# Сад нашей памяти

Мэри Эллен Тейлор

Там, где пересекаются прошлое и настоящее, нередко можно найти будущее. Мэри Эллен Тейлор рассказывает историю о глубокой утрате, горькой правде и заросшей оранжерее, полной старых секретов. Истории женщин разных эпох, чьи судьбы связаны с оранжереей, которая хранит секреты поколений.

Либби пригласили в качестве свадебного фотографа в старое поместье Вудмонт. Его владелица, Элейн Грант, планирует привести в порядок зимний сад и заброшенную оранжерею, которая с первых минут поражает Либби своей красотой.

Либби с радостью соглашается сделать памятные фотографии. Она переживает нелегкие времена, и работа помогает ей отвлечься от недавних потрясений.

Старое поместье хранит тайны поколений. Когда-то в этих краях жила Сэйди. Она вдыхала сладкий аромат цветущей жимолости и не знала, что уготовила ей судьба.

В этом окутанном тайной месте Либби познакомится с молодым вдовцом Колтоном, а позже найдет письмо, которое навсегда изменит ее жизнь.

Впервые на русском. Для любителей увлекательных историй, действие которых происходит в нескольких временных пластах. Мэри Эллен Тейлор рассказывает историю о глубокой утрате, горькой правде и заросшей оранжерее, полной старых секретов.

Герои американской писательницы Мэри Эллен Тейлор, как и реальные люди, пытаются найти свое место в мире, исследуя темы семьи, дома, любви и своего происхождения. Ее истории неизбежно переплетаются с удивительными событиями мест, в которых они происходят, а тайны, лежащие в их основе, охватывают прошлое и настоящее.

Мэри Эллен Тейлор входит в списки лучших авторов по версиям New York Times и USA Today.

«Сад нашей памяти» – абсолютный бестселлер Amazon Charts. Для любителей увлекательных историй, действие которых происходит в нескольких временных пластах.

«Эта запоминающаяся история обязательно заденет читателей за живое». – Publishers Weekly

«Очаровательная и очень увлекательная история о природе семьи и значении любви». – Seattle Post-Intelligencer

«Мэри Эллен Тейлор пишет романы, наполненные глубиной… Если вы ищете чтение для отдыха, это история для вас». – Steph and Chris’s Book Review

> Mary Ellen Taylor

> Honeysuckle season

> Copyright © 2020 by Mary Burton

> © Флейшман Н., перевод на русский язык, 2022

> © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

> Сад – это проблески триумфов на фоне череды потерь, как, собственно, и наша жизнь.

> Мэй Сартон, английская поэтесса


## Пролог

> Вторник, 5 апреля 1994 г.

> г. Трентон, штат Нью-Джерси

Конец безмятежной юности Оливии пришелся на осень 1940 года. В Европе вовсю разразилась война, да и на Тихом океане уже прорастали семена новых кровопролитий. В то время как ситуация в мире все глубже пускала корни в ее наивное восприятие реальности, Оливия отчаянно пыталась восстановить под собой прежнюю незыблемую почву, еще веря, что сможет, как и прежде, закладывать в нее зернышки новых мечтаний и надежд. Однако земля под ногами продолжала ходить ходуном и разрушаться, пока наконец Оливия о нее жестоко не запнулась, навсегда лишившись своих розовых очков.

Сейчас она сидела у больничной койки, держа бледную ладонь умирающей подруги. Голубые прожилки вен, густо исколотых медиками, исчертили ее маленькие руки, которые впервые за все годы их знакомства не сжимались в кулаки, словно норовя дать отпор. Ее старая подруга, казалось, готова была тихо и в согласии уйти в лучший мир, как будто теперь для нее смерть была желанной гостьей.

Счастливчики все же те, с кем так обошелся возраст. Забрав с летами юность и энергию молодости, он в то же время сгладил отдельные разочарования, унял сожаления и, возможно, даже сменил каких-то демонов на ангелов.

Лицо ее подруги сделалось узким и худым, изрезанным глубокими морщинами. Некогда крепкое мускулистое тело ныне являло лишь кожу да кости. Прежде густые рыжевато-каштановые волосы сильно поредели и были теперь почти такими же белыми, как и сухое пергаментное лицо. Из капельницы ей в кровь медленно поступали болеутоляющие и седативные препараты. Тихонько попискивали над койкой мониторы. Шторки на окнах были плотно сдвинуты, чтобы свет с улицы не тревожил уставшие глаза. Из всех мест, где Оливия могла бы представить смерть своей подруги, это могло быть что угодно, но только не здешняя, полутемная, стерильная больничная палата так далеко от ее родного дома, оставшегося в отрогах лесистого Голубого хребта Аппалачских гор.

Оливия почти даже жалела, что, оказавшись сейчас здесь, быть может, с каждым мгновением все больше теряет хранившийся в ее памяти лик энергичной и сильной девушки, которая едва ли не на каждом повороте храбро бросала вызов жизни. Но как бы ни хотелось Оливии цепляться за былые образы своей давней подруги, которыми она так дорожила, и игнорировать разрушительные признаки губящего ее рака, она сознавала, что, бросив подругу сейчас, она понесет такое раскаяние, которое окажется уже не под силу ее старым плечам.

Прикрыв глаза, Оливия на некоторое время застыла у постели, пока не ощутила рядом на койке слабое шевеление. Подняв веки, она увидела, как на нее глядят не мигая слезящиеся, бледно-голубые глаза.

– Вы приехали. – Голос женщины прозвучал слабо, выдавая напряженное усилие.

Оливия улыбнулась, отказываясь уступать глубокой печали:

– Разумеется.

– А моя девочка тоже здесь?

– Да. Она меня и привезла. С моим зрением мне дальше нашего городка не выехать.

– Как моя дочурка? – спросила та, словно не слыша ее слов.

– Из нее выросла прекрасная женщина.

– Хорошо. – В палате повисло долгое молчание, прерываемое лишь тихим попискиванием монитора. – Спасибо, что заботитесь о ней.

– Ты для меня сделала ведь то же самое, разве не так? Ты позаботилась о моей внучке, когда ей это было так необходимо.

– Как она?

– Недавно произвела на свет второго ребенка.

Оливии вспомнился тот далекий акт безоглядной храбрости, что накрепко связал их полвека назад. Друг для друга они рисковали собой и всей своей жизнью и так много хранили общих секретов.

Редкие брови лежащей на койке женщины сдвинулись, словно бы насупясь.

– Только не уносите свою тайну в могилу, госпожа Оливия. Мы с вами обе знаем, это привяжет вашу душу к земле.

За долгие годы Оливия запрятала в себе столько тайн, что все они давно переплелись воедино. И теперь ей казалось, что стоит потянуть за что-то одно – и наружу вывалится все разом. Признание, возможно, и облегчит ей душу, но, по мнению Оливии, от него будет мало пользы. Ее сокровенный секрет служил определенной цели, и коли уж сохранность этой тайны означала, что ее душа будет навеки привязана к земле, то, значит, так тому и быть.

## Глава 1

Сэйди

> Вторник, 15 марта 1943 г.

> г. Блюстоун, штат Вирджиния Отроги Голубого хребта

Чтобы как следует прятаться, есть три хитрости. Первое: важно дышать как можно легче. Если делать это правильно, то ноздри подрагивают еле-еле и вдох делается мелким, как река Джеймс знойным, засушливым летом. Следующее: толковый кролик сумеет унять свое бешено колотящееся сердечко и не позволит ему гулко барабанить в ребра. У звуков есть неприятная способность отдаваться эхом за пределами тела. А третья хитрость – хоть и далеко не последняя – это держать свой взгляд опущенным. Ни в коем случае нельзя глядеть на того, кто за тобою рыскает. Лиса, возможно, и не увидит кролика – но непременно почувствует его взгляд. Это все равно как похлопать своего преследователя по плечу.

Сэйди Томпсон притаилась, скрючившись за густым переплетением лиан жимолости, что обвивала толстый пень упавшего дуба. Сердце у нее отчаянно билось, с такой силой колотя в грудную клетку, что девушке никак не удавалось отдышаться. Она сейчас совсем была не в форме, и небольшая, всего в милю, пробежка по лесу от брошенного на дороге старого грузовичка неожиданно отняла у Сэйди чуть ли не все силы. Год назад она бы пролетела эту милю, точно лань, – вдвое быстрее и даже не вспотев.

На горы Голубого хребта опустилась ночная тьма, отбрасывая на землю чернильно-черный мрак. Если какой-то слабый лунный свет и просачивался сквозь тяжелые дождевые тучи, он полностью терялся в плотном сплетении древесных крон.

Невдалеке проухала сова. Олень, встревоженный нежеланным появлением человека, бросился бежать в глубину леса.

Почти полное отсутствие видимости вполне устраивало Сэйди. Она привыкла ходить здесь в ночное время и была хорошо знакома со всеми горами и впадинами округа Нельсон. Отец научил Сэйди и ее старших братьев пробираться узкими лесными дорогами, где едва могла протиснуться машина. Может, это было и нелегко, но для тайных самогонщиков, что сильно не в ладах с законом, это были наилучшие маршруты. Папа заставлял их запоминать каждый изгиб, каждую ухабину потайной дороги, ходить старыми индейскими тропами, там и сям пересекавшими склоны гор. Он же показал им и тихие, уединенные пещеры, наиболее подходящие для перегона браги. Сэйди и ее домашние знали все пути и выходы в этой части штата Вирджиния, и здесь они могли бы скрываться вечно. Если бы им это, конечно же, понадобилось.

Сэйди прижалась лицом к прошлогодним прелым листьям и воспользовалась моментом затишья, чтобы перевести дух и унять в себе панику, заставившую ее ринуться бежать в глухую ночь.

Где-то рядом лениво стрекотали сверчки, через руку переползал паук, но Сэйди ни на миг не отвлекалась на эти мелочи. Перед ней сейчас стояла куда как большая проблема.

С час назад к дому, где жили Сэйди с матерью, подъехал шериф Курт Бойд, скорее всего, намеревавшийся арестовать девушку за покушение на убийство – а может быть, даже и за убийство, если тот тип так и не оклемался. Сэйди ни капли не раскаивалась в том, что сделала, – хотя сейчас уже жалела, что не свершила свою месть как-то поумнее и понаходчивее.

Она сбежала из родного дома, не имея времени даже собрать сумку или поцеловать свое спящее в колыбельке дитя. Тихонько добежав до грузовика, она воткнула нейтральную передачу и бесшумно скатилась со склона холма. Лишь оказавшись внизу, Сэйди завела двигатель. Но шериф, судя по всему, услышал рычание проснувшегося мотора и устремился за ней. Сэйди уехала так далеко, насколько позволил радиатор ее старенького грузовика, пока наконец он не вскипел, не оставив ей ни малейшей возможности по-быстрому все починить.

Едва послышался приближающийся рев мотора «Доджа» шерифа, Сэйди, энергично размахивая руками, устремилась в заросли кустарника, чувствуя, как грубые рабочие ботинки натирают ее опухшие ноги. У нее была мысль перейти склон старой индейской тропой – однако Бойд уже знаком был с этим фокусом и мог запросто объехать гору кругом и встретить девушку с другой стороны. Так что у Сэйди не оставалось иного выбора, кроме как хорошенько затаиться и ждать.

Она подождет, пока Бойд уедет, а потом, быть может, обходными путями вернется к своему грузовичку посмотреть, достаточно ли остыл мотор, чтобы запуститься снова. В планах у нее было добраться до Шарлоттсвилля, там сесть на поезд и уехать как можно дальше от Блюстоуна.

Лежа на земле за кустами, она различила далекий рокот двигателя и вскоре уже узнала по звуку знакомый «Додж», что медленно приближался к ней по ночной дороге. Сэйди чувствовала, что шериф уже близко. Возможно, Бойд был и не самым умным человеком, но он не хуже ее знал и индейские тропы, и бывшие дорожки горняков, и укромные места, где можно спрятаться.

Пару секунд спустя на дороге засветились фары. Сэйди еще глубже вжалась животом во влажную землю, и ее нежная грудь, еще полная молока, туго уперлась в самодельную рубаху. К счастью, Сэйди была очень любопытной и вовремя украдкой выглянула из укрытия: она увидела, как упитанная фигура шерифа скользнула перед горящими фарами.

Он остановился, широко расставив ноги и держа свою мясистую правую ладонь на ремне. Сэйди не видела его лица, но догадывалась, что Бойд сердито хмурится. Шериф всегда считал, что мыслящему человеку ни к чему улыбаться или много говорить. И для него это было очень даже кстати, поскольку когда он открывал рот, то ничего стоящего сказать не мог.

Темную глубину леса прорезал луч фонарика, пройдя всего в паре футов над Сэйди.

«Тупой, как ящик булыжников», – смешливо отзывался о шерифе ее брат Джонни. А другой брат, Дэнни, ухмылялся: «Да я его в свой самый неудачный день легко вокруг пальца обведу».

При воспоминании о Джонни с Дэнни у Сэйди защемило горло от глубокой тоски, которая, казалось, теперь будет точить ее беспрестанно. Господи, как же она по ним обоим соскучилась!

«Не думай обо мне, – зазвучал в ее сознании голос Джонни. – Лучше остерегайся шерифа». «Это точно, – поддакнул ему Дэнни. – Может, он и тупой, но подлый и гнусный. А даже сломанные часы дважды в день показывают верное время».

Совет был очень здравым. И своевременным. О братьях и о дочери она будет тревожиться потом, когда сама окажется в безопасности. А теперь ей требовалось сосредоточиться на шерифе.

Недостаток ума этот представитель закона с успехом восполнял исключительными навыками выслеживания. Этот человек был просто прирожденной ищейкой. Когда из какой-нибудь тюрьмы в радиусе двадцати пяти миль сбегал заключенный, власти штата призывали на помощь именно Бойда. Даже фермеры к нему обращались, когда какой-нибудь койот резал их домашний скот. А в пору выборов шериф, как правило, вынюхивал в округе массу нелегальных самогонных аппаратов, дабы ублажить местных святош.

Отец Сэйди никогда не принимал на личный счет, когда Бойд являлся к нему за самогонным аппаратом. Шериф по долгу службы должен был их искать и изымать, а заботой отца было их как следует прятать. Всем им надо было как-то выживать. Однако, по мнению Сэйди, в Бойде сидела этакая мелочная гадливая жилка. Когда найденных им арестантов водворяли обратно в камеру, говорят, под глазом у них темнел фонарь, а то и под обоими. В спасенном от койота стаде вечно недосчитывались хоть одной коровы. А когда он молотил тяжелой битой по самогонному аппарату, то насвистывал веселую мелодию.

Ботинки Бойда прошуршали по мягкой земле и листьям в каких-то двадцати шагах от девушки.

– Сэйди! Я знаю, детка, что ты где-то там. Братцы твои тоже всегда там прятались. Давай-ка выходи, облегчи себе участь. Я ничего тебе не сделаю.

Когда Сэйди была маленькой, они с братьями часто играли здесь, в ложбине, в «кролика и лис». Она неизменно была «кроликом», потому что была среди них самой маленькой – но еще и потому, что, как никто, умела забираться в самые укромные, неприметные места и подолгу сидеть там тихо и неподвижно, слыша, как смех братьев постепенно сменяется разочарованием и досадой, когда «лисам» в очередной раз не удалось найти этого мелкого «крольчонка».

Закрыв глаза, Сэйди велела своему организму замедлить в себе жизнь. Она еще сильнее прижалась лицом к земле.

«Я всего лишь листок на упавшей ветке», – подумала девушка.

Ей так и хотелось сказать ему: «Здесь нет ничего интересного. Топай дальше, шериф Бойд».

Ботинки шерифа зашуршали уже ближе к тому месту, где пряталась Сэйди. Его тяжелое дыхание сразу давало понять, что он тоже бегать давно отвык. Он был на добрых шесть дюймов выше ее, однако комплекция его явно не подходила для бега, особенно по лесным зарослям.

Сэйди с братьями облазили все эти горы и с легкостью бродили по ним, как чероки или ирокезы, как индейцы племени сиу, как явившиеся им на смену немецкие или шотландские поселенцы. То она носила по здешним тропам домой воду, то мешки с кукурузой и сахаром, то перла на себе тяжеленные коробки со стеклянными завинчивающимися банками с самогоном. Даже ребенком она могла меньше чем за пять минут подняться к дому с двумя ведрами воды из ручья, не пролив ни капли. В округе не было девушки сильнее Сэйди. Хотя и никто, впрочем, не назвал бы ее и красавицей.

– Ну же, Сэйди, выходи, – снова позвал шериф Бойд. – Тебе никто ничего не сделает.

Голос шерифа сдобрен был даже, пожалуй, излишней слащавостью – однако ничего сладкого в его лживых обещаниях не было. Если он Сэйди найдет, то сразу же наденет на нее наручники – как грозился ей уже десяток раз. И теперь Бойд обязательно отвезет ее в Линчбург и убедится, что доктор Картер сделает все, чтобы больше у нее детей никогда не было.

Плотно закрыв глаза, она представила свою крохотную дочурку, мирно спящую в колыбели. Усилием воли Сэйди отбросила слезы и тоску. Дочь она оставляла не потому, что ей этого захотелось. Просто жизнь Сэйди сейчас описывала очень нелегкий поворот, напрочь лишая ее всякого выбора. Утешала ее разве что мысль, что с малышкой все будет хорошо – а может, даже еще и лучше – под заботливым крылом бабушки.

Под большими подошвами шерифа хрустнули сухие ветки, и дыхание у него сделалось тише. Куст возле Сэйди шевельнулся, прутья закачались. Она даже представила, как большие и сильные руки Бойда просовываются сквозь густые стебли и хватают ее за шиворот.

«Я маленькая мошка. Мелкая букашка на стволе. Слишком маленькая, чтобы такую заметить».

– Разве не достаточно уже огорчений твоей матушке? Или у нее на плечах мало забот о твоих братьях, да еще и о внебрачном ребенке, которого она, хочешь не хочешь, станет растить?

Под зажмуренными веками у нее собрались жгучие слезы. Может, она и худшая из дочерей, что когда-либо мечтает обрести любая мать, – но она, черт подери, не позволит какому-то тупому захолустному шерифу использовать ее же собственные слабости, чтобы выманить ее из кустов, точно испуганную перепелку.

– Жалкая ты, ничтожная деваха! – Шериф Бойд подкрепил свои слова тяжелым вздохом. – Одни от тебя неприятности.

Когда же его попытки пристыдить Сэйди не сработали, он решил «переключить передачу»:

– Тебе же самой будет намного лучше, если позволишь мне тебе помочь. Я поговорю с судьей, попрошу его, чтобы обошелся с тобою помягче. Мы же оба с тобой знаем, что ты не хотела задавить того человека своим грузовиком. Это был просто несчастный случай – в чистом виде.

Слова шерифа едва не подорвали в ней решимость. В горле застряло рыдание, глаза еще больше наполнились слезами. Сэйди сжала губы. Бог видит, это было вовсе не случайно. И будь у нее такая возможность, она бы сделала это еще раз.

Чувствуя, как медленно ползет время, Сэйди прислушивалась к звуку его дыхания. Бойд придвинулся к ней еще на шаг ближе, и девушка уже чувствовала въедливый запах его дешевого лосьона после бритья.

Сэйди хранила неподвижность, изо всех сил стараясь не думать о шерифе. Сегодня Бойд ни за что не отыщет маленького кролика.

– Черт бы тебя побрал, Сэйди! Я все равно тебя найду. – Шериф пробормотал себе под нос цепочку ругательств, завершив ее громкой тирадой насчет того, что она будет гореть в аду. – И я уж прослежу, чтобы судья надолго запер за решетку твою тощую задницу!

Вновь зашуршали под ботинками листья: шериф Бойд, повернувшись, направился обратно к дороге и к светящемуся ореолу горящих фар.

Послышалось, как сердито захлопнулась дверца, как заклохтал, точно прокашливающийся старик, двигатель, включенный на первую передачу. Сцепление у «Доджа» уже явно приходило в негодность. Сэйди не раз говорила шерифу, что муфта там порядком износилась, однако, как и все у них в долине, Бойд не принимал ее слова всерьез. Наконец донеслось шуршание резиновых покрышек до дороге, мотор переключился на вторую передачу, и «Додж», старчески ворча, уехал в ночь.

Как ни хотелось Сэйди пошевелиться и размять тело, она продолжала лежать, прижавшись к земле. Оказавшаяся подоткнутой под туловищем правая рука затекла, и теперь ее словно кололи тысячи иголок. Впрочем, уже не первый раз ей так покалывало конечность, и уж точно ей доводилось испытывать и куда больший дискомфорт.

Проухала сова, охотясь за своим крольчонком, который успел шмыгнуть в полое бревно совсем рядом с Сэйди. Она с грустной иронией улыбнулась.

Она знала, что шериф Бойд – хитрый сукин сын и с него вполне станется немного отъехать и вернуться сюда пешком.

Когда Сэйди решилась-таки поднять голову, высоко в ночном небе уже светила луна. Тучи разошлись, обнажив бесчисленную россыпь восхитительных звезд. Девушка вскинула голову, найдя Полярную звезду, и наконец поднялась на колени. Замерла ненадолго, пытаясь заслышать возможное приближение Бойда, после чего принялась отряхивать джинсовый полукомбинезон и старую хлопчатую рубашку брата. Это была его любимая рабочая рубаха, и в другой ситуации брат бы сильно разозлился – однако сейчас он сражался на войне далеко за океаном, и Сэйди догадывалась, что это было бы наименьшим из его беспокойств.

Не торопясь она вылезла из кустов и подошла к дороге. Если свернуть налево, то она пойдет на запад, обратно в горы. Там было множество мест, где можно надежно спрятаться. И все же вечно скрываться там от Бойда означало, что столь любимые ею леса неминуемо превратятся для нее в подобие тюрьмы.

В двадцати милях к югу находились Шарлоттсвилль и ближайший железнодорожный вокзал.

Сэйди пошарила пальцами по большим карманам и нащупала деньги, что дала ей мать. Эти три доллара были маминой заначкой, отложенной на чрезвычайные расходы, и осознание этого тяжело сдавило ей душу. Но Сэйди так сейчас необходимы были эти деньги!

– Я обязательно верну их тебе, мама! – шепнула она.

Сэйди двинулась по дороге, время от времени останавливаясь и прислушиваясь, не едет ли «Додж». Однако вокруг слышалось лишь монотонное стрекотание сверчков, к которому присоединялись приглушенные шаги ее собственных ботинок по грунтовке, когда она вновь продолжала путь.

– Боже правый, Джонни и Дэнни! Вот же вляпалась!

«Да уж, по части „вляпаться“ у тебя всегда был редкостный талант», – зазвучали у нее в голове насмешливые голоса братьев.

До недавнего времени письма от Джонни приходили довольно регулярно. А вот Дэнни, отправившись в армию, прислал лишь пару-тройку писем. Сэйди очень боялась, что война успела забрать навеки их обоих.

Пока она шла по дороге, груди снова начали болеть, из сосков засочилось молоко. Ее малышка, наверное, уже вовсю ищет грудь. Дома Сэйди оставила сцеженное молоко и кукурузный сироп «Каро». Мать разберется, как употребить то и другое, и проследит, чтобы дитя не осталось голодным. Мама ни за что ее не подведет, пусть даже Сэйди и опозорила ее своим безрассудством.

На горизонте показались первые лучики рассвета, подкрашивая верхушки гор в ярко-оранжевые и желтые тона. Но, как бы прекрасно ни смотрелся восход, сейчас солнце работало против нее.

Когда Сэйди обогнула знакомый изгиб дороги, впереди засветились фары. Ровное урчание двигателя звучало совсем не так, как у шерифова «Доджа», но, зная Бойда, Сэйди не удивилась бы, если бы тот призвал кого-нибудь с машиной, чтобы съездить и ее поймать.

Не имея иного выбора, Сэйди торопливо нырнула в придорожные кусты. Густой запах жимолости окутал девушку, вселяя в нее надежду. Ей придется найти для себя в жизни новый путь. Отыскать новую надежную тропу.

Машина замедлила ход, переключилась на пониженную передачу и наконец остановилась. На сей раз Сэйди оказалась не столь проворной. Водитель явно успел ее заметить.

## Глава 2

Либби

> Суббота, 6 июня 2020 г.

> г. Блюстоун, штат Вирджиния

Говорят, лиха беда не приходит одна. Это, конечно, так – но сказано не совсем точно. Несчастья на самом деле являются и по двое, и по трое, и впятером – и в каком угодно количестве сразу.

Сегодня первый росчерк невезения Либби МакКензи ощутила с суровым толчком в плечо и криком в самое ухо:

– Подъем!!!

Безжалостно вырванная из сна, Либби мгновенно села на диване и, скидывая ноги, задела на кофейном столике пустой бокал. Голова сразу закружилась, а желудок скрутило.

– Что случилось? – откинула она с лица прядь темных волос.

– Либби, сейчас же вставай! Тебе через час уже надо быть на месте свадьбы!

Крики исходили от ее близкой подруги Сьерры Манкузо. Со Сьеррой они вместе, считай, выросли – их семьи жили по соседству, – и пока Либби в тринадцатилетнем возрасте не отправили в частный пансион, девочки были поистине неразлучны.

Язык и небо у Либби сделались сухими, как бумага.

– А что же мои будильники? Я их даже два себе поставила!

– Это те, что я только что вырубила? – возмущенно зыркнула на нее Сьерра.

Светлые крашеные волосы у нее были гладко зачесаны назад и убраны в аккуратную кичку. Черные блузка с брюками и удобные практичные туфли красноречиво свидетельствовали о том, что Сьерра нынче работала на кейтеринге.

Им обеим было по тридцать одному году, и вместе они пережили по несколько радикально меняющих жизнь потерь. Главным несчастьем в жизни Сьерры явилась смерть мужа от рака в прошлом году. А для Либби мощным боксерским кроссом справа, напрочь выбившим ее из колеи, были три подряд выкидыша и развод. И теперь обе побитые судьбой подруги детства вернулись в родной город Блюстоун, в родительский дом, дабы зализать раны и переждать, пока осядет пыль минувших передряг.

Либби глянула на свой мобильник, потом на пурпурные наручные часы, что были у нее с седьмого класса. Красные циферки на их электронном табло показывали 8:02 утра.

– Ч-черт!

– Я уже запустила кофеварку. Пошла делать яичницу. Давай-ка шевелись!

– Уже.

Вскочив на ноги, Либби метнулась по лестнице на второй этаж, к маленькой ванной. Скинув большеватую для ее размеров футболку, она открыла кран и подождала, пока забулькают старые трубы и вода польется достаточно горячая.

Отец Либби – доктор Аллен МакКензи – тридцать с лишним лет был бессменным педиатром их маленького городка. Он не отказывал в помощи ни одному пациенту, даже когда сам был уже болен и слаб – пока окончательно не слег в больницу. Умер он шесть месяцев назад.

Отбросив все былые обещания никогда больше не вернуться в родной город, Либби приехала к давно овдовевшему отцу, чтобы заботиться о нем до последнего часа. А когда его не стало – она просто решила пока остаться здесь. Это было намного экономнее, нежели проживать на съемной квартире в Ричмонде. После развода она мало что могла себе позволить на доходы частного фотографа. С января Либби предполагала как-то внутренне перегруппироваться, накопить немного денег и к Рождеству уже вернуться к настоящей жизни в нормальном большом городе. Однако минуло уже шесть месяцев этой «перегруппировки», а она так до сих пор и не оправилась.

От воды наконец пошел пар, и Либби торопливо забралась под горячий душ. Бушующий по жилам адреналин заставил ее выйти оттуда уже через пять минут. Вытеревшись на ходу полотенцем, Либби забежала в свою старую спальню.

Комната ее пребывала в точности такой, какой она ее оставила тринадцать лет назад, когда уехала учиться в колледж. На стене висели все те же постеры «Спасем планету!» рядом с распечаткой черно-белой фотографии Анселя Адамса с горным пейзажем Монтаны. Она так до сих пор ни разу по возвращении и не укладывалась на своей двуспальной кровати, застеленной фиолетовым в цветочек покрывалом, которую купили в «IKEA», когда Либби было шестнадцать. Одно дело было временно перебраться жить в родительский дом, а снова спать в своей первой «взрослой» постели казалось Либби уже совсем иной степенью плачевности ее нынешнего положения. Не менее странно было бы для нее обосноваться в родительской спальне или в третьей комнате, что служила отцу кабинетом. На верхнем этаже вообще хранилось слишком много воспоминаний о неспокойном браке ее родителей. Так что для ночлега Либби оставался только диван в гостиной.

Из открытого чемодана, лежащего на аккуратно застеленной кровати, Либби достала пару темных слаксов и белую свободную блузу. Из бокового кармашка чемодана выудила расческу и на скорую руку собрала волосы в простой гладкий хвост. Следующей она извлекла из чемодана косметичку и быстро подкрасилась тушью и румянами. Сложила все это обратно в чемодан, потом подтерла на столешнице в ванной воду и повесила полотенце. К 8:12 все уже выглядело так, будто ее здесь и не было. Идеальный порядок.

Босиком Либби сбежала по лестнице на первый этаж, схватила сумку с фотокамерой, торопливо сунула ноги в кроссовки и опрометью перебежала через лужайку на заднем дворе к дому Манкузо. Толкнула дверь в кухню Сьерры.

– Ты, гляжу, даже уже пользуешься домом? – съязвила та.

Либби опустилась на стул и зашнуровала как следует кроссовки.

– Просто приняла душ.

Сьерра поставила перед Либби чашку кофе. Затем выложила ей на голубую тарелку яичницу и вместе с вилкой подала на стол. Кроме яичницы, на тарелке была клубника, нарезанная тонкими ломтиками и разложенная веером.

Либби положила в рот кусок яичницы, ощущая, сколь необходимым для нее оказался этот небольшой вброс белка.

– Благослови тебя господь…

Сьерра наполнила себе большую оранжевую кружку с логотипом Политехнического университета Вирджинии.

– Ты там обитаешь, точно призрак. Постоянно появляешься – но не оставляешь за собой следов.

– Просто там я чувствую себя не в своей тарелке, – отозвалась Либби. – Я уже столько лет не жила там.

– Но теперь-то ты там живешь.

Либби отхлебнула горячего кофе, наслаждаясь этим глотком живительной энергии.

– Не совсем. Я тут лишь временно, в гостях.

Когда отец в прошлом году заболел, он всерьез озаботился тем, чтобы расчистить дом, разобрать и выбросить весь хлам, накопившийся в течение жизни. Стены изнутри были перекрашены в бледно-серый цвет с ярко-белой отделкой. Он не стал замахиваться на какие-то более серьезные проекты – вроде ремонта кухни или ванных комнат, – без сомнения, считая, что новый владелец переделает все это под себя.

Отец оставил ей этакую оголенную, освобожденную от всего лишнего, версию жилища, что хоть сейчас могло быть выставлено на рынке недвижимости. Он хотел, чтобы Либби продала дом, забрала деньги и нашла себе какое-то новое место для дальнейшей жизни. Либби обещала, что подумает об этом, чем она, собственно, и занималась до сих пор.

– Боишься пустить корни, – укоризненно покачала головой Сьерра.

– Я уже пыталась пустить, помнишь? Как-то не глубоко они у меня уходят.

– Могли бы, если бы ты не слишком с ними нянчилась.

Либби изогнула бровь дугой:

– Ты сама приткнулась у родителей в каморке над гаражом, Сьерра. Непохоже, чтобы ты тут более прочно обосновалась.

– Но я, по крайней мере, там живу. И я хотя бы распаковала чемоданы, – добавила она с усмешкой.

– А я предпочитаю не привязываться к месту и оставлять пространство для маневра.

Услышав звук входящего сообщения, Либби выудила из сумки мобильник. Эсэмэска была от невесты, чья свадьба планировалась на сегодня.


Невеста Джинджер: На горизонте дождевые тучи. Пришли мне лучик оптимизма.

Либби: Уже еду.

Невеста Джинжер: Мама тревожится. Я ей говорю, что все будет отлично.

Либби: На всякий случай есть зонты. Увидимся через полчаса.


Из шкафчика, где у миссис Манкузо всегда хранился сладкий запас, Либби вытянула батончик с мюсли.

– А ты, Сьерра, почему еще здесь? Разве тебе не пора уже быть на месте – расставлять для фуршета столики, обжаривать котлетки из лосося?

– Рик меня поставил нынче в команду по уборке, а не подготовки, – скорчила она кислую мину. – А можно, я с тобой поеду?

– Ну, тогда погнали.

– Фотоснаряжение свое взяла?

– Все в сумке.

В Либби где-то с шестого класса сидела одержимость неудачными сценариями развития событий. Возможно, это было связано с ухудшением душевного здоровья матери и, в итоге, ее самоубийством, отчего и сама Либби стала немного психически нездоровой. Так или иначе, но ей нравилось составлять в уме целые списки возможных бед и катастроф. Какое бы ни намечалось у нее важное событие, Либби мысленно составляла перечень всего, что ей могло бы помешать. Впоследствии, уже учась в колледже, она не могла лечь спать, не сделав все домашние задания, не заправив кофеварку, не приготовив на завтра одежду. Мать, помнится, в шутку называла ее перестраховщицей, что порой заходило в Либби даже слишком далеко. Так вот, на пару они – и мать, и дочь – подробно расписывали для себя возможные мелкие неприятности, в то время как над ними зловеще кружили куда более крупные беды.

К счастью, на сегодня в мысленном списке у Либби не значилось ничего катастрофического. «Просплю будильник, поднимется ураганный ветер с ливнем». Еще там значилось: «Вильну с дороги, объезжая оленя. Размоет дороги (по причине ливня) и закончится бензин».

– Вроде успеваем вовремя, – сказала Сьерра, кинув подруге еще один батончик с мюсли. – Но лучше уже выдвигаться.

Либби подхватила сумку с фотокамерой и свою дамскую сумочку и поспешила к машине. Сложив вещи на заднее сиденье, скользнула за руль. Как только Либби завела двигатель, Сьерра села с ней рядом на пассажирское место и пристегнула ремень. Либби тоже пристегнулась и убедилась, что бак полный.

Сдавая назад по подъездной дорожке, Либби глянула на дом:

– Кофеварка выключена?

Сьера глотнула взятый в дорогу кофе.

– Так точно. А еще вымыта и вытряхнута.

– Умница. Не хотелось бы, чтобы у твоей мамы сгорел дом.

Сьерра опустила козырек с зеркальцем и, поднеся пальцы к губам, убедилась, что губы и ногти накрашены в тон.

– Можешь исключить из своего списка «Сгорит дом».

Уголки губ Либби тронула улыбка. Машина уже ехала по окаймленной деревьями дороге к Главной улице, которая, собственно, была единственной транспортной артерией в их городке.

Блюстоун с численностью населения в две тысячи человек примостился в небольшой долине у подножия гор Голубого хребта. Немецкие, английские и шотландские поселенцы обосновались в этих землях на границе Вирджинии еще в середине восемнадцатого века, и на протяжении поколения разбросанные вокруг Блюстоуна фермы соединялись со всем прочим миром лишь большим гужевым трактом Грейт-Вэгон-роуд. Железная дорога так никогда до Блюстоуна и не дошла, однако в конце концов достаточно близко к городу подобралась соединяющая штаты федеральная автомагистраль. В последнее десятилетие создание множества частных виноделен и сидроварен привлекло сюда немало бумеров и миллениалов в поисках более тихого и размеренного образа жизни.

– Не терпится увидеть поместье Вудмонт, – сказала Сьерра. – Не получилось побывать там две недели назад на пробном прогоне.

– Там немалую работу проделали по восстановлению садов, – заметила Либби. Она проехала через центр города, послушно выдерживая скоростные ограничения, и вдавила педаль газа, лишь когда миновала знак «45 миль в час».

Практически закрытое для публичных посещений с самой своей постройки в восемнадцатом веке поместье Вудмонт располагалось на двухстах акрах территории, раскинувшейся вдоль реки Джеймс. Пожалованный землей от короля Георга II, Эзра Картер построил там двухэтажный дом из кирпича ручной формовки. Поначалу на ферме у него выращивался табак, но потом его сменила пшеница, поскольку в пору Семилетней войны цены на пшеницу сильно выросли. Рыночное чутье и предприимчивость Эзры Картера сделали его род на много поколений одним из богатейших в штате Вирджиния. Нынешний его потомок, госпожа Элайна Грант, взялась за масштабное обновление всего имения, однако ходили слухи, будто финансовые возможности семейства изрядно сократились.

Когда Либби была еще ребенком, поместье открывалось раз в году в связи с Неделей старинных садов, и несколько лет подряд они с матерью в этот день посещали Вудмонт. Даже в те годы тамошние сады, обнесенные высокой каменной стеной, являли признаки сильного старения. Многие растения, хоть и по-прежнему довольно симпатичные, все же заметно переросли и нуждались в обрезке и в прорежении. Всем этим цветникам, как говорила ее мать, требовалась тщательная ревизия и пересадка. Либби же в отличие от нее никогда не считала недостатком все более завладевающую ими одичалость. Для нее эти цветочные сады являлись редким, почти волшебным убежищем, так ненадолго объединявшим ее с матерью.

До сегодняшнего дня в Вудмонте ни разу не устраивались свадьбы или другие публичные мероприятия. Нынешняя невеста – Джинджер Риз – выросла в этом поместье. Все детство она играла на территории, за которой ухаживали ее родители. Отец ее был управляющим поместья, а мать, Маргарет, приглядывала за домом изнутри. В настоящее время имением управлял брат Джинжер, Коултон, заняв место их покойного отца, а мать по-прежнему вела хозяйство в доме.

Намеченная на сегодня свадьба была своего рода пробным запуском для поместья Вудмонт. Джинджер вышла на Либби через ее сайт свадебного фотографа, решив нанять ее потому, что Либби была местной и неплохо знала площадку для будущего торжества. Джинджер работала акушером-гинекологом в Шарлоттсвилле, а ее жених, Кэмерон Уолкер, был хирургом в медицинском центре при Вирджинском университете.

В отдалении прокатился гром.

– Надеюсь, Джинджер сообразила арендовать белый шатер? – спросила Сьерра.

– Нет. Она сказала, что шатер будет искушать закон притяжения и непременно привлечет дождь.

– Шутишь? – Сьерра недоумевающе покачала головой. – Если этот закон притяжения так работает, то я с ним точно не в ладах. Ни разу не заявляла о той жизни, что сейчас мне выпала.

Либби оставалось лишь усмехнуться на саркастическое замечание Сьерры, сильно приправленное горечью. Она тоже никак предвидеть не могла ни своих нерожденных детей, ни документов о разводе, ни отцовских похорон. И все же это сваливалось на нее одно за другим, как будто стремясь ее убедить, что черные полосы жизни существуют по каким-то собственным, лишенным логики правилам.

Над горами между тем набрякли тяжелые тучи.

– Что же, у нее весьма позитивное мышление, – молвила Либби.

– На вчерашний день вероятность ливня составляла процентов двадцать. – Сьерра поглядела в свой телефон, и брови у нее поползли вверх: – А сегодня – пятьдесят.

– Предлагаешь поспорить?

Но Сьерра лишь мотнула головой.

Свернув на второстепенную дорогу, Либби проехала мимо широко раскинувшегося виноградника, разбитого лет тридцать назад неким новым собственником из Нью-Йорка, которого никто из местных жителей еще в глаза не видел. За виноградной плантацией тянулась длинная ограда, далее простирались зеленые холмы, усеянные пасущимися коровами.

Приезжие из других городов, полагавшиеся на GPS, частенько испытывали трудности с поиском поместья Вудмонт. Две недели назад, приехав сюда на прогон, Либби на несколько миль промахнулась с нужным поворотом. Ей понадобилось лишних минут десять, чтобы найти верный курс и наконец увидеть приметную пару одинаковых кирпичных столбов на въезде в поместье в окружении пышно цветущих, желто-фиолетовых анютиных глазок.

На сей раз, уже уверенно зная дорогу, Либби вовремя заметила ведущий к имению поворот и покатила по длинной гравийной дороге, окаймленной белыми дубами, возраст которых восходил аж к войне 1812 года. Как объясняла ей мать, деревья эти были посажены с особым умыслом: дубы потребляют достаточно много влаги, чтобы даже в самую дождливую пору дорогу все равно не заливало бы водой.

Впереди, в конце дороги, Либби увидела кирпичный дом с пышными цветниками с востока и запада. Многие апрельские и майские цветы уже отошли, однако подсолнухи, львиный зев и циннии вовсю красовались на клумбах, распустившись пышными, яркими разноцветными сполохами.

Следуя парковочным указателям, Либби подъехала к широкой, коротко постриженной лужайке. Там уже стояли два фургона кейтеринговой фирмы, «Вольво» Джинджер и красный пикап. Облачение невесты должно было происходить в главном особняке. Сорокаоднолетняя новобрачная решила обойтись без подружек невесты, так что утренняя съемка обещала пройти без сучка без задоринки.

Выйдя из машины, Либби потянулась к заднему сиденью за фотокамерами. Когда она закрыла дверцу, поднялся ветер, мягким шелестом пройдясь по ближним деревьям. Глянув в сторону реки, Либби увидела над горизонтом темно-серую полосу ливневых туч.

– Ты сейчас в дом? – осведомилась Либби.

– Да. Найдешь меня на кухне.

Либби повесила сумки на плечо и, помедлив чуточку, подумала, не прихватить ли из багажника на всякий случай зонты.

– Тогда увидимся.

– Слушай, а невеста с женихом не забыли закопать в саду бутылку с самогоном? – спросила Сьерра, быстро накинув через голову белый фартук и завязав на тонкой талии поясок.

– На прогоне об этом что-то говорили, но вроде бы жених об этом позабыл. А в чем тут фишка?

Сьерра возмущенно покачала головой.

– Да наши края – настоящее кладбище самогона! Это же такая добрая традиция! Если хочешь, чтобы в день свадьбы и потом все шло как надо, необходимо закопать в саду бутылку самогона.

Быть может, Либби и ее бывшему мужу Джереми следовало тоже в канун своего великого дня прикопать где-нибудь в саду бутылочку-другую?

– И что случится, если этого не сделать?

– Дождь, – кивнула в сторону облаков Сьерра. – Развод. Нашествие саранчи. Все девять ярдов самого что ни на есть черного невезения.

– Жуть.

Увидев кислую мину Либби, Сьерра весело махнула рукой.

– Так что к черту закон притяжения! И кому оно вообще нужно – это кладбище самогона? – улыбнулась она. – До ливня еще как минимум два часа. А значит, пока он разразится, все мы успеем спрятаться под крышу.

Решив оставить зонтики в багажнике, Либби поспешила к ступеням парадного крыльца, чтобы сделать первые снимки невесты. Вдалеке, как по сигналу, прокатился гулкий гром.

## Глава 3

Либби

> Суббота, 6 июня 2020 г.

> Поместье Вудмонт

Утренняя предсвадебная фотосессия продлилась дольше, нежели ожидала Либби. («В дополнение к наихудшему сценарию: бабушка жениха может хорошо „намимозиться“ коктейлем».)

До начала церемонии осталось пятнадцать минут, и почти все гости уже расселись по белым деревянным садовым стульям лицом к нисходящему к реке склону холма.

Когда в восемнадцатом веке построили дом, парадный вход в него был обращен к реке, ибо в те времена именно Джеймс являлся здесь этакой «супермагистралью». Путники в большинстве своем приезжали и уезжали по реке. Та дорога, что ныне вела к поместью Вудмонт, во времена Эзры Картера была не более чем оленьей тропой. За два с лишним века транспортная система претерпела сильные изменения, однако дом так и остался привязан к своей исходной точке строительства.

Из установленных диджеем динамиков в исполнении струнного квартета лилась мелодия «Are You Gonna Be My Girl». К счастью, сам диджей и его музыкальный пульт были прозорливо размещены внутри дома.

За последние пару лет Либби уже привыкла к тем песням, что многие новобрачные обычно заказывают играть у себя на свадьбе, причем довольно скоро она заметила присущую этим песням похожесть. Большинство пар в свой знаменательный день стремятся отличиться от других – и при этом почти все попадают в предсказуемые рамки.

Она оглянулась через плечо на густые и пухлые тучи, неотвратимо надвигающиеся на них. Квартет между тем заиграл тему из композиции инди-группы «Jaws»: «Duunnn, duunnn».

Все ж таки никакое позитивное мышление и никакой закопанный в саду самогон не способны были остановить этого дикого зверя, грозящего смять и сорвать церемонию свадьбы!

Со следующим раскатом грома Либби посмотрела на свой кроссовер вдалеке, загруженный зонтами. Взглянула на часы. Если сейчас помчится бегом, то успеет до него добраться и вернуться с зонтами даже с некоторым запасом времени. Она снова метнула взгляд на грозное небо. Решение было принято. Когда квартет заиграл следующую мелодию – «Я буду всегда любить тебя», Либби развернулась и пустилась бежать к машине, ощущая обволакивающий, душный воздух подступающей грозы.

Первая капля упала ей на макушку, когда Либби открыла дверцу багажника. Она быстро натянула на камеры чехлы и подхватила охапку зонтов. Пока ногой пыталась закрыть багажник, небо извергло новый раскат грома.

Нагруженная фотокамерами и зонтами, она потрусила обратно, видя, как гроза уже поливает противоположный берег реки. Либби бросилась со всех ног. Из-за густой влажности воздуха и жара от движения у нее между лопатками и над верхней губой потекли струйки пота.

Еще несколько капель упали на Либби, когда она уже вовсю мчалась к месту церемонии, надеясь укрыть зонтами хотя бы невесту, ее мать и жениха.

Внезапно заиграл свадебный марш – церемонию решили начать на десять минут раньше, чем было запланировано. В большинстве случаев на свадьбах у Либби имелся под рукой второй фотограф, чтобы делать снимки в разных ракурсах. Однако Джинджер была уверена, что Либби такой помощник не потребуется. И вот теперь Либби оказалась вообще не в состоянии заснять церемонию. Еще минута – и она рискует пропустить главный момент всего события!

Сзади с тихим рокотом к ней подъехал красный пикап и остановился.

– Забирайтесь, – велел водитель.

В мужчине она узнала управляющего поместьем Коултона Риза, брата невесты. Одет он был в темный костюм и белую парадную сорочку, однако галстука не имел. Темные его волосы были зачесаны за уши, привлекая внимание к лицу – не то чтобы красивому, но чем-то очень притягательному.

Две недели назад на прогоне Коултон был немногословен. Он внимательно выслушал соображения сестры по поводу устроения праздника и снисходительно согласился взять напрокат деревянные стулья. Еще он предложил на всякий случай арендовать шатер, однако Джинджер велела ему не заморачиваться этим вопросом.

– А вы почему не на церемонии? – спросила Либби.

– Я увидел, что вы куда-то сорвались бежать. А значит, либо вы удираете с корабля, либо спешите за поддержкой. И что это было?

– За поддержкой. – Либби закинула в кузов пикапа зонты и забралась в салон.

– Похоже, сейчас грянет.

– Да, похоже на то. – Низко нагнувшись своей крепкой подтянутой фигурой над рулем, Коултон взглянул на небо. – Гроза быстро пересекает реку.

– Церемонию начали раньше времени.

– Это Джинджер дала отмашку. Жаль, нет шатра или навеса.

– Гоните так, как будто вы его украли. Я уже должна быть там!

Усмехнувшись, Коултон вдавил педаль газа и помчался навстречу черным тучам. Ему было лет тридцать пять или чуть больше, и постоянно нахмуренный лоб, как подозревала Либби, придавал облику Коултона столь любимый дамами шарм брутальности.

– А я ведь их еще утром предупредил, чтобы проводили церемонию в доме.

– Как раз ради ваших цветущих садов Джинджер и решила устроить все снаружи.

Крупные капли дождя начали шлепаться на лобовое стекло, расплющиваясь в этакие водяные блинчики.

– И каков наш план? – спросил Коултон.

– Вы раздаете зонты, а я щелкаю снимки. Первый вручите невесте, второй – матери невесты, – деловито проинструктировала его Либби. – Затем – обойдите всех, кто как-то похож на бабушек. Мужчинам – в последнюю очередь.

– Прямо как на «Титанике», – усмехнулся Коултон.

Он припарковался в двадцати шагах от места церемонии и торопливо обежал пикап. В этот момент небо разверзлось, и на поместье обрушился нешуточный ливень. Некоторые гости прикрыли головы программками, рассчитывая продержаться до окончания церемонии. Другие уже устремились к узкой террасе парадного крыльца, которая быстро заполнялась толпой.

Раскрыв зонт, Коултон быстро передал его Либби. Удерживая зонт одной рукой, Либби другой подняла фотокамеру и стала снимать, как мать невесты ведет новобрачную по проходу между гостями. Коултон вручил матери зонт, однако Джинджер, отказавшись укрыться, невозмутимо прошла под арку, где ее ждал жених. Оба они смеясь глядели, как гости срываются с мест и мчатся под сень парадного крыльца.

Оставив идею держать одновременно и камеру, и зонт, Либби отдала его некоему трусящему позади нее гостю и быстро двинулась к невесте с женихом по центральному проходу мимо быстро пустеющих стульев.

Быстро сменяя камеры, она все ближе подходила к новобрачным. Священник начал зачитывать клятвы верности, причем с каждым раскатом грома его лицо делалось все бледнее. Невеста с женихом взялись за руки… И вот тут действительно полило как из ведра!

Наконец священник торопливо объявил их мужем и женой и тоже ринулся в сторону дома. Невеста с женихом повернулись, держась за руки, и побежали вдвоем по размокшему центральному проходу. Разбрызгивавшаяся под их ногами грязь попадала на платье невесты и смокинг жениха. Прическа и парадный макияж Джинджер были практически испорчены, наряд уже промок насквозь. Либби запечатлевала каждый их шаг, каждый плеск грязи из-под ног, сознавая, что урвала поистине золотые снимки. С камерами она сопроводила пару до особняка и взошла, непрерывно снимая, на парадное крыльцо под дружные приветственные возгласы гостей. Персонал из кейтеринга и Коултон поспешно раздали каждому по полотенцу, которые, могла поспорить Либби, он загодя предусмотрительно заказал.

Когда Либби оказалась наконец под крышей террасы, брюки и блузка у нее вымокли насквозь, в кроссовках хлюпала вода.

– Зато никто не заскучал, – молвила Сьерра, передавая ей полотенце и удерживая в равновесии поднос с «манхеттенами».

– Лучше бы они закопали самогон, – фыркнула Либби.

– Или взяли напрокат шатер. Коктейльчик?

– Не, спасибо. Я лучше воздержусь.

– Если что, ты знаешь, где меня найти. – Сьерра с подносом отошла, с улыбкой предлагая коктейль первому из промокших гостей.

Либби же прошла внутрь особняка, ненадолго задержавшись в вестибюле, чтобы сделать несколько снимков цветочной композиции в старинной фарфоровой вазе. В исходном виде дом был построен около 1735 года, а в 1750-е и 1790-е приобрел значительные дополнения. Просторные комнаты слева от Либби были со вкусом оформлены, будучи восстановлены в изначальном очаровании своего колониального стиля. Одна была выкрашена в насыщенный защитно-зеленый, другая – в темно-бордовый оттенок. Камин в каждой из них был отделан белым с прожилками мрамором, а стенки его были цвета индиго. И мрамор, и столь яркие краски в отделке являлись в те времена редкой роскошью и всем в этой Вирджинской колонии ясно давали понять, что Картеры и в самом деле процветают.

Привлеченная узорчатой лепниной под потолком, мраморными каминами и окнами с выдувными стеклами ручной работы, Либби сделала несколько снимков, зная, что делает это скорее для себя самой, нежели для невесты.

Свадебным фотографом Либби работала уже пять лет, и с каждым месяцем ее бизнес рос и расширялся. Она всегда питала страсть к фотографии и еще в детстве коллекционировала старинные фотоаппараты. Однако отец предупредил ее, что искусство никогда не платит по счетам, и в итоге убедил дочь поступить в колледж, готовящий медсестер. Ей пришлось тяжело и упорно там учиться, и наконец Либби окончила его с отличием и с дипломом медсестры онкологического профиля. К собственному ее удивлению (и к не меньшему удивлению отца), у нее обнаружился настоящий талант ухода за больными. Быстро пронеслись пара лет, и она встретила Джереми, влюбилась, вышла замуж. Жизнь шла своим чередом… пока вдруг не остановилась в мертвой точке.

С минуту понаблюдав за толпой гостей, что неспешно прогуливались по парадной части нижнего этажа дома, уставленной композициями с маргаритками и бархатцами, Либби свернула, чтобы сменить линзы, в маленькую боковую комнатку, где она загодя оставила кое-что из своего снаряжения.

Сьерра попятилась за ней туда же. Коктейлей на подносе у нее заметно поубавилось.

– Ты уже прониклась тем, что снимаешь первую свадьбу в поместье Вудмонт?

– Да, потрясающее место.

– Как думаешь, оно привлечет к себе желающих отпраздновать здесь свадьбу или еще какое важное событие?

– Однозначно. Это прекрасное имение, однако миссис Грант уже отклонила несколько подобных предложений. Хотя, случись им влиться в этот бизнес, они сорвут огромные деньги.

Многие гости разошлись по двум барным стойкам, установленным по бокам от фуршетного стола. Жених с невестой скрылись в одну из закрытых от публики комнат, дабы немного прийти в себя от суматохи. В небе за окнами то и дело вспыхивали росчерки молнии, а в доме диджей запустил «The Devil Went Down to Georgia» Чарли Дэниелса.

– Надо бы мне заснять свадебный торт и цветы. – Либби пошарила в кармане, ища полученный от Джинджер список гостей, которых необходимо запечатлеть. Бумага тоже насквозь промокла, но все же чернила шариковой ручки не размылись.

– Пойду пощелкаю с другого конца зала.

– Удачи!

Тут же к Либби подошли мальчик и девочка с одинаковыми иссиня-черными волосами и зелеными глазами – явно брат и сестра. Следовавшая за ними тридцатилетняя женщина с такими же зелеными глазами легонько подтолкнула детей вперед, тихонько напомнив им улыбнуться.

– Госпожа МакКензи, – заговорила она, – вы вряд ли помните меня или моих детей, Роберта и Кейт. Ваш отец был их детским доктором – равно как некогда и моим.

– У него всегда были вишневые леденцы, – широко улыбнувшись, вставил мальчик.

– А когда он делал мне укол, я даже этого не чувствовала, – добавила девочка.

– Мы очень огорчились, услышав о его кончине, – сказала женщина.

Либби сосредоточенно стала возиться с диафрагмой. Возвращаясь в Блюстоун, она понимала, что еще долго будет слышать отовсюду светлые воспоминания об отце. И, слушая о нем, будет тосковать по папе еще сильнее. Но как бы ей ни хотелось оградиться от этих чужих воспоминаний, она не могла этого сделать. Это был своего рода ее долг перед отцом, который за три десятка лет излечил от разных хворей, наверное, тысячу местных детишек.

Когда в январе он умер, Епископальная церковь Блюстоуна была битком набита скорбящими, охватывающими разные поколения семей, подобной этой. В сводчатом приделе люди плотно стояли в пять рядов. Отец бы этим гордился. Он всегда считал, что малолюдные похороны – весьма красноречивый комментарий к пройденной жизни человека.

– Спасибо, – ответила она.

Тем временем невеста с женихом выскользнули из боковой комнатки, и гости разразились восторженными приветствиями. Джинджер казалась такой же счастливой, как некогда и Либби в день своей свадьбы.

– Я слышала, вы насовсем вернулись в родной город, – продолжала женщина.

– Пока что просто остановилась в доме отца, – отозвалась Либби.

В маленьком городке ничего не утаить! Всю оставшуюся зиму и весну она провела в основном перед компьютером, редактируя снимки со свадеб и принимая новые приглашения, а все остальное время разъезжала по фотографируемым празднествам. Плотная работа помогала Либби приглушить непреходящую тоску по отцу, отключиться от трех выкидышей и от развода.

– Что же, добро пожаловать в Блюстоун, – сказала женщина. – Я – Молли.

– Приятно познакомиться, Молли.

– А муж ваш тоже с вами сюда вернулся? Я от кого-то слышала, вы в ожидании.

«Детский вопрос» по-прежнему нет-нет да поднимался. Когда они с Джереми объявили во всеуслышание, что планируют завести ребенка, вокруг началась настоящая охота за тем, чтобы увидеть ее подросший живот. Всякий раз, как Либби делала глоток вина, люди брали это на заметку. Когда она отказывалась от возлияния – тоже замечали. Когда первый ее домашний тест выдал положительный ответ, Джереми купил крохотную детскую футболку с надписью «Nationals». Спустя несколько недель после первого выкидыша она нашла в шкафу эту малюсенькую футболочку.

– Боюсь, что мужа у меня больше нет, – ответила ей Либби. – Равно как и нет детей. Так что я ныне в одиночном полете. – В словах ее сквозил явственный вызов.

– Что ж, удачи вам, – медленно кивнула Молли, усваивая, насколько устарела ее информация насчет Либби. – Благослови вас Бог.

В южных штатах эта фраза обыкновенно означала: «Сочувствую твоей никчемной заднице».

Продолжая улыбаться, Либби вернулась к фотографированию свадебной вечеринки.

Следующие два часа пролетели быстро. В какой-то момент Либби заметила Коултона рядом с матерью и с двумя мальчонками лет пяти-шести, выглядевшими как сам он в миниатюре. Догадавшись, что это его дети, Либби с невольным разочарованием подумала, что где-то среди веселящихся гостей затерялась и его супруга.

Не переставая снимать, Либби запечатлела, как Джинджер скармливает новоиспеченному супругу кусок торта, затем сделала ряд фотографий, как жених танцует с матерью, в то время как Коултон танцевал со своей.

Пока гости двигались под «Y.M.C.A» группы «Village People», Либби сверилась с перечнем обязательных фото. Убедившись, что все они уже сделаны, она набрала на тарелку угощений и выскользнула на террасу. Дождь уже закончился, однако воздух оставался густым и жарким. Из-за края пухлой серой тучи выглянуло солнце, и над рекой вдали стал подниматься туман. Этот невероятно прекрасный вид сразу напомнил Либби, почему здешние места так набирают популярность среди приезжих.

Потом она заметила, как в стоявший поодаль большой амбар зашел Коултон и спустя считаные секунды выкатил оттуда бордовый ретроавтомобиль. Плавно переключая передачи, он подогнал машину к парадным ступеням особняка. «Есть все же что-то такое в человеке, умеющем ездить на механике», – подумалось Либби.

Коултон заглушил двигатель – мотор напоследок рокотнул, и капот легонько вздрогнул. Позади автомобиля закреплена была большая табличка с надписью «Новобрачные».

Когда Коултон обходил машину спереди, Либби поймала на себе его взгляд.

– Мне еще не представилась возможность вас поблагодарить. Вы мой спаситель.

– Рад был помочь.

– Прекрасная машина для бегства новобрачных.

Коултон успел переодеться в джинсы и белую рубашку. Черные его волосы, мокрые от недавнего дождя, были зачесаны назад.

– Это авто – достояние Вудмонта. В гараже стоят еще несколько ретроавтомобилей. Сколько у нас осталось до торжественных проводов?

– Двадцать минут.

– Отлично. Значит, успею вернуться. Забыл привязать жестяные банки.

– Вы, я вижу, стараетесь не жалея сил.

– Конечно же! У старшей сестры – самый главный в жизни день.

Улыбаясь, она глядела вслед убегающему Коултону и никого не замечала поблизости, пока не услышала осторожное:

– Либби?

Знакомый низкий голос заставил ее повернуть голову к широким ступеням крыльца. К ней, неуверенно улыбаясь, поднялся бывший муж.

– Джереми? Что ты здесь делаешь? – В ее полушепотом произнесенных словах явственно звучали любопытство и страх.

– Я заехал к тебе, но твоя соседка сказала, что ты снимаешь здесь свадьбу. Надеялся, вдруг у тебя возникнет маленький перерыв.

Джереми был на дюйм ниже ее. У него было атлетическое телосложение, которое он старательно поддерживал, бегая трусцой и по несколько раз в неделю качаясь в спортзале. Светлые его волосы уже начали понемногу редеть, а морщинки вокруг рта и карих глаз сделались глубже.

Либби едва не наклонилась его поцеловать, но вовремя спохватилась. Развод их прошел достаточно цивилизованно – но все же развод есть развод.

– Я решил привезти кое-какие твои вещички, оставшиеся у нас в доме в Дэйле. Я взялся расчищать и перекрашивать свободную комнату и наткнулся на них.

Свободную комнату они предполагали отвести под детскую. Так что имело смысл использовать ее как-то более практично. Когда Либби съехала из их трехэтажного жилища, Джереми выкупил ее часть дома. Эти деньги помогли ей временно обосноваться в Ричмонде, а также обзавестись более шустрым компьютером и новыми линзами к фотокамерам.

– Устроишь себе дома кабинет, о котором всегда мечтал?

Джереми пожал плечами и опустил взгляд к своим рукам, выставив лишенный кольца безымянный палец:

– Я снова женюсь.

– О, вот как. – Она ожидала ощутить укол грусти, однако почувствовала словно легкую пощечину, хотя уже и видела в интернете их фотографии. – Поздравляю, рада за тебя.

– Ее зовут Моника Петерсон.

– Точно. Помощник адвоката у тебя в конторе. – Либби мысленно сравнила облик этой спортивной, подтянутой женщины с короткими черными волосами и цепким взглядом с собственным нынешним видом, к которому напрашивалось сравнение разве что с тонущей крысой. Джереми с Моникой вместе состояли в группе бегунов своей фирмы, и Либби даже несколько раз примыкала к ним в соревнованиях.

– Да, – кивнул Джереми.

– Поздравляю, рада за тебя, – повторила она, точно поцарапанная пластинка.

Взгляд его скользнул по широкому парадному крыльцу, роскошно убранному цветами.

– Совсем не так, как было на нашей свадьбе.

– Ага.

Они поженились втихую, однако месяц спустя после их свадьбы ее отец закатил пышный званый ужин в загородном клубе с родственниками и друзьями.

– Очень жаль было услышать о твоем отце, – сказал Джереми.

– Признательна тебе за цветы и открытку с соболезнованиями.

– Мне нравился твой отец. Он был достойный человек. Когда он поднимал за нас тост на той вечеринке, он как будто был счастлив за нас.

– Он и впрямь был за нас счастлив.

Это был поистине идеальный уикенд. Где-то ближе к полуночи они вдвоем покинули вечеринку и отправились на машине в старинную мини-гостиницу, где предались любовным ласкам. Это был один из считаных случаев, когда ни на одного из них не давила работа и надвигающиеся сроки. Отец однажды обмолвился Либби, что их развод украл у него сына.

– Тебе вовсе не надо было пилить в такую даль, – сказала она. – Мог бы отправить мне по почте или вообще выбросить. Если я до сих пор этих вещей не хватилась, то вряд ли они мне так необходимы.

Джереми всегда был очень внимательным и деликатным. Он старался не выдавать своего огорчения, когда Либби раз за разом теряла плод. Однако его тихая доброта лишь еще больше подогревала в ней ярость. Как он мог не бесноваться из-за этого?!

– Я думал сообщить тебе о своей женитьбе лично. Не хотел, чтобы ты узнала об этом из «Инстаграма». – Он сунул руку в карман и с глухим позвякиванием стал перебирать в нем мелочь.

Либби по-прежнему следила за его существованием и время от времени заглядывала на его страничку. Она надеялась, что жизнь у Джереми, как и у нее, застряла на нейтрале. Но, по всей видимости, это было не так.

– Пошли, – предложила Либби. – Показывай, где ты припарковался. Переправлю вещички к себе в машину.

– Отлично.

В молчании они двинулись по усеянной лужицами гравийной дорожке в сторону парковки. Когда они были мужем и женой, Либби никогда не угнетало такое взаимное безмолвие, равно как не беспокоило и Джереми. Теперь же это будто вызывало в нем дискомфорт.

– Хекманы наконец переехали, – сообщил он.

Супруги Хекман были их престарелыми соседями по дуплексу[1]. Они оба были вегетарианцами, и миссис Хекман пила столько морковного сока, что, казалось, и сама сделалась такой же оранжевой.

– Сколько, интересно, они там прожили? Лет тридцать – тридцать пять?

– Сорок. Сейчас переехали в Теннесси, поближе к своим детям.

– За них можно порадоваться.

Миссис Хекман была помешана на здоровом образе жизни и с фанатичной настойчивостью поила Либби свежевыжатым морковным соком всякий раз, когда та оказывалась в положении.

Джереми оглянулся на оставшийся позади особняк, из которого начали понемногу выходить на воздух гости.

– С работой у тебя, я вижу, все отлично.

– Да. Я бы даже сказала, преуспеваю.

Как только они с Джереми решили завести ребенка, Либби пришлось прекратить проводить своим больным сеансы химиотерапии. А после двух оборвавшихся беременностей ее намерения ухаживать за больными и умирающими вообще иссякли напрочь. Тогда-то, с благословения Джереми, она и начала профессионально заниматься фотографией.

– Моника ждет ребенка.

Ее словно ударили в живот, и только что сидевшее в ней самообладание, которое усилием воли удалось собрать, вдруг разом исчезло. В сознании тут же закружились мысли о так и не рожденных детях, и вся ее давняя боль, с таким старанием запертая подальше, отчаянно забарабанила, просясь наружу. Несколько мгновений Либби не в состоянии была сказать ни слова, боясь, что ее тон выдаст безысходную, страшную тоску.

– Я понимаю, насколько для тебя тяжела эта тема, – поспешно добавил Джереми.

Это была их тяжелая тема. Их потери. Их боль. Теперь же это был лишь для нее больной вопрос.

– Мне следовало сказать тебе об этом еще несколько месяцев назад. Но я знал, как тяжело ты переживаешь потерю отца.

– Несколько месяцев? Когда же у нее срок?

– Через пару недель.

Либби кашлянула, прочищая горло.

– Вот это да! Потрясающая новость.

Интересно, он припас уже футболочку с эмблемой «Nationals»?

– Ты очень расстроена.

– Нет. Просто удивлена. – В доказательство того, что не питает мрачных чувств и что нормально все восприняла, Либби обняла его. – Я знаю, как долго ты этого желал.

– Уверена, что все в порядке?

– Разумеется. – Голос ее звучал как будто с расстояния, со странной непривычной вибрацией, напоминая далекий гром перед надвигающейся грозой. – Что ж, удачи вам обоим.

# Примечания

1

Дуплекс – дом, разделенный общей стеной на две половины под общей крышей, рассчитанный на проживание двух семей. (Здесь и далее прим. перев.)