можно получить только путем кропотливых конкретно-исторических исследований. В противном случае принцип рассмотрения и интерпретации незаметно для самого исследователя превращается в причину конкретного идеологического образования. Анализ направляется по линии выведения форм общественного бытия из заведомо известных и «понятных» с точки зрения ретроспективы форм сознания. Собственно, так и получилось с теоретическим обоснованием противопоставления народничества 70-х годов «революционным демократам» 60-х. Зафиксировав существенные изменения, происшедшие в идеологии на грани 60-70-х годов прошлого века, часть исследователей попыталась подвести под эволюцию демократических идей «социально-экономический фундамент»: снижение теоретического уровня народнической доктрины, срыв в субъективизм были «увязаны» с развитием капитализм после реформы 1861 года и разложением крестьянства на буржуазию и пролетариат.

Нетрудно, конечно, на современном уровне развития науки понять ошибочность этого подхода, несовместимость его с принципом историзма. Труднее выработать марксистский подход к проблеме, памятуя, что слово «материалистический» в применении к истории означает нечто большее, чем просто желание того или иного исследователя.

Историзм в подходе к проблеме генезиса народничества как доктрины предполагает, как нам представляется, введение в анализ проблемы дополнительных расчленений.

Прежде всего необходимо учитывать, по-видимому, различие «интеллигентской» и массовой идеологии, «высшей» философии и житейского смысла.

Бесспорно, что устойчивое общественное движение не может существовать без единства между интеллигенцией и простыми людьми, между теорией и практикой. Только разрабатывая и приводя в более или менее стройную систему проблемы, поставленные практической жизнью масс, образуя с ними единый культурный и социальный блок, та или иная «интеллигентская» идеология становится «практикой», то есть культурным, политическим движением, вызывающим к жизни практическую деятельность и волю масс. «Поддержка массой той или иной идеологии или нежелание поддержать ее, – подчеркивал А. Грамши, – вот каким способом проверяется реальная критика рациональности и историчности образа мыслей»[15]. Если идеологическое построение органически соответствует требованиям определенного исторического периода, оно в конечном счете всегда берет верх, какими бы сложными и извилистыми путями ни приходилось ему развиваться, прежде чем одерживать победу. Однако это единство теории и практики интеллигенции и масс не существует изначально, оно не исходный пункт, а результат исторического процесса, порой очень длительного. В ходе его, с одной стороны, философия одиночек или узкой группы интеллигенции подвергается суровым испытаниям, в результате чего или исчезает, или превращается в идеологию (понимая под последней, вслед за Грамши, мировоззрение, объединяющее определенный социальный блок), с другой – происходит развитие самих масс, которые поднимаются на более высокий политический уровень, выделяют из себя одиночек или группы людей, способных влиять на интеллигенцию[16].

В России путь от первоначальной, интеллигентской фазы единства теории и практики к его «массовой» фазе, к созданию идеологического контакта между «верхами» и «низами» в силу целого ряда причин оказался достаточно длинным. Необходимым условием достижения этого единства оказалось размежевание ранее единого «народа», формирование пролетариата и переход революционной интеллигенции на позицию пролетарского социализма. Что же касается крестьянства, то только крутая ломка после 1861 года всего устоявшегося уклада жизни деревни в результате развития капитализма, бурное развитие городов, появление современного пролетариата и рост его классовой борьбы подвинули крестьянскую массу на борьбу.

Революция 1905-1907 годов деятельностью классов доказала, что «группа народничествующих интеллигентов есть крайне левое крыло чрезвычайно широкого и, безусловно, массового народнического или трудовического течения, выразившего интересы и точку зрения крестьянства в русской буржуазной революции»[17].

Таким образом, «интеллигентская» стадия развития народничества оказалась чрезвычайно растянутой во времени – от конца 60-х годов вплоть до революции 1905-1907 годов. На протяжении всего этого периода народническая интеллигенция предпринимала самоотверженные попытки разбудить крестьянскую массу, просветить народ, поднять его на борьбу, однако «сила идей» оказывалась бессильной перед ходом вещей: крестьянство оставалось неподвижным.

Интеллигентский фазис развития народничества имеет свою специфическую логику движения, не сводимую к законам развития общественной системы в целом. Этого понимания, а главное – умения учесть специфическую форму общественного движения в его неразвитой стадии не хватает как сторонникам, так и противникам обрисованной выше точки зрения. Прогресс народнического движения в этой стадии совпадает прежде всего с развитием вширь и вглубь доктрины с ее конкретизацией применительно к пореформенным условиям, с превращением народничества в концепцию практического действия. Иными словами, исследователь имеет здесь дело с фактами особой реальности, с историческим движением познания, с формированием идеологии, анализ которых требует особых средств и особой концепции. Как раз этих-то особых средств и особой концепции не хватает многим исследователям.

Изучая происхождение и развитие идеологии народничества, как, впрочем, и всякой другой идеологии, следует, как нам кажется, различать по крайней мере три разных уровня, в которых происходит процесс идеологического воздействия. Первый уровень – новая идеология возникает в головах особо одаренных одиночек-мыслителей, теоретиков, философов. Создатели новой системы воззрений идут непроторенными путями, сплошь и рядом невыводимыми непосредственно из логики движения предшествующей мысли. На первый план здесь выдвигаются черты индивидуально разработанной мысли; облик творца во всей своей уникальности является в этом случае столь же существенным компонентом понимания возникающей идеи, как и предшествующее мыслительное движение. Сравнение концепций мыслителей затруднено. Оригинальность каждого из них кладет печать неповторимости на его взгляды. Конкретный анализ слишком часто превращает их в галерею обособленных, подчас взаимоисключающих портретов (например, Чернышевский, с одной стороны, и Лавров, Бакунин, Ткачев – с другой). Однако несмотря на трудности теоретического постижения, сведение к единству все же имеет место: революционное движение причудливо соединяет в идеологии «действенного народничества» самые, казалось, противоположные идеи. Лавров, Бакунин и Ткачев оказываются соединенными в головах революционеров с Чернышевским и даже «с Марксом».

Второй уровень – это распространение уже открытых истин, их, так сказать, «социализация», выражаясь современным языком. На этом этапе теория становится достоянием более или менее широкого слоя интеллигенции. Распространение учения почти неизбежно приводит к его вульгаризации, но это неизбежные издержки «социализации», которая, несмотря ни на что, есть шаг вперед в развитии идеологии. Принимая систему идей, разработанную без ее участия, интеллигенция приспосабливает, большей частью бессознательно, к данным общественным условиям, суживает, упрощает, фальсифицирует, хотя и вполне добросовестно, миросозерцание. Зато начиная с этого момента, идея обретает реальную жизнь, превращается «в основу практической деятельности, в элемент координации людей, в элемент их духовного и нравственного уклада»[18]. Поэтому совершенно бессмысленно искать в народнической системе взглядов цельность и широту концепции Чернышевского, черты его индивидуально (и гениально) разработанной мысли. Слой разночинной интеллигенции, приведенной к единому и последовательному образу осмысленной реальной действительности, – вот в чем выразился (и единственно мог выразиться) в тех условиях прогресс теории Чернышевского. Кого это не устраивает, тому уже трудно помочь: развитие мысли «по прямой», прогресс «крестьянского социализма» по пути марксистских поправок к социалистическому реализму Чернышевского – факт невозможный в условиях русской действительности 70-х годов XIX века.

Развитие общественной мысли здесь, как и везде, совершается диалектически по спирали с отступлениями и возвратом к якобы старому, с воспроизведением, казалось бы, уже пройденных (гением пройденных) ступеней, с потерей старого единства, с перерывом постепенности, сплошь и рядом в одном-единственном направлении, а не фронтальном продвижении вперед. Как правило, теоретический задел, созданный прорывом гения в направлении к более высокому миросозерцанию, не реализуется его последователями, и не потому что не хватает талантов повести мысль дольше в этом направлении, – движение вперед предлагает самокритику теории, а исторические условия для этой самокритики вызревают с большим опозданием. Вот почему не народники, непосредственные последователи Чернышевского, а русские социал-демократы на ином этапе освободительного движения явились хранителями и умножателями лучших сторон теоретического наследства великого русского демократа и социалиста – его исторического реализма, веры в данное общественное развитие, стремления к европеизации России, намеченной в его концепции точки зрения классовой борьбы.

Но вернемся к основной нити рассуждения.

Третий уровень функционирования идеологии – народные представления и верования, совокупность разрозненных мнений, большей частью неосознанных и неоформленных, составляющих мироощущение масс. Однако философию, которой не удается создать идеологическое единство между «низами» и «верхами», народом и интеллигенцией, ожидает крах. Интуитивно это чувствовали народники 70-х годов, участники «хождения в народ» и члены «Земли и воли». И народовольцы, идя в народ, стремились пробудить ото сна крестьянскую массу, поднять ее на уровень сознательного действия во имя социализма. В 1870-х годах они еще не видели действительных путей к интеллектуальному и политическому подъему массы. И не могли видеть их, пока оставались в системе мышления Чернышевского, – значение развития капитализма для «воспитания» массы, историческую миссию пролетариата как могильщика буржуазного строя можно было осознать только в совершенно иной концепции действительности – на основе пролетарского социализма. Тем не менее следует признать большой заслугой революционного народничества, что, несмотря на все теоретические зигзаги и практические трудности, оно создало в среде передовой русской интеллигенции прочную традицию решения общественных вопросов путем обращения к массам, к самостоятельности низов.

Итак, если на уровне мыслителей, философов мы видим определенное снижение теории – здесь, несомненно, сказались и личные потери, которые понесло освободительное движение (хотя и не только они), то на уровне формирования собственно идеологии происходит явный прогресс. Несмотря на спад крестьянского движения, в целом для общественной жизни России во второй половине 1860-1870-х годов характерен рост демократических сил, более резкое размежевание революционного течения от либерализма, напряженные поиски путей в народную массу, поворот к боевым действиям против самодержавия[19].

Революционно-демократическое движение вступает в свой воинствующий фазис, ставит на повестку дня вопрос о непосредственном революционном действии. То, что Чернышевский намечал как теоретически возможную альтернативу капиталистическому пути, рассматривается теперь революционерами как вопрос непосредственной практики.

Мы не будем сейчас касаться причин, обусловленных возникновением идеологии действенного народничества[20]. Для нас здесь важно другое: демократическое движение на грани конца 1860-1870-х годов втягивается в новую фазу, ставит перед общественной мыслью новые, специфические вопросы.

Настроение и проблемы разночинной интеллигенции того периода хорошо передаются словами Салтыкова-Щедрина, сказанными им, правда, в другой связи: «Когда действительность втягивает в себя человека усиленно, когда наступает сознание, что без нашего личного участия никто нашего дела не сделает, да и само собою оно ни под каким видом не устроится, тогда необходимость сознать себя гражданином, необходимость принимать участие в общем течении жизни, а следовательно, и иметь определенный взгляд на явления ее представляется настолько настоятельною, что едва ли кто-нибудь может уклониться от нее»[21].

Речь шла о том, чтобы превратить социалистическую доктрину Чернышевского в революционную практику, сделать миросозерцание активной нормой поведения, перейти от философии к политическому действию, обусловленному этой философией. Перед теорией ставится задача доказать, что условия, необходимые для успеха революционного действия, уже существуют, что воля не только соответствует исторической необходимости, но и сама является «историей» в момент ее прогрессивного развития.

До сих пор роль теории сводилась в основном к объяснению происходящего, к обоснованию необходимости и неизбежности социализма. Теперь от теории требуют такого истолкования социальных процессов, которое позволило бы революционерам действовать. Теорию «крестьянского социализма» нужно было воплотить в систему принципов политической стратегии и тактики, способных реализовать выдвинутую доктриной цель. В общую картину действительности вводился новый компонент – «воля человека», который существенно менял всю перспективу: исторические расстояния сокращались, далекое становилось близким, фактор времени начинал играть все более важную роль.

Новый тип мышления – его можно назвать практически-политическим – исходит из реальности, однако «исходить из реальности» означает для новых идеологов народничества не приспособление к ней, а прежде всего учет возможностей, возникающих в ходе сознательного вмешательства человека в действительность. Критикуя механистический детерминизм, Ткачев, например, материалист по своим взглядам и противник «субъективного метода в социологии», видит специфику исторической действительности как раз в том, что она не существует вне и помимо деятельности людей. Вне практики, вне воли человека мир нельзя правильно понять. Социальная реальность, по Ткачеву, обладает значительной «степенью свободы». Пределы возможного в истории настолько подвижны, что люди, активное меньшинство, способны вносить «в процесс развития общественной жизни много такого, что не только не обуславливается, но подчас даже решительно противоречит как предшествующим историческим посылкам, так и данным условиям общественности»[22].

Правда, освобождаясь от абстрактного противопоставления человека окружающему миру, протестуя против исторического фатализма, провиденциализма, идеологи действенного народничества сплошь и рядом оказываются не в состоянии создать научную и материалистическую философию практики – они подходили к действительности как «идеологи» с точки зрения «истины», «справедливости», еще не умея обнаружить в самом историческом мире глубокие корни его преобразования. Эту концепцию революционного действия, исторической инициативы – явления нового по сравнению с Чернышевским – нельзя упускать из виду, критикуя с марксистских позиций ее субъективистскую (и активистскую) форму.

Критикуя субъективистскую народническую доктрину, Ленин подходил к ней с позиций марксизма, или «объективизма классовой борьбы», как он выразился в статье «О политической линии» (1912). «Если я скажу: новую Россию надо построить вот так-то с точки зрения, положим, истины, справедливости, трудовой уравнительности и т. п., это будет субъективизм, который заведет меня в область химер, – критикует Ленин народников. – На деле борьба классов, а не мои наилучшие пожелания определят построение новой России. Мои идеалы построения новой России будут нехимеричны лишь тогда, когда они выражают интересы действительно существующего класса, которого условия жизни заставляют действовать в определенном направлении»[23]. Но оценивать народников можно с позиций струвизма и с позиций марксизма. Струвист тоже против утопий народничества, но он критикует их с точки зрения «буржуазного оправдания действительности», ибо замазывает (как и меньшевик Неволин, оппонент Ленина) с помощью ссылок на объективную деятельность («новую Россию никто не строит, она строится в борьбе интересов») факт борьбы классов из-за того, кто будет строить и строит «новую Россию».

Народник 70-х годов – представитель сил, которые хотели строить новую Россию вопреки либеральной буржуазии, но которые еще не знали, не видели реальных путей социалистического преобразования России. [пропуск. – Рукописная помета М.Я. Гефтера].

Как мы видим, сравнение доктрины Чернышевского и народников 70-х годов, его последователей, необходимо проводить cum grano salis, учитывая, что революционные народники и в теории, и на практике ставят иные, чем Чернышевский, более высокие вопросы – о конкретных путях сближения с народом, воздействия на действительность, о наиболее целесообразных формах и методах революционной работы, то есть то, что еще не стояло в качестве первоочередной задачи перед родоначальником народничества. Поскольку Чернышевский занимался как теоретик политической тематикой, поскольку он просто обобщал опыт европейских революционных движений (русского опыта еще не было), то формулировал основные правила для политической партии, желающей быть эффективной силой. В концепции революционного действия Чернышевского начисто отсутствуют какие-либо жесткие схемы, которые он рассматривал бы как категорически предписываемые принципы политической тактики.

Не то у идеологов народничества 70-х годов. Революционеры ждут от них уже «точных» и жестких тактических схем, требуют исчерпывающего ответа на вопрос: что и как делать? В этом отношении весьма характерен эпизод с выработкой революционной программы П. Л. Лавровым[24].

Когда Лавров получил предложение издавать журнал, он не представлял себе ясно, на кого, на какие круги должно ориентироваться предстоящее издание. Предполагалось, что новый журнал явится выразителем взглядов радикальных литературных кругов. Был выработан первый вариант программы журнала «Вперед!», который затем распространялся среди радикально настроенной интеллигенции в России и кругах эмиграции. Вариант был отвергнут как абстрактный и не выражающий убеждений передовой молодежи, рвущейся к непосредственному революционному делу. Один из «чайковцев» так отозвался об этой программе: «Зачем нам иметь „Вестник Европы“ за границей, когда он уже есть в Петербурге».

Неудача с первым вариантом программы заставила Лаврова установить более тесные контакты с революционной молодежью. Для этого он даже перебрался из Парижа в Цюрих – центр русской революционной эмиграции того времени. Второй вариант программы носил уже следы компромисса с бакунистами, весьма влиятельными в русской революционной среде. Как писал сам Лавров: «Вторая программа была программою издания, которое не подчинялось многим пунктам бакунизма 1872 г. Имела в виду сохранить единство социально-революционного движения в России в принципиальном отношении: личные взгляды редактора могли в ней проявляться лишь в той мере, в какой они не вредили этому единству»[25].

Однако и второй вариант не удовлетворил бакунистов, добивавшихся более весомого представительства их идей на страницах нового издания. Переговоры зашли в тупик, бакунисты и лавристы превратились в две враждующие фракции.

В марте 1873 года Лавров пишет новую программу, которая и определила характер и направление журнала «Вперед!». Таким образом, «Вперед!» создавался под непосредственным воздействием революционных кругов России. Он явился, как выражается Б.C. Итенберг, равнодействующей тех сил русской революционной молодежи, которая решила посвятить себя делу народа, делу подготовки революции.

Зависимость направления лавровского журнала от настроений русской молодежи точно и четко определил народник Д. Клеменц. «Не Лавров создал петербургскую и московскую молодежь, не он сказал ей, что пора начать действовать, а, напротив, эта самая молодежь создала Лаврова; она вытащила его из мира трансцендентальной метафизики, в изучении которой он до того мирно проводил дни свои, на путь более живой деятельности; не он – ей, а она ему крикнула: „Вперед!“»[26].

Посев Чернышевского дал свои первые всходы.

Однако своеобразие (и трагизм) ситуации заключалось в том, что вырабатывать целесообразную тактику, прокладывать дорогу революционному действию революционерам-разночинцам пришлось в нереволюционной обстановке, когда масса была еще не способна немедленно понять необходимость революционного метода действия. Отсюда утопизм их попыток, фантастичность предлагаемых средств, субъективизм революционного мышления. За преодоление субъективистских иллюзий, приобретение политического опыта и подлинной революционной теории русское революционное движение заплатило трагедией разочарований и духовных кризисов, мученичеством тысяч и тысяч борцов из народников и народовольцев, но зато оно и училось по ускоренной программе, развивалось бурными темпами, освобождая последующие поколения революционеров от повторения ошибок анархизма и бланкизма[27].

Оно не потеряло «чувство исторического расстояния», о котором говорил Плеханов в работе «Социализм и политическая борьба», оно его в начале 70-х годов еще не имело, но постепенно, шаг за шагом, учась на тяжком опыте своих ошибок, расплачиваясь за каждый шаг кровью своих лучших борцов, оно приобретало политический глазомер, умение ходить по революционной дорожке.

Жертвы не пропали даром. Правильная революционная теория могла родиться только в ходе, в итоге преодоления практикой иллюзий народнической доктрины, не в обход движения и взглядов народничества, а именно в результате коррекции их, а затем и преодоления старой революционной доктрины. Только проверяя на практике открытые теорией решения, преодолевая, отбрасывая иллюзии «крестьянского социализма», можно было продвигаться вперед.

Существовала ли альтернатива этому способу революционного просвещения? Абстрактно говоря, да. Абстрактно можно предположить, например, что в силу каких-либо обстоятельств Русская секция Интернационала приобрела влияние на какой-то более или менее длительный срок в революционном движении России. Тогда русское демократическое движение, вполне возможно, развивалось бы более прямым путем, «не в союзе с анархизмом Бакунина, а в союзе с научным социализмом»[28]. Такая возможность существовала, и нельзя отрицать ее только на том основании, что она не осуществилась. Но столь же неправильно на основании того, что программа Русской секции более приближалась «по своим исходным началам к принципам Первого Интернационала к западноевропейской социал-демократии, чем какая-либо другая народническая программа»[29], возвеличивать ее, противопоставляя реальному историческому движению (осуществившейся альтернативе), объявлять, что «своей практической деятельностью и выдержанной тактикой Русская секция давала пример для всего российского движения»[30].

Русская секция, повторяем, абстрактно говоря, могла сократить муки родов правильной революционной теории, но не могла отменить сами роды. Избавиться от отсталой утопической теории возникшему революционному движению невозможно было путем чисто теоретическим, путем отказа от старого миросозерцания на основании доводов более высокой доктрины. В случае с теорией «русского социализма», как и во многих других, только суровая школа разочарования, только попытка осуществления теории на практике могла послужить наглядным уроком и способна была избавить революционеров от иллюзий, от которых революционеры, как констатировал еще Лабриола, не всегда охотно освобождаются на основании доводов разума. Более спокойный вариант – практическая деятельность и «выдержанная тактика» Русской секции Интернационала оказались не в состоянии стать примером «для всего российского движения», последнее развивалось другим путем, более трудным, зигзагообразным, но зато и более основательным.

Таким образом, идеология «действенного народничества» – не просто «уклонение» с пути Чернышевского, не просто ошибка, которую можно трактовать в моралистическом плане и осуждать задним числом, стоя на точке зрения более высокой теории. Ее можно и нужно рассматривать как своеобразный исторический «предел» учения, историческую форму развития революционной теории от утопии к науке. В русле этого движения неслучайно впервые наметился поворот русской общественной мысли к марксизму: только там, где есть беззаветный интеллектуальный поиск, плоть от плоти невиданного революционного героизма, неслыханные муки жертв, только там могли возникнуть новые точки роста теории, появиться сама потребность в изменении формы политического мышления. В мучениях решения проблемы социалистической революции народническое движение изменило и себя и свою цель.

Татьяна Сабурова, Бен Эклоф[31]. Народничество как мировоззрение и образ жизни: выходя за рамки идеологических категорий

В 1921 году приглашенная в Петровско-Разумовскую академию знаменитая Вера Фигнер, провозглашенная «иконой русской революции», столкнулась с неожиданной для нее ситуацией, фактически брошенным вызовом. В письме Михаилу Новорусскому она с горечью писала: «Мне подали штук 15-20 записок. Но было поздно, и я их там не читала, да и знала вперед, что будут запросы, на которые не очень охотно отвечала бы. Уж не раз случалось: „Каково мое отношение к существующему строю?“ или „Почему я не примыкаю к господствующей партии?“ Но я не ожидала, что в числе прочитанных дома записок будут, после моего выступления о „Народной воле“ и ее историческом значении, заявления: „ваши усилия были напрасны, ваши силы были употреблены нецелесообразно, остались без результата“ и т. д.[32] [курсив наш. – Т. С., Б. Э.]». Народники, считавшие себя «старыми революционерами», очень скоро оказались вынуждены доказывать не только право на существование в новом советском обществе, но и право на память о народничестве как части революционного движения в России.

Случай, описанный Фигнер, оказался отчасти пророческим, показав, что произойдет с историей ее поколения в недалеком будущем. Сначала отодвинутые в истории революционного движения на задний план как не поднявшиеся до осознания марксизма и исторической роли пролетариата, а затем фактически забытые, стертые из исторической памяти в период сталинизма, народники получили если не такое же, то не менее незаслуженное отношение и на Западе, где вместо умаления их роли в общественном движении народничество – этот сложный и существующий на протяжении длительного времени феномен – было сведено к карикатурному изображению, жесткой идеологической схеме и личности террориста. Почему история народничества в России остается одной из самых сложных исследовательских тем, и не только в связи с политическими дебатами о революционном движении и терроризме, устойчивыми представлениями о «настоящих» революционерах и спорами о специфике российского общества? В этой статье мы рассматриваем и обсуждаем народничество как сложный, разнообразный, динамичный комплекс идей, ценностей и норм, воплотившийся не только в политических организациях, но и нашедший отклик среди учителей, агрономов, врачей и других профессиональных групп интеллигенции в имперской, а затем и советской России.

«Предтечи большевизма», «злейшие враги марксизма» и «подлинные революционеры»: исторические портреты народников

Исследование народничества в России с начала XX века было тесно связано с изменением политической ситуации в стране, и мы можем видеть появление интереса к наследию народников после революции 1905 года, обусловленное как возможностью публикации биографий, автобиографий и воспоминаний народников, вышедших из тюрем или вернувшихся из сибирской ссылки, так и деятельностью партии эсеров. В 1920-е годы в Советской России народникам сначала ставили памятники и создавали музеи, чествовали как предтечей большевиков, активно публиковали их воспоминания, в том числе в журнале Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев «Каторга и ссылка», но к середине 1930-х годов Общество было закрыто, журнал изъят из библиотек[33]. Народники были объявлены злейшими врагами марксизма, а воспитание молодого поколения на их примере – опасным вследствие вероятности вырастить новых террористов.

Критика «Краткого курса истории ВКП(б)» после XX съезда партии повлияла на оценки народничества. В передовой статье журнала «Вопросы истории» признавалось, что многие социал-демократы начинали свою деятельность как народники, и выражалось сожаление, что историки игнорируют революционное значение деятельности народников 1870-1880-х годов, не показывают преемственность в развитии революционного движения, забывая о работах Ленина[34]. Вскоре была напечатана статья П. С. Ткаченко «О некоторых вопросах истории народничества»[35], призывавшего вернуться к изучению народнического движения, учитывая традиции 1920-х годов и новые открывшиеся возможности для исследователей. В результате «оттепели» в конце 1950-х – начале 1960-х последовал целый ряд статей и монографий по истории народничества, включая работы Б.С.Итенберга, Б.П. Козьмина, Ш.М. Левина, В.Ф. Антонова, М.Г. Седова и др. Н.А. Троицкий, внесший значительный вклад в изучение народничества, писал: «Разумеется, не все исследователи сразу отказались от установок „Краткого курса“ по отношению к народничеству. Понадобились дискуссии о народничестве, которые и последовали, частые и жаркие, с 1957 года: в Институте истории Академии наук СССР (1957, 1959, 1963, 1966 г.), в журналах „Вопросы литературы“ (1960 г.), „История СССР“ (1961-1963 г.)»[36]

Эпоха «оттепели» снова вернула народников в историю, что проявилось не только в исследовательском интересе, но и определенной романтизации народнического движения советской интеллигенцией в поисках подлинных героев и «подлинного» социализма. Но несмотря на интенсивное исследование очень многих вопросов, вызывавших, как правило, горячие споры (например, считать ли 1860-е и 1870-е годы единым этапом революционно-народнической идеологии, соединять народников с Герценом и Чернышевским), продолжали больше говорить о слабостях и недостатках народнического движения[37]. В 1970-х – начале 1980-х годов в связи с политическим «похолоданием» исследование истории народничества вновь стало ограничиваться. H.A. Троицкий, продолжавший писать о народниках в этот период[38], отмечал: «Издательства неохотно принимали к печати литературу по народнической тематике, причем требовали даже изымать самый термин „народничество“ из названий книг, заменяя „народников“ „разночинцами“, „революционными демократами“ и просто „революционерами“»[39]. В очередной раз народники были «реабилитированы» в эпоху перестройки, но вскоре заслонены более острыми вопросами советского прошлого, и так и остались на периферии исследовательских и общественных интересов.

В западной историографии, особенно в период холодной войны, образ революционера-народника нередко складывался под влиянием «Катехизиса революционера» Нечаева или романа Достоевского «Бесы», хотя и сами народники внесли значительный вклад в формирование героического образа революционера как человека, отказавшегося от семьи, всецело посвятившего себя делу освобождения народа, сделавшего революционную идеологию своей религией. Стремление вписать народников в историю революционного движения в России (или временами наоборот – исключить из этой истории) приводило к укреплению стереотипов или жесткой классификации, в которой каждой народнической организации или течению было отведено свое место. Мы не претендуем на создание новой концепции народничества, но хотим предложить к обсуждению ряд вопросов, которые, как нам кажется, нуждаются в переосмыслении. Популизм как современная политическая реальность, быстро распространившийся в последние годы в Европе и Америке (заметим, что народничество переводится как Populism, и это создает дополнительные семантические сложности), вновь делает обращение к наследию народничества актуальным, ставя вопрос о влиянии и устойчивости определенных идеологий.

«Ни лавристы, ни бакунисты, а шли самостоятельным путем»: философские влияния и мировоззренческие поиски

В истории изучения народничества в целом и особенно в западной историографии проявилась отчетливая тенденция, обусловленная как политической ситуацией, так и корпусом мемуарно-автобиографического письма, – сведение народничества к терроризму и деятельности «Народной воли» (хотя это был, безусловно, яркий и значительный эпизод в истории народничества, повлиявший на политические оценки народников и получивший продолжение в деятельности партии эсеров в начале XX века, но не сводимый к народничеству в целом) с упоминанием о наивном и провалившемся «хождении в народ».

Эта тенденция во многом сохраняется до настоящего времени, несмотря на существование значительного количества исследований народничества[40]. Сведение народничества как движения (теории и практики) к терроризму[41] исключает из него многообразие идей и представлений о возможных путях преобразования российского общества, идеологические поиски и различные стратегии действия. Нам близка позиция А. Валицки, определявшего народничество как очень широкое, идеологически неоднородное внутри движение, которое следует понимать не как особое течение в революционной мысли, а как динамичную идеологическую структуру, внутри которой было возможно существование различных ПОЗИЦИЙ[42].

Даже традиционно воспроизводимое в учебниках истории деление народничества на три направления по именам их идеологов – Лаврова, Бакунина и Ткачева – не отражает сложный процесс формирования и развития народничества, заключая деятельность народнических организаций в жесткую схему, также связанную с периодизацией революционного движения в России. В этом случае обращение к истории кружка чайковцев (редко упоминаемого, несмотря на ключевую роль в распространении революционной пропаганды в начале 1870-х годов и громкий «процесс 193-х») дает возможность уйти от сведения народничества к терроризму и трем основным идеологическим течениям. В своей фундаментальной работе по истории общественного движения в России Ф. Вентури писал, что именно чайковцы (как заложившие основы народничества и модифицировавшие по мере развития движения анархизм Бакунина и социализм Лаврова) должны называться первым большим народническим движением[43].

В 1930 году в открывшейся экспозиции Музея революции политическая платформа чайковцев характеризовалась, по словам члена кружка чайковцев А. Корниловой-Мороз, следующим образом: «Находившиеся первоначально под влиянием идей Лаврова, чайковцы стали потом бакунистами и были инициаторами хождения в народ». Это вызвало обиженную реплику Корниловой-Мороз в письме к другому бывшему члену кружка чайковцев Николаю Чарушину: «Ну, как Вам это понравится?! Право, можно из этого заключить, что чайковцы были гимназисты или студенты-первокурсники, только что знакомившиеся с идеями социализма, и совершенно нельзя понять, почему же и чем этот кружок выделялся среди остальных»[44].

Кружок, получивший название по имени одного из руководителей – Николая Чайковского, начал свою деятельность в 1871 году[45] с распространения книг, способствовавших, по мнению чайковцев, политическому просвещению, формированию самосознания интеллигенции, распространению революционных идей и осознанию необходимости социальных преобразований. Таким образом, речь идет о книгах для интеллигенции, которая виделась как главная действующая сила, способная изменить общество. Очевидно, что идеи Лаврова нашли сильный отклик среди чайковцев, хотя степень влияния Лаврова на взгляды чайковцев по-разному оценивалась исследователями[46], и среди самих чайковцев много лет спустя вопрос, были они сторонниками Лаврова или Бакунина, вызывал оживленные споры.

В своих воспоминаниях С.Ф. Ковалик замечает, что самое значительное влияние на формирование мировоззрения «семидесятников» оказали «Исторические письма» П.Л.Лаврова. Это произведение «будило в душе интеллигента те чувства, которые были заложены в ней всею предыдущей историей, и призывало к уплате долга народу за полученное образование. На этой книге, можно сказать, воспитывалось целое поколение»[47]. Но тот же Ковалик в воспоминаниях, опубликованных в журнале «Былое» в 1906 году, утверждал, что ни один из подсудимых по «процессу 193-х» не был сторонником Лаврова, и это сразу вызвало реакцию среди народников. С. Л. Чудновский отправил письмо в редакцию «Былого», доказывая, что к суду привлекались «заведомые „лавровцы“, никогда к „анархистам“ никакого отношения не имевшие»[48], а отождествление народничества 1870-х с анархизмом не имеет никаких оснований. В то же время П. Б. Аксельрод писал в воспоминаниях, что «революционной молодежи казалось, что лавризм отклоняет ее от истинно революционного пути, что своими постоянными оговорками он отодвигает в неопределенную даль то революционное дело, которому мы хотели немедленно отдать все свои силы. Теория Бакунина лучше отвечала настроению радикальной молодежи. Эта теория подкупала нас своей простотой, прямолинейностью, тем, что она без всяких оговорок радикально разрешала все вопросы. Несомненно, что Бакунин опьянял нас особенно своей революционной фразеологией и пламенным красноречием»[49]. Аксельрод в своих воспоминаниях отмечал, что на его отношение к Бакунину повлиял Чарушин, высоко отзывавшийся о нем. Хотя настоящим приверженцем бакунизма Аксельрода, по его признанию, сделали собственно сочинения Бакунина, рассказы о его роли в Интернационале, а также недостаточная революционность программы журнала «Вперед!» Лаврова.

Попытки П. А. Кропоткина, известного сторонника Бакунина, в мемуарах показать, что многие члены кружка чайковцев разделяли его взгляды, либо не находят подтверждения в других воспоминаниях, либо даже прямо опровергаются. М. Фроленко, например, вспоминая, что чайковцы читали работы Бакунина и даже организовывали коллективные чтения среди студентов, замечал, что если на первых чтениях было много студентов, то на вторых – значительно меньше, а на третьи чтения никто из студентов не пришел совсем. По мнению Фроленко, Бакунин не удовлетворял чайковцев, а весной 1874 года они «пошли в народ», «забыв про Бакунина»[50]. Чарушин также категорически не соглашался с утверждением Кропоткина, что он разделял взгляды Бакунина в отношении государства, и жаловался на С. Синегуба, что тот сделал из него в своих воспоминаниях заядлого анархиста[51], а также пытался объяснить, почему Ковалик и Чудновский в своих воспоминаниях тоже представили его как одного из наиболее ярко выраженных анархистов среди чайковцев. По мнению Чарушина, поводом к его характеристике как анархиста могли послужить его искреннее уважение и симпатии к Бакунину исключительно как личности с замечательным революционным прошлым, которому он явно отдавал предпочтение по сравнению с Лавровым. В своих воспоминаниях он неоднократно подчеркивал, что никогда не разделял политические идеи Бакунина, как и большинство чайковцев, особенно в отношении к государству (хотя при аресте в 1874 году среди прочих книг у Чарушина была найдена «Государственность и анархия» Бакунина).

Корнилова была согласна с Чарушиным, что, кроме Кропоткина, анархистов среди чайковцев не было и об анархии многие имели самое смутное понятие. Она доказывала правильность свидетельств последних членов кружка, о чем и сообщала в письме к Чарушину в апреле 1928 года: «18 марта в Ленинграде был торжественный вечер в память процесса 193-х; благодаря приливу бодрости, я решилась на нем присутствовать и написала даже короткую характеристику кружка чайковцев, которая и была прочтена на этом вечере. Дело в том, что в Москве на докладе Кункля[52] специально о кружке чайковцев оспаривали правильность Вашей характеристики, что мы были „ни лавристы, ни бакунисты, а шли самостоятельным путем“. Я сочла своим долгом воспользоваться представившимся случаем, чтобы заявить и привести фактические доказательства правильности Вашей характеристики. ‹…› Для доказательства того, что мы шли самостоятельным путем, я указала на тот факт, что „Вперед!“ и „Государственность и анархия“ были получены в Питере лишь в конце 73-го года, незадолго до наших арестов»[53].

Но Министерство внутренних дел на основании следствия «о пропаганде в империи» перед судебным процессом 1878 года пришло к выводу о влиянии Бакунина на кружок чайковцев и об анархических убеждениях последних. Как сообщалось в докладе Особому совещанию: «Конечная цель стремлений и планов кружка чайковцев состояла в уничтожении государства и замене ныне существующего строя народной жизни „анархиею“, по мнению чайковцев, этим „идеалом“ общественного устройства»[54].

Историки народничества относили чайковцев и к лавристам, и к бакунистам, и к организациям «переходного типа», и соглашались, что они заняли особую позицию, не являясь ни лавристами, ни бакунистами. Например, М. Миллер, рассматривая вопрос об идеологических конфликтах в среде чайковцев в контексте споров между сторонниками Лаврова и Бакунина в Швейцарии, писал, что идеологические разногласия в эмигрантской среде не могли не оказать серьезного влияния на развитие революционных идей в России в тот период. Но чайковцы занимали очень сбалансированную позицию, не примыкая ни к одному из идеологических лагерей, критикуя Бакунина за анархизм и бунтарство, но также критикуя и Лаврова за оторванность от реальности[55].

Возможно, в начале 1870-х годов, учитывая свободу мысли и отсутствие программы в кружке чайковцев (проект, написанный Кропоткиным, либо не успели обсудить и принять, либо приняли с изменениями – в этом мемуаристы также расходятся), их политические взгляды так и не оформились во что-то целостное, и спустя годы восстановить их оказалось достаточно сложно. Кроме того, не будем забывать, что для молодежи 1870-х годов идейные поиски и отсутствие цельного сложившегося политического мировоззрения было типичным явлением: читая и обсуждая в кружках работы Лаврова, Бакунина, Берви-Флеровского, Лассаля, Маркса, они пытались найти ответы на волнующие их вопросы, объединенные не столько четкой политической программой, сколько идеями о благе народа, социальной справедливости, свободе. Политическое мировоззрение народников начала 1870-х определялось в первую очередь этическими, моральными нормами, оставаясь открытым для принятия различных идей и последующего их развития, модификации (отсюда и разнообразие политических программ и организаций, определяемых как народнические). И неслучайно часто решающим моментом для них оказывалась личность (как в случае Бакунина или Лассаля), а не сочинения.

Влияние Лассаля на народников 1870-х годов заслуживает особого рассмотрения не только потому, что очень часто в их воспоминаниях встречаем упоминания его сочинений «Идея рабочего сословия», «О сущности конституции», но и потому, что влияние Лассаля редко упоминается в исследованиях народничества, хотя позволяет показать, что народники уделяли внимание политическим преобразованиям наравне с экономическими, а также проследить развитие идеи о роли государства в социалистических преобразованиях. Что в работах или личности Лассаля так привлекало народников? А.И. Корнилова-Мороз писала о впечатлении, произведенном книгой Лассаля на нее и Софью Перовскую, хотя более отмечала стиль, чем содержание его работ: «…страстное красноречие Лассаля, его популярное изложение экономических факторов и блестящие его речи произвели на нас чрезвычайно сильное, чарующее впечатление; я лично, по крайней мере, не могу вспомнить другой книги, которую я читала бы с таким восторженным и захватывающим интересом»[56]. Чарушин описывал встречу на квартире профессора Таганцева в декабре 1871 года, на которой присутствовали Н.К. Михайловский, В.П. Воронцов, Д. Клеменц, Ф. Волховский, Н. Чайковский, С. Перовская, В.Д. Спасович и др. На ней был представлен реферат работы Лассаля «О сущности конституции» и развернулась дискуссия о возможностях и перспективах конституционного строя в России. Как вспоминал Чарушин, работы Лассаля захватили его, произвели огромное впечатление: «…след, оставленный во мне чтением Лассаля, уже никогда не изглаживался»[57]. Чтение этой книги привело Чарушина, по его словам, к осознанию значения политической свободы, при которой возможна такая агитационная и организационная деятельность, которая изменит самосознание угнетенных классов и покажет им путь к освобождению.

Размышления Чарушина о работах Лассаля и их восприятии чрезвычайно интересны. В них нет и следа, что Чарушин был знаком с теми сложными и безрезультатными политическими маневрами, в которых участвовал Лассаль, когда он писал эти работы (заметим, что Фигнер вообще признавалась, что не знала даже имени Лассаля до своего отъезда в Швейцарию и путала Лассаля с Лапласом[58]). Но, вероятно, именно из этих работ Чарушин вынес (с большей или меньшей аккуратностью) несколько идей, которые стали ключевыми для его политического мировоззрения и оставались таковыми на протяжении всей жизни. Это идеи сознательности рабочего класса, создания рабочих кооперативов (в версии Лассаля при обязательном государственном финансировании), превращения государственной власти в народную в результате установления полной политической свободы и веры в государственность, которую Чарушин и народные социалисты позже рассматривали как существенное условие преодоления отсталости страны. Однако заметим, что народники взяли из произведений Лассаля то, что им казалось важным и актуальным в то время для России, создав в результате свое представление о политических преобразованиях. В. Дебогорий-Мокриевич в своих воспоминаниях также особо отмечает значение сочинений Лассаля для формирования мировоззрения его поколения, но признается, что, читая Лассаля, они переносили все, что он говорил о пролетариате на крестьянство, игнорируя различия между Западной Европой и Россией и еще сильнее укрепляясь в своей вере в народ[59].

«Свой бог, своя религия»: СЕКТАНТСТВО ИЛИ ЭТИЧЕСКИЙ РАЦИОНАЛИЗМ?

Вопрос о религиозности народников, как и революционного движения в целом, эсхатологичности, мессианства, религиозной экзальтации также постоянно поднимался исследователями. Народничество стало «национальной религией тех, кто отрекся от Бога, не верил власти и не принадлежал к народу»[60], считает Л. Г. Березовая. Как разновидность религиозного типа сознания, скрытого за секуляристской оболочкой, трактует народничество и Е.Б. Рашковский[61]. Ф. Помпер также отмечает религиозный характер народнического движения, чувство общности народников-пропагандистов с первыми христианами, использование языка и символов христианства, которое могло в некоторых случаях быть и признаком «религиозной амбивалентности»[62], что означало сохранение веры в Бога, заложенной еще в детстве, но соединение ее с верой в народ, в революцию и особую миссию интеллигенции. Недавно изданная фундаментальная работа Юрия Слезкина вновь предлагает трактовку не народничества, но большевизма в рамках концепции религиозного сектантства[63].

Воспоминания самих народников действительно дают немало оснований для характеристики народничества как движения, содержащего значительный религиозный компонент. Как убедительно показала Ф. Фишер фон Вайкерсталь, до настоящего времени исследователи часто продолжают некритически воспроизводить образы революционеров, созданные ими в автобиографиях и воспоминаниях[64]. Потребность в нравственных идеалах наряду с нарастающим разочарованием в церкви, влияние Чернышевского (религиозный компонент его творчества подробно раскрыт в работе И. Паперно[65]) приводили к переосмыслению христианства, наполнению религиозных символов новым содержанием или использованию сложившегося религиозного языка для выражения революционных идей. Фигнер вспоминала: «…Но и у меня был свой бог, своя религия – религия свободы, равенства и братства. И во славу этого учения я должна была перенести все»[66]. Религиозные метафоры в текстах о революции не являются исключительной характеристикой народников, ими наполнены сочинения К. Маркса, не говоря уже о литературе XIX – начала XX века.

Страдание и смерть придавали сакральный характер революционной деятельности, соединяя участников революционного движения со святыми мучениками, вписывая в одну общую историю первых христиан (показательно обращение именно к раннему христианству) и революционеров-народников, которые принадлежали к одному пространству: пространству борьбы за общее благо, принесение себя в жертву ради наступления нового «царства». В этом общем сакральном пространстве стиралось различие между историческими эпохами, соединялось прошлое и настоящее. «Смерть казалась желанной, она сплелась с идеей мученичества, понятие о святости которого закладывалось в детстве традициями христианства, а затем укреплялось всей историей борьбы за право угнетенных», – писала Фигнер[67]. О влиянии христианства Фигнер подробно писала в главах, не вошедших в «Запечатленный труд», но опубликованных отдельно в 5-м томе ее собрания сочинений. Она подчеркивала отстраненность от церкви, но важность и близость для нее христианского учения, что стало во многом характерным для российской интеллигенции начала XX века. «Как это ни странно, я, которая без особенной борьбы рассталась с официальной религией, привитой в детстве и отчасти сохраненной в школе, я, совершенно равнодушная ко всем церковным установлениям и, как естественница по образованию, примкнувшая к материалистическому миропониманию, была, однако, насквозь пропитана христианскими идеями аскетизма и подвижничества»[68].

В воспоминаниях Чарушина отмечается индифферентное отношение к религии его поколения, но признается важность для него евангельского учения: «…истинной религиозности в детстве нам не внушали, а наша официальная церковность, скорее, действовала на нас не в положительном смысле, а в отрицательном. И лишь евангельское учение импонировало нам, но не как божественное откровение, а как моральная доктрина, во многом совпадающая с усвоенными нами понятиями и принципами»[69]. В. Засулич также вспоминала о чтении Евангелия в детстве, о сопереживании и отношении к богу, размышляя об истинной религиозности: «Не его заступничества просить мне хотелось, а служить ему, спасать его. Года через четыре я уже не верила в бога и легко рассталась я с этой верой. ‹…› А единственное в религии, что врезалось в мое сердце, – Христос, – с ним я не расставалась; наоборот, как будто связывалась теснее прежнего»[70].

Конфликт между христианскими ценностями и практикой революционной деятельности (неизбежно возникавший вопрос о насилии в революции) приводил либо к обоснованию необходимости жертв в рамках религиозного дискурса, либо совмещению различных языков, параллельности дискурсов. Конфликт осознается и авторами революционных мемуаров. Так, например, Фигнер, описывая Людмилу Волкенштейн как настоящего революционера, полностью преданного идее и делу революции, готового совершить террористический акт, пожертвовать своей жизнью и жизнью других людей, особо отмечает случай в крепости, когда Волкенштейн не хотела даже случайно раздавить насекомое. В биографическом очерке о Волкенштейн Фигнер пишет, что человека более гуманного по отношению к людям трудно было встретить, и удивляется, как ее любовь к людям могла совмещаться с насилием и террором. Объясняя ее превращение в террористку, Фигнер использует типичное для народнических автобиографий и биографий положение – ответственность возлагается на несправедливый политический и экономический порядок, эксплуатацию народа и невозможность свободной общественной деятельности[71]. Сама Фигнер, участвовавшая в подготовке террористических актов, признавала, что она готова была бы совершить по крайней мере три убийства в том случае, если бы подтвердились подозрения в предательстве некоторых участников революционной организации, и в убийстве царя или высокопоставленных чиновников она не видела конфликта с евангельским учением, оправдывая насилие свободой и благом народа.

Моральные нормы, характерные для чайковцев, имеющие даже большее значение, чем политические взгляды, определяли и отношение к террору. То, что к террору перешли их товарищи, которым они безусловно верили и считали их убежденными революционерами, идейными народниками, заставляло поверить в необходимость и правильность выбранной тактики, хотя сомнения оставались. Чарушин писал об обсуждении террора уже находившимися в Сибири народниками: «Мы не могли не приветствовать открытого перехода к политической борьбе, а следовательно, несмотря на все наше отвращение к убийствам, – и к террору, так как иных путей для активной политической борьбы мы тоже не находили. Правда, приветствуя этот переход, не все из нас без большой внутренней борьбы для себя приняли его как одну из форм этой борьбы»[72]. Чарушин вспоминал, как, выйдя на поселение, встречаясь в Селенгинске с Брешко-Брешковской, они как будто снова были в России, переживая вместе все печали и невзгоды, но бессильные найти верный путь. Только Брешко-Брешковская была далека от всех сомнений, признавая террор во всех его видах[73].

Служение народу и освобождение его часто описывается как «символ веры». Религиозными метафорами наполнено и описание событий 1873-1874 годов, само «хождение в народ» часто называется «крестовым походом в российскую деревню». По мнению Чарушина, «люди безгранично верили в свою великую миссию, и оспаривать эту веру было бесполезно. Это был в своем роде чисто религиозный экстаз, где рассудку и трезвой мысли уже не было места»[74]. Обратим внимание на отстраненный характер описания Чарушина, явно не разделявшего такого отношения к пропагандистской деятельности. В то же время чайковцы видели в религиозности народа одно из препятствий для социальной революции и старались вести антирелигиозную пропаганду среди рабочих. Министерство внутренних дел сообщало о Чарушине: «…старался внушить рабочим, что мощей нет, и вообще подорвать в своих слушателях религиозное чувство»[75]. Хотя достаточно быстро чайковцы осознали, что, если они хотят сохранить доверительные отношения в рабочей, а тем более в крестьянской среде, они должны избегать вопросов религии в своих беседах.

Как провести границу между этикой и религией, говоря о состоянии умов той эпохи? С. Моррисей употребляет термин «моральная экономика» (moral economy), традиционно используемый в исследованиях крестьянства (возникает вопрос, насколько вообще возможно использование этого термина применительно к революционному движению), чтобы описать «комплекс этических ориентиров, обусловленный общими ценностями, установками, соглашениями и нормами», в то время как для нас более важной является связь между этикой и идентичностью. В связи с этим мы предпочитаем использовать термин «этический рационализм», а не термин «моральная экономика». Мы согласны с Моррисей, что народники в целом соединяли моральные и идейные поиски, но полагаем, что это являлось не способом оправдания, а основанием их действий[76]. И кружок чайковцев является ярким примером движения, основанного не столько на конкретной политической программе, сколько на этических нормах (во многом реакцией на дело Нечаева, отвергая его принципы и стараясь предотвратить «нечаевщину» как явление). Этический компонент в кружке чайковцев был отмечен Вентури, ссылавшегося на воспоминания Л. Шишко; по его мнению, именно этическое основание политического идеала позволило чайковцам избежать сектантства[77]. Вентури провел четкую границу между этической составляющей народничества и религиозным языком описания, считая последний не более чем формой.

Просвещение и модерность

Представления чайковцев о прогрессе, отсылающие к сочинениям Лаврова и Бокля (еще один автор, широко читаемый и обсуждаемый в кружке), и убеждение, что просвещение (прежде всего политическое) интеллигенции и народа способно изменить общество, обусловили то, что одним из главных направлений деятельности кружка чайковцев в 1871-1872 годах стало «книжное дело» – сначала как распространение легальных изданий, а затем и нелегальная печать по мере усиления репрессивных мер[78]. Список книг, который приводят в воспоминаниях Синегуб, Чарушин, Чудновский, включал произведения, оказавшие наибольшее влияние на самих чайковцев (среди авторов Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Лавров, Берви-Флеровский, Лассаль), а также книги по истории революции в Европе (Минье, Блан, Карлейль). Была создана целая сеть по доставке и распространению литературы, объединившая Петербург, Москву, Одессу, Киев, Херсон, Саратов и другие города. В целом «книжное дело» охватило 38 губерний[79].

Распространяя книги, чайковцы довольно скоро осознали необходимость собственной издательской деятельности. Первым издательским проектом кружка стала книга В.В. Берви-Флеровского «Азбука социальных наук», отпечатанная в количестве 2500 экземпляров. Как писал Троицкий, используя свои знакомства в деловых кругах Петербурга, чайковцы склонили к участию в издании одного из книгопродавцов, издателя и владельца типографии[80]. Предвидя запрещение книги (что вскоре и случилось), чайковцы выкупили бо́льшую часть тиража и распространили по своим каналам, а небольшая часть была передана в книжные магазины. В целом издательскую деятельность кружка в России нельзя назвать успешной, так как большинство книг тут же запрещалось цензурой, часто весь тираж уничтожался. После принятия нового закона о печати 1872 года, дававшего широкие полномочия Министерству внутренних дел по задержанию «вредных книг», местом издательской работы стала Швейцария, где была организована типография.

Этический рационализм и работа в земствах

Большинство автобиографий и воспоминаний народников заканчивались на описании либо революционной деятельности, либо тюрьмы и ссылки, исключая период начала XX века из истории, не считая его важным или соответствующим «революционному прошлому»[81]. Но несмотря на различные судьбы и политический выбор, сделанный после возвращения из ссылки, большинство членов кружка чайковцев были активно вовлечены в строительство гражданского общества в России, привнося свой опыт взаимодействия с народом и представления о необходимых преобразованиях в новую политическую реальность, работая в земских учреждениях, периодической печати, кооперации и т. д. Например, Чарушин вновь вернется к «книжному делу», принимая участие в работе книжного склада Вятского земства, распространявшего не только учебную, но и общественно-политическую литературу. Затем Чарушин станет пайщиком и первым председателем Вятского книгоиздательского товарищества[82]. Возможно, опыт книгоиздательской деятельности и книжной торговли чайковцев пригодился Чарушину в начале XX века, и возвращение к книжной работе в земстве, и издание газеты стали для него продолжением прерванной деятельности Большого общества пропаганды? Сравнивая список изданий кружка чайковцев и Вятского товарищества, можем увидеть общие названия. Например, «История одного французского крестьянина» Эркмана-Шатриана издавалась и распространялась чайковцами, и именно эту книгу, согласно материалам следствия, использовал Чарушин, ведя пропаганду среди петербургских рабочих. Позже Вятское книгоиздательское товарищество заказало новый перевод этой книги, готовя ее к изданию. Александр Чарушников, также привлекавшийся по «процессу 193-х», в начале XX века бывший издателем в Петербурге, оказал значительную финансовую поддержку Вятскому книжному товариществу[83]. Примечательно, что одной из первых книг, изданных товариществом, стала «Процесс 193-х»[84], соединяя эти два этапа общественного движения в России.

Пример Чарушина не является уникальным, мы находим бывших членов кружка чайковцев в конце XIX – начале XX века активно работающими в земских организациях в качестве «третьего элемента» (заметим, что вопрос о возможности сотрудничества с земством и использования земских институтов для приближения социальной революции в России рассматривался чайковцами и в 1870-е годы, но тогда земство казалось им слишком инертным, и они предпочли путь прямого обращения к народу через пропаганду). Работа в земстве после возвращения из Сибири стала для них и источником средств к существованию, и возможностью активной общественной деятельности («обновленное» земство внушало большие надежды, и идея постепенного преобразования общества казалась более реалистичной, чем перспектива близкой революции). Кроме того, работа в земстве в качестве страховых агентов, сотрудников книжных и кустарных складов, организаций помощи пострадавшим от неурожая, статистиков или работа в кооперации возвращала бывших членов революционных организаций к тому самому народу, к которому они так стремились в 1870-е годы.

Означало ли это, что народники под влиянием тюрьмы и ссылки отказались от идеалов и задач, сформированных почти 30 лет назад, в самом начале революционной деятельности? Или они старались использовать земские учреждения как средство для революционной агитации? На оба эти вопроса ответ будет, скорее говоря, «нет», так как даже в 1870-е годы, «идя в народ» с пропагандистскими целями, они сразу же осознали необходимость повседневной работы в деревне в качестве врачей, учителей, агрономов; поэтому во многих случаях на прямую пропаганду у них не оставалось ни времени, ни возможности – слишком тяжелым оказалось положение крестьянства, до этого знакомого им в основном по книгам. Этический рационализм как центральный компонент мировоззрения чайковцев определял их отношение к своим обязанностям в земстве и использование его для возвращения «долга народу». Важно, что сами бывшие пропагандисты (Троицкий использует название «Большое общество пропаганды», характеризуя широкую сеть региональных организаций чайковцев) продолжали считать себя революционерами (в начале XX века они стали использовать определение «старый революционер», подчеркивая поколенческую разницу), то есть они сами не видели в своей деятельности отступления от революционных идеалов. Более того, перспективы социальной революции в России даже в начале XX века казались им все еще отдаленными (они вспоминали, что в 1870-е годы говорили о революции «вне времени и пространства», скорее, как о теоретическом конструкте, чем политической реальности), а реакция как властей, так и политических партий на события 1905 года вызывала тревогу, разочарование и усиливала сомнения в возможности социальной трансформации страны.

Неслучайно также мы видим народников 1870-х годов в составе или сотрудничающими с различными политическими партиями (эсеры, энесы, социал-демократы, кадеты), и это можно также объяснить достаточно широкой и не сформированной окончательно в 1870-е годы политической программой, явным преобладанием морального, этического критерия в определении настоящего революционера в представлениях чайковцев. Включение революционных народников в историю формирования и развития гражданского общества в России начала XX века, нахождение их в составе как партии социалистов-революционеров, так и народных социалистов (хотя последняя чаще всего считается наследницей либерального народничества[85]) позволяет увидеть не только разнообразие идей и стратегий народничества, сложное и неоднозначное отношение к террору и государственности, но и эволюцию народничества как общественного движения, его тесную связь с идеологией Просвещения.

В ходе развернувшейся дискуссии о значении и влиянии modernity в России (само понятие modernity и его перевод также стали предметом обсуждения[86]) можно заметить растущий скептицизм среди исследователей относительно устойчивости сохранения парадигмы Просвещения в российском обществе начала XX века. Мы полагаем, что просветительское основание мировоззрения народников (мы используем термин А. Валицки «Неопросвещение») осталось во многом незамеченным историками под влиянием работ последних десятилетий, сосредоточенных на исследовании изменений в психологии российского общества начала XX века. Например, преобладание страха, тревоги, боязни народа в настроениях врачей после событий революции 1905 года было убедительно показано Л. Энгельстайн[87]. Д. Бир обратился к материалам исследования девиантного поведения в рамках криминалистики, психиатрии и в целом к области, определяемой им как «биомедицинские науки», которые усиливали среди современников растущие сомнения в том, что общество движется по пути прогресса, создавали ощущение постоянного кризиса и вели к восприятию народа как «осаждаемого силами иррациональности, хаоса и биологически обусловленного варварства»[88].

В то время как интеллектуальной элите Петербурга и Москвы, возможно, и был свойственен пессимистичный взгляд на природу человека «современности» (modernity), его нельзя автоматически переносить на значительно более широкую группу провинциальной интеллигенции в Российской империи начала XX века. Народники, живущие в основном в провинции и работающие в качестве врачей, учителей, агрономов, статистиков и др., были также потрясены и разочарованы событиями революции 1905 года[89]; но они сохраняли твердую веру в силу «просвещения» и мощный созидательный потенциал народа[90], освобожденного от политической и экономической эксплуатации (заметим, что эта вера сильно пошатнется в 1917 году). Мы не можем сказать, что «биомедицинские науки» значительно повлияли на оценки народниками роли иррационального в их собственных настроениях и ситуации в обществе в целом, но дальнейшие исследования мировоззренческих установок и настроений этого значительного сегмента образованного общества, безусловно, необходимы.

Мы предлагаем рассматривать народничество как динамичную мировоззренческую структуру и даже образ жизни, не сводимый к членству в политических организациях или принадлежности к определенному идеологическому течению. Возможно, именно поэтому мы видим периодическое возвращение к идеям (и идеалам) народничества среди российской интеллигенции XX века в поисках «подлинности» и свободы от идеологических догм. Это не значит, что мы готовы идеализировать народничество, рассматривая его как мировоззрение и образ жизни, так как пластичность идеологических установок и открытость различным интерпретациям приводила к возникновению и радикальных направлений внутри народничества, вплоть до терроризма, но это не должно заслонять народничество в целом и исключать его из рассмотрения в широкой перспективе трансформации российского общества XIX–XX веков.

Популизм поверх границ

Штефан Мерль[91]. Подъем правого популизма – кризис демократии? Сравнительный взгляд из исторической перспективы

Всего несколько лет назад я не мог даже представить себе, что в таких демократических странах, как США и Великобритания, к власти придут правые популисты. То, что это произошло в 2016 и 2019 годах, свидетельствует о плохом функционировании демократических процессов в этих странах. Источником правого популизма является кризис демократических институтов, он сделал возможной победу популистов и обострил кризис демократии.

Правые экстремисты, антисемиты и теоретики заговора всегда существовали в Европе и Северной Америке после 1945 года. Роль их, однако, была маргинальной. Ситуация изменилась в течение последних десяти лет благодаря интернету и социальным сетям. После падения коммунистических режимов в Европе начали распространяться патриотизм и национализм, укрепляя основу для популизма. В настоящее время во многих европейских государствах правые популистские партии получают от 10 до 25 % голосов избирателей. В некоторых странах правые популистские лидеры взяли власть на свободных демократических выборах: Виктор Орбан (2010), Ярослав Качиньский (формально он не занимает официального государственного поста, но управляет польским президентом и правительством) (2010-2015), Дональд Трамп (2017), Борис Джонсон (2019), Жаир Болсонару (2019) пришли к власти подобным путем. Все они следуют одной и той же линии, агитируя сторонников простыми на первый взгляд националистическими лозунгами о преодолении сложных проблем.

Эта статья показывает, почему правый популизм представляет реальную опасность для демократии и нацелен на низвержение демократического порядка. Географически она рассматривает так называемое трансатлантическое (или «западное») сообщество ценностей, то есть Европу и Северную Америку. Идеи Просвещения и рационального мышления развивались в этом регионе с конца XVII века. Из стран этого региона – Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Франции – с конца XVIII века распространялись идеи современной демократии. Они считались основными государствами, отстаивающими права человека и защищающими демократические противовесы власти. Франция, однако, стала домом для сильной националистической и антисемитской партии уже в 1972 году. Хотя в Великобритании и США правят консервативные, но не правые националистические партии, правые популисты с помощью упрощающих лозунгов выиграли выборы. Взяв власть, они перешли в атаку на систему сдержек и противовесов. Удастся ли им наконец трансформировать демократию в своих странах – вопрос пока открытый.

Я начну с описания нынешней ситуации с правым националистическим популизмом в Европе и Северной Америке, кратко остановившись на ее отличительных признаках в различных странах. Во второй части будут определены общие ключевые черты современного правопопулистского подхода, объясняющие его успехи, и отличия этих характеристик от правого популизма в предыдущей версии. Третья часть будет посвящена обстоятельствам, позволяющим правому популизму распространяться в данный момент в Европе и Северной Америке. Будут показаны недостатки нынешнего демократического порядка, продемонстрировано, как особое положение в Восточной Европе после падения коммунистических режимов способствует текущей ситуации, освещена роль, которую играют интернет и новые социальные медиа в распространении правого популизма, а также проанализированы попытки внешнего вмешательства в поддержку правых популистов. В четвертой части основное внимание уделяется тому, что означает демократическая концепция «народа-суверена», а также может ли правый популизм способствовать улучшению функционирования демократического порядка: представляют правые популисты волю народа или же манипулируют ею? В пятой части рассматривается современное распространение правого популизма с исторической точки зрения: в чем сходство и в чем различие с ситуацией в межвоенный период? Это сравнение показывает, почему популисты так сильно фокусируются на личных обвинениях в адрес правящего класса. Шестая часть представляет тематическое исследование с эмпирическими данными по Германии, ранее разделенной между Западом и Востоком (ФРГ и ГДР). Линия границы все еще отмечает сильную разницу в голосовании: почему значительно больше людей в Восточной Германии голосуют за правых популистов? Полученные данные также позволяют уточнить, кто голосует за популистов по возрасту, полу, образованию и профессии, а также определить поведение избирателей. В седьмой части анализируется, почему так трудно бороться с нынешним правым националистическим популизмом, распространяющим образы врага, делающие его последователей совершенно невосприимчивыми к любым рациональным аргументам. В ней я обсуждаю стратегии борьбы с правым популизмом. В конце представлены выводы в виде краткого заключения.

1. Ситуация с правым популизмом в Европе и Северной Америке в 2019 году

В конце 2019 года правый националистический популизм стал актуален для многих европейских стран. В то время как большинство правых популистских лидеров являются главами соответствующих партий, часто основанных ими самими, в Великобритании и США правые популисты выступают в качестве премьер-министра и соответственно президента, поддерживаемых консервативными, но не популистскими партиями (консерваторами и республиканцами). Они пришли к власти в, казалось бы, прочных демократических государствах, используя упрощающие и в своей основе примитивные популистские лозунги, такие как «Сделаем Америку вновь великой» и «Brexit любой ценой», подогревая народные эмоции и опасения по поводу иммиграции. В обоих случаях мажоритарные избирательные системы ослабили шансы более мелких партий (Трамп даже получил на три миллиона голосов меньше, чем его соперница Хилари Клинтон, но одержал победу в большинстве штатов). С Джонсоном консерваторы получили 43,6 % голосов и 56,2 % мест. Это говорит о том, что даже избиратели, ранее считавшиеся mündige Staatsbürger (ответственными гражданами), могли эмоционально стать на сторону популистов, не скрывавших стремления продавить свою повестку любой ценой, не соблюдая, при необходимости, никаких демократических правил и ограничений.

В Европе правые национал-популисты могли завоевать самые сильные позиции, взяв власть в некоторых бывших коммунистических государствах: Виктор Орбан превратил в 2003 году «Фидес», основанную в 1988 году, из либеральной в правую популистскую партию. В 2010 году он победил (вместе с ХДНП) на общенациональных выборах, получив тогда почти 50 % голосов и около двух третей мест. Под его персональным управлением партия все сильнее сдвигалась вправо к авторитарным и антиисламским взглядам. В Польше национал-консервативная партия ПиС («Право и справедливость»), основанная братьями Качиньскими в 2001 году, превратилась в праворадикальную националистическую популистскую партию, впервые пришедшую к власти в 2010 году. Провалившись на следующих выборах, в 2015 году она вернулась к власти, набрав почти половину голосов. Орбан и Качиньский придерживаются строго патриотически-националистических и ксенофобских взглядов. Они заявляют, что защищают свой народ от иммиграции, занимаясь нагнетанием эмоций и используя массовый страх потери национальной идентичности и попадания под власть чуждых исламских ценностей.

Правый популизм существовал в большинстве западноевропейских стран и до 2000 года. Однако лишь в нескольких странах он пользовался более сильной поддержкой избирателей, в частности, во Франции, Италии, Австрии и Швейцарии. Если успех правых популистов поначалу был связан с особой ситуацией в этих странах, то с 2010 года их подъем стал общеевропейским феноменом. Во многих европейских странах сейчас можно найти сильные правые популистские партии, которые извлекли выгоду сначала из кризиса евро в 2008 году, а затем из иммиграционного кризиса 2015 года. Ниже приводится краткий обзор наиболее важных партий.

Во Франции «Национальный фронт» (правая антисемитская партия) был основан Жан-Мари Ле Пеном еще в 1972 году. С конца 1980-х партия набирала от 10 до 20 % на парламентских и президентских выборах. В 2002 году Ле Пену удалось выйти во второй тур президентских выборов против Жака Ширака, но после кампании против правого популизма он получил только 18 % голосов. При его дочери Марин Ле Пен партия набирала от 20 до 30 % голосов. По данным опросов, она стала фаворитом президентских выборов 2017 года. В конце концов, однако, триумф во втором туре достался Макрону, а Ле Пен набрала только 34 %. Под ее руководством партия, переименованная в 2018 году в «Национальное объединение», перешла с антисемитских на антиисламские позиции. С 23,2 % голосов она стала сильнейшей французской партией на европейских выборах 2019 года. В Италии правая партия «Лига Севера» получала в 1990-х около 10 % голосов. Берлускони со своим правопопулистским движением Forza Italia приходил к власти сначала в 1994 году, после провала христианских демократов из-за коррупционных скандалов, а затем снова в 2001 и 2008 годах, и так вплоть до 2011 года. В 2018 году партия, переименованная в «Лигу», получила под руководством Маттео Сальвини 17 % голосов и сформировала коалиционное правительство вместе с левопопулистским движением «Пять звезд». В Австрии Австрийская партия свободы набирала больше 25 % и входила в правительство начиная с 1999 года. В 2015 году под руководством Хайнца-Кристиана Штрахе АПС на волне иммиграционного кризиса получила 25 % голосов. В Швейцарии миллиардер Кристоф Блохер в 1977 году, воспользовавшись широкой народной неприязнью к истеблишменту, на основе популистской Партии крестьян создал правую Швейцарскую народную партию. Голосование против вступления в ЕЭС в 1992 году ориентировалось на его агитацию. В 2003 году ему удалось получить более 25 % процентов голосов и войти в правительство. С тех пор его партия постоянно получает от 25 до 30 % голосов. Она опирается на население сельских районов и агитирует против «массовой иммиграции». В Нидерландах Пим Фортейн, профессор социологии, сформировал «Список Пима Фортейна» и получил на майских выборах 2002 года 17 % голосов. После убийства Фортейна руководство перешло к Герту Вилдерсу. Партия была переименована в Партию свободы и с 2010 года получает от 25 до 30 % голосов. В Швеции «Шведские демократы» (правая националистическая популистская партия) существовали начиная с 1990-х годов. С 2010 года они получают 5 %, а на выборах 2019 года – даже 20 % голосов. В Дании Датская народная партия, основанная в 1985 году, получает от 10 до 15 % голосов, а на выборах 2015 года – уже 21,1 %. В Финляндии с 1995 года существуют «Истинные финны», созданные на основе популистской Финской аграрной партии. В 2015 и в 2019 годах им удается получить около 18 % голосов.

Часто популистские партии сильно зависят от личности своего лидера. Немецкая популистская партия «Альтернатива для Германии» (АдГ) представляет собой, скорее, исключение в этом отношении, поскольку она не только опирается на коллективное руководство, но и сами члены этой руководящей группы довольно-таки разобщены внутри себя по поводу правильного курса. Это отражает специфический раскол, существующий среди немецких граждан, между Восточной и Западной Германией (бывшие ГДР и ФРГ). Если на Востоке избирателей не беспокоят радикальные правые и антисемитские воззрения, то на Западе они гораздо более чувствительны в этом отношении и в своем подавляющем большинстве не желают их поддерживать. Это до сих пор делает сплоченность АдГ сомнительной.

АдГ была основана всего лишь в 2013 году Александром Гауландом, Берндом Лукке и другими в качестве евроскептической праволиберальной партии. Несколько правых партий до нее просуществовали недолго, так как большинство из них не смогли преодолеть 5-процентный барьер, чтобы вообще попасть в парламент. АдГ праздновала первый успех на выборах в Европейский парламент в 2014 году. С открытием границ летом 2015 года она получила подходящую тему для агитации: против иммиграции, обвиняя правительство в провале и антинародном заговоре. Это позволило поднять националистические настроения и даже выступить против самой Ангелы Меркель за то, что та открыла границы для беженцев. Около миллиона человек пересекли во второй половине 2015 года границу Германии без особого пограничного контроля и регистрации. Экономическое либеральное крыло вокруг Бернда Лукке решило в 2015 году покинуть партию, которая становилась все более чувствительной к крайне правым настроениям. АдГ стала «плавильным котлом» для множества правоэкстремистских противников правительства. С такой ориентацией партия добилась успеха на внутренних выборах, особенно в восточной части Германии. В 2017 году с 12,6 % она вошла в федеральный парламент.

Сегодня федеральным спикером партии является Йорг Мойтен, но он весьма далек от того, чтобы быть сильным популярным лидером. Александр Гауланд по-прежнему важен как публичный представитель с гражданской (bürgerlich) биографией. Наибольшим влиянием и привлекательностью для избирателей в Восточной Германии пользуется Flügel («Крыло»). Бьерн Хеке, Андреас Кальбиц и Ганс-Томас Тиллыинайдер являются влиятельными представителями этой völkisch – националистической и экстремистской правой сети. Причем Бьерн Хеке – популярный лидер для большинства избирателей партии в Восточной Германии[92]. Будучи известным правым экстремистом, Хеке возглавил АдГ в Тюрингии, а Кальбиц – в Бранденбурге. Данная восприимчивость к фашистским и антисемитским точкам зрения и теориям заговора не беспокоит избирателей в Восточной Германии. «Крыло» позволило АдГ соединить все экстремистские позиции в этих областях. Некоторые представители АдГ из западной части Германии выступают против этого дрейфа, поскольку он мешает завоевать больше голосов в землях, ранее относившихся к ФРГ.

Преследуя строго националистические цели, все правые партии, вопреки ожиданиям, сохраняют сильные связи друг с другом. Несмотря на использование националистических лозунгов, они борются против общих врагов: демократии, свободной журналистики и международных организаций, включая Европейский союз. Тесные связи между националистическими движениями, несмотря на их этническую направленность, существовали еще в межвоенный период.

2. Каковы основные черты нынешнего правопопулистского подхода и причины его успеха?

Самые различные темы могут служить задачам правой националистической агитации, и с течением времени они могут меняться. Решающим для них остается выбор тем, подходящих для разжигания народных эмоций. Это обращение к эмоциям имеет важное значение для удержания сторонников от рационального мышления и аргументации. Популисты, таким образом, любят извлекать выгоду из расхожих страхов вроде иммиграции или потери национальной идентичности. С этой целью правые популисты занимаются распространением фейковых новостей, подчеркивающих важность выбранной проблемы и срочность принятия мер.

Обычно популисты любят сосредоточиться только на одной теме текущего момента. Задача здесь заключается в том, чтобы удержать внимание и не допустить размывания общественного интереса. Характерно, что они предлагают очень простые и радикальные решения, которые явно не подходят для сложной проблемы, что очевидно для любого человека с остатками рационального мышления. Но это их не заботит: тема и предлагаемые решения нужны им только для агитации среди последователей, они вовсе не намерены решать проблему (так как это означало бы утрату базы для их агитации и обвинений в адрес властей).

Чтобы приобрести веру в свою легитимность со стороны последователей, популист должен предложить образ врага и убедить их в том, что враги действительно существуют. Называние врага по имени вбрасывает зерно недоверия и эмоционально разогревает сторонников, поэтому персонализация врага является основной частью агитации популистов и лозунгов, звучащих, к примеру, на уличных демонстрациях: Merkel muss weg! (Меркель должна уйти!). Это же стояло за решением Трампа демонизировать свою противницу-демократку Хилари. Чтобы правильно судить об опасности этой стратегии для демократии, полезно понять мотивы поиска и обвинения врагов, находящихся повсюду: в официальных структурах государства и в обществе. Такая стратегия служит девальвации государственной власти и авторитета, разрушению веры в легитимность государства. До тех пор пока сохраняется вера в легитимность правительства, популист не сможет достичь своей цели.

Установление веры в собственную легитимность позволяет популистам предотвратить все возражения своим нарративам, подкрепленные фактами и рациональной аргументацией. Последователи слепо верят их агитации. Кстати, аналогичной стратегии следуют религиозные секты. Сравнение с правым популизмом межвоенного периода помогает понять, почему это так опасно. Диктатуры 1930-х годов использовали подобный образ врага для своих последователей, приобретая, таким образом, веру в легитимность своих диктатур. Эта вера сохраняла свою силу и действенность для большинства народа Германии вплоть до мая 1945 года, в коммунистических странах – даже до 1989 года. С верой в легитимность их правления вступают в действие механизмы блокировки способности к коммуникативному обучению – они дают возможность не пользоваться мышлением на основе аргументов и не поддаваться любой внешней критике: регрессивное обучение, авторитарное обучение, идеологическое обучение[93].

С установлением этой веры теряет свою эффективность любая рациональная аргументация. В особенности лишаются возможности достучаться до сердец популистской аудитории те, на кого возложена вина быть врагом, – последняя убеждена в том, что они коррумпированные лжецы. Трамп – хороший пример, показывающий, насколько эффективно это работает. Он почти ежедневно атакует других людей и институции за границей или в своей стране, обвиняя их в том, что они ответственны за проблемы, сбои, нарушения. Он повторяет перед своими последователями снова и снова, что он король сделок, что он великий человек, который всегда прав. Он даже не стыдится рассказывать им каждый следующий день новую историю. Важно то, что он всегда возлагает ответственность за то, что что-то происходит не так, как ему хотелось бы, на конкретных людей, институты или государства. Его не волнуют противоречия в его рассказах: его последователи не обратят на них внимания. Даже очевидные факты коррупции популистских лидеров не вызывают сомнений у их последователей, интерпретирующих все как происки врагов. Хотя коррупция Штрахе была доказана публично, более половины его последователей не утратили доверия к нему. Все правые популисты в принципе используют одну и ту же стратегию. Это делает их последователей невосприимчивыми к любым рациональным контраргументам. Парадоксально, но любой рациональный довод только укрепляет их веру в своего вождя, что было очевидно еще на примерах Гитлера и Сталина в 1930-е годы.

В настоящее время популисты, приходящие к власти на свободных выборах, начали атаку на демократические правила, чтобы получить неограниченные диктаторские или авторитарные правления. Они начинают с того, что атакуют демократические противовесы диктаторскому правлению. Это произошло во всех четырех рассматриваемых странах, где к власти пришли правые популисты: Качиньский в Польше, Орбан в Венгрии, Трамп в США и Джонсон в Великобритании. В частности, их интересует ослабление или полная ликвидация юридического и парламентского контроля, особенно если последний находится в руках оппозиции. Дальше всех по этому пути сегодня пошел Орбан, получивший, по крайней мере временно, диктаторские полномочия для разрешения корона-кризиса от парламента, уже находившегося под его контролем. ПиС Качиньского избавился от юридического контроля Евросоюза вопреки постановлениям Европейского верховного суда. Джонсон пренебрег барьерами контроля на своем пути к власти ради того, чтобы довести до конца Brexit. А Трамп после неудавшегося импичмента полагает себя выше всех когда-либо существовавших конституционных ограничений, пренебрегая судебными решениями, касающимися в том числе его личных дел (вроде отказа от публикации его налоговых деклараций за годы, предшествовавшие его избранию президентом). Итак: правые националистические популисты стремятся преодолеть и разрушить демократический порядок.

3. Недостатки современной демократии как базис подъема правого популизма в европе и Северной Америке

Главная причина успеха правых популистов – утрата былых интеграционных способностей существующими большими партиями в США и практически во всех западноевропейских странах. Во многих посткоммунистических странах в процессе перехода не сложились устойчивые партийные предпочтения и сохраняется высокий уровень межпартийных переходов от выборов к выборам. Демократии в США и Великобритании базируются на двухпартийных системах – лейбористы и консерваторы, республиканцы и демократы. Так они традиционно могли управлять страной, время от времени сменяя друг друга на выборах. Когда одна партия приходила к власти, другая уходила в оппозицию, и наоборот. Предпосылка для этого изменения заключалась в том, что никто на самом деле не ставил под сомнение, что политическая оппозиция также способна управлять страной. Именно постоянная возможность перемен была основой функционирования демократии.

В США республиканцы начали идеологизацию с нападок на истеблишмент и распространения недоверия к государственной власти и регулирующим органам, превратив за два десятилетия их представителей в ненавидимых врагов. Эти нападки затронули даже республиканский истеблишмент. Такое отношение открыло республиканцев влиянию со стороны правых популистских движений. Ситуация осложнилась, когда руководство демократов утратило связь со своими избирателями. Отсутствие способности и готовности к компромиссам стало основной чертой, новый президент начал свою деятельность с отмены законов своего предшественника. После избрания Трампа это стало главной целью его правления. Трамп аннулировал не только национальные законы и указы администрации Обамы, но и международные соглашения. В Британии реидеологизация обеих партий началась позже, однако с тем же результатом. Сложная проблема Brexit расколола страну, стимулировав общий поворот к популистским подходам в публичном дискурсе. Утрата способности к компромиссам между враждующими лагерями превратилась в еще более серьезную проблему, после того как лейбористы избрали своим лидером Джереми Корбина – человека, не способного эти компромиссы искать.

В некоторых странах Западной Европы (особенно заметно это было в Италии, а затем во Франции) традиционная борьба между консервативными правыми и левыми развалилась вместе с партиями и президентами, дискредитировавшими себя коррупцией. Это открыло дверь новичкам-популистам вроде Берлускони в Италии в 1994 году. Во Франции на выборах 2018 года традиционные большие партии сыграли весьма незначительную роль, обеспечив победу новичку Макрону.

На протяжении десятилетий в Германии две большие партии, социал-демократы и христианские демократы, находясь во взаимной оппозиции, сменяли друг друга во власти обычно с помощью третьей, меньшей партии. Это работало от Конрада Аденауэра до Вилли Брандта и Гельмута Шмидта, а затем у Гельмута Коля и Герхарда Шредера. Вместе с очередным переходом власти к христианским демократам и Ангеле Меркель появилась новая проблема: партийная система раскололась, и выборы 2005 года привели к формированию «Большой коалиции» из христианских и социал-демократов. Это означало, что ни одна из больших партий уже не могла работать в качестве оппозиции, открыв дорогу популистам. Когда в 2013 году «Большая коалиция» при Меркель была сформирована повторно, это привело к возникновению популистской АдГ. То, что Ангела Меркель, опираясь на традиции ГДР, сосредоточилась на патернализме, а не на выстраивании политических лагерей, дополнительно ослабило традиционную немецкую систему двух больших партий и ввергло ее способность к политической интеграции народа в тяжелый кризис. На выборах 2017 года и СДПГ и ХДС потеряли значительное число избирателей. В конце концов они смогли получить лишь чуть больше половины голосов, как раз достаточных для формирования третьей «Большой коалиции». АдГ же стала сильнейшей партией оппозиции.

Таким образом, в большинстве западных демократий предпосылка для демократической смены власти и уважения к оппозиции оказалась под угрозой вместе с размыванием традиционной системы двух больших партий. В некоторых странах способность к компромиссу, по-видимому, утрачена. Этому также содействует то обстоятельство, что многие традиционные крупные партии потеряли контакт со своими избирателями. Членство в них значительно сократилось. Это облегчило нападки популистов на ведущих политиков.

В Восточной Европе в ходе переходного процесса не сформировались устойчивые пристрастия к новым партиям. Избиратели, скорее, привыкли переходить от одной партии к другой во время свободных выборов. Кроме того, они здесь были более склонны доверять сильному лидеру, следуя традиции патерналистского понимания правления, нерушимого при коммунизме, и отсутствию опыта самостоятельного решения проблем. Им, привыкшим при коммунизме искать повсеместных козлов отпущения, более всех на Западе понравилось, что популисты обвиняют ведущих политиков или истеблишмент во всех недостатках и любых ощущаемых ими неудобствах. Коммунистическое правление приучило их к персонализации политики, и поэтому они проявляют меньше доверия к институтам, которые являются основой функционирования демократического процесса.

Еще одним важным фактором подъема популизма в Германии было игнорирование чувств возможной дискриминации, обездоленности, угрозы своему социальному или этническому статусу в будущем, особенно широко распространенных в Восточной Германии, в бывшей ГДР. Прежде чем произойдут политические действия и принятие решений, необходимо, чтобы состоялся процесс политизации. Этого не случилось по отношению к этим страхам. Поскольку самое широкое распространение они получили только в Восточной Германии, партии, работающие на всю Германию, не уделили им должного внимания. В обществе всегда есть много имеющих различную значимость областей «невыразимого», и чтобы сделать их частью процесса принятия политических решений, необходимо начать процесс политизации.

Смутные опасения возможных будущих лишений существуют во многих странах Европы и США. Они дали популистам возможности манипулировать этими чувствами в своих интересах. Если они поднимают тему, связанную со страхами и тревогами народа, ранее игнорировавшимися партиями истеблишмента, то обвиняют их в преднамеренном замалчивании этой темы или даже представляют это официальное непризнание как часть заговора. Иммиграция людей разных культур и вероисповеданий усилила во многих местах Европы смутный страх перед иностранным проникновением. То, что эти страхи сильнее ощущались в местах с минимальным проживанием иммигрантов, подчеркивает, насколько мало эти страхи основывались на реальных контактах, на встречах с мигрантами, на фактах. В больших городах люди действительно находятся в тесном контакте с иммигрантами и беженцами. В подобных местах эти страхи гораздо менее распространены и вносят гораздо меньший вклад в политическую мобилизацию. Поразительно, до какой степени эти страхи распространяются агитацией и лозунгами популистов, слухами и фейковыми новостями в социальных сетях, в то время как прямой контакт с мигрантами, скорее, поспособствует тому, чтобы сделать городских жителей невосприимчивыми к таким страхам.

Создание смутных страхов перед будущим и сохранение национальных традиций значительно способствуют региональной эмиграции молодых, более гибких и более квалифицированных людей. Такая ситуация характерна для большинства посткоммунистических восточноевропейских сельских районов и небольших городов. В то время как молодые люди переехали в места, предлагающие им лучшие возможности для продвижения и карьеры в больших городах или на Западе, оставшиеся видят, что их традиционная жизнь, обычаи и этнические ценности подвергаются опасности. Они склонны персонифицировать такие страхи и поэтому демонстрируют недоверие к иммигрантам и лицам, приезжающим извне, особенно к тем, кто принадлежит к другой культуре или религии. Мусульмане представляют собой пример такой идеальной основы для подобного соединения смутных страхов с конкретными персонами. Поскольку опасность для передачи традиций следующему поколению вполне реальна, популисты находят в этих регионах хорошую поддержку своим лозунгам, поэтому в большинстве районов Восточной Европы за пределами крупных городов правая völkisch-националистическая пропаганда работает вполне эффективно.

В отличие от Латинской и Центральной Америки и частично США не существует серьезных оснований для популистской пропаганды, укорененных в бедности и дискриминации. Предположение, что голоса за популистов отдают прежде всего проигравшие в ходе посткоммунистической трансформации, не получило подтверждения в ходе эмпирических исследований. Напротив, популистские лозунги привлекают именно часть выигравших от этих процессов.

Насколько важна была для правых популистов поддержка извне? Россия при Путине начала поддерживать популистов финансово и организационно в силу их общего скептического отношения к ЕС. Российская поддержка обнаружилась у французского Национального фронта, Партии независимости Соединенного Королевства Найджела Фаража, «Фидес» Виктора Орбана, Лиги Маттео Сальвини, а также АдГ. Главный советник Трампа по отбору популистских тем для его предвыборной кампании Стив Кевин Бэннон перешел к самостоятельному распространению крайне правого националистического популизма, поддерживая популистские консервативные движения по всему миру, включая Европу. Трамп в 2017 году отправил послом в Германию Ричарда Гренелла, чтобы тот мог высказывать публичные нападки на правительство Меркель и поддерживать тесные контакты с политиками, которые хотели бы ее сместить. Трамп также публично вмешивался в британскую избирательную кампанию на стороне Джонсона, совсем не к радости последнего, поскольку это поставило под угрозу его положение в глазах британских избирателей. Трамп также никогда не упускает возможности публичных жестких нападок на Евросоюз. Это непрекращающееся распространение фальшивых новостей и лжи в международной политике наносит большой вред международным отношениям и международному устройству, защищающему нас после окончания Второй мировой войны. Разрушая международные дискуссионные форумы, оно значительно повышает опасность новой войны.

Таким образом, правый популизм извлекает выгоду из нынешнего кризиса партийной системы и демократии в ведущих странах западного мира. Утрата готовности идти на компромисс и уважать личность политического противника проложила популистам дорогу. Это угрожает устойчивости демократического порядка. Окончательный исход этой атаки в США и Великобритании пока остается открытым. На данный момент некоторые противовесы все еще существуют, пусть и в ослабленном виде. Демократия в первую очередь подвергается нападкам со стороны правых популистов, но также она подвергается опасности и изнутри.

4. «Гражданин – это суверен»: может ли популизм помочь демократии?

Демократия основана на принципе «гражданин – это суверен», означающем, что народ решает политические вопросы. Это звучит проще в сравнении с тем, как обстоят дела на практике. Принятие политических решений требует большого количества информации, понимания сложных связей и процессов. Любой политический ход имеет свои преимущества и недостатки. Чтобы найти компромисс между участием всех граждан и потребностью в большом количестве специальных знаний, представительная демократия работает посредством избрания тех, кто представляет чьи-либо интересы, направляя этих представителей в парламент, где они в публичной дискуссии с другими представителями занимаются решением политических вопросов.

В выборах равноправно участвуют все граждане. Здесь у концепции популистов начинаются проблемы. Они заявляют, что говорят от имени «истинного» народа и высказывают свои опасения, претендуя на то, что настоящие демократы – это именно они. Тем самым они раскалывают общество, исключая «неистинных граждан» как врагов или, по крайней мере, как людей, причиняющих вред. Это противоречит принципу, согласно которому все граждане вместе составляют суверена.

Избрание депутата, наилучшим образом представляющего чьи-либо интересы, требует информации. Поэтому представительная демократия является вызовом не только для партий, которым приходится озвучивать существующие у граждан важные позиции. Демократия – это также вызов для граждан: она требует готовности понимать сложность политических вопросов и формировать собственную позицию на основе критически проверяемой информации. Таким образом, демократии для функционирования требуется ответственный гражданин (mündiger Staatsbürger), готовый к самоинформированию перед голосованием и к выбору депутата или партии, наиболее близко отражающих его позиции. Люди, лишь следующие простым и эмоциональным лозунгам популистов, скорее составят толпу, находящуюся под влиянием демагогов. Популистов же заботит лишь получение голосов. Находясь у власти, они не демонстрируют особой компетентности и готовности к решению проблем.

Всегда существуют темы и проблемы, которые не являются (пока) частью процесса принятия политических решений. Если группы или партии помогают народу сформулировать эти проблемы и внести их в процесс принятия политических решений, то это важный вклад в демократию. То, что популист выбрал темы и дал им голос, может по этой причине быть в принципе полезным для демократии. Проблемы связаны с тем, как они работают с этими темами. Они проявляют мало интереса к тому, чтобы подготовить их для принятия парламентских решений. Темы служат им лишь для агитации и возгонки народных антивластных эмоций.

Политизация вопросов может начаться и вне парламента. В Германии подобный процесс произошел на рубеже 1970-х годов, когда «внепарламентская оппозиция», известная как студенческое движение, внесла новые темы в политическую повестку. В конце концов это значительно развернуло политический процесс к забытым вопросам, среди которых были равные права для женщин и множество прав для ранее подавляемых меньшинств, не способных к политизации собственных интересов. В конечном итоге это оказалось очень важно для дальнейшего развития демократии в Западной Германии. Позднее движению «зеленых» удалось привлечь внимание к непопулярной, но важной теме охраны окружающей среды – она также началась за стенами парламента. Затем была основана Партия зеленых, некоторым образом сосредоточившаяся на одной теме, ей удалось попасть в парламенты. Сегодня у Партии зеленых сложная программа, объединяющая важные группы граждан. «Зеленые» приобрели парламентский опыт, получив власть в правительстве Герхарда Шредера. Во всех этих случаях новые темы были сформулированы оппозицией, критикующей власть, но придерживающейся демократического порядка и наконец готовой к компромиссу. Они успешно вносили свои темы в парламенты и со своими интересами принимали участие в формировании законодательства. Если их действия служили улучшению демократии, то отказ нынешних правых популистов от конструктивной работы и их стремление лишь обвинять тех, кто находится у власти, имеют исключительно противоположный эффект: они ставят демократию под угрозу.

Первоначальное обещание помощи прямой демократии со стороны новых медиа оказалось грубым промахом. Вместо того чтобы предоставлять информацию об аргументах за и против того или иного решения, они открыли поле для непроверенных и зачастую фейковых новостей, и даже для теорий заговора. Таким образом, они, скорее, способствовали превращению политической системы в демагогию, укрепляя существующие предрассудки, вместо того чтобы давать информацию, необходимую для критического формирования собственной позиции.

Некоторые страны имеют опыт использования «прямой демократии» в форме референдумов. Попытки практиковать прямую демократию сложны и отнимают много времени. Только Швейцария может служить успешной моделью того, как национальные референдумы работают для решения отдельных вопросов прямым голосованием, здесь некоторые темы решаются референдумом. Швейцарцы привыкли следить за интенсивными информационными кампаниями перед таким голосованием: в течение нескольких недель избиратели получают информацию о разных точках зрения на вопрос, прежде чем проголосовать, у них есть возможность сопоставить все за и против. Лишь не слишком сложные вопросы можно решать подобным образом, например, Brexit совершенно не подходит для такого референдума. Вынося эту тему на общественное голосование, Дэвид Кэмерон с самого начала играл с огнем. Он намеревался надавить на ЕС, чтобы добиться уступок для Великобритании; впоследствии он рассчитывал продать эти уступки как доказательство своей компетентности и таким образом укрепить свое положение у власти. Голосование за Brexit смешало его расчеты и привело к позорному изгнанию с должности. Для решения такого сложного вопроса требуются экспертные знания в нескольких областях. Дверь, таким образом, оказалась широко распахнута перед популистскими упрощениями, а побочные темы Brexit были использованы, чтобы разогреть эмоции народа. Демагогические популисты вроде Найджела Фаража предполагают, что Brexit непосредственно восстановит историческую роль Великобритании как великой и независимой державы. Возглавив национал-популистскую Партию независимости Соединенного Королевства, он стал лицом кампании популистов за Brexit. Голосование окончательно раскололо британское общество и даже семьи по идеологическому признаку. И спустя несколько лет после этого референдума блокируется любая попытка поиска компромисса.

Успех АдГ, особенно в Восточной Германии, свидетельствует о том, что партии истеблишмента не выполнили своих обязательств по артикуляции проблем народа, необходимой для хорошо функционирующей системы представительной демократии. Поэтому в борьбе с правым популизмом сегодня существует острая необходимость восстановить прямой контакт с избирателями, уделять больше внимания работе на местном уровне, чтобы представлять интересы избирателей. В Восточной Германии АдГ часто присутствует на местном уровне, прислушиваясь к людям и заботясь о местных проблемах и недостатках. Подобным образом популисты завоевали авторитет среди местного населения. Политики, сосредоточившись на своей жизни в столице, теряют взгляд снизу и способствуют тому, чтобы популистские образы истеблишмента, пренебрегающего заботами простого народа, стали более правдоподобными.

В попытках установить демократию в Восточной Европе после падения коммунизма наблюдались особые недостатки. В частности, был упрощен переход к демократическому обществу. Зацикленность на «свободных выборах» заставила западных политиков и советников забыть, до какой степени демократизация означает изменение взглядов и мышления людей. Идея «ответственного народа» была абсолютно проста: выйдя из коммунистического рабства, граждане Восточной Европы сразу же станут ответственными демократами. Но участие в свободных выборах не создает ответственных граждан, необходимых для функционирования демократии. Демократическое голосование должно основываться на информации и понимании разных партийных программ, объясняющих, как эта партия намерена решать различные сложные проблемы. От «свободных» выборов в противном случае могут выиграть и демагоги. Гитлер пришел к власти после таких «свободных» выборов.

Таким образом, в принципе популизм может быть полезен для улучшения демократии тем, что включает новые и важные для народа вопросы в процесс принятия политических решений. До тех пор пока правые популисты используют новые темы лишь для того, чтобы эмоционально мобилизовать людей против действующей власти, они действуют как демагоги против демократии.

5. Почему правый популизм распространяется именно в данный момент. взгляд из исторической перспективы

Ситуация в межвоенный период имела много общего с сегодняшним днем: распространялись националистические идеи, популисты успешно использовали новые медиа для своей пропаганды в народе, демократия во вновь возникших национальных государствах была слаба, а ответственные граждане редки. Сегодняшние популисты, как и диктатуры 1930-х, используют стратегию политической коммуникации, фокусирующуюся на создании образа врага, который представляется якобы ответственным за все возможные ошибки и недостатки. Эта стратегия очень успешно работала на дискредитацию политических оппонентов, эмоционально подогревая общественные настроения против существующих властей. Поскольку многие сегодняшние обстоятельства отличны от того, что было тогда, мы не можем напрямую узнать либо перенести знание из предшествующей исторической ситуации. Однако в поиске сходств и различий сравнение может позволить нам лучше понять риски сегодняшних политических констелляций.

Как и в межвоенный период, одновременное укрепление популистских правых партий приобрело новое качество после избрания президентом США правого популиста Трампа. Это повторяет ситуацию в Европе 1920-х годов после окончания Первой мировой войны. В то время во многих европейских странах появились фашистские режимы и партии. Бенито Муссолини, бывший премьер-министром Италии с 1922 года, после принятия в 1925 году титула «дуче фашизма» стал ролевой моделью для других диктаторов-популистов. Уже в межвоенные годы популисты, несмотря на националистические цели, были тесно связаны друг с другом задачей преодоления демократии.

В Европе в начале 2000-х годов похожую роль вместо окончания войны сыграло падение коммунистических режимов: оно породило политическую дезориентацию во многих европейских странах. Внешние рекомендации предлагали как можно скорее трансформировать эти государства в демократии, установив в них рыночные экономики, основанные на частной собственности. Путь к этой цели был отмечен предложениями, очень схожими с популистским упрощением: свободные выборы, свободные цены, превращение экономических активов страны в частную собственность. Это не сработало, поскольку не было никакой концепции необходимых переходных шагов в направлении к этой цели. Проблемы с воплощением этой концепции стали очевидны, однако политически ими пренебрегли, так как казалось, что их можно разрешить, включив эти государства в Европейский союз.

Ожидание, что членство в Евросоюзе помешает правым популистам прийти к власти, было очевидно наивным – ему недоставало практических доказательств. Оно также дискредитирует «единство ценностей», которым якобы скрепляются вместе государства-члены. Очевидно, что наивное убеждение в существовании дороги с односторонним движением по направлению к демократии не выдерживает проверки. Это конкретная проблема, которая заключается в том, что у Евросоюза нет никаких эффективных механизмов по выводу из игры авторитарных режимов, если они оказываются у власти в результате «свободных» выборов. Любые ограничения и давление на государства, наносящие вред демократическим балансам власти, наталкиваются на единство всех государств-членов: так, Польша и Венгрия выступают против санкций заодно.

В 1920-х годах в Европе появилось множество слабых «национальных» государств. Новые политики и партии должны были иметь дело с борьбой за народную поддержку и веру в легитимность их правления. Германия стала демократией, отказавшись от монархии, только в конце Первой мировой войны. В оппозиции к новому государству находилась значительная часть элиты и военных/правых кругов. Все государства – преемники Габсбургской империи определяли себя по этнической принадлежности: заявляли о включении всех «настоящих» участников этничности. Им было необходимо завоевать доверие своего народа. Это обернулось широко распространенным ренессансом националистического мышления о титульных этносах новых государств, соединенным с подавлением меньшинств. Отсутствовала какая-либо рефлексия по поводу воспитания ответственных граждан. Сегодня бывшая коммунистическая часть Восточной Европы заново переживает процесс государственного строительства. Политики и партии, не имея возможности сослаться на предыдущие успехи и все еще не обладая твердой и устойчивой базой избирателей, борются за выполнение этой задачи. Сначала определенную роль играли демократические, социалистические или посткоммунистические партии. Однако зачастую в процессе трансформации ориентация на национальные ценности и ксенофобия становились многообещающими концептами, помогающими завоевать поддержку народа, не сталкивавшегося со сложными вопросами, привыкшего к патерналистскому правлению и готового принять простые лозунги и решения популистских партий, обещающих защитить его от безумного влияния из-за рубежа, в том числе и от политики ЕС.

Еще одно сходство с 1920-ми годами – появление новых коммуникационных технологий: в то время популисты успешно использовали новые средства массовой информации, такие как радио, кино и массовая постановка. Сегодня быстрое распространение правых националистических идей было бы невозможно без социальных сетей и интернет-алгоритмов. Они способствуют укреплению предрассудков и распространяют правые популистские лозунги, вместо того чтобы нести просвещение. Они обесценивают знания и критическое мышление, притом что интернет, казалось бы, должен делать обратное.

Социальные сети сегодня предоставляют новые возможности: популисты могут получить прямой доступ к своим сторонникам. Таким образом, у них появляется возможность распространять свои идеи и интерпретации непосредственно и исключительно на собственную аудиторию. Как бы безумно ни звучали сообщения Трампа для тех, кто не входит в число его подписчиков, его Twitter – хороший пример того, что трамповская аудитория будет верить любым его словам. Чем очевиднее он лжет, тем больше верят ему его последователи. Видные правые лидеры (такие как Ле Пен или Трамп) часто имеют несколько миллионов подписчиков, доверяющих их суждениям. Обвиняя другие средства массовой информации во лжи, они легко сохраняют свою поддержку: никто не станет им возражать в случае прямой коммуникации. Некоторые другие политики, такие как Курц, также используют широкие сети своих сторонников.

Социальные сети дали группам, бывшим ранее маргинальными, шанс вступить друг с другом в коммуникацию. Они объединяются и образуют сообщества, чтобы донести свои дикие идеи до широкой публики. Кроме того, некоторые правые популисты, продуцирующие антигосударственные послания, предоставили трибуну всему, что соответствует их интересам и целям: их интернет-форумы распространяют теории заговора и фейковые новости.

То, что социальные сети и интернет позволяют широко делиться своей точкой зрения, имеет серьезные последствия: они превращают в «истину» даже экстремистские позиции и спекуляции, если таковые открыто поддерживаются множеством других людей. Анонимность интернета побуждает людей писать и делиться тем, о чем в ином случае им было бы стыдно говорить публично. Таким образом, конкуренция в социальных сетях все более разрушает границы, заставляя писать со все большей ненавистью, превосходящей все то, что ранее было написано другими. Эта анонимность социальных сетей позволяет распространять враждебные ненавистнические сообщения вплоть до заявлений об убийствах.

Основываясь на эмоциях, популистские лидеры намеренно внушают своим подписчикам вражду к тем, кого они обвиняют, будь то политики, местные представители власти, журналисты fake news media или кто-либо еще. Эти обвинения устраняют остатки всякого уважения к людям в гражданском обществе. Объявить этих людей врагами – значит объявить их «вне закона». Популисты часто даже публикуют личные адреса и номера мобильных телефонов своих жертв. В результате эти «преступники» получают огромное количество наполненных ненавистью телефонных звонков, электронных писем и сообщений в социальных сетях. Разговоры об убийстве были первым шагом и в межвоенный период: за этим следовали дела. Диктатуры 1920-х годов также начинали со словесных персональных обвинений в адрес врагов. Затем из слов и лозунгов возникали поступки, заканчивавшиеся убийством миллионов невинных людей. Переход от словесных нападок на жизнь оппонентов к действиям уже произошел в нескольких европейских странах, в том числе в Великобритании во время кампании Brexit.

До осени 2019 года немецкая полиция, судьи и политики считали враждебные сообщения пустыми угрозами. Это было ошибкой. Первое убийство политика в Германии – после того как он годами получал подобные сообщения – произошло летом 2019 года, затем последовало нападение на синагогу. Лишь случай не позволил произойти массовому убийству евреев: не сломалась входная деревянная дверь. Только после этого немецкое государство начало относиться к ксенофобским посланиям более серьезно, однако до сих пор нет эффективной контрстратегии, лишающей анонимности тех, кто пишет подобные сообщения, чтобы привлечь их к суду: можно всего-то просить провайдеров социальных сетей такие сообщения уничтожать. Для борьбы с нынешним правым популизмом необходим более жесткий контроль за социальными сетями, подразумевающий удаление из них враждебного и ксенофобского контента. Сообщения, призывающие к смерти и убийству тех, кого подвергают виктимизации, должны стать позором для их авторов и для популистов-политиков, подобные действия поощряющих. Защита данных не должна распространяться на подобные сообщения, но многие судьи и политики все еще недооценивают опасность правого популизма.

Увеличивающаяся дистанция памяти о Второй мировой войне способствует тому, что правый националистический популизм может распространиться вновь. Спустя 75 лет после окончания войны многие забывают о ее причинах: о националистических подходах к экономическим и социальным кризисам в межвоенный период, об эгоистической политике отдельных государств, примером которой в то время были США, способствовавшей обострению кризиса 1930-х годов и усугублению его последствий для каждой из стран в отдельности. Националистические лозунги несут свою долю ответственности за возникновение и распространение диктатур в ряде европейских стран. Все вместе это закончилось Второй мировой войной. Создание международных организаций после войны в полной мере учитывало уроки, извлеченные из провала эгоистического национализма 1930-х годов. Они обеспечивали, по крайней мере, основу для коммуникации между государствами с различными политическими целями и порядками и очень эффективно работали наряду с международными дискуссионными форумами на протяжении последних десятилетий. Это защищало мир от несогласованных действий национальных государств и позволяло предотвратить новую мировую войну. Чтобы реализовать свою эгоистическую идеологию America First, Трамп начал борьбу с этими международными организациями ради их ослабления или ликвидации. Он хочет обратно отвоевать свободу для своих националистических и эгоистических действий, чтобы сделать Америку снова великой за счет других наций. Тот же самый аргумент стоял и за Brexit: отвоевать свободу для независимых национальных действий и получать собственную прибыль за счет чужих издержек. Россия поддерживает евроскептиков, чтобы ослабить ЕС. Все правые популистские движения едины в стремлении избавиться от международных организаций и ограничений, устанавливаемых ими для эгоистических действий отдельных наций.

Важным отличием от межвоенного периода является то, что в сегодняшнем обществе нет такой глубокой нищеты среди широких слоев населения, но правые популисты часто появляются в достаточно богатых и благополучных обществах, чтобы защитить от иммигрантов достигнутый уровень благосостояния. Эта ситуация сильно отличается от левого популизма в Латинской Америке, который гораздо больше базируется на настоящей нищете. Новыми движущими силами стали ощущаемая дискриминация ранее привилегированных групп и тревога по поводу будущей ситуации.

6. Пример Германии: кто поддерживает и выбирает правых популистов?

Выборы в Европейский парламент в мае 2019 года были последними общенемецкими выборами. Правым популистам из АдГ они дали самую высокую долю голосов, которую они когда-либо получали. Результаты выборов показывают сильные региональные различия между Западной Германией (бывшая ФРГ) и Восточной Германией (бывшая ГДР). Если в северной части Германии АдГ получила всего 6-8% голосов (например, Гамбург – 6,5 %, Нижняя Саксония – 7,9 %), в остальной части бывшей ФРГ, включая Берлин, они получили от 8 до 10 % голосов, то в пяти землях бывшей ГДР – от 17,7 % (Мекленбург – Западная Померания) до 25,3 % (Саксония).

Доля голосов за АдГ достаточно стабильна с 2015 года. В Восточной Германии она растет медленно, в то время как в западногерманских землях она стабильна или несколько снижается. Это говорит о том, что избиратели в Восточной Германии чаще следуют за простыми лозунгами популистов, чем избиратели в Западной Германии. Вероятно, это связано с социализацией в различных политических системах. Люди из бывших коммунистических стран привычнее к черно-белому мышлению, когда что-то либо хорошо, либо плохо. Политическая коммуникация при коммунистических режимах всегда предлагала народу ясные суждения: все было помечено либо как совершенно правильное, либо совершенно неправильное, полутона не допускались. «Блокировка способности к обучению» лишала людей умения распознавать противоречия в аргументации. Как ответственных граждан, привыкших к демократическим процедурам, можно классифицировать более высокую долю людей, живущих в западных частях Германии: они куда менее охотно следуют за популистскими упрощениями. Кроме того, люди из бывшей ФРГ чаще обладают более четко выраженной приверженностью или симпатией к какой-либо одной партии.

Из этнических групп, проживающих в Германии, только российские немцы значительно чаще поддерживают правый популизм (многие восхищаются Путиным и пользуются российскими информационными сетями). Вероятно, половина из них голосует за АдГ. В региональном масштабе АдГ набирает самую высокую долю голосов – более 30 % в районе вокруг Дрездена, – и это вписывается в вышеупомянутое различие между Востоком и Западом. Этот район во времена ГДР назывался «долина невежественных» (Tal der Ahnungslosen), поскольку именно на этой территории не было доступа к просмотру западногерманского телевидения, а потому отсутствовала информация, контрастирующая с восточногерманской пропагандой. Региональный анализ результатов голосования показывает, что ксенофобия по отношению к иммигрантам, особенно мусульманам, значительно усиливается в сельской местности или небольших городах, то есть там, где таковые практически отсутствуют. В больших городах с долей иммигрантов до 20-30 % ксенофобия распространена куда меньше. Это указывает на то, что личный опыт и контакты едва ли играют существенную роль в развитии ксенофобии: она, скорее, живет слухами, фальшивыми новостями и смутными опасениями за будущее. Кроме того, эти сельские районы, включая небольшие городки бывшей ГДР, переживают отток населения из-за отсутствия привлекательных рабочих мест, испытывая по этой причине смутный страх утраты национальной идентичности и обычаев.

В сентябре-октябре 2019 года в трех новых землях, ранее входивших в состав ГДР, состоялись выборы. Имеются полные данные о предпочтениях и характеристиках избирателей, позволяющие достаточно точно определить, кто голосует за популистов. Во всех трех землях результаты в этом отношении весьма схожи, что подчеркивает их достоверность. Несмотря на предвыборную кампанию, посвященную опасностям правого популизма, его представители во всех трех землях смогли даже увеличить свою долю голосов на 3-4% (на фоне уже высоких результатов майского голосования на европейских выборах 2019 года). Поскольку явка на этих выборах была выше, это означало, что абсолютное число людей, голосовавших за АдГ, также увеличилось на 10-20 %. Так и произошло, несмотря на то что АдГ выставила в качестве своих главных кандидатов известных правых экстремистов: в Тюрингии – Бьерна Хеке, а в Бранденбурга – Андреаса Кальбица. Это могло стоить ей голосов на выборах в Западной Германии, но, очевидно, не беспокоило избирателей в этих восточногерманских землях. То, что кампания против угрозы правого популизма способствовала поляризации избирателей, подтверждается тем фактом, что все премьер-министры земель и их партии смогли получить дополнительные голоса. По всей видимости, избиратели воспринимали их как гарантию сохранения демократии. От этой кампании выиграли разные партии: христианские демократы в Саксонии, социал-демократы в тот же день в Бранденбурга и – несколько недель спустя – Левая партия в Тюрингии. Это произошло, несмотря на то что социал-демократы и левые в опросе общественного мнения по всей Германии показали слабые результаты. Это был убедительный вотум доверия действующим премьер-министрам: Михаэлю Кречмеру, Дитмару Войдке и Бодо Рамелову. Их победа была знаком стратегического голосования электората против правых популистов.

Все трое сохранили должности после выборов, в то время как все остальные партии понесли значительные потери.

Около двух третей избирателей АдГ в этих трех землях говорили о «протестном голосовании» против правительства Меркель. Это не кажется слишком правдоподобным, поскольку эти же избиратели без колебаний подали свои голоса за известных скандальных неонацистов и правых радикалов из списка АдГ. Такое открытое голосование за экстремистов стало новшеством для Германии после Второй мировой войны и, очевидно, сработало на территории бывшей ГДР. На декабрьских выборах 2019 года в Гамбурге АдГ получила меньше голосов, чем раньше, и почти не смогла преодолеть необходимые 5 %, чтобы попасть в парламент, поскольку возможных избирателей смутила готовность партии сотрудничать с правыми экстремистами и неонацистами. Тренд на выражение значительного доверия действующему премьер-министру уже был замечен на предыдущих выборах в западнонемецких землях. Хотя это явление не совсем ново, оно получило дополнительный импульс после федеральных выборов 2018 года.

Материалы трех кампаний дают нам ясное представление об избирателях правых популистов. Так, есть группы избирателей, которые с наибольшей вероятностью отдадут им свой голос, и есть другие группы, которые сделают это с наименьшей вероятностью. Среди тех, кто вряд ли проголосует за популистов, были женщины: от 17 до 22 % против мужчин, доля которых доходила до 30-32 %. Еще одной группой тех, кто вряд ли отдаст свой голос за АдГ, были люди старше 60 лет. Они в целом демонстрировали сильную партийную приверженность и неохотно переходили в АдГ. Большинство из них никогда бы не проголосовали за другую партию. Проблема с этой группой для христианских демократов и социал-демократов заключается как раз в том, что эти избиратели выбывают по естественным причинам. Данные о движении избирателей показывают, что почти все из этой группы, кто больше не голосует за партии истеблишмента, умерли с момента последних выборов, и лишь немногие проголосовали за другую партию. Для ХДС и СДПГ это серьезная проблема. Из пенсионеров только от 15 до 22 % вместо 24-28 % всех избирателей отдали свои голоса АдГ. Кроме того, избиратели моложе 25 лет реже голосовали за популистов: всего от 18 до 20 % (однако только половина из них воспользовалась правом голоса). Четвертая группа, значительно ниже среднего отдающая свои голоса популистам, – это люди с высшим образованием: из них только 16-18 % вместо 24-28 % всех избирателей проголосовали за популистов. Таким образом, женщины, пожилые люди, люди с высшим образованием, а также моложе 25 лет являются фактором, сдерживающим правый популизм в землях бывшей ГДР.

Наиболее важными для успеха АдГ были те, кто не голосовал на предыдущих выборах: 40 %, то есть 2 из 5 избирателей пришли к популистам из этой группы. Чаще всего за правых популистов голосовали рабочие и безработные. Из этой группы от 41 до 44 % подали свои голоса за популистов, что значительно выше, чем 24-28 % от общей доли всех избирателей. Значительно больше шансов проголосовать за популистов имели также люди со средним образованием – от 29 до 35 %. Люди с низким уровнем образования, однако, не показали большую или меньшую склонность к голосованию за популистов, чем остальные избиратели. Другая группа, более склонная голосовать за популистов, – это самозанятые, однако их предпочтения гораздо менее выражены, чем у рабочих. Среди возрастных групп, наиболее склонных голосовать за правых популистов, были люди в возрасте от 25 до 59 лет. Во всех трех возрастных группах (от 25 до 34, от 35 до 44 и от 45 до 59 лет) АдГ получила больше избирателей, чем любая другая партия: около 30 % голосов. Только в Саксонии христианским демократам почти удалось их догнать. В возрастной группе до 25 лет лидирует Партия зеленых, среди тех, кому за 60, – христианские демократы в Саксонии и социал-демократы в Бранденбурга. Таким образом, эти результаты для Восточной Германии демонстрируют некоторое сходство с результатами выборов в США в 2016 году: за Трампа также чаще всего голосовали рабочие и люди, живущие в сельской местности и небольших городах, а также не имеющие высшего образования. Среди его избирателей была отмечена значительно более высокая доля мужчин, чем женщин.

7. Существуют ли успешные стратегии борьбы с правым популизмом?

Бороться с правыми популистами сложно, поскольку рациональная аргументация не работает у их последователей, убежденных, что вездесущие враги и лживая пресса хотят оставить их без обожаемых лидеров. Самая большая слабость популистов заключается в том, что они вообще не любят заниматься сложными вопросами, поэтому одна из стратегий выявления истинной природы и некомпетентности популистов состоит в том, чтобы позволить им участвовать в управлении страной. Эта стратегия, однако, опасна: это видно из того, как она была использована в Германии в 1933 году. В результате Гитлер, действуя в коалиции, завоевал неограниченную власть для установления своей диктатуры.

Германия сегодня является примером того, как нормальные стратегии противодействия правым популистам, скорее, укрепляют их, чем наносят им вред. В Германии мы наблюдаем четыре стратегии, все они были использованы христианскими демократами, чтобы вернуть себе избирателей, и все они в конце концов потерпели неудачу. Игнорирование популистов, а также попытки их изолировать были первыми двумя стратегиями – однако популисты не только не пострадали от них, но стали сильнее. Затем была предпринята попытка (например, в Баварии) скопировать лозунги популистов, но эта стратегия не сработала: на баварских выборах избиратели отдали предпочтение оригиналу и проголосовали за более радикальных популистов. Четвертая стратегия заключается в том, чтобы втянуть популистов в дискуссии и споры, в том числе приглашая их на телевизионные дебаты. На данный момент и здесь стратегия популистов кажется более удачной: они придерживаются своих лозунгов, представляя себя при этом неотъемлемой частью консервативных, буржуазных граждан. Это позволяет АдГ скрывать свою связь с радикальными правыми и антисемитами. Популисты также преуспевают в подобных дебатах, бесконечно повторяя свои лозунги, чтобы скрыть, что их совершенно не заботит программа преодоления проблем.

Опыт их работы в земле/месте пребывания федерального парламента Германии в данный момент не показывает их особой заинтересованности в конструктивной работе. Выступая в парламенте, они ограничиваются тем, что обвиняют других, в первую очередь действующие власти. Это связано с тем, что они не имеют четких программ или взглядов по многим темам, кроме своих идеологических фраз и лозунгов, которые они продолжают выдвигать в целях мобилизации своих сторонников против правящих элит. После избрания в парламенты земель сплоченность депутатов АдГ не выглядит впечатляющей. Очевидно, что их объединяют только антигосударственные сантименты, в других вопросах они часто расходятся между собой. Поскольку избранные представители часто придерживаются различных и довольно экзотичных взглядов, в остальном они в основном заняты собой. Они заботятся о своих делах и спорах, довольно часто их депутатская фракция в парламенте раскалывается, уже было несколько скандалов с использованием ими финансовых средств. Конструктивные элементы совместной работы с другими партиями отсутствуют.

Стратегия привлечения их к разделению ответственности во власти основана на ожиданиях, что они сами себя разоблачают в неспособности или отсутствии интереса к внесению конструктивных предложений для решения сложных вопросов[94]. Это рискованная стратегия, но она сработала в последние годы с некоторым эффектом в Дании, Австрии и Италии. Только в Дании это действительно было частью стратегии, в Австрии и Италии подобный результат случился, скорее, неожиданно и стал продуктом случайности, а в Италии чуть было не отдал диктаторскую власть в руки Маттео Сальвини.

В Дании социал-демократы сформировали коалиционное правительство с правыми популистами после того, как те набрали 21,1 % голосов в 2015 году. Социал-демократы решили принять строгую антиэмигрантскую линию популистов, сделав в то же время поворот влево в социальной политике. Это оказалось успешным. Правые популисты потеряли много своих сторонников, а на следующих выборах в 2019 году получили менее 10 % голосов избирателей. В Австрии популисты уже дважды потерпели неудачу, участвуя в правительстве: после 1999 года их поддержка избирателями снизилась с 17 до 10 %, так как Йорг Хайдер, будучи у власти, был вовлечен во множество скандалов и внутренних конфликтов. При Хайнце-Кристиане Штрахе партии удалось вернуть поддержку и сильно выиграть от иммиграционного кризиса 2015 года. После того как Себастьян Курц возглавил Австрийскую народную партию, он резко выступил против иммиграции. Недавно лидер популистов Штрахе, занимавший пост вице-президента, оказался замешан в коррупционном скандале («дело Ибицы»), ему пришлось уйти в отставку. Поскольку его партия (АПС) покинула коалицию, потребовались новые выборы. Курц получил на этих выборах еще бо́льшую поддержку, АПС же потеряла избирателей. В этот раз Курц решил сформировать другое правительство в коалиции с «зелеными».

В Италии дела у коалиции правых и левых популистов никогда не шли гладко. Сальвини использовал свое положение министра внутренних дел в первую очередь для того, чтобы воодушевить и завоевать доверие своих последователей эффектными резкими мерами против беженцев. Эта стратегия оправдала себя: поскольку опросы общественного мнения показывали, что Сальвини может получить на новых выборах большинство с 40 % голосов, осенью 2019 года он намеренно разорвал коалицию, чтобы спровоцировать новые выборы. Но его партнерам, левым популистам, поддержанным народным движением против правого экстремизма, неожиданно удалось сформировать новую коалицию с другим партнером, и премьер-министр Конти остался на своем посту. Таким образом, просчет самого Сальвини привел популистов к утрате власти. Исход с результатами следующих выборов все еще не определен.

Заключение

Опасность правого популизма для демократии проистекает, во-первых, из его коммуникативной стратегии, позволяющей сделать его верных последователей невосприимчивыми к любой рациональной аргументации, и, во-вторых, из новых возможностей распространения фейковых новостей и теорий заговора через интернет и социальные сети.

Правые популисты поднимают проблемы, игнорируемые другими партиями, однако не для того, чтобы предложить свои решения, а чтобы агитировать сторонников и манипулировать волей народа. Поскольку в основе их действий лежат обвинения в адрес государственных властей и конкретных лиц, они выбрали темы, обещающие эмоциональную реакцию народа. Правый популизм предлагает себя в качестве «плавильного котла» для всех антигосударственных групп, стоящих на крайне правых и антисемитских позициях, в том числе теоретиков заговора. Оказавшись же у власти, популистские лидеры стремятся приостановить демократический механизм контроля.

Основанием для распространения правого популизма послужили дефициты демократии, связанные с проблемами по интеграции народа, возникшими у ранее доминировавших партий, концом коммунистического правления и угасанием памяти о Второй мировой войне и ее причинах, связанных с превращением правых националистических популизмов в диктатуры.

Бороться с нынешним правым националистическим популизмом крайне сложно, так как он использует приемы политической коммуникации диктатур 1930-х годов: распространяя образы врага, он делает своих последователей полностью невосприимчивыми к любым рациональным аргументам. Праворадикальный популизм с его акцентом на стимуляцию эмоций и стремлением избежать критических размышлений является феноменом контрпросвещения.

Круглый стол «популизм и постсоциалистическая трансформация России»

Вступление

Ольга Здравомыслова, Горбачев-Фонд

Как следует из названия темы, в центре обсуждения – отечественный вариант явления, которое определяется понятием популизм. Предлагая программу круглого стола, мы сформулировали следующие предварительные замечания[95].

Обращаясь к недавней истории, надо прежде всего подчеркнуть, что в годы перестройки (1985-1991 годы) началось глубокое реформирование отношений власти и общества, создавалась основа для установления народовластия в нашей стране. Ключевым событием в этом процессе стал Первый съезд народных депутатов СССР (25 мая – 8 июня 1989 года), положивший начало современному российскому парламентаризму. Одновременно в обществе формировалось демократическое движение, которое в перспективе могло стать реальной политической силой. По выражению М.С.Горбачева, «1989-й год нанес сильнейший удар по всей политической системе, потому что люди поверили в свои силы»[96].

Тем не менее политическая динамика съезда в значительной степени стала определяться противостоянием большинства депутатов («агрессивно-послушного большинства», по выражению Ю.Н. Афанасьева) и оппозиции – радикальных демократов (Межрегиональная группа), претендовавших на идейное лидерство. Одновременно развернувшаяся критика государственной марксистско-ленинской идеологии и советской системы в целом, а также постепенная деградация советских социальных институтов способствовали тому, что у большой части общества нарастали растерянность, ощущение духовного и идейного вакуума. Одним из влиятельных идейных и политических факторов стало то, что на мощной волне демократизации началась антибюрократическая кампания – она вдохновлялась сильным запросом снизу на социальную справедливость.

На этом противоречивом основании сформировалась благоприятная среда для появления политиков-популистов, наиболее ярким из которых был Борис Ельцин в ранний период его деятельности. В дальнейшем, по мере превращения Ельцина в лидера радикально-демократической оппозиции курсу перестройки, его популистские черты заметно ослабли.

Примечательно, что в России и других советских республиках, ставших впоследствии новыми независимыми государствами, популизм так и не набрал серьезного влияния. Исключение представляет Белоруссия, где за годы правления Александра Лукашенко популизм превратился в мощную политическую силу.

В России в 1990-е годы популизм оказался невостребованным: перед подавляющим большинством населения встала задача выживания, а в немногочисленном слое формирующегося среднего класса шел поиск индивидуальных стратегий адаптации.

В отличие от 1990-х в начале XXI века в российской политике стали все более активно использоваться популистские технологии.

Анализируя понятие популизм на основе опыта прежде всего стран Латинской Америки, Карлос де ла Toppe рассматривает его: 1) как идеологию, «в которой у вас есть „настоящий народ“ против „плохих элит“»; 2) как предвыборную стратегию; 3) как политическую логику («способ зафиксировать общественный антагонизм, расшатать политическую систему, чтобы создать новые институты»)[97].

В связи с отечественным опытом возникает вопрос о том, в какой мере популизм характеризует политическую жизнь последнего тридцатилетия российской истории?

Андрей Рябов, ИМЭМО РАН

В российской и политической литературе – как в профессиональных работах, так и в политической публицистике – доминирует расширительное понятие популизма. В этой связи мне вспоминается недавнее выступление на одном из международных форумов экс-президента Польши Александра Квасьневского, который предложил разделить, собственно, популистские технологии, которые в современных условиях используют практически все политики и политические партии вне зависимости от их политико-идеологической направленности, что продиктовано особенностями современных массовых коммуникаций. И популизм политических акторов, популизм как политические идеологии.

В этой связи хотелось бы направить дискуссию именно в русло этого, более узкого, понимания популизма. Как мне кажется, такая постановка сразу позволяет высветить несколько вопросов, так или иначе возникающих при изучении не просто политических движений в постсоветской России, а политических циклов ее политического развития.

Вопрос, с которого хотелось бы начать. Почему мощный политический запрос на популизм, родившийся в эпоху перестройки и способствовавший появлению популистских политиков и партий различного масштаба, еще сохранявшийся в начале 1990-х, затем фактически исчез? С чем это было связано?

Неизбежно возникает и второй вопрос. Почему в современном российском обществе в начале XXI века, в его первые два десятилетия так и не появились новые сильные политические движения популистского характера, новые популистские политические партии? Как постановка вопроса о популизме сочетается с широким распространением таких идеологических конструктов, как элитизм, пропаганда различных вариантов сословности? Как столь разные понятия оказываются подчас рядом в политическом дискурсе?

Наконец, третья группа вопросов. Явления и акторы, которые мы так или иначе упоминаем в постсоветской, постсоциалистической России в связи с обсуждением популизма, являются теми же самыми, что и в остальном мире, или мы имеем в виду здесь нечто особенное, некое иное качество популизма? Может быть, как это уже было предложено в одном из докладов симпозиума, необходимо ставить вопрос о новом популизме – неопопулизме, применительно в том числе к постсоциалистической России?

Доклады и дискуссии

Василий Жарков, Московская высшая школа социальных и экономических наук (Шанинка)

Можно ли найти элементы популизма в демократическом движении конца 1980-х – начала 1990-х годов?

Непосредственный источник для моего анализа – стенограмма Первого съезда народных депутатов, опубликованная Президиумом Верховного Совета СССР, а также некоторые другие материалы. В качестве отправной точки я выбрал оптику Ральфа Дарендорфа[98], который говорит о популизме в следующем контексте: популизм – это обычный выбор, который делают экзотические и неуравновешенные политики, не заинтересованные в сосредоточенной рутинной деятельности. Такие политики ищут власти и предлагают достаточно простое решение одной из проблем, на которой фокусируются интерес и внимание массы избирателей. Часто как способ достижения своих целей при этом используется референдум или попытки проведения референдума. Как правило, такие политики не рассчитывают на долгосрочные действия. Их призывы касаются сиюминутной тактической цели получить голоса и привлечь к себе внимание. Но когда они приходят к власти, то реализуют совершенно другие цели, чаще всего связанные с необходимостью удерживать власть в собственных интересах, а не в интересах тех, кто за них голосовал.

В данной оптике рассмотрим две политические фигуры, которые на момент Первого съезда народных депутатов являлись безусловными лидерами. Это, с одной стороны, Борис Ельцин, а с другой – Тельман Гдлян. Об этом, в частности, упоминает Владимир Прибыловский в описании первого митинга, который произошел в Лужниках 21 мая 1989 года, непосредственно накануне открытия съезда, где самые большие аплодисменты и восторги многотысячной аудитории собрали эти два человека. Причем Гдлян привлек тогда даже большее внимание участников митинга, чем Ельцин.

Прибыловский с сожалением констатирует, что выступление Андрея Сахарова на том же самом митинге было встречено холодно – не то чтобы недоброжелательно, но гораздо холоднее, чем выступления Гдляна и Ельцина.

К сожалению, тексты этих выступлений не сохранились. Но есть тексты выступлений на Съезде народных депутатов. И есть запись выступления Ельцина на многотысячном огромном митинге в Зеленограде, которое опубликовано и до сих пор доступно в YouTube.

Итак, Ельцин выступает 31 мая 1989 года на Первом съезде народных депутатов с предложениями повестки внутренней и внешней политики Советского Союза. Что он предлагает? Первое: решительно провести децентрализацию власти, экономики, демонтаж административно-командной системы. Первый тезис дальше подкрепляется, развивается. А что же, собственно, это подразумевает? Пункт первый. Землю – крестьянам! Именно с этого лозунга начинается предлагающая часть: «Да, надо наконец реализовать на деле этот лозунг, а крестьяне сами определят формы и способы хозяйственного управления. И я полностью поддерживаю сегодня обращение тех, кто работает на селе», – это вызывает аплодисменты зала. «И, безусловно, помочь крестьянам надо не только правительству и Центральному комитету Коммунистической партии, но и всему народу. Лишь тогда мы как-то сможем сдвинуться с мертвой точки по обеспечению продовольственной программы». На этом точка. На этом, собственно, крестьянский вопрос, с точки зрения Бориса Николаевича Ельцина, решен. Землю – крестьянам. Пусть они сами решают, как ею распоряжаться.

Пойдем дальше: необходимо принять Закон о печати, в котором снять все ограничения на гласность, существующие на тот момент в Советском Союзе.

Следующий пункт: провести всеобщие выборы главы государства. Тут же восклицание из зала: «Время критическое, ждать нельзя!». Ельцин: «Нужно провести очередной съезд партии и переизбрать руководящие органы», то есть ЦК и Политбюро. (Кстати, этот лозунг вызвал бурную овацию на митинге в Зеленограде.)

Дальше: «Стабилизировать курс рубля. Изъятие из оборота не обеспечивает товарные массы, лишние бумажные деньги. Например, за счет того, чтобы сократить на 30 % объем централизованных капвложений в промышленное производство и вывести из оборота соответствующий денежный эквивалент. Это решит три проблемы: съедает 30 млрд незавершенки, укрепляет курс рубля, дает возможность предприятиям реализовать заработанные деньги, так как строители будут искать заказчика. Предложение как бы повысит спрос [„как бы“ – это в оригинале текста]. Появится возможность больше наполнить внутренний рынок товарами».

Это, конечно, только часть программы. Но, собственно, на этом экономическая программа Ельцина в его выступлении заканчивается. И кроме этого больше он ничего не предлагает.

Ельцин: «Необходимо сокращение количества министерств при этом правительстве, причем более решительное, чем сейчас». И внимание: аплодисменты вызывает следующий тезис: «Перевести оставшиеся на хозрасчет, я имею в виду аппарат, и не финансировать их из госбюджета». Министерства не финансируются из госбюджета, а переводятся на хозрасчет. Это очень интересная мера, особенно в свете будущей коррупции, с которой нам сейчас предлагает бороться Алексей Навальный.

Ельцин: «Предоставить больше политических прав, а также экономической, финансовой самостоятельности, хозрасчет каждой союзной республике. За семьдесят с лишним лет [и здесь он переходит, конечно, к главному своему тезису] мы так и не сумели продвинуть вопрос хоть какой-то социальной справедливости. Есть все основания говорить о существовании элитарного слоя в нашем обществе, строящем социализм». (Аплодисменты.)

«Начать нужно с того, – говорит Ельцин, – что учитывать дефицит, отменить все незаконные привилегии для номенклатуры. Да и вообще убрать из нашего лексикона это слово – „номенклатура“». (Бурные аплодисменты.)

Уже на этом съезде надо решить конкретно хотя бы один социальный вопрос, иначе люди не поймут. Ельцин предлагает сделать бесплатными лекарства и проезд на общественном транспорте для инвалидов и малоимущих. А также (внимание!) «перевести Четвертое главное управление Минздрава СССР на обслуживание материнства и детства». Речь идет об Управлении, которое обслуживало сотрудников номенклатуры. Работавшие в так называемой Кремлевской поликлинике врачи (в основном это были хорошие кардиологи, геронтологи) должны были бы заниматься проблемами материнства и детства.

Ельцин: «В целях контроля над широкими полномочиями главы государства принять закон о ежегодном референдуме по поводу доверия Председателю Президиума Верховного Совета СССР». То есть ежегодно должен проводиться референдум, на котором будет решаться, кто будет Председателем Президиума Верховного Совета СССР.

Ну и в конце – восклицание: «Товарищи, трудящиеся страны, пославшие нас на этот съезд, ждут от нас радикальных решений, решительных действий перестройки и реальных результатов. Мы не должны их разочаровать!» (Аплодисменты.)

Такова была речь Бориса Николаевича Ельцина на Первом съезде народных депутатов. Очевидно, что в ней предлагались очень простые решения сложных проблем. Предлагалось действовать немедленно, ни в коем случае не откладывая, ни в коем случае не взвешивая все за и против, но обязательно действовать решительно, «сократить на 30 % объем централизованных капвложений», что решит, оказывается, проблему наполнения товарами. Правда, при этом непонятно, откуда и как будет решаться проблема дефицита, если он существует.

И, конечно, лишить всех льгот. Это главный тезис на тот момент, который активно встречается улицей: главный враг – это «аппарат». Так называется некое воображаемое сообщество сотрудников госаппарата и чиновников высшего уровня. А с другой стороны, «аппарат» – это номенклатурные привилегии.

Тельман Гдлян выступил на Первом съезде народных депутатов всего один раз – совсем коротко по поводу комиссии по расследованию его же собственной деятельности в качестве следователя по «хлопковому делу». Он говорит, что «мы не должны допускать сотрудников аппарата в эту комиссию». Комиссию, кстати, возглавлял Рой Медведев. Меньше чем через год, в апреле 1990-го года, она приходит к выводу, что Гдлян и Иванов допустили нарушения в ходе следствия по «хлопковому делу». Гдлян был уволен из прокуратуры, и против него было возбуждено уголовное дело, которое было закрыто в августе 1991 года, после путча.

Можно было бы отдельным пунктом разобрать, например, выступление чемпиона по числу выходов на трибуну Гавриила Харитоновича Попова: он выступал практически каждый день по нескольку раз. Или выступление Сергея Станкевича.

Напомню, что эти люди стали мэром и заместителем мэра Москвы в 1990 году и, проработав некоторое время на этих должностях, не смогли решить ни одну из проблем москвичей.

Очевидно, что ни один из пунктов, приведенных в программе Ельцина, не был выполнен. Более того, в момент прихода Ельцина к власти и в период его радикальных реформ 1990-х годов никакой апелляции к социальной справедливости уже не было. Продвигалась идея новой элиты, номенклатура действительно была забыта, это понятие было выброшено. Но вместо номенклатуры приходит элита, которая имеет доходы, несопоставимо большие, чем представители номенклатуры. Разрыв между беднейшими и богатейшими слоями общества увеличивается в разы, и он продолжает увеличиваться, как известно, до сих пор.

На этом я бы поставил не точку, а многоточие.

Михаил Рожанский. AHO «Центр независимых социальных исследований – Иркутск»

Если говорить о судьбе популизма, о рождении отечественного популизма – тогда, в конце 1980-х годов, я бы начинал не с Первого съезда народных депутатов, а с предшествующих событий. С гласности, с политики гласности, которая началась как идея развития обратной связи – для политики преобразований, для политики реформ. С того, как сама динамика развития событий раньше, еще до Съезда народных депутатов, примерно на год раньше, в мае-июне 1988 года, привела к возникновению того, что можно назвать «внутренней холодной войной». Те, кто тогда жил и действовал, помнят историю с письмом Нины Андреевой. Это был момент, когда в политике гласности как раз наступила фаза снятия и распада различных исторических табу, табу на исторические темы. После доклада Михаила Сергеевича Горбачева в ноябре 1987 года к 70-летию Октябрьской революции началась череда публикаций по снятию «белых пятен в истории» и т. д.

Это был момент, когда, во-первых, возобладала борьба за расширение поля обсуждения. И касалось это прежде всего истории, потому что это поле было открыто первым. После событий апреля-мая 1988 года вместо необходимой общественной дискуссии возникла ситуация, которую можно назвать, как я уже сказал, «внутренней холодной войной». Усилился, обнажился тот разлом, на котором до сих пор функционируют власть и интеллектуальный класс.

В публикациях 1988 года стала формироваться власть СМИ, стали оформляться концепции «краткого курса» советской истории. Можно напомнить термин «административно-командная система». Его звездный час как раз пришелся на Первый съезд. Упомянутый здесь Гавриил Попов был автором этого термина. Можно вспомнить статьи Анатолия Бутенко о всесильной советской бюрократии, разошедшейся с народом. В конце 1988 – начале 1989 года – публикация статьи «Истоки сталинизма» Александра Ципко, где сталинизм рассматривается как воплощение ошибок марксизма. Надо упомянуть, естественно, концепцию «ухода России с магистрального пути мирового развития» Игоря Клямкина.

Была ли этому альтернатива? Когда в сентябре 1989 года вышло в свет издание «50/50. Опыт словаря нового мышления», в нем в статье Михаила Яковлевича Гефтера рассматривалась возможность десталинизации. Гефтер допускал шанс исторического компромисса и десталинизации, считая, что это последний шанс. Сейчас я смотрю на это как на запоздалый оптимизм, потому что точка невозврата была пройдена в 1988-м. То есть возникла черно-белая оппозиция действующих сил, что несовместимо с поисками исторического компромисса, необходимого как для реформирования страны, так и для общественной дискуссии.

В общем, тогда возникла ситуация, когда была утрачена возможность альтернатив, построенных не на прямой связи вождизма с массами. Была упущена возможность реформирования, основанного на демократии и свободе слова, а не на том, во что вылилась тогда гласность.

Илья Будрайтскис, Московская высшая школа социальных и экономических наук (Шанинка)

Мне кажется, у нас очень интересная дискуссия, поскольку она, с одной стороны, носит исторический характер, а с другой, очевидно, что в период перестройки уходят корнями некие особенности политической традиции, которые мы продолжаем переживать сегодня. Дискуссия началась замечательным выступлением Василия Жаркова. Слушая его, я мысленно сопоставлял сказанное со своим недавним впечатлением от посещения Ельцин-Центра в Екатеринбурге, где отдельный стенд посвящен объяснению того, почему Ельцин не был популистом.

Я настолько увлекся этим стендом, что даже сфотографировал экспликацию обвинения Бориса Ельцина в популизме. Погоня за дешевой популярностью – одно из главных обвинений в его адрес в период работы Первым секретарем Московского горкома КПСС. Но, как показано на стенде, он не популист, а первый в стране публичный политик. Ельцин изучает Москву не в кабинете, а на заводах и стройках, у прилавков магазинов, куда заходит почти ежедневно, в заводских столовых, в переполненных автобусах и троллейбусах. Московский троллейбус стал символом его политического стиля. Прямое общение с людьми, обращение к народу на долгие годы становятся для него одним из способов политической борьбы и разрешения кризисных ситуаций.

Думаю, то, что в музее Ельцина есть специальный стенд, объясняющий, почему Ельцин не является популистом, – знаковый момент. Хотя, безусловно, когда мы говорим об элементах популизма в политике, необходимо понимать, что так или иначе сама фигура, которая лежит в основе популистского дискурса, неизбежно сопровождает любую демократическую политику. То есть в любом случае политик, который рассчитывает не просто быть избранным, а мобилизовать массовое движение на то, чтобы перестроить текущее сознание граждан в момент политического или социального кризиса, – такой политик всегда прибегает к формулам: мы, они, большинство, меньшинство. К формуле, подчеркивающей, акцентирующей тождество народа и правительства, которое от имени этого народа осуществляет свою деятельность. Поэтому, естественно, в деятельности Бориса Ельцина или Гавриила Попова, или других упомянутых здесь людей был элемент популизма, популистская конструкция политики, без которой политика вообще невозможна.

Но я хотел бы обратить внимание на другой аспект перестройки. А именно на очень, как мне кажется, важный и гораздо более глубокий сентимент антипопулизма, который содержался в дискурсе перестройки, в господствующем политическом языке, причем с обоих флангов – сторонников либеральных преобразований и тех, кто эти преобразования пытался критиковать с патриотических, сталинистских, реваншистских, каких угодно позиций.

О консервативном сантименте в перестройке писалось много. Есть прекрасная книга Артемия Магуна[99], в которой он обращает внимание на этот аспект; есть недавняя статья Тимура Атнашева[100], где он также говорит об этом. Но тем не менее, как мне кажется, этот момент не вполне изучен и недостаточно обсужден, как он того заслуживает, в том числе и для понимания того, с чем мы имеем дело сегодня.

Недавно мы с моим коллегой Ильей Матвеевым делали на тему перестроечной публицистики большой доклад в Европейском университете в Петербурге на конференции, посвященной наследию перестройки. Наш основной тезис состоял в том, что и у сторонников перестройки, и сторонников преобразований, и у консервативно-патриотического крыла можно найти один и тот же глубокий антидемократический сантимент по поводу неподлинности того народа, который есть в наличии. Имеется в виду следующее: кто такие советские люди, кто такой народ в конце 1980-х годов? Это какое-то сборище людей, которое не может вызывать никакого доверия в силу того, что оно имеет искусственный характер, является результатом чудовищных трансформаций человеческой натуры, произведенных большевиками. Достаточно вспомнить некоторые эссе Фазиля Искандера про идеологического человека.

Яркая демонстрация этого дискурса проходит через сотни и сотни других публикаций про вечного приходящего хама, про манкуртов, про людей, забывших собственные исторические корни, про искусственный продукт революционного или советского социального эксперимента, который прервал процесс преемственности. Это противопоставление сегодняшнего актуального, неполноценного, искусственного народа и некоей подлинной связи с историческим прошлым, которое может ему вернуть историческую субъектность, но уже в каком-то воображаемом отношении. Условно народ действительный, хамоватый, с неправильным сознанием, идеологизированный – против народа утраченного, народа, который, по всей вероятности, жил в том храме, к которому была потеряна в какой-то момент дорога.

На самом деле ту же тенденцию мы обнаружили и у противоположного фланга. Например, я в своем докладе в Европейском университете сосредоточился на анализе контекста знаменитого «Слова к народу» июля 1991 года, которое, как вы знаете, было опубликовано в газете «Советская Россия» и подписано Зюгановым и другими уважаемыми людьми. Его считают программным заявлением, предварившим создание ГКЧП. Иными словами, это единственная зафиксированная попытка обнаружить какую-то связь между лидерами этого провалившегося переворота и народом, к которому они апеллировали, к той социальной коалиции, которая предположительно должна была бы их поддержать. То есть это единственный политический момент, который существовал по ту сторону всей этой истории с ГКЧП.

Что мы там обнаруживаем? Мы там обнаруживаем ту же самую идею, что есть массы. Кстати, очень важное понятие для перестроечной публицистики – массовый человек, утративший свою индивидуальность, утративший способность к самостоятельному принятию решений, безличностный, лишенный личности. Но эта же фигура удивительным образом используется противоположным лагерем. То есть существуют какие-то утратившие личность массы, поверившие Ельцину, потерявшие разум. И необходимо вернуться к сегментированному обществу, к обществу, дифференцированному на сословия, обществу, которое именно в таком разобранном состоянии, в разобранном народе, не слепленном в массу, способно услышать то послание, которое пытаются сообщить Зюганов и его друзья, подписавшие это заявление.

Поэтому бо́льшая часть «Слова к народу» представляет собой перечисление тех сословий, тех элементов народа, к которым апеллируют его авторы. Из этого следует, что в том и в другом варианте – в либеральном антипопулизме и консервативно-антилиберальном антипопулизме – определяющим является момент политической пассивности народа. Он следует за практиками того спектра российской политики, который породил господствующий антипопулистский дискурс перестройки.

Роман Евстифеев, Владимирский филиал Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ

Популистский регистр российского политического языка: современные практики и тенденции развития

Тема популизма тесно связана с политическим языком, и сегодня мы атрибутируем этот популизм по выступлениям лидеров, по тем словам, которые ими говорились. Это совершенно не случайно. Тот аспект, который я рассматриваю, касается популистского регистра современного политического языка.

Два небольших эпиграфа к этому выступлению. Первый из известной книги Умберто Эко звучит так: «Утопия совершенного языка была наваждением не только для европейской культуры». Хотя книга Эко о европейской культуре, но поиски совершенного языка – не только политического, любого языка – продолжались и, наверное, продолжаются и сегодня.

Второй эпиграф уже современный. На конференции полтора года назад Сергей Кириенко одной из задач обществоведов объявил создание нового политического языка. А это ведь та же утопия совершенного языка. Очень интересно было бы поговорить с Сергеем Владиленовичем, что он имел в виду. И что значит создать? Видимо, действительно, нехватка какого-то языка ощущается. Я над этим подумал и за эти полтора года попытался представить, что из этого может выйти.

Не буду долго останавливаться на теоретических разработках: что такое политический язык, что такое жанр, дискурс. Жанр нам хорошо известен, менее популярен термин «регистр». Регистр языка – ситуационно-адекватные семиотические ресурсы для реализации жанра и дискурса.

Что такое популизм – здесь тоже уже много раз говорилось. Я пропущу все, что касается обзора литературы, ее достаточно много. Остановлюсь на двух важных, на мой взгляд, моментах.

Если резюмировать все, что касается популизма, можно выделить две основные идеи, которые сегодня в той или иной мере уже произносились. Первое: разделение народа и элиты, антагонизм между чужим и своим. Народ – это хорошо, а те, кто там сверху, – это плохо. И воля народа как главный источник легитимности и т. д.

И второй важный момент: причины роста политического популизма не только в России, но и в мире. Отмечу, что здесь важна эклектичность современных мировоззренческих основ. О привлекательности простых решений уже говорилось. Несовершенство политических механизмов выражения и отстаивания интересов, снижение уровня доверия в обществе – это то, что важно для современной России.

Ну, и, собственно, о самом нашем исследовании. Вместе с моим коллегой Михаилом Грачевым мы попытались посмотреть на современный политический язык, исходя из кейсов, которые мы нашли за последние два месяца. Все они вызвали острые дискуссии в разных средствах массовой информации, хотя некоторые из них быстро забылись. Приведу некоторую периодизацию, которая необходима для того, чтобы понять, как изменялось понятие популизма. Я выделяю три периода – все они связаны с позицией нашего государства, и прежде всего президента. В нулевые годы, примерно до 2011-го под популизмом понимались невыполнимые обещания политиков, основанные на разжигании необоснованных ожиданий граждан. То есть в этом смысле популизм вытеснялся на периферию политической деятельности и не допускался на официальную политическую арену. Таким образом появляется термин «системный политик», который как раз не допускает в своих высказываниях популизма. Популизм уходит на периферию, и в результате мы получаем протесты конца 2011 года, причинами которых, как мне кажется, были различные причины, но и в том числе это вытеснение популизма. Отсюда возникает требование своего собственного политического языка. Один из самых известных лозунгов, который как раз своей такой полисемантической многозначностью очень хорошо передает это требование нового политического языка – «Вы нас даже не представляете!».

Может быть, я необоснованно называю второй период новым популизмом. Это, конечно, не совсем так. Но кое-что действительно было по-новому. И, наверное, вы тоже помните, но именно в конце 2011 года появляется Общероссийский народный фронт – безусловно, тесно связанное с популизмом название. Впереди Народного фронта как раз идет Президент Российской Федерации, который провозглашает своими действиями, своими словами необходимость проявления интереса, внимания к нуждам людей. Открываются шлюзы для развития популизма. Апофеозом этого становится мероприятие конца марта 2013 года, одно из первых совещаний с президентом (встреча Президента России с членами Общероссийского народного фронта, Ростов-на-Дону, 28 марта 2013 года).

На этом совещании президент сидит вместе со всеми в зале – не в президиуме, а в ряду со всеми – и подчеркнуто пытается со всеми разговаривать на равных, дает понять, что уходит от военизированной лексики: извиняется за ее применение, когда случайно ее использует. Он подчеркивает штатский, гражданский характер себя лично и т. д. Перед нами новый итог этого первого периода. Популизм допущен, но допущен к действию только со стороны первого лица страны. Однако шлюзы открыты, и популизм приходит и в политическую деятельность. Ситуация такова, что у тех, кто занимается политикой в тот период (а это прежде всего депутаты и те, кто хочет стать депутатами и обладает реальными ресурсами), их слова так или иначе превращаются в популизм. Обесценивание этих слов мы тоже наблюдаем. Собственно, перед нами тенденция действий политических партий: что-то обещать и о чем-то говорить, а также: «давайте к нуждам населения проявим внимание». Это приводит к тому, что популизм прорывается даже в риторику политической партии «Единая Россия», не говоря уж о других. И в итоге слова часто обесцениваются.

На третьем этапе происходят странные вещи: популизм, вытесненный, вынесенный в политическую сферу, приводит к тому, что политический язык размывается, уходит из политической сферы, уходит в другие регистры и жанры. Это проявляется, например, в речи главного лидера партии «Единая Россия» Дмитрия Медведева: «Считаю, что главная проблема здесь в том, как партия общается с людьми. Мы мало и скучно говорим о том, что сделали. Плохо объясняем, что и зачем будем делать. И слишком редко даем людям возможность заявить свою позицию на партийных площадках» (1 июля 2019 года).

Если читать внимательно, то мы увидим, что о диалоге в этой цитате речь не идет: да, мы плохо говорим с людьми, давайте с ними говорить лучше, может быть, мы даже дадим им слово на наших партийных собраниях. Вроде бы как правильные слова, но диалог здесь практически не упоминается вообще, он здесь не нужен. Иными словами, происходит вытеснение диалогичных форм политического языка.

Если бы я был публицистом и меня попросили назвать три главные характеристики политического языка, я бы сказал: во-первых, лояльность, во-вторых, лояльность и, в-третьих, лояльность. Без этого ты будешь вышвырнут из политического диалога, да его вообще не будет. Это основа политического диалога – проявление лояльности. В начале разговора, в середине, в конце. Может быть, чуть потребовать, но обязательно лояльно.

Если уйти от диалога с органами власти или с политиками и т. д., то даже среди граждан мы наблюдаем ориентированность на доминирование и господство, а не на компромисс. Технократический, негуманный характер: гуманность в политическом языке не приветствуется, а технократичность – да. Бедность языка, его нетворческий характер: бедность, конечно, во многом от технократичности и происходит.

Говоря о популистском регистре, важно отметить, что этот навязываемый популистский регистр языка распространен и в протестном дискурсе, который тоже становится популистским. Даже самые яростные оппозиционеры нынешней власти тоже принимают этот популистский регистр и, собственно, в нем и атакуют. Вполне возможно, что популизм власти и был рожден как ответ на этот яростный популизм протестного характера.

Замечу, что внутри политического языка встречаются и исключения: например, Владислав Сурков допускает поэтику в своих творениях. Однако и в его выступлениях и статьях мы встречаем типичное выражение популистских идей, популистский регистр. «Глубинный народ» – собственно, это и есть true people, о чем всегда говорят популисты. Что, впрочем, позволено только Суркову с его поэтическими языковыми упражнениями.

Последнее явление, кейс, который мы тоже изучали, это известный случай шамана Александра Габышева, собиравшегося в поход на Москву, чтобы изгонять демонов из Кремля. Если прочитать его высказывания, то заметно, что человек выходит за пределы скудного политического языка в магическую сферу, потому что на политическом языке говорить об этом нельзя. Александр Габышев: «У нас государственная сила беспредельная, демоническая… Колдун нагнал свою иллюзию страха, депрессию на всю страну, но белый колдун – такой, как я, – сможет это наваждение развеять. Политик здесь бесполезен, только колдовство на колдовство».

Переход на магический регистр, конечно, озадачил тех, кто контролирует дискурс, но тем не менее Габышева все же убрали с этого правильного или неправильного пути.

Завершу одной яркой публицистической цитатой. Это комментарий к словам шамана философа Гасана Гусейнова: «Так ясно мыслить может у нас в стране только сумасшедший». Понятно, что это публицистическая игра, но здесь рождается, на мой взгляд, что-то очень важное для политического языка.

Что из этого следует, какие тенденции? Эти тенденции очевидны: популистский регистр исчерпал свои семиотические возможности. Причем как у органов власти, так и у самых «отпетых», самых яростных оппозиционеров. В частности, Алексей Навальный, который, достигнув предела своего популистского регистра, обязательно будет вынужден искать какие-то новые регистры, чтобы двигаться дальше.

Поэтому наша задача – продолжать исследовать, поскольку, скорее всего, будущее российского политического языка – это поиски новых регистров, так как популистский регистр уже поизносился и истерся.

Андрей Рябов. Мы плавно перешли от исторических сюжетов к более современным. Как мне кажется, в последнем выступлении прозвучала идея исторического развития популизма. Сначала вытеснение на маргинальные пространства российской политики, а затем его возвращение. Но одновременно в этом выступлении было очень ярко показано, что все-таки такой популизм в большей степени носит имитационный, фейковый характер, не «настоящий», не тот, который мы привыкли наблюдать по телевизору, когда нам показывают картинки европейских стран, уж не говоря о Латинской Америке.

Мой вопрос: а почему так происходит? Почему этот популизм не трансформируется в настоящий, истинный, подлинный? Почему так и остается на уровне симулякра?

Дмитрий Петров, журналист

Мне кажется, что сегодня особенно интересны исследования дискурса, политического языка, связанного с популизмом в том числе, поскольку преобладает, на мой взгляд, отношение к популизму как к методу, к технике или технологии, а порой даже способу решать сиюминутные политические проблемы определенных политических сил или политиков. В апреле 2017 года политологический фонд ЭИСИ издал доклад «Современный технологический популизм», в котором популизм определяется его авторами как набор технологий. В их числе – противопоставление привилегированных классов и «простых граждан», отказ от идеологических лозунгов, провозглашение простых решений, широкое использование социальных сетей и обещание абстрактных перемен[101]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Гефтер Михаил Яковлевич (1918-1995) – советский и российский историк, философ, публицист, участник первых симпозиумов «Куда идет Россия?». Статья обнаружена в архиве М.Я. Гефтера, хранящемся в «Русском институте» Г. О. Павловского. Дата: примерно, 1977 г.

Вернуться

2

Герцен А.И. Избранные философские произведения: в 2 т. Т. 1. М.: ОГИЗ, Госполитиздат, 1946. С. 92.

Вернуться

3

Маркс К., Энгельс Ф. Письма о «Капитале». М.: Госполитиздат, 1948. С. 121.

Вернуться

4

Ленин В.И. Полн. собр соч. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1958. С. 287.

Вернуться

5

История Коммунистической партии Советского Союза: в 6 т. Т. 1. М.: Политиздат, 1964. С. 49–50.

Вернуться

6

Твардовская В. А. Социалистическая мысль России на рубеже 1870-1880-х гг. М.: Наука, 1969. С. 8.

Вернуться

7

История Коммунистической партии Советского Союза. С. 50; Козьмич Б.П. Из истории революционной мысли в России. М.: АН СССР, 1961. С. 683–684.

Вернуться

8

См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1958. С. 539.

Вернуться

9

История Коммунистической партии Советского Союза. С. 45.

Вернуться

10

Козьмин Б.П. Указ. соч.

Вернуться

11

«Если слова: „революционная демократия“, – писал Ленин в работе „Грозящая катастрофа и как с ней бороться“, – употреблять не как шаблонную народную фразу, не как условную кличку, а думать над их значением, то быть демократом – значит на деле считаться с интересами большинства народа, а не меньшинства, быть революционером – значит ломать все вредное отжившее самым беспощадным образом» (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. М.: Госполитиздат, 1962. С. 166.

Вернуться

12

Виленская Э. С. К истории статьи В.И. Ленина «От какого наследства мы отказываемся?» // Источниковедение. Теоретические и методологические проблемы. М.: Наука, 1969. С. 310.

Вернуться

13

Ионова Г.И., Смирнов А. Ф. Революционные демократы и народники // История СССР. 1961. № 5. С. 118.

Вернуться

14

Маркс К., Энгельс Ф. Избранные письма. М.: ОГИЗ, 1947. С. 421.

Вернуться

15

Грамши А. Избранные произведения: в 3 т. Т. 3 Тюремные тетради. М., 1959. С. 31.

Вернуться

16

Грамши А. Избранные произведения: в 3 т. Т. 3 Тюремные тетради. М., 1959. С. 31.

Вернуться

17

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 17. М.: Госполитиздат, 1961. С. 348.

Вернуться

18

Грамши А. Указ. соч. С. 14.

Вернуться

19

История Коммунистической партии Советского Союза. С. 43.

Вернуться

20

О них хорошо и подробно говорится в работе Б. С. Итенберга, см.: Движение революционного народничества. Народнические кружки и «хождение в народ» в 70-е годы XIX в. М.: Наука, 1965.

Вернуться

21

Салтыков-Щедрин М. Е. О литературе и искусстве // Избранные статьи, рецензии, письма. М.: Искусство, 1953. С. 207.

Вернуться

22

Ткачев П.Н. Избранные сочинения на социально-политические темы: в 4 т. Т. III. M.: Изд-во Всес. об-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1933. С. 193.

Вернуться

23

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 22. М.: Госполитиздат, 1961. С. 101.

Вернуться

24

Эпизод этот приведен в книге Б. С. Итенберга «Движение революционного народничества». С. 201–203. (Откуда и берется нами.)

Вернуться

25

Лавров П.Л. Народники-пропагандисты. 1873-1878 гг. Изд. 2-е, испр. Л., 1925. С. SS.

Вернуться

26

Дейч Л.Г. Социалистическое движение начала 70-х годов в России. Ростов-на-Дону, 1925. Прил. П. Д. Клеменц. От издателей газеты «Работник». С. 459.

Вернуться

27

«… Важную роль в деле ослабления анархизма в России, – писал Ленин в „Детской болезни „левизны“ в коммунизме“, – сыграло то, что он имел возможность в прошлом (70-е годы XIX века) развиться необыкновенно пышно и обнаружить до конца свою неверность, свою непригодность как руководящей теории для революционного класса». Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. М.: Госполитиздат, 1963. С. 15.

Вернуться

28

Волк С.С. Карл Маркс и русские общественные деятели. Л.: Наука, 1969. С. 116.

Вернуться

29

Волк С.С. Карл Маркс и русские общественные деятели. Л.: Наука, 1969. С. 116.

Вернуться

30

Волк С.С. Карл Маркс и русские общественные деятели. Л.: Наука, 1969. С. 116.

Вернуться

31

Сабурова Татьяна Анатольевна – доктор исторических наук, профессор Университета Индианы, Блумингтон, США; Эклоф Бен – PhD, профессор Университета Индианы, Блумингтон, США, главный научный сотрудник Института гуманитарных историко-теоретических исследований имени A.B. Полетаева (ИГИТИ) НИУ ВШЭ.

Вернуться

32

Фигнер В.Н. – Новорусскому М.В., 23 октября 1921 г. РГАЛИ. Ф. 1185. Оп. 1. Д. 239. Л. 185.

Вернуться

33

См.: Юнге М. Революционеры на пенсии. Всесоюзное общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1921-1935. М., 2015; Pujals S. When Giants Walked the Earth: The Society of Former Political Prisoners and Exiles of the Soviet Union, 1921-1935. Ph.D. Dissertation. Georgetown University, 1999.

Вернуться

34

XX съезд КПСС и задачи исследования истории партии // Вопросы истории. 1956. № 3. С. 5–6.

Вернуться

35

Ткаченко П. С. О некоторых вопросах истории народничества // Вопросы истории. 1956. № 5. С. 34–45.

Вернуться

36

Троицкий H.A. Русское революционное народничество 1870-х гг. (история темы). Саратов, 2003. С. 21–22.

Вернуться

37

См.: Волк С.С. «Народная воля» (1879-1882). М.; Л., 1966.

Вернуться

38

Троицкий H.A. «Народная воля» перед царским судом (1880-1891). Саратов, 1971; Троицкий H.A. Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма 1866-1882 гг. М., 1978.

Вернуться

39

Троицкий Н.А. Русское революционное народничество 1870-х гг. С. 30.

Вернуться

40

О терроризме см.: Morrissey S.K. Terrorism, Modernity, and the Question of Origins // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2011. Vol. 12. № 1. P. 215–26; Verhoeven C.I. The Odd Man Karakozov: Imperial Russia, Modernity and the Birth of Terrorism. Ithaca, 2009; Patyk L. Remembering ’The Terrorism’: Sergei Stepniak-Kravchinskii’s ’Underground Russia’ // Slavic Review. 2009. Vol. 68. № 4. P. 758–781; Geifman A. Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia, 1894-1917. Princeton, 1993; Будницкий О.В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (вторая половина XIX – начало XX в.). М.: РОССПЭН, 2016; Щербакова Е.И. «Отщепенцы»: путь к терроризму (60-80-е годы XIX века). М.: Новый Хронограф, 2008. О народничестве, в том числе до 1881 года, см.: Venturi F. Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth Century Russia. New York, 1960; Итенберг Б. С. Движение революционного народничества. М., 1965; Троицкий H.A. Первые из блестящей плеяды: Большое общество пропаганды. Саратов, 1991.

Вернуться

41

Исследования, посвященные терроризму (см., например: Будницкий О.В. Указ. соч. С. 309–337), наглядно показывают, как велик интерес к этой теме, притом что Будницкий делает вывод, что изучение революционного терроризма в России еще далеко от завершения.

Вернуться

42

Walicki A. History of Russia Social Thought: From the Enlightenment to Marxism. Stanford; Stanford U Press, 1979. P. 223–224.

Вернуться

43

Venturi F. Op. cit. P. 471.

Вернуться

44

РГАЛИ. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 51. Л. 25.

Вернуться

45

Хотя о времени основания кружка также существовали разногласия – соединять ли его историю с кружком М. Натансона и таким образом начинать ее с 1869 года.

Вернуться

46

См.: Троицкий H.A. Первые из блестящей плеяды. С. 33; Итенберг Б. С. Указ. соч. С. 89–90.

Вернуться

47

Революционеры 1870-х гг. Воспоминания участников народнического движения в Петербурге. Л.: Лениздат, 1986. С. 151.

Вернуться

48

Чудновский С.Л. Письмо в редакцию // Былое. 1907. № 1. С. 308.

Вернуться

49

Аксельрод П.Б. Пережитое и передуманное. Берлин, 1923. С. 111.

Вернуться

50

РГАЛИ. Ф. 1185. Оп. 1. Ед. хр. 805. Л. 78.

Вернуться

51

РГАЛИ. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 108. Л. 17.

Вернуться

52

A.A. Кункль – автор работ по истории народничества («Кружок долгушинцев», «Выстрел Веры Засулич», «Покушение Соловьева»).

Вернуться

53

РГАЛИ. Ф. 1642. Оп. 1. Д. 51. Л. 23 об. – 24.

Вернуться

54

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 91. Д-3. 1893 г. Д. 354. Т. 1. Л. 70 об.

Вернуться

55

Miller М. A. Ideological Conflicts in Russian Populism: The Revolutionary Manifestoes of the Chaikovsky Circle, 1869-1874 // Slavic Review. 1970. Vol. 29. No. 1. P. 1–21.

Вернуться

56

Революционеры 1870-х гг. Воспоминания участников народнического движения в Петербурге. С. 66.

Вернуться

57

Чарушин H.A. О далеком прошлом. М., 1973. С. 82–83.

Вернуться

58

Фигнер В.Н. Запечатленный труд. Т. 1. М., 1964. С. 94.

Вернуться

59

Дебогорий-Мокриевич В. Воспоминания. СПб., 1906. С. 77.

Вернуться

60

Березовая Л.Г. Самосознание русской интеллигенции начала XX века. Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. М., 1994. С. 51.

Вернуться

61

Рашковский Е.Б. Об одной из социально-психологических предпосылок институционализма в развивающихся странах (еще раз о проблеме «популизма» в странах третьего мира) // Общество, элита и бюрократия в развивающихся странах Востока. М., 1974. Кн. 1. С. 68–70.

Вернуться

62

Pomper P. The Russian Revolutionary Intelligentsia. Harlan-Davidson, Wheeling, Illinois, 1993. P. 117–118.

Вернуться

63

Slezkine Yu. The House of Government: A Saga of the Russian Revolution. Princeton: Princeton University Press, 2017.

Вернуться

64

Fischer von Weikersthal F. «I could hardly be called an ignorant fanatic» // AvtobiografiЯ. 2017. № 6. P. 54. Блестящий анализ комплекса автобиографий народников, написанных специально для словаря «Деятели СССР и революционного движения в России» в середине 1920-х годов, был проведен Хильдой Хугенбум, исследовавшей тексты с точки зрения гендерной специфики автобиографического письма и соответствия «модели», предложенной авторам Верой Фигнер (Hoogenboom H. Vera Figner and Revolutionary Autobiographies: The Influence Gender on Genre // Women in Russia and Ukraine / ed. by R. Marsh. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 78–93).

Вернуться

65

Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: НЛО, 1996.

Вернуться

66

Фигнер В.Н. Запечатленный труд. Т. 2. М.: Мысль, 1964. С. 9.

Вернуться

67

Фигнер В.Н. Запечатленный труд. Т. 2. М.: Мысль, 1964. С. 16.

Вернуться

68

Фигнер В.Н. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 5. М., 1933.

Вернуться

69

Чарушин H.A. О далеком прошлом. М., 1973. С. 65.

Вернуться

70

Засулич В.И. Воспоминания. М.: Издательство Общества политкаторжан, 1931. С. 14–15.

Вернуться

71

Фигнер В.Н. Шлиссельбургская узница Людмила Александровна Волкенштейн // Былое. 1906. № 3. С. 263–64.

Вернуться

72

Чарушин H.A. О далеком прошлом на Каре. М., 1929. С. 55.

Вернуться

73

Чарушин H.A. О далеком прошлом. М., 1973. С. 181.

Вернуться

74

Чарушин H.A. О далеком прошлом. М., 1973. С. 202.

Вернуться

75

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 91. Д-3. 1893 г. Д. 354. Т. 1. Л. 8 об.

Вернуться

76

Morrissey S.K. The «Apparel of Innocence»: Toward a Moral Economy of Terrorism in Late Imperial Russia // The Journal of Modern History. 2012. Vol. 84. No. 3. P. 607–642.

Вернуться

77

VenturiF. Op. cit. P. 471.

Вернуться

78

Мы не упоминаем здесь пропаганду среди фабрично-заводских рабочих, к которой затем перешли чайковцы, а также участие в «хождении в народ». Подробно о «книжном» и «рабочем» деле чайковцев см.: Троицкий H.A. Первые из блестящей плеяды.

Вернуться

79

См.: Процесс 193-х. М., 1906.

Вернуться

80

Троицкий H.A. Первые из блестящей плеяды. С. 118.

Вернуться

81

Сабурова Т., Эклоф Б. Дружба, семья, революция. Николай Чарушин и поколение народников 1870-х годов. М.: НЛО, 2016. Гл. 9. (in English: Eklof В., Saburova Т. A Generation of Revolutionaries. Nikolai Charushin and Russian Populism from the Great Reforms to Perestroika. Bloomington: Indiana U Press, 2017. Chapter 9).

Вернуться

82

Шумихин В.Г. Для жизни настоящей и будущей (книжное дело Вятского земства). Киров, 1996. С. 44. О книжном складе и книжном товариществе см.: там же. С. 44–62; а также воспоминания Н.П. Ложкина, впервые опубликованные в журнале «Образование». 1905. № 4; 1907. № 8, перепечатанные в: Вятка. Краеведческий сборник. Киров, 1972. С. 71–79. См. также: Петряев Е.Д. Забытые издания // Петряев Е.Д. Литературные находки: очерки культуры прошлого Вятской земли. Киров, 1981. С. 121–130. В целом о деятельности Чарушина в Вятском земстве и затем как об издателе и редакторе независимой газеты см.: Сабурова Т., Эклоф Б. Указ. соч. Гл. 6-7 (in English: Eklof B., Saburova T. Op. cit. Chapters 6-7).

Вернуться

83

Чарушников A.И. Письма А.П. Чарушникова в Вятку H.A. Чарушину (1900-е годы) // Герценка: Вятские записки. Альманах. Киров, 2013. Вып. 24. С. 99–201. См. также: Петряев Е.Д. Указ. соч. С. 122.

Вернуться

84

Вятское книгоиздательское товарищество за два года (1902-1904) опубликовало 26 книг в количестве почти 200 тыс. экземпляров. Однако в 1905 году товарищество было вынуждено перенести свою деятельность в Петербург, где продолжало выпускать книги до 1918 года.

Вернуться

85

Модели общественного переустройства России. XX век / отв. ред. В. В. Шелохаев. М.: РОССПЭН, 2004. С. 144.

Вернуться

86

См.: Споря о модерности // НЛО. 2016. № 4 (140). https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe literaturnoe obozrenie/140_nlo_4_2016.

Вернуться

87

Engelstein L. The Keys to Happiness; Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca: Cornell University Press, 1992.

Вернуться

88

Beer D. Renovating Russia: The Human Sciences and the Fate of Liberal Modernity, 1880-1930. Ithaca: Cornell U. Press, 2008. P. 7.

Вернуться

89

См.: Сабурова Т., Эклоф Б. Указ. соч. С. 304–309; 342-344.

Вернуться

90

Если даже полагать, что народники имели слабое представление о народе и были наивны, идя в народ в 1870-е годы, то их работа в деревне после ссылки дала им достаточно возможностей увидеть реалии крестьянской жизни. О подобном опыте см. также: Протасова О.Л. A.B. Пешехонов: человек и эпоха. М.: РОССПЭН, 2004.

Вернуться

91

Мерль Штефан – DSc (история), профессор Билефельдского университета.

Вернуться

92

Исключив Андреаса Кальбица из АдГ 15 мая 2020 года, Йорг Мойтен начал открытую борьбу против радикальных правых в восточногерманских организациях АдГ. Исход этой борьбы все еще не предрешен.

Вернуться

93

Merl St. Politische Kommunikation in der Diktatur: Deutschland und die Sowjetunion im Vergleich. Göttingen: Wallstein, 2012.

Вернуться

94

Недавним примером того, что лидеры популистов не справляются со сложными проблемами, является их реакция на коронавирус. Государства, находящиеся под властью правых популистских лидеров, не осознали опасности; изначально они не увидели необходимости разрабатывать стратегию борьбы с ним, например, Болсонару говорил о «всего лишь легком гриппе». Начав бороться с ним в лучшем случае вполсилы и слишком поздно, Джонсон, Трамп, Болсонару своими действиями спровоцировали большое число жертв инфекции в своих странах. Другие популистские правители, вроде Орбана в Венгрии и Качиньского в Польше, использовали коронавирус для укрепления авторитарного правления, поскольку им удалось вовремя закрыть свои границы, прежде чем вирус смог распространиться в их странах. В Германии АдГ потеряла поддержку в марте-апреле 2020 года. Их доля общественной поддержки, согласно опросам, сократилась с 14 до 10 %. Чтобы восстановить влияние, они теперь пытаются взять на себя руководство народным протестом против карантинных ограничений. Они ожидают, что это станет новой темой гражданских беспорядков, и распространяют теории заговора о природе коронавируса, обвиняя немецкое правительство в нанесении большого вреда экономике и обществу с принудительным локдауном.

Вернуться

95

Авторы программы и организаторы круглого стола Ольга Здравомыслова (Горбачев-Фонд) и Андрей Рябов (ИМЭМО РАН).

Вернуться

96

Первый съезд народных депутатов СССР: 20 лет спустя // Горбачевские чтения. М.: Горбачев-Фонд, 2009. С. 134.

Вернуться

97

Карлос де ла Toppe. Когда в выборах нет смысла, это уже не демократия. https://republic.ru/posts/9478l?utm source=republic.ru&utm medium=email&utm campaign=morning.

Вернуться

98

Дарендорф Р. Восемь заметок о популизме. Москва: Сектор, 2019.

Вернуться

99

Магун А. Перестройка как консервативная революция? // Неприкосновенный запас. 2010. № 6.

Вернуться

100

Атнашев Т. Утопический консерватизм в эпоху поздней перестройки: отпуская вожжи истории // Социология власти. 2017. № 2.

Вернуться

101

Эксперты Кремля предсказали рост популизма в России по западной модели. https://www.rbc.ru/politics/24/04/2017/S8fccb9S9a7947263bd9d666.

Вернуться